Перевод с английского под общей редакцией А. Г. Милейковского
* В своем предисловии к изданию книги Дж. Милля «Основы политической экономии» (1909 г.), с которого делается настоящий перевод, у. Дж. Эшли, редактор английского издания книги, отмечает: «Все редакционные примечания приведены в квадратных скобках, кроме того, также отмечены даты всех сносок, которые сам Милль делал в последовавших за первым изданиях. Правка текста у Милля хотя и была довольно большой, но весьма отрывочной, ссылки на даты в ряде случаев сбивали с толку: слово «теперь» могло у него означать любое время между 1848 и 1871 гг. В каждом случае, когда представлялось необходимым установить и напомнить читателю время написания того или иного предложения, я включал дату в квадратные скобки в тексте».
В настоящем издании предисловие У. Дж. Эшли опущено. Прим. ред.
Появление такого трактата, какой представлен здесь, и на тему, которой уже посвящено много весьма ценных работ, возможно, нуждается в известном объяснении.
Вероятно, достаточно было бы сказать, что ни один из существующих трудов по политической экономии не содержит новейших достижений, внесенных в теорию этого предмета. В дискуссиях последних нескольких лет родилось много новых идей и представлений о новом приложении старых, особенно по проблемам денежного обращения, внешней торговли и по важным вопросам, более или менее тесно связанным с колонизацией. Поэтому кажется целесообразным произвести полный пересмотр всей политической экономии хотя бы только для того, чтобы внести в нее результаты этих изысканий и гармонично соединить их с принципами, установленными ранее лучшими мыслителями данной науки.
Однако автор не ставил перед собой в качестве единственной или даже главной цели восполнить пробелы в прежних трактатах, носящих то же заглавие. Задача настоящей книги отличается от задач, которые решал любой трактат по политической экономии, появившийся в Англии после труда Адама Смита.
Самая характерная особенность работы Адама Смита, особенность, больше всего выделяющая ее из других, равных ей или даже превосходящих ее по уровню изложения общих принципов предмета, состоит в том, что она неизменно связывает теоретические положения с их практическим применением. Уже это обстоятельство само по себе предполагает исследование более широкого круга идей и тем, чем тот их круг, который включается в политическую экономию, рассматриваемую в качестве отрасли абстрактных наук. В своих практических приложениях политическая экономия неразрывно переплетается со многими другими отраслями социальной философии. Если не считать сугубо частных проблем, то едва ли найдутся практические вопросы, даже стоящие по своей природе ближе всего к чисто экономическим, которые можно решать, основываясь лишь на одних экономических посылках. Вот почему Адам Смит никогда не отступал от этой истины; вот почему в своих практических приложениях принципов политической экономии он неизменно обращается к другим, часто более широким обобщениям, чем позволяет себе чистая политическая экономия; он таким образом создал ту надежную основу для использования принципов этой науки в практических целях, благодаря которой «Богатство народов», единственный среди других трактатов по политической экономии, не только приобрел популярность у широкого читателя, но оказал также глубокое влияние на умы людей, как практиков, так и законодателей.
Автор полагает, что работа, по своему назначению и общей концепции подобная труду Адама Смита, но использующая более широкий круг знаний и более глубокие идеи нынешнего века, – это как раз тот вклад, в котором сегодня нуждается политическая экономия. Книга «Богатство народов» во многом устарела и в целом неудовлетворительна. Политическая экономия в ее надлежащем понимании была во времена Адама Смита еще в младенческом возрасте и с тех пор повзрослела, а наука об обществе, от которой этот выдающийся мыслитель практически никогда не отделял свою специфическую дисциплину, вышла далеко за пределы того состояния, в каком она находилась при нем, хотя все еще пребывает на ранних ступенях своего развития. Однако до настоящего времени не было предпринято попыток соединить его практический метод исследования политической экономии с возросшими с тех пор теоретическими представлениями в данной области или установить связь между экономическими явлениями в обществе и лучшими социальными идеями современности, как это велкколенно сделал Адам Смит по отношению к философии своего века. Такова задача, которую поставил перед собой автор, настоящей работы. Даже частичная ее успешная реализация оказалась бы столь полезным достижением, что он добровольно взял на себя риск возможной неудачи. Одна но необходимо добавить, что, хотя автор вознамерился написать работу практического и, насколько допускает природа ее предмета, популярного характера, он ни в коей мере не пытался во имя достижения этих заманчивых целей жертвовать строго научным ходом рассуждения. Хотя он стремился к тому, чтобы его трактат оказался чем-то большим, нежели простым изложением абстрактных доктрин политической экономии, он вместе с тем хотел, чтобы такое изложение содержалось в работе1.
1 [Первоначальное предисловие оставалось неизменным во всех последующих изданиях. Но каждое новое при жизни автора содержало интересное само по себе добавление либо в виде дополнительного абзаца в первоначальном предисловии, либо в виде еще одного предисловия. Последние перепечатываются в настоящем издании.]
Дополнения и изменения в настоящем издании, в общем, не столь существенны, но возросшее со времени написания данной работы значение спора о социализме сделало желательным расширение главы, в которой он рассматривается, тем более что содержащиеся в ней возражения против специфических схем, выдвигаемых некоторыми социалистами, были ошибочно восприняты как огульное осуждение всего, что подразумевается под термином «социализм». Полную оценку социализма и вопросов, которые он поднимает, можно дать лишь в самостоятельной работе.
Настоящее издание просмотрено от начала до конца. некоторые главы существенно дополнены или целиком переделаны. Среди них можно отметить главу «Способы ликвидации коттерской аренды»; выдвигавшиеся в ней предложения относились исключительно к Ирландии, где обстановка значительно переменилась под влиянием последовавших событий. Внесено дополнение в теорию «Интернациональных стоимостей», изложенную в гл. XVIII кн. III.
Глава о собственности почти целиком переписана. Я бы вовсе не хотел, чтобы содержащиеся в ней возражения против самых известных социалистических схем были восприняты как осуждение социализма, рассматриваемого в качестве конечного результата человеческого прогресса. Единственное возражение, которому в настоящем издании придается какое-то важное значение, – это неподготовленность человечества в целом и трудящихся классов в особенности, их крайняя непригодность для такого общественного устройства, которое предъявит сколько-нибудь значительные требования к их интеллекту или добропорядочности. Мне представляется, что великая цель социального прогресса должна заключаться в том, чтобы путем его культивирования сделать человечество пригодным для такого состояния общества, где сочетались бы наибольшая личная свобода с таким справедливым распределением плодов труда, которое нынешние законы собственности откровенно даже не ставят своей целью. Будет ли и когда достигнуто это духовное и нравственное совершенство, а индивидуальная собственность в какой-либо форме (хотя и в форме, весьма далекой от теперешней) или общественная собственность на средства производства и управляемое распределение продукта создадут наиболее благоприятные условия для счастья людей, для величайшего улучшения человеческой натуры – это вопрос, ответить на который мы, вполне очевидно, должны предоставить грядущим поколениям. Нынешнее не способно дать такой ответ.
Глава «О вероятном будущем трудящихся классов» – обогащена полученным уже после публикации первого издания опытом кооперативных ассоциаций во Франции. Этот важный опыт показывает, что настало уже время для более быстрого и широкого распространения рабочих ассоциаций, чем это возможно было успешно осуществить до возникновения оклеветанных демократических движений в Европе, которые, хотя они временно и подавлены жестокой силой, обильно разбросали семена будущего прогресса. Я постарался более четко наметить тенденцию социальных преобразований, первым шагом которых и являются эти ассоциации; вместе с тем я стремился отделить кооперативное движение от преувеличенных или вовсе ошибочных декламаций против конкуренции, которыми столь широко злоупотребляют его сторонники.
Данное издание (четвертое) целиком просмотрено, в необходимых случаях внесены дополнительные пояснения. Больше всего добавлений сделано в главах о влиянии кредита на цены и о регулировании обратимых бумажных денег.
Весь текст настоящего пятого издания просмотрен, по некоторым темам учтены фактические данные, появившиеся после предыдущих изданий. В необходимых местах приведены дополнительные аргументы и примеры хотя, как правило, весьма немногословные.
Данное издание, как и все предыдущие, целиком просмотрено, в необходимых случаях включены дополнительные пояснения или ответы на новые возражения; как правило, они не заняли много места. Самые пространные добавления сделаны в главе о норме процента; большая часть помещенного здесь нового материала и многие мелкие исправления появились благодаря предложениям и критическим замечаниям моего друга профессора Кэйрнса, одного из самых глубоких из современных политэкономов.
Настоящее издание – точная копия шестого, за исключением того, что все выдержки и большинство фраз на иностранных языках переведены на английский, а очень небольшое число цитат или частей цитат, которые сочтены ненужными, изъяты2. Перепечатка старого спора с «Куортерли ревью» по вопросу о положении с земельной собственностью во Франции, вошедшая в виде приложения, здесь опущена3.
2 [Переводы на английский язык в «Народном изданию) заменили иностранный оригинал также и в настоящем, «Студенческом изданию), но все цитаты оставлены.]
3 [То же самое сделано и в данном, «Студенческом издании».]
*Это последнее прижизненное предисловие автора, оно воспроизводится в восьмом и девятом «Библиотечном изданиях»).
Настоящее издание, за исключением нескольких словесных исправлений 4, точно соответствует последним «Библиотечному» и «Народному» изданиям. После их публикации состоялись поучительные дискуссии по теории предложения и спроса, а также относительно влияния стачек и профсоюзов на заработную плату, причем в освещение этих вопросов было внесено кое-что новое, во, по мнению автора, результаты оказались еще недостаточно зрелыми, чтобы их включать в общий трактат по политической экономии**. По этой же причине всякое упоминание об изменениях, внесенных в земельные законы Ирландии последним актом парламента, отложено до тех пор, пока накопится достаточно длительный опыт претворения в жизнь этой благонамеренной попытки справиться с величайшим существующим злом в экономическом устройстве страны.
4 [См., однако, т. III, с. 326-327.)
** О теперешнем состоянии дискуссии можно узнать из рецензии (данного автора) на книгу Торнтона «О труде», опубликованной в «Фортнайтли ревью») за май и июнь 1869 г., и из ответа Торнтона на эту рецензию во втором издании его весьма поучительной книги.
В любой области человеческой деятельности практика намного опережает развитие науки: систематичное изучение законов проявления силы природы выступает как отстающий результат длинной цепи усилий по использованию этих сил в практических целях. Соответственно и концепция политической экономии как отрасли науки возникла совсем недавно, но сам предмет ее исследований во все века неизбежно оказывался в центре практических интересов человечества, а иногда даже неоправданно поглощал все его внимание.
Этим предметом является богатство. Авторы работ по политической экономии провозглашают своей целью преподавание или исследование сущности богатства, законов его производства и распределения. Прямо или косвенно сюда включается действие всех причин, обусловливающих процветание или прозябание человечества в целом и всякого сообщества людей в зависимости от степени достижения богатства – этого всеобщего предмета человеческих желаний. Разумеется, никакой трактат по политической экономии не в состоянии рассмотреть или хотя бы перечислить все подобные причины, но в каждом из них предпринимается попытка изложить в максимально полном объеме уже известные законы и принципы, на основе которых они действуют.
Каждый человек имеет достаточно верное для житейских целей представление о том, что подразумевается под понятием «богатство». Никому не придет в голову смешивать исследования о богатстве с исследованиями, по священными каким-либо другим великим человеческим интересам. Все знают, что одно дело быть богатым, а другое быть образованным, храбрым или гуманным, что изучение вопроса о том, как нация становится богатой, коренным образом отличается от изучения путей ее превращения в свободную, или добродетельную, или в славящуюся литературой, искусством, воинской доблестью, государственным устройством. Правда, все эти вещи косвенно связаны и влияют друг на друга. Иногда народ обретает свободу в результате того, что стал богатым, или достигает богатства вследствие того, что раньше стал свободным. Вера и законы народа оказывают мощное влияние на его экономическое положение, а последнее в свою очередь, воздействуя на его духовное развитие и общественные отношения, сказывается на его вере и законах. Но при всей тесной связи этих факторов, между ними имеются существенные различия, которые никто никогда не отрицал.
В данном трактате не ставится задача давать метафизически строгие определения, если идея, выраженная каким-либо термином, уже получила четкое обозначение, отвечающее практическим целям. Но сколь ни трудно ожидать возникновения вредной путаницы по такому простому вопросу, а именно: что следует считать богатством, тем не менее сама история свидетельствует, что такая путаница существовала, ей были подвержены и теоретики, и практические политики, а одно время она даже получила всеобщее распространение, причем на протяжении многих поколений она придавала совершенно ложное направление политической жизни в Европе. Я имею в виду теоретическое направление, известное со времен Адама Смита под названием меркантилистской системы.
В период господства этой системы вся политика государств гласно или негласно основывалась на посылке, что богатство составляют только деньги или драгоценные металлы, которые, если они еще и не выступают в форме денег, можно прямо превратить в деньги. Согласно распространенным тогда теориям, все, что способствует накоплению в стране денег или слитков драгоценных металлов, обогащает ее. Вывоз же из страны драгоценных металлов делает ее беднее. Если в стране нет золотых и серебряных рудников, то единственная отрасль хозяйства, которая может ее обогатить, – это внешняя торговля, ибо только последняя может обеспечить приток денег. Всякая отрасль хозяйства, относительно которой считалось, что она вывозит больше денег, чем ввозит, рассматривалась как убыточная, как бы ни были велики и ценны ее доходы в иной форме. Экспорт товаров поддерживали и поощряли (даже такими способами, которые были чрезвычайно обременительны для реальных ресурсов страны), поскольку предусматривалось, что вывозимые товары оплачиваются деньгами, и, следовательно, можно было рассчитывать, что выручка действительно будет состоять из золота и серебра. Импорт любых товаров, кроме драгоценных металлов, расценивался как потеря страной всей суммы стоимости этих товаров. Исключение составляли лишь те товары, которые можно было с прибылью реэкспортировать, или же материалы и оборудование для собственных отраслей промышленности, позволяющие производить экспортные товары с меньшими издержками и таким образом обеспечить больший объем экспорта. На мировую торговлю смотрели как на борьбу между государствами из-за того, какому из них удастся забрать себе самую большую долю из существующего в мире золота и серебра. В этом состязании ни одна нация не может что-либо приобрести, не заставив другие нации потерять или по крайней мере не помешав им приобрести столько же.
Часто случается, что всеобщее убеждение, свойственное людям какой-либо эпохи в истории человечества, – убеждение, от которого в то время никто, за исключением величайших гениев и храбрецов, не был, и не мог быть свободен, – становится в последующую эпоху настолько очевидным абсурдом, что трудно даже вообразить, как можно было вообще когда-нибудь в подобное поверить. Так произошло и с теорией, согласно которой деньги служат синонимом богатства. Приписывание деньгам такого свойства выглядит слишком нелепо, чтобы относиться к этому мнению серьезно. Оно похоже на примитивные фантазии детства, мгновенно разрушаемые одним лишь словом взрослого. Но пусть никто не возомнит, что избежал бы этого заблуждения, живи он в то время, когда оно господствовало. Все представления, порождаемые обыденной жизнью и повседневной хозяйственной практикой, способствовали его распространению. Пока эти представления служили единственной основой для оценки роли денег, то, что мы сегодня считаем полным абсурдом, воспринималось тогда как само собою разумеющееся. Правда, как только такое понимание сущности денег было поставлено под сомнение, оно было обречено на исчезновение. Однако никому не приходило в голову усомниться в его правильности, пока не получили распространение определенные приемы характеристики и анализа экономических явлений, проложившие себе путь в широкий мир лишь под влиянием Адама Смита и его толкователей.
В житейской речи богатство выражается в деньгах. Если вы спросите, как богат такой-то, вам ответят, что у него столько-то тысяч фунтов. Все доходы и расходы, барыши и убытки, все, что делает человека богаче или беднее, расценивается как поступление или утрата стольких-то денег. Правда, в опись состояния какого-либо лица включают не только деньги, фактически имеющиеся у него в наличии или ему причитающиеся, но и все другие обладающие ценностью предметы. Однако последние выступают при этом не в своем собственном качестве, а в виде некоторого количества денег, за какое их можно было бы продать; если же за них давали бы меньшую сумму, то их владельца сочли бы менее богатым, хотя сами эти предметы оставались бы неизменными. Верно также, что люди не становятся богаче, когда держат свои деньги без употребления, и что во имя получения прибыли они должны быть готовы идти на расходы. Те, кто обогащается посредством торговли, достигают этого, отдавая деньги за товары и отдавая товары за деньги; первая часть процесса столь же необходима, как и вторая. Но человек, покупающий товары с целью наживы, совершает такую куплю с тем, чтобы снова их продать за деньги, рассчитывая получить за них больше денег, чем сам отдал. Следовательно, получение денег представляется даже ему самому конечной целью операции. Зачастую ему платят не деньгами, а какими-либо другими товарами, стоимость которых равна той, за какую он продал свои. Однако он принимает их по денежной стоимости в надежде в дальнейшем выручить за них большую сумму денег, чем та, в которую они были оценены, когда он их брал. Торговец, ведущий крупное дело с быстрым оборотом капитала, в каждый данный момент располагает лишь небольшой его долей в виде наличных денег. Но ценность находящихся у него на руках товаров он видит только в том, что они могут быть обращены в деньги, никакую сделку он не считает завершенной до тех пор, пока ее конечный результат не выразится в уплате ему денег или в денежном долговом обязательстве. Когда торговец отходит от дел, все свое состояние он обращает в деньги и полагает, что лишь в таком виде обрел свою прибыль. Он руководствуется тем, будто только деньги составляют богатство, а другие ценности, которые можно обратить в деньги, служат лишь средством для его достижения.
вопрос о том, для какой же цели нужны деньги, если не для удовлетворения потребностей и доставления удовольствий себе или другим, нисколько не смутит поборника этой системы. Правда, скажет он, именно в этом назначение богатства, причем весьма похвальное, когда оно ограничено отечественными товарами, поскольку, приобретая их вы обогащаете своих соотечественников ровно на ту сумму, какую вы израсходуете. Пожалуйста, тратьте, если вам угодно, свое богатство на удовлетворение каких угодно желаний по собственному вкусу, но ваше богатство образуют не сами эти желания, а та сумма денег или годовой денежный доход, с помощью которых вы их удовлетворяете.
В то время как существует много обстоятельств, придающих правдоподобие посылке, лежащей в основе меркантилистской системы, имеются также и некоторые, хотя далеко не достаточные, аргументы в пользу различия, которое столь настойчиво проводит эта система между деньгами и всеми другими видами ценной собственности. Мы действительно и по праву определяем выгоды, приносимые человеку богатством, не по количеству полезных и приятных вещей, которыми он на деле пользуется, а по той власти, какую он имеет над всей совокупностью полезных и приятных вещей, по его способности удовлетворить любую свою потребность, приобрести все, что по желает. А такая сила заключена в деньгах, тогда как все другие вещи в цивилизованном государстве обнаруживают ее только своей пригодностью к обмену на деньги. Владеть каким-либо другим ценным предметом – значит владеть только этим предметом и ничем иным; если же вы пожелаете приобрести вместо него другой предмет, вам нужно сначала его продать или же, если это вообще возможно, обречь себя на неудобства и заботы, связанные с поисками человека, который располагает тем, что нужно вам, и готов обменять это на вашу вещь. Но с помощью денег вы можете немедленно купить любую вещь, имеющуюся в продаже, и человек, чье состояние заключено в деньгах или в предметах, которые легко обратить в деньги, владеет, как представляется ему самому и другим, не одним только предметом, а сразу всеми вещами, какие деньги позволяют ему по своему усмотрению приобрести. Полезность подавляющей части богатства, за исключением весьма небольшой его доли, состоит не в возможности удовлетворять повседневные желания, а в находящейся в распоряжении его владельца скрытой в богатстве способности обеспечить достижение любых целей вообще. А такой способностью не обладают столь непосредственно никакие другие виды богатства, кроме денег. Деньги – единственная форма богатства, пригодная не для какого-нибудь одного лишь конкретного употребления, а для всякого употребления вообще. Это их свойство не могло не привлечь внимания правительств, поскольку оно имеет для них существенное значение. Цивилизованное правительство извлекает сравнительно небольшую пользу из налогов, если они поступают не в виде денег. Когда у него возникает необходимость произвести крупные и внезапные платежи, особенно платежи за границу на ведение войны или на субсидии, будь то в завоевательных целях или для предотвращения собственного поражения (а в этом до последнего времени состояли две главные задачи национальной политики), то для этой цели едва ли найдется лучшее платежное средство, чем деньги. Все эти причины заставляют как отдельных лиц, так и правительства при оценке имеющегося в их распоряжении богатства придавать почти исключительное значение деньгам – in esse (наличным) или in posse (потенциальным) – и считать все другие вещи (рассматриваемые как часть их ресурсов) практически слишком сложным средством для приобретения того единственного, что, будучи приобретенным, мгновенно предоставляет безграничную власть над предметами желаний, т. е. того единственного, что лучше всего выражает понятие о богатстве.
Однако нелепость не перестает быть нелепостью даже в том случае, если выявлены внешние признаки, придающие ей правдоподобие. Вот почему подлинный смысл меркантилистской теории должен был неизбежно обнаружиться, когда люди начали, пусть и несовершенным способом, исследовать самую суть вещей и искать причины их возникновения в реальных фактах, а не в словах и выражениях обыденной речи. Как только люди спросили себя, что такое деньги на самом деле, какова их внутренняя сущность, какова подлинная природа выполняемых ими функций, они тотчас обнаружили, что деньги, как и другие вещи, мы стремимся приобрести лишь в силу их полезного назначения и что последнее вопреки обманчивой видимости отнюдь не беспредельно и имеет строго определенные и ограниченные рамки, а именно: способствует распределению результатов производства к выгоде тех, между кем они делятся. Дальнейшее исследование показало, что полезная роль денег ни в каком отношении не возрастает от увеличения наличного и обращающегося в стране их количества; они в равной мере выполняют свою функцию и при малой и при большой совокупной массе. 2 млн. квартеров хлеба не в состоянии накормить столько же человек, сколько 4 млн., а на 2 млн. ф. ст. можно осуществить такой же объем перевозок, купить и продать такое же количество товаров, как и на 4 млн. ф. ст., но лишь по более низким номинальным ценам. Сами деньги, как таковые, не удовлетворяют ни какой личной потребности; их ценность для человека заключается в том, что они представляют собой удобную форму получения им всякого рода доходов, которые он впоследствии, в наиболее подходящее для него время, превращает в другие могущие быть для него полезными формы. Сколь бы велико ни было различие между страной, имеющей деньги, и страной, вовсе не применяющей деньги, такое различие сводится лишь к проблеме удобства, к проблеме экономии времени и труда; вроде помола зерна на водяной мельнице вместо ручной или (если употребить пример, приведенный Адамом Смитом) вроде пользы от дорог; смешивать деньги с богатством – значит совершать такую же ошибку, как смешивать шоссе, представляющее самый удобный путь к вашему дому или полям, с самим домом или полями.
Деньги, являющиеся важным орудием в руках государства и частных лиц, справедливо считаются богатством; но и все другое, что служит для удовлетворения человеческих потребностей и что природа не отдает без приложения труда, также составляет богатство. Быть богатым – значит обладать большим количеством полезных предметов или денег, чтобы их купить. Следовательно, все, что имеет покупательную силу, образует часть богатства, за которую в обмен можно приобрести всякие полезные или приятные предметы. Вещь, за которую ничего нельзя получить взамен, как бы полезна или необходима она ни была, не является богатством в том смысле, в каком этот термин применяется в политической экономии. Например, воздух, хотя и является абсолютной необходимостью для человека, на рынке никакой цены не имеет, так как его можно получить безвозмездно, собирать же его в запас бессмысленно, так как это не принесет никому никакой прибыли или пользы; законы его производства и распределения составляют предмет не политической экономии, а совершенно иной науки. Но хотя воздух и не является богатством, человечество, получая его даром, становится намного богаче, поскольку труд, который пришлось бы затратить на удовлетворение этой самой насущной из всех потребностей, можно употребить на другие цели. Между тем вполне возможно представить себе обстоятельства, при которых воздух окажется частью богатства. Если бы стало обычным длительное пребывание в местах, куда воздух естественным путем не проникает, как, например, в погруженный в море водолазный колокол, искусственно нагнетаемый туда воздух, подобно воде, подаваемой в дома, имел бы свою цену. В свою очередь если бы в результате какого-либо переворота в природе атмосферного воздуха оказалось бы слишком мало для потребления или его можно было бы монополизировать, то он мог бы обрести очень высокую рыночную цену. В этом случае владелец воздуха в количестве, превышающем его собственные потребности, располагал бы им как своим богатством, причем на первый взгляд общий размер богатства человечества возрос бы в результате столь великого для него бедствия. Ошибка здесь заключалась бы в игнорировании того обстоятельства, что, каким бы богатым ни стал владелец воздуха за счет остальной части общества, все другие люди стали бы беднее на ту сумму, какую они вынуждены были бы заплатить за то, что прежде получали бесплатно.
Отсюда вытекает важное расхождение в значениях слова «богатство» в его применении к собственности отдельного лица, страны или человечества в целом. В богатство всего человеческого рода включается только то, что может принести пользу или доставить удовольствие. Для отдельного человека богатством является все, что, будучи само по себе бесполезным, позволяет ему рассчитывать на получение взамен от других части их запаса полезных или приятных вещей. Возьмем, например, закладную в 1 тыс. ф. ст. на земельный участок. Она составляет богатство для того лица, которому она приносит проценты и который, вероятно, может продать ее на рынке за всю сумму долгового обязательства. Но для страны такая закладная не является богатством: при аннулировании сделки страна не станет ни беднее, ни богаче. Кредитор потеряет 1 тыс. ф. ст., а владелец земли выиграет ее. В масштабе страны закладная сама по себе не является богатствам, она просто предоставляет А право на часть богатства Б. Она оказалась богатством для А, богатством, которое он мог передать третьему лицу, но то, что он таким образом передавал, на деле оставалось совместной собственностью в размере 1 тыс. ф. ст. – на землю, единственным номинальным владельцем которой был Б. Положение держателей государственных ценных бумаг, т. е. Владельцев долговых обязательств страны, аналогично. Они – кредиторы по закладным на общее богатство страны. Аннулирование этого долга не означало бы уничтожение богатства, а просто его передачу, несправедливое его изъятие у определенной части членов общества в пользу правительства или налогоплательщиков. Вот почему государственные ценные бумаги нельзя считать частью национального богатства. Это не всегда учитывают составители статистических расчетов. Например, при исчислении валового дохода страны, основанном на поступлениях подоходного налога, не всегда исключаются проценты по государственным облигациям, тогда как у налогоплательщиков учитывается весь их номинальный доход, включая ту его часть, которая у них изымается в виде налогов и образует доход держателей государственных облигаций. В результате такого исчисления часть общего дохода страны учитывается дважды и совокупный национальный доход выводится в сумме, почти 6 на 30 млн. превышающей его подлинный размер. Но в то же время страна может включать в состав своего богатства принадлежащие ее гражданам ценные бумаги других государств и иные долги, причитающиеся им из-за границы. Однако и эти суммы представляют для данной страны богатство лишь по тому, что ее граждане являются совладельцами собственности других стран. Они не составляют части коллективного богатства всего человечества. Эти суммы образуют элемент распределения, а не действительную часть общей массы богатства.
6 [В 1-м издании (1848 г.) «около»; в 5-м (1862 г.)– «почти».]
7 Другим примером собственности, составляющей богатство для лица, которому она принадлежит, но не для страны или человечества, являются рабы. Лишь в силу странного смешения понятий «собственность на рабов» (как это именуется) включают, причем по численности рабов, в оценку богатства или капитала той страны, которая терпит существование подобного рода собственности. Если человеческое существо, рассматриваемое в качестве объекта, обладающего производительной силой, образует часть национального богатства, когда эта его сила находится в собственности другого человека, то оно в такой же мере должно составлять часть богатства страны, когда его производительная сила принадлежит ему самому. То, что раб стоит для своего хозяина, – это только отнятая у него собственность, и ее отчуждение не может ничего прибавить к совокупной собственности обоих – раба и хозяина – или к богатству страны, жителями которой оба являются. Но правильный подход к делу не допускает, чтобы народ страны включали в состав его богатства. Он, народ, и есть тот объект, ради которого и существует национальное богатство. Сам по себе термин «богатство» требуется для обозначения совокупности желательных предметов, которыми люди обладают, не только не включая сюда их собственные личности, а, наоборот, противопоставляя их этим предметам. Люди не являются богатством для самих себя, хотя они и служат инструментом его приобретения.
7 [Этот абзац добавлен в 6-с издание (1865 г.).]
Предлагалось определять богатство как «орудия», причем включить в это понятие не только одни инструменты и машинное оборудование, а всю находящуюся во владении отдельных лиц или сообществ накопленную совокупность средств для достижения своих целей. Например, поле – это орудие, так как оно служит средством для получения зерна. Мука – орудие, поскольку она является средством получения хлеба. И хлеб – орудие, позволяющее утолять голод и поддерживать жизнь. Далее, однако, мы переходим уже к вещам, которые не есть орудие и служат предметом желания сами по себе, а не лишь как средство получения чего-то совсем другого. Такое понимание вопроса философски правильно, или, лучше сказать, эту формулировку можно с пользой употреблять наряду с другими, причем не потому, что она дает отличное от обычно принятого представление о нашем предмете, а потому, что она придает большую четкость и подлинность обычному понятию. Между тем приведенное определение слишком резко отличается от его традиционного языкового значения, чтобы получить всеобщее признание или более широкое применение, нежели лишь для иллюстрации отдельных примеров.
Итак, богатство можно определить как понятие, охватывающее все полезные или приятные вещи, которые обладают меновой стоимостью, или, иными словами, все полезные или приятные вещи, за исключением тех, которые в желательном количестве можно приобрести без затрат труда или принесения чего-либо в жертву. Против этого определения можно возразить лишь то, что оно оставляет без ответа многократно обсуждавшийся вопрос: следует ли считать богатством так называемые нематериальные продукты? Нужно ли, например, причислять к богатству мастерство работника или любую другую природой данную или благоприобретенную способность тела или ума? Но этот вопрос не имеет очень большого значения, и, поскольку он требует подробного разбора, его лучше будет рассмотреть в другом месте *.
* См. ниже, кн. I, гл. III.
После этих предварительных соображений о богатстве мы обратимся теперь к рассмотрению вопроса о чрезвычайно больших различий в уровне богатства между отдельными странами и между разными эпохами в истории человечества. Различия эти заключаются как в размерах богатства, в его составе, так и в способе распределения имеющегося в данном обществе богатства между его членами.
Едва ли теперь найдется такой народ или такое общество, которые целиком поддерживали бы свою жизнь продуктами дикой растительности. Но многие племена все еще живут исключительно или почти исключительно за счет диких животных, продуктами охоты и рыбной ловли. Одеждой им служат шкуры зверей, а жилищем – грубо сложенные шалаши или кроны деревьев, которые можно мгновенно покинуть. Употребляемую ими пищу нельзя сколько-нибудь долго хранить, запасов ее у них нет, они часто подвержены большим лишениям. Богатство такого сообщества состоит лишь из шкур, в которые эти люди одеты, нескольких украшений, вкус к которым имеется у большинства дикарей, кое-какой примитивной утвари, оружия для охоты и сражения со своими жестокими соперниками в борьбе за средства к существованию, челнов для переправы через реки и озера или для рыбной ловли на море, а также иногда из небольшого количества мехов или других даров диной природы, собранных для обмена с цивилизованными людьми на одеяла, водку и табак, причем какую-то часть этих иностранных продуктов можно держать в запасе. К этому скудному перечню материального богатства следует добавить их землю – средство производства, которое они по сравнению с более оседлыми сообществами очень слабо используют, но которое тем не менее служит для них источником существования и которое может иметь рыночную стоимость, если по соседству окажется какая-либо сельскохозяйственная община, нуждающаяся в дополнительных землях. Это – состояние глубочайшей нищеты, в котором, как известно, пребывают целые сообщества людей. Однако имеются и гораздо более богатые общества, в которых условия жизни части населения – по средствам к существованию и житейским удобствам – не намного лучше, чем у дикарей.
Первым крупным шагом на пути преодоления такого состояния явилось одомашнивание наиболее полезных животных, приведшее к возникновению пастушеского или кочевого образа жизни, при котором человечество живет уже не охотой на диких зверей, а питается молоком и его продуктами, используя также ежегодный прирост поголовья овец и крупного рогатого скота. Это положение не только само по себе лучше прежнего, но благоприятствует дальнейшему прогрессу, при нем происходит гораздо более значительное накопление богатства. Пока обширные естественные пастбища на земле еще не захвачены человеком полностью, пока потребление не обгоняет стихийное воспроизводство продуктов, можно собирать и накапливать в запас большую и постоянно возрастающую массу средств к существованию, почти не прилагая никакого труда, помимо того, чтобы стеречь стада от нападений диких зверей и налетов грабителей. Поэтому со временем многочисленные стада овец и крупного рогатого скота оказываются во владении отдельных предприимчивых и бережливых людей в результате их собственных усилий или во владении вождей кланов и племен в результате использования труда зависимых от них людей. Таким образом в пастушеских обществах возникает имущественное неравенство – явление, которое едва ли существовало у диких племен, где каждый располагал в основном лишь самым необходимым, а в случае отсутствия и этого должен был даже делиться последним со своими соплеменниками. У кочевых народов одни владеют огромными стадами, способными обеспечить пропитание множеству людей, тогда как другие не сумели присвоить и удержать какие-либо излишки, а некоторые и вовсе не имеют скота. Однако самые жизненно необходимые средства к существованию теперь уже перестали быть столь случайными и ненадежными, как прежде, поскольку наиболее преуспевающие скотоводы не могут использовать свои излишки иначе, как для того, чтобы кормить ими менее удачливых. При этом любое увеличение числа людей, существование которых связано с ними, означает также возрастание их безопасности и могущества. Таким образом, они оказываются в состоянии избавить себя от всякого труда, кроме управления и надзора, и приобретать себе подвластных, которые сражаются за них в войнах и служат им в мирное время. Одно из свойств такого состояния общества заключается в том, что часть его членов, а до известной степени даже и все они, располагают свободным временем. Только какая-то доля времени требуется на обеспечение пищи, остальное же не поглощается тревожными мыслями о завтрашнем дне или необходимым отдыхом от физического труда. Такой образ жизни весьма благоприятствует возникновению новых потребностей и открывает возможность их удовлетворения. Появляется желание иметь одежду, утварь, орудия труда лучше тех, какими довольствовались первобытные племена, а излишек пищи позволяет посвятить достижению этих целей усилия части племени. У всех или большинства кочевых народов мы находим грубые, а иногда и искусные изделия домашнего производства. Имеется много свидетельств тому, что, когда в тех районах мира, которые явились колыбелью современной цивилизации, люди еще вели кочевой образ жизни, уже было достигнуто значительное искусство прядения, ткачества и крашения шерстяной одежды, выделки кожи и – что представляется еще более сложным изобретением – обработки металлов. Даже первые зачатки отвлеченной науки обязаны своим зарождением досугу, присущему этой стадии общественного прогресса. Самые первые астрономические наблюдения приписываются, согласно весьма правдоподобному преданию, пастухам Халдеи.
Переход от описанного выше состояния общества к земледельческому совершился отнюдь не легко (ибо ни какие крупные перемены в образе жизни людей не происходят иначе, как в трудных формах, и они вообще носят либо болезненный характер, либо происходят очень медленно), но он осуществился, так сказать, в стихийном ходе событий. Увеличение численности населения и поголовья скота со временем начало превышать способность земли обеспечивать их достаточными естественными пастбищами. Это, несомненно, послужило причиной первой вспашки почвы, точно также как позднее эта же причина за ставила бесчисленные орды народов, еще остававшихся кочевыми, обрушиться на те народы, которые уже перешли к земледелию. А затем уже, когда последние обрели достаточную силу, чтобы отражать такие набеги, народы захватчики, лишенные этой возможности, вынуждены были также заняться земледелием.
Но после того, как этот великий шаг был сделан, дальнейший прогресс человечества был вовсе не таким стремительным (за исключением редких случаев стечения особо благоприятных обстоятельств), как можно предположить. Количество продовольствия, какое способна дать земля даже при самой несовершенной системе земледелия, настолько превышает возможности чисто пастушеского хозяйства, что неизбежным результатом этого является громадный рост населения. Однако это добавочное продовольствие получается лишь путем больших дополнительных затрат труда. Между тем земледельцы не только не располагают таким свободным временем, как пастухи, но, применяя в течение длительного времени несовершенные орудия труда и методы обработки земли (которые на большей части нашей планеты применяются даже еще и теперь), они, за исключением случаев возникновения необычно благоприятных климатических и почвенных условий, не производят такого большого количества продовольствия сверх необходимого для их собственного потребления, чтобы можно было прокормить многочисленный класс работников, занятых в других отраслях производства. К тому же излишек, будь он мал или велик, обычно изымается у производителей либо правительством, которому они подвластны, либо частными лицами, которые, пользуясь превосходящей силой или религиозными и традиционными чувствами подчинения, утвердились в качестве хозяев земли.
Первый из указанных способов присвоения, присвоение правительством, характерен для обширных монархических государств, с незапамятных времен занимавших азиатские равнины. В этих странах правительства, хотя они и различались между собой по своим достоинствам, обусловленным случайными особенностями личного характера, редко оставляли земледельцам что-либо сверх их насущных потребностей, а часто отнимали у них даже все без остатка, вследствие чего оказывались вынужденными, забрав у землепашца весь его урожай, вернуть ему часть в долг, чтобы обеспечить его семенами и дать ему возможность просуществовать до следующего урожая. При таком способе управления, хотя основная масса населения плохо обеспечена, правительство, собирая небольшую дань с большого числа людей, оказывается в состоянии, практикуя сколько-нибудь разумное управление, блистать богатством совершенно несоразмерно с общим положением страны. Вот откуда возникло укоренившееся превратное представление о несметном богатстве восточных государств, от которого европейцы лишь недавно избавились. Совладельцами этого богатства, не считая большой доли его, перепадающей тем, кто его собирает, являются, конечно, и многие лица, не принадлежащие ко двору повелителя. Значительная часть богатства распределяется среди различных чиновников правительства, раздается фаворитам, а также случайным людям по капризу монарха. Некоторая его часть время от времени направляется на сооружение общественно полезных объектов. Водоемы, колодцы и оросительные каналы, без которых во многих районах с тропическим климатом едва ли возможно было бы земледелие, дамбы, защищающие от разливов рек, базары для торговцев, караван-сараи для путешественников – все эти сооружения не могли быть созданы на скудные средства тех, кто ими пользовался, и обязаны своим существованием щедрости и просвещенному своекорыстию лучших из венценосцев или благотворительности, а то и тщеславию какого-нибудь богача, чье состояние, если проследить его происхождение, всегда оказывалось почерпнутым прямо или косвенно из государственных доходов, чаще всего в виде части их непосредственно дарованной верховным властителем.
Правитель такого рода общества, обильно обеспечив себя и всех тех лиц, к кому он питает какой-то интерес, а также приняв на свое содержание столько солдат, сколько он сочтет необходимым для собственной безопасности или престижа, все еще располагает остатком средств, которые он рад обменять на отвечающие его склонностям предметы роскоши. Такой остаток оказывается в распоряжении целого класса людей, обогатившихся по милости правителя или в ходе сбора государственных налогов. В результате возникает спрос на искусные и дорогостоящие изделия, находящие сбыт на ограниченном, но богатом рынке. Этот спрос часто удовлетворяется почти целиком торговцами из более цивилизованных государств, но нередко вызывает к жизни в самой стране класс ремесленников, создающих такие великолепные изделия, какие могут явиться только плодом терпения, смекалки наблюдательности и мастерства, хотя и без досконального знания свойств обрабатываемых материалов. Примером тому служат хлопчатобумажные ткани Индии. Такие ремесленники кормятся за счет того излишка продовольствия, который правительство и его агенты изымают, рассматривая указанный излишек как свою долю продукта. Дело обстоит буквально именно так. В некоторых странах работник, вместо того чтобы брать работу на дом и получать плату после того, как она выполнена, отправляется со своим инструментом в дом заказчика и кормится там, нона не завершит дело.
Однако опасности, угрожающие всякому имуществу в таком обществе, побуждают даже самых богатых покупателей отдавать предпочтение предметам, не подверженным порче, имеющим большую ценность при малом объеме, которые поэтому легко прятать или унести с собой. Вот почему золото и драгоценности составляют большую часть богатства этих народов, и многие богатые азиаты почти все свое состояние надевают на себя или на женщин из своего гарема. За исключением монарха, никто здесь и не думает о таких формах помещения богатства, которые исключают возможность его унести или увезти с собой. Монарх же, если чувствует себя прочно на троне и твердо рассчитывает передать его своим потомкам, иногда позволяет себе удовольствие возводить вековые сооружения, строить пирамиды, или Тадж-Махал, или мавзолей в Сикандре. Грубые изделия, предназначенные для нужд земледельцев, изготовляются деревенскими ремесленниками, получающими вознаграждение за свой труд либо в виде предоставляемой им бесплатно земли для обработки, либо в натуре из той доли урожая, которую правительство оставляет крестьянам. Этот тип общества, однако, имеет и свой класс торговцев, подразделяющийся на два слоя: одни торгуют зерном, другие – деньгами. Торговцы зерном обычно покупают его не у производителей, а у правительственных чиновников, которые, получая налоги в натуре, предпочитают возлагать на других перевозку собранного зерна в населенные пункты, где размещаются сам монарх, его главные гражданские и военные сановники, основная часть его войск и ремесленники, обслуживающие нужды всех этих людей. Торговцы деньгами ссужают несчастных земледельцев, разоренных недородом или казенными поборами, средствами к существованию и для обработки земли, а затем из следующего урожая возвращают свою ссуду с огромными процентами. В более широких масштабах они предоставляют займы правительству или чиновникам, которым правительство выделило часть доходов, возмещенных либо из сумм, собранных сборщиками налогов, либо путем передачи в их распоряжение определенных округов, где они сами могут взыскивать налоги и таким образом возвращать себе следуемые им суммы. Чтобы они могли это осуществить, правительство обычно переуступает им значительную часть своих полномочий, которыми кредиторы пользуются там до тех пор, пока соответствующий округ не сдал все налоги или пока сумма сборов не погасила всю задолженность правительства. Таким образом, коммерческие операции этих двух разновидностей торговцев распространяются главным образом на ту часть продукта страны, которая образует доход правительства. Из этого дохода их вложенный капитал периодически возмещается с прибылью, и он же почти всегда служит источником, из которого торговцы черпают свой первоначальный капитал. Таковы в общих чертах экономические условия, существовавшие в странах Азии еще с доисторических времен и сохраняющиеся по ныне [1848 г.] всюду, где они не нарушены в результате внешних воздействий.
По-иному дело обстояло в земледельческих обществах древней Европы, история которых нам лучше известна. Они возникали преимущественно в виде маленьких городов-общин, располагавшихся либо на никем не занятой территории, либо на территории, прежнее население которой было изгнано; превращенная в собственность земля с самого начала строго распределялась между составлявшими общину семьями равными или пропорциональными участками. В некоторых случаях возникал не один город, а союз городов, населенных людьми, которые считали себя соплеменниками и обосновались в данной стране, как полагают, в одно время. Каждая семья производила для себя пищу и материал, из которого изготовлялись здесь же, обычно женщинами, грубые одеяния, удовлетворявшие требованиям того века. Никаких налогов не существовало, как не было и оплачиваемых правительственных чиновников, а если таковые и были, то их вознаграждение обеспечивалось специально выделенной частью земли, обрабатываемой рабами для государства; армия состояла из всех граждан. Поэтому все продукты земли, без всякого вычета, принадлежали семье, которая ее обрабатывала. Пока развитие событий допускало сохранение этого способа присвоения собственности, для большинства свободных земледельцев такое устройство общества было, очевидно, приемлемым. При нем в ряде случаев прогресс духовной культуры человечества был чрезвычайно быстрым и блестящим. Особенно это было характерно для тех стран, где преимущества расовых черт населения и климатических условий, а также, без сомнения, и многие другие благоприятные обстоятельства, все следы которых теперь утеряны, сочетались с выгодным расселением на берегах огромного внутреннего моря, другие берега которого уже были заняты более развитыми народами. Такое местоположение способствовало приобретению знаний об иностранных производствах, облегчало доступ к иностранным идеям и изобретениям, подрывало силу рутины, обычно сковывающую отсталые общества. Достаточно сослаться на развитие производства у этих народов; они рано обрели разнообразные потребности и желания, которые побуждали их извлекать из своей собственной земли все, что они могли заставить ее давать; когда же почва оказывалась бесплодной или когда они достигали предела ее производительных возможностей, жители страны становились торговцами, покупали товары в одних странах для того; чтобы продавать их с прибылью в других странах.
Но такое положение вещей с самого начала было не прочным. Маленькие общины находились почти непрерывно в состоянии войны. Тому было много причин. У более примитивных и чисто сельскохозяйственных общин такой причиной служило то обстоятельство, что возраставшая численность населения наталкивалась на ограниченность земельных площадей, причем положение зачастую осложнялось еще и низкими урожаями в условиях примитивного способа ведения сельского хозяйства, а также зависимостью обеспечения населения продовольствием от малой территории страны. В подобных случаях община либо в полном составе переселялась на другую территорию, либо отправляла отряды вооруженных молодых людей на поиски какого-либо менее воинственного народа, который можно было бы согнать с его земли или превратить в рабов и заставить обрабатывать землю для своих поработителей. То, что менее развитые племена предпринимали в силу необходимости, более процветающие делали, побуждаемые тщеславием и воинственным духом. Со временем все эти города-общины оказались либо победителями, либо побежденными. В некоторых случаях государство-победитель довольствовалось наложением дани на покоренного, причем последний в виде компенсации за это бремя освобождался от расходов и хлопот, связанных о защитой своей территории от нападений с суши и моря; в результате побежденный народ получал возможность пользоваться значительной долей плодов экономического процветания, а победившая нация – излишком богатства, который можно было употребить на публичную роскошь и великолепие. За счет такого излишка были построены Парфенон и Пропилеи, оплачены скульптуры Фидия, устраивались народные торжества, для которых сочиняли свои трагедии и комедии Эсхил, Софокл, Еврипид и Аристофан.
Но такой строй политических отношений, чрезвычайно полезный, пока он существовал, для прогресса и высших целей человечества, не обладал свойствами долговечности. Небольшая нация-победительница, которая не вбирает в свой состав побежденных, всегда кончает тем, что сама оказывается покоренной. Поэтому всеобщее господство осталось в конечном счете за тем народом, который овладел искусством побеждать, а именно за римлянами. Какими бы другими методами они ни пользовались, они всегда начинали или кончали захватом большой части земли для обогащения своих видных граждан и включением в правящее сословие крупнейших собственников оставшейся части земель. Здесь нет нужды останавливаться на мрачной экономической истории Римской империи. Неравенство в распределении богатства, раз возникнув, затем получает стремительное развитие в обществе, которое не берет на себя труд постоянно исправлять несправедливости судьбы; громадные массы богатства поглощают малые состояния.
В конце концов территория Римской империи оказалась покрытой обширными земельными владениями сравнительно небольшого числа семей, ради роскошного образа жизни, а еще больше ради тщеславия которых выращивались самые дорогие продукты, тогда как возделывали землю рабы или мелкие арендаторы, находившиеся в положении, близком к рабству. С этого времени богатство империи неуклонно оскудевает. Вначале государственных доходов и средств богачей хватало по крайней мере на то, чтобы покрыть Италию великолепными сооружениями – общественными и частными. Но постепенно эти источники средств настолько истощились в результате плохого управления, что остатки не могли обеспечить даже уход за указанными сооружениями и защиту их от разрушения. Мощи и богатств цивилизованного мира оказалось недостаточно, чтобы противостоять натиску кочевых племен, скопившихся на северных границах империи. Они наводнили империю, и установился иной порядок.
При новой форме, которую теперь принимает европейское общество, можно считать, что население каждой страны состоит из двух неравных, совершенно различных наций или рас, из победителей и побежденных: к первой относятся владельцы земли, ко второй – те, кто ее возделывает. Этим землепашцам разрешалось пользоваться землей на условиях, которые, будучи порождены насилием, всегда лежали на них тяжким бременем, хотя редко доводились до абсолютного рабства. Уже на последних этапах истории Римской империи земельное рабство повсеместно превратилось в форму крепостничества: римские «колоны» были, скорее, крепостными, а не настоящими рабами. Неспособность и нежелание варваров-завоевателей осуществлять личный надзор за производственной деятельностью не оставляли им иного пути, как разрешить земледельцам в качестве стимула к труду получать некоторый реальный доход от земли. Если, например, их заставляли работать три дня в неделю на своего хозяина, то результаты труда в оставшиеся дни принадлежали им самим. Если от них требовали поставлять в замок различные виды продовольствия, обычно необходимые для пропитания его обитателей, если даже при этом у них реквизировали продукты и сверх установленной нормы, то они все же могли распорядиться по своему усмотрению дополнительной продукцией, которую они могли собрать. При этой системе, господствовавшей в средние века, как и в современной России (где до недавней освободительной акции действовала практически такая же система) 9, для крепостных не исключалась возможность приобретать собственность. В самом деле, их накопления составляют первоначальный источник богатства современной Европы.
9 [Добавление в скобках сделано в 6-м издании (1865 г.).]
В тот век насилия и произвола крепостной, которому удалось накопить хоть небольшой запас, употреблял его прежде всего на то, чтобы купить себе свободу и отправиться в какой-либо город или укрепленное поселение, уцелевшие со времен римского владычества, или же чтобы укрыться там, даже не выкупив свободы. В этом убежище, окруженный людьми своего класса, он пытался жить, ограждая себя от грабежа и посягательств военной касты собственной храбростью и мужеством своих товарищей. Освободившиеся крепостные в большинстве случаев становились ремесленниками и обеспечивали себе существование, обменивая продукты своего труда на излишки продовольствия и материалов, которые земля приносила феодальным собственникам. Так возник европейский двойник экономического строя азиатских стран. Разница заключалась лишь в том, что вместо одного монарха с толпою постоянно меняющихся фаворитов и слуг в Европе существовал многочисленный и в значительной степени устойчивый класс крупных землевладельцев, гораздо меньше блиставших роскошью, поскольку каждый из них в отдельности располагал намного меньшим излишком продукта земледельцев и в течение долгого времени был вынужден расходовать большую часть этого излишка на содержание отрядов телохранителей для обеспечения своей безопасности из-за господствовавших в обществе воинственных нравов и ненадежной защиты со стороны правительства. Большая стабильность, прочное личное положение, отличавшие этот общественный строй от азиатского государства, с которым он был схож в экономическом отношении, послужили одной из главных причин, почему тогдашнее европейское общество оказалось более восприимчивым к прогрессу.
С этого времени экономическое развитие общества уже не прерывалось. Безопасность личности и собственности неуклонно, хотя и медленно, возрастала; ремесла постоянно совершенствовались; грабеж перестал служить единственным источником накопления; феодальная Европа перерастала в торговую и мануфактурную Европу. На последнем этапе средних веков в городах Италии и Фландрии, в вольных городах Германии, в некоторых городах Франции и Англии сосредоточилось многочисленное население предприимчивых ремесленников и богатых бюргеров, приобретших свое богатство путем создания предприятий обрабатывающей промышленности или посредством торговли изделиями этой промышленности. Общины Англии, третье сословие Франции, буржуазия континента вообще происходят от этого класса. Поскольку это был класс сберегающий в отличие от потомков феодальной аристократии, являвшихся классом расточительным, первый постепенно заменил вторых в качестве владельцев громадной доли земель. Эта естественная тенденция в одних случаях замедлялась законами, преследовавшими цель удержать землю в собственности традиционных землевладельческих династий, в других она ускорялась политическими революциями. Постепенно, хотя и довольно медленно, собственно земледельцы во всех цивилизованных странах избавились от крепостной или полукрепостной зависимости, хотя их правовые и экономические условия резко различались между собой в разных странах Европы и в больших поселениях, основанных потомками европейцев по ту сторону Атлантики.
В мире теперь существует ряд обширных регионов, обладающих разнообразными видами богатства в таком изобилии, какое в прежние вена невозможно было даже представить. Без принудительного труда на земле ежегодно выращивается громадная масса продовольствия, дающая пропитание не только его фактическим производителям, но и такому же, а иногда и большему числу работников, занятых производством бесчисленного множества разного рода предметов первой необходимости и роскоши или перевозкой их из одного места в другое, а также массе людей, занятых управлением и надзором за всеми указанными работами. А над всеми этими слоями возвышается более многочисленный, чем в самых роскошествовавших обществах древности, класс людей, чье занятие не является непосредственно производительным, или людей, вовсе ничем не занятых.
Теперь продовольствие, производимое на той же площади, обеспечивает пищей намного большее, чем когда либо прежде, население (по крайней мере в данных регионах), причем обеспечивает стабильно, без периодически возникавших вспышек массового голода, которые столь часто повторялись на ранних этапах европейской истории и которые нередки даже теперь в странах востока. На ряду с громадным увеличением количества продовольствия существенно улучшилось его качество, оно стало также значительно разнообразнее. Вместе с тем предметы комфорта и роскоши уже перестали быть достоянием лишь небольшого богатого класса, а в изобилии получили распространение среди многих других, численно возрастающих слоев общества. Каждая из этих стран располагает теперь невиданными доселе совокупными ресурсами, которые она может направить на достижение каких-либо непредусмотренных целей, например содержать флот и армию, строить общественные объекты, будь то полезного или декоративного назначения, осуществлять акты общенациональной благотворительности, вроде выкупа вест-индских рабов, основывать колонии, давать образование своему населению, короче говоря, выполнять веяние мероприятия, требующие издержек, причем не принося в жертву насущные потребности или даже некоторые значительные удобства своего населения.
Однако все эти черты, присущие современным промышленным обществам, в каждом из них резко различаются по степени своего проявления. Хотя все они намного богаче по сравнению с обществами прежних эпох, относительные размеры их богатства весьма неодинаковы. Даже из числа тех стран, которые справедливо считаются самыми богатыми, некоторые более целесообразно применили свои производительные ресурсы и в результате достигли большего объема продукции пропорционально своей территории, нежели другие. Различаются они также между собой не только по размерам богатства, но и по темпам его возрастания. Неравномерность в распределении богатства проявляется еще больше, чем в его производстве. Существует резкая разница в жизненных условиях беднейшего класса в разных странах, а также в относительной численности и в степени обогащения классов, возвышающихся над беднейшим. Сам характер и роль классов, между которыми производится первичное распределение продуктов земли, весьма неодинаковы в разных странах. В одних случаях землевладельцы представляют собой отдельный класс, почти полностью обособленный от классов, занятых трудом. В других собственник земли почти всецело занят ее возделыванием, владеет плугом и часто сам идет за ним. Там, где собственник сам не обрабатывает землю, между ним и работником появляется посредник, фермер, который предоставляет работникам пропитание, обеспечивает их орудиями производства и получает после внесения арендной платы землевладельцам весь урожай. В других случаях продукт делится только между собственником земли, его наемным управляющим и работниками. Промышленная деятельность в свою очередь также иногда осуществляется отдельными лицами, которые либо владеют необходимыми инструментами и оборудованием, либо арендуют их и почти не пользуются наемной рабочей силой, ограничиваясь лишь приложением труда своей семьи. Но в других случаях большое число людей совместно работает в одном здании на дорогих и сложных машинах, являющихся собственностью богатого промышленника. То же различие наблюдается в торговом деле. Оптовые операции, разумеется, ведутся владельцами крупных капиталов повсюду, где эти капиталы имеются. Но розничная торговля, в совокупности охватывающая очень большой объем капитала, иногда ведется в маленьких лавках, преимущественно самими торговцами, членами их семей и лишь изредка с использованием труда одного или двух учеников; иногда же она ведется в больших торговых заведениях, которые финансируются либо отдельным богачом, либо торговым обществом и в которых работает многочисленный персонал продавцов и продавщиц.
Наряду со странами, образующими так называемый цивилизованный мир, при всем различии в их экономическом устройстве, в тех или иных регионах планеты и поныне сохранились все те древние государства, которые мы охарактеризовали выше. Охотничьи общества все еще существуют в Америке, кочевые – в Аравии и степях Северной Азии. Восточное общество осталось в главных чертах тем же, чем оно всегда было. Обширная Российская империя 10 даже сегодня еще во многих отношениях являет собою лишь слегка измененную картину феодальной Европы. Таким образом, продолжают сохраняться все великие типы человеческого общества, вплоть до эскимосов и патагонцев.
10 [Так в тексте, начиная с 2-го издания (1849 г.). В 1-м издании (1848 г.) значилось «Россия и Венгрия».]
Эти примечательные различия в производстве и распределении богатства у разных частей человечества должны, как и всякое другое явление, зависеть от определенных причин. Было бы неправильно усматривать их исключительно в степени познания законов природы и овладения трудовыми навыками и ремеслами в разные эпохи и в разных районах земли. Здесь действует также и много других причин. Сам прогресс и неравномерное распределение знаний о природе частично являются следствием, а частично причиной того или иного состояния производства и распределения богатства.
В той мере, в какой экономическая организация народов зависит от состояния естественных наук, она остается предметом изучения самих естественных наук и производных от них прикладных наук. Однако в той мере, в какой причины экономической организации общества кроются в моральных и психологических факторах, в институтах и общественных отношениях или в свойствах человеческой натуры, исследованием этих причин должны заниматься не естественные, а этические и социальные науки, они являются уже предметом науки, называемой «Политическая экономия».
Производство богатства, извлечение из недр земного шара средств для человеческого существования и наслаждения, совершенно очевидно, не может происходить произвольно. Здесь действуют определенные условия. Из них некоторые естественные, зависящие от свойств материи и от глубины познания этих свойств человеком в той или иной стране или в ту или иную эпоху. Эти условия политическая экономия не изучает, а принимает как допущение, основываясь на данных естественных наук или житейском опыте. Соединяя с этими фактами внешней природы другие истины, относящиеся к человеческой натуре, политическая экономя пытается выявить вторичные, или производные, законы, управляющие производством богатства, содержащие объяснение различиям богатства и бедности в настоящем и прошлом и позволяющие предвидеть, какое увеличение богатства возможно в будущем.
В отличие от законов производства, законы распределения частично создаются самими людьми, поскольку способ распределения богатства в каждом данном обществе зависит от принятых в нем законов и обычаев. И хотя правительства и народы полномочны решать, какие должны существовать институты, они не могут произвольно, определять, как этим институтам надлежит функционировать. Условия, от которых зависит их власть над распределением богатства, и способ воздействия на распределение с помощью различных кодексов поведения, какие общество может счесть целесообразным ввести, в такой же мере служат предметом научного исследования, как и любые естественные законы природы.
Законы производства и распределения и некоторые вытекающие из них следствия составляют предмет настоящего. трактата.
§ 1. Два элемента образуют производство: труд и надлежащие природные объекты его приложения.
Труд бывает физический и умственный, или, чтобы вы разить это различие более исчерпывающе, мускульный и нервный. Понятие труда необходимым образом включает не только само по себе трудовое усилие, но также все неприятные ощущения, все физические неудобства или умственные напряжения, связанные с применением мускульной или духовной энергии или той и другой вместе в каком-либо роде занятий. О другом элементе, о пригодных для приложения труда объектах природы следует заметить, что некоторые из них существуют или произрастают самостоятельно в готовом для удовлетворения человеческих потребностей виде. Существуют пещеры и дупла в деревьях, могущие служить человеку укрытием, плоды, коренья, дикий мед и другие продукты природы, способные обеспечить ему пропитание. Но и в этом случае обычно нужны значительные затраты труда не для их производства, а для их отыскания и присвоения. Однако, кроме этих не многих и несущественных (исключая лишь период самого зарождения человеческого общества) случаев, имеющиеся в природе предметы в состоянии удовлетворить человеческие потребности только после того, как они подвергнутся определенному преобразованию трудом человека. Даже племена, занимавшиеся охотой и рыболовством, главный предмет труда которых состоял в добыче диких животных и рыбы, служивших источником их существования, должны были, прежде чем употребить свою добычу в пищу, убить ее, разделать на части, почти всегда подвергнуть хоть какой-то кулинарной обработке, т. е. Осуществить операции, требующие известного приложения труда человека. Объем обработки, которую претерпевает природное вещество, пока оно не примет форму, пригодную для непосредственного употребления человеком, колеблется от рассмотренного выше или даже еще меньшего изменения качества и внешнего вида до такой коренной переработки, когда не остается никаких видимых следов его первоначальной формы и строения. Плуг, топор или пила мало напоминают кусок руды, найденный в недрах земли. Еще меньше сходства между фарфором и природным материалом, из которого он сделан, или между стеклом и смесью песка с поташом. А еще больше разница между овечьей шерстью или горстью семян хлопка и куском легкой ткани или тонкого сукна; к тому же овцы и семена также не выросли само по себе, а являются результатом труда и ухода за ними. В перечисленных примерах конечный продукт настолько отличается от предмета, данного природой, что в обычной речи природа представляется лишь поставщиком материалов.
Природа, однако, не ограничивается поставной материалов, она поставляет также и энергию. Материя земного шара не принимает пассивно формы и свойства, придаваемое ей человеком; она располагает активными силами, посредством которых взаимодействует с трудом человека и может даже заменить его. В древние времена люди превращали зерно в муку, дробя его между двумя камнями. Но затем они придумали приспособление, позволившее им, поворачивая рукоятку, заставить один из камней вращаться на другом; этот способ, несколько усовершенствованный, до сих пор общепринят на востоке. Однако мускульные усилия, которых он требовал, были так тяжки и изнурительны, что часто на эту работу обрекали рабов, чем-либо прогневавших своих хозяев. Когда со временем было сочтено выгодным сократить труд и страдания рабов, большая часть физических усилий оказалась ненужной в результате введения приспособления, вращавшего верхний камень на нижнем не с помощью ручного труда, а силой ветра или падающей воды. В данном случае человек заставил силы природы, ветра или падающую воду, выполнять часть работы, на которую он прежде затрачивал свой труд.
§ 2. Подобные примеры, когда часть затрат труда экономится, а соответствующая работа перекладывается на какую-либо силу природы, способны создать ошибочное представление о сравнительных функциях труда и естественных сил; можно подумать, что взаимодействие этих сил с производственной деятельностью человека будто бы ограничивается лишь теми случаями, когда эти силы направляют на выполнение того, что в противном случае выполнял бы человек; что будто бы в тех случаях, когда какие-либо вещи сделаны (как принято говорить) рунами, природа поставляет лишь пассивный материал. Это заблуждение. И в том, и в другом случае силы природы принимают активное участие. Рабочий берет стебель льна или конопли, расщепляет его на отдельные волокна, скручивает несколько волокон пальцами при помощи простого орудия, называемого веретеном; получив таким образом нить, он укладывает рядом много этих нитей, затем помещает такие же нити строго поперек прежних с тем, чтобы они попеременно проходили над и подними под прямым углом; эта часть работы производится с помощью орудия, называемого челноком. Теперь он уже изготовил ткань, либо льняную, либо холщевую – в зависимости от материала. Считается, что он все сделал своими руками и что будто никакая сила природы не взаимодействовала с ним в этой работе. Но какая сила сделала возможным каждый этап операции и какая сила удерживает в целости изготовленную ткань? Прочность, сила сцепления волокон, которая и есть одна из сил природы и которую мы можем точно измерить путем сравнения с другими механическими силами и таким образом установить, сколько нужно каждой из них, чтобы нейтрализовать или уравновесить другие.
Если мы исследуем любой другой случай так называемого воздействия человека на природу, мы также обнаружим, что силы природы, или, иными словами, свойства материи, выполняют всю работу, как только предметы приведены в нужное положение. Единственная операция, а именно помещение вещей в нужные места, где на них смогут воздействовать их собственные внутренние силы, а также силы, заключенные в других предметах природы, – это все, что человек делает или в состоянии сделать с материей. Он лишь передвигает одну вещь на другой или от нее. Он помещает зерно в почву, а естественные силы роста производят последовательно корень, стебель, листья, цветок и колос. Он вонзает топор в ствол дерева, и оно падает под воздействием естественной силы тяжести; он определенным способом двигает пилой по дереву, и физические свойства, в силу которых мягкая материя уступает нажиму твердой, заставляет ствол разделяться на доски, которые человек располагает в определенном порядке, соединяет их гвоздями или клейким веществом и таким образом изготовляет стол или возводит дом. Он подносит искру к топливу, и оно загорается; рождаемая процессом горения энергия варит птицу, плавит или размягчает железо, превращает солод и тростниковый сок соответственно в пиво и сахар, при этом надо иметь в виду, что все исходные предметы человек заранее доставил на место. Он в состоянии воздействовать на материю лишь единственным способом – двигая ее. Движение и сопротивление движению – только для этого и созданы его мускулы. Сокращением мышц он может произвести давление на внешний предмет, которое, будучи достаточно сильным, приводит этот предмет в движение, или, если он уже находился в движении, замедлит, изменит направление или вовсе его прекратит. Ничего больше человек сделать не в состоянии. Но этого было достаточно, чтобы дать человечеству власть, которую оно приобрело над силами природы, неизмеримо более могущественными, чем сами люди. Этой власти, как бы она уже ни была велика теперь, несомненно, суждено беспредельно увеличиваться. Человек осуществляет эту власть, либо присваивая уже имеющиеся силы природы, либо образуя из предметов смеси и соединения, порождающие новые естественные силы; например, когда он подносит зажженную спичку к топливу и наливает в поставленный на огонь котел воду, он создает расширяющую силу пара, силу, которая получила столь большое применение в достижении его целей*.
* Этот существенный и основной закон человеческой власти над природой был, я думаю, объяснен и сделан главным принципом политической экономии в гл. 1 «Элементов политической экономии» (Джеймса) Милля.
Итак, труд в материальном мире всегда и исключительно прилагается для приведения предметов в движение; остальное доделывают свойства материи, законы природы. Искусство и изобретательность людей направлены главным образом на то, чтобы находить такие движения, которые доступны их силам и способны привести к желаемым результатам. Но хотя движение – это единственное действие, которое человек может немедленно и непосредственно осуществить своими мускулами, вовсе не обязательно, чтобы он одними мускулами производил все требуемые движения. Первая и самая доступная замена их – мускульная работа скота. Постепенно к этому прибавляются силы неодушевленной природы; например, ветер или воду, уже находящиеся в движении, заставили сообщать часть своего движения колесу, которое до этого изобретения вращали с помощью мускульной силы. Эту пользу извлекали из сил ветра и воды рядом действий, состоящих, как и предыдущие, в передвижении определенных предметов в определенные положения, в которых они образуют то, что названо машиной. Необходимое для этого мускульное действие не повторяется постоянно, а совершается одноразово, вследствие чего, в общем, возникает большая экономия труда.
§ 3. Некоторые авторы поднимали вопрос о том, не оказывает ли природа большее содействие труду в одних отраслях производства, чем в других, и сами отвечали, что в некоторых производствах решающую роль играет труд человека, в других же – силы природы. Здесь, однако, явное смешение понятий. Доля участия природы в работе человека не поддается определению и измерению. Невозможно установить, участвует ли в изготовлении какой-либо вещи природа больше, чем в производстве любой другой. Нельзя даже сказать, что долл труда меньше. Может, конечно, понадобиться меньше труда, но если тот его объем, который требуется, абсолютно необходим, то результат настолько же продукт труда, как и природы. Когда для достижения результата вообще в равной мере нужны два условия, то бессмысленно утверждать, что такая-то его часть произведена одним из них, а такая то – другим. Это все равно что пытаться установить, какая половина ножниц вносит большую долю в процесс резания или какой из множителей, пять или шесть, играет большую роль в получении произведения числа тридцать. Эта странная фантазия обычно принимает форму утверждения, согласно которому природа будто бы оказывает большее содействие трудам человека в сельском хозяйстве, нежели в промышленности. Такое представление, которого придерживались французские экономисты и от которого не был свободен и Адам Смит, возникло из ошибочного понимания сущности ренты. Поскольку земельная рента есть цена, уплачиваемая за пользование силами природы, а в промышленности она не выплачивается, то эти писатели вообразили, будто эта цена выплачивается именно потому, что сама земля производит больший объём работы. Между тем более глубокое исследование предмета показало бы, что причина, по которой пользование землей имеет цену, попросту заключается в ограниченности земельной площади и что если бы воздух, тепло, электричество, химические реагенты и другие силы природы, применяемые промышленниками, существовали в ограниченном количестве и могли бы быть, подобно земле, за хвачены и присвоены, то и из них можно было бы извлекать ренту.
§ 4. Это приводит нас к установлению различия, имеющего, как мы увидим, первостепенное значение. Среди сил природы одни существуют в неограниченном количестве, другие – в ограниченном. Неограниченное количество здесь, разумеется, следует понимать не буквально, а в чисто практическом смысле, а именно как количество, превосходящее возможности использования при любых или по крайней мере при нынешних обстоятельствах. В некоторых недавно заселенных странах земля имеется практически в неограниченном количестве, ее больше, чем в состоянии использовать современное или увеличивающееся в грядущих поколениях население, какой бы численности оно ни достигло. Но даже и здесь количество земель, удобно расположенных относительно рынков сбыта и путей сообщения, ограниченно; не так уж много таких, которые люди с готовностью захотели бы заселить, обрабатывать или вообще как-либо использовать. Во всех же старых странах земли, пригодные к обработке или по крайней мере обладающие сколько-нибудь достаточным плодородием, следует отнести к природным силам, имеющимся в ограниченном количестве. Можно считать, что вода рек и озер для повседневного потребления имеется в изобилии, но, если она требуется для орошения полей, ее может даже не хватить для покрытия всех потребностей; в то же время в местах, жизнь в которых зависит от искусственных водоемов, водохранилищ или колодцев, иногда недостаточно обильных или могущих иссякнуть, вода занимает свое место среди предметов, количество которых строжайше ограниченно. Там, где сама вода и имеется в изобилии, тем не менее энергия воды, т. е. падающая с высоты вода, применимая по своей механической силе для нужд промышленности, может оказаться весьма недостаточной по сравнению с тем, чем могли бы воспользоваться люди, если бы этой энергии было больше. Количество угля, металлических руд и других полезных материалов, извлекаемых из недр земли, еще более ограниченно, чем количество земли. Они встречаются только в определенных местах, и запасы их могут истощаться, хотя в каком либо данном районе в данное время количество их далеко превосходит возможности текущего использовании, даже если они могут быть получены даром. Морской рыбный промысел в большинстве случаев представляет собой дар природы, количественно практически неограниченный, однако китобойный промысел в Арктике уже давно не в состоянии удовлетворить спрос, который существует, не смотря на очень высокие издержки, связанные с добычей китов, а ловля китов в южных морях, получившая поэтому столь значительное развитие, может привести к истощению и этих районов. Речное рыболовство представляет собой природный источник очень ограниченного характера, и, если позволить всем пользоваться им без удержу, он быстро исчерпает себя. Воздух, даже в том его состоянии, которое мы называем ветром, можно в большинстве ситуаций получать в количестве, достаточном для всевозможного употребления. Так же обстоит дело и с водным транспортом у морских побережий и на крупных реках, хотя количество пристаней и портов, необходимых для обслуживания этого вида транспорта, в ряде случаев гораздо меньше, чем можно было бы использовать, если бы они были более доступны.
Далее мы увидим, в какой степени экономика общества зависит от ограниченного количества большинства самых важных из существующих сил природы, особенно земли. Здесь я лишь замечу, что, пока количество той или иной силы природы практически неограниченно, она не может, если не поддается установлению над ней искусственной монополии, иметь какую-либо стоимость на рынке, поскольку никто не станет давать что-нибудь за то, что он может получить бесплатно. Но как только ограничение становится практически ощутимым, как только той или иной силы природы оказывается меньше, чем можно было присвоить и применить, если бы она оставалась доступной безвозмездно, собственность на эту силу природы и на ее применение сразу же приобретает меновую стоимость. Когда в каком-либо районе требуется больше водной энергии, чем могут обеспечить имеющиеся водопады, люди будут платить соответствующую цену за пользование водопадом. Когда требуется больше земли для обработки, чем имеется в данной местности, или требуется больше земли определенного качества и определенного удобства ее местоположения, земля такого качества и такого местоположения может продаваться за известную цену и сдаваться внаймы за годовую ренту. Ниже эта тема будет рассмотрена подробно, но часто оказывается полезным заранее кратко обозначить принципы и выводы, которые здесь еще нет возможности полностью изложить и обосновать.
§ 1. Труд, который завершается производством предмета, пригодного для какого-нибудь употребления человеком, применяется либо непосредственно в изготовлении данного предмета, либо в предшествующих операциях, осуществляемых с целью облегчить, а иногда чтобы вообще сделать возможными последующие операции. Например, при изготовлении хлеба непосредственно применяемый для этого труд – это труд пекаря, но труд мельника, прилагаемый не к выпечке хлеба, а к производству муки, также образует часть совокупного объема труда, затрачиваемого на изготовление хлеба. То же относится и к труду сеятеля и жнеца. Некоторые могут сделать вывод, что только перечисленные работники вкладывают свой труд непосредственно в производство конечного продукта, поскольку зерно, мука и готовый хлеб представляют одно и то же вещество в трех различных состояниях. Не вдаваясь в спор по этому вопросу, имеющему лишь терминологический смысл, мы напомним, что существует еще и пахарь, который готовит почву для посева и труд которого никогда не приходит в соприкосновение с указанным веществом в любом из его состояний, а также выковавший плуг кузнец, участие которого в конечном результате еще более отдаленное. Все эти люди в конце концов получают вознаграждение за свой труд из готового хлеба или из его цены, в том числе и кузнец наравне с другими, поскольку плуги не имеют иного назначения, кроме пахоты, и никто не стал бы их производить и применять, если бы дополнительный доход от возделывания ими почвы не послужил бы источником средств для надлежащего вознаграждения за труд кузнеца. Когда результат труда используется или потребляется в виде хлеба, то именно от хлеба должно быть получено такое вознаграждение. Хлеба должно хватить, чтобы вознаградить всех перечисленных работников и еще некоторых других, например плотников и каменщиков, возводивших сельскохозяйственные постройки, рабочих, строивших изгороди и копавших канавы, необходимые для защиты полей, рудокопов и плавильщиков, добывавших руду и выплавлявших железо, из которого изготовляли плуг и другие орудия. Однако вознаграждение кузнеца и всех этих работников производится за счет хлеба не одного урожая, а многих урожаев, собираемых в течение ряда лет, пока плуг или постройки и ограждения не придут в негодность. Следует добавить еще один вид труда – перевозку продукта с места его производства к месту его потребления: труд, затраченный на перевозку зерна на рынок, с рынка на мельницу, с мельницы в пекарню и на перевозку хлеба из пекарни к месту его конечного потребления. Этот вид труда иногда принимает очень значительные размеры: муку доставляют [1848 г.] в Англию с другой стороны Атлантики, зерно – из глубин России; при этом, кроме непосредственно занятых здесь работников – матросов и возчиков, применяются также дорогостоящие орудия, как, например, корабли, на сооружение которых затрачивается много труда. Здесь, однако, вознаграждение труда производится не целиком, а лишь частично за счет хлеба, так как корабли за время их существования используются для перевозки многих различных товаров.
вот почему определить объем затрат труда, результатом которых является любой данный товар, дело далеко не простое. Факторы, которые следует принять в расчет, очень многочисленны, некоторым может показаться, что их число беспредельно, ибо если мы в общее количество труда, затраченного на изготовление хлеба, включаем труд кузнеца, выковавшего плуг, то могут спросить: почему мы здесь не учитываем труд, затраченный на производство орудий, которыми пользуется кузнец, а также на производство других орудий для изготовления кузнечных орудий и так далее до сотворения мира? Но после преодоления одной или двух ступеней этой восходящей лестницы мы вступаем в область слишком малых дробей, не поддающихся исчислению. Допустим, например, что один плуг может служить до своего окончательного износа 12 лет. В этом случае лишь 1/12 часть затрат труда на изготовление плуга следует отнести на счет урожая каждого года. 1/12 часть труда на производство плуга – величина, которую можно вычислить. Однако один и тот же набор орудий, быть может, применяется кузнецом для производства 100 плугов, которые на протяжении 12 лет своего существования используются для обработки почвы на 100 разных фермах. Следовательно, на годовой урожай одной фермы была израсходована 1/1200 часть труда по изготовлению орудий для кузнеца. Если же эту дробь подвергнуть дальнейшему делению на мешки зерна и буханки хлеба, станет очевидным, что такие величины нецелесообразно принимать в расчет для какой-либо практической цели, связанной с определенным товаром. Правда, если бы изготовитель орудий не затратил на это свой труд, зерно и хлеб не могли бы быть произведены, но учет его труда, не сделает их дороже ни на 1/10 фартинга.
§ 2. Другой способ косвенного или отдаленного участия труда в производстве того или иного предмета требует особого рассмотрения. Речь идет о затратах труда на производство средств существования для рабочих на то время, в течение которого они заняты в производстве. Это предварительное применение труда составляет необходимое условие для любой производственной операции, кроме разве ничтожной по своим масштабам. За исключением труда охотника и рыбака, едва ли существует вид труда, который приносит немедленные результаты. Производственные операции требуют известного времени для изготовления продукта. Если рабочий до начала работы не располагает собственным запасом пищи или не может получить ее у кого-нибудь другого, причем в достаточном количестве, чтобы прокормить себя, пока производство не завершено, он в состоянии взяться лишь за такую работу, которую можно выполнять урывками в сочетании с добыванием средств к существованию. Он даже не в силах добыть саму пищу в достаточном количестве, так как любой способ ее добывания требует, чтобы уже был некоторый ее запас. Земледелие приносит свои плоды только по истечении месяцев, и, хотя труд земледельца необязательно заполняет весь этот период, он все же занимает значительную его часть. Мало того что земледелие невозможно без заблаговременного производства пищи, требуется очень большой ее запас, чтобы сколько-нибудь многочисленное общество могло существовать целиком за счет земледелия. Страны, подобные Англии или Франции, в состоянии вести земледелие в данном году лишь потому, что предшествующие годы обеспечили в этих странах или за их пределами достаточное количество продовольствия для пропитания их сельскохозяйственного населения до следующего урожая. Они способны производить другую продукцию, помимо продовольствия, лишь потому, что располагают достаточным запасом продуктов питания к моменту завершения сбора урожая, чтобы прокормить не только работников сельского хозяйства, но, кроме того, и большое промышленное население.
Труд, затрачиваемый на производство такого запаса средств к существованию, образует большую и важную часть прошлого труда, который необходим для осуществления труда настоящего. Но следует обратить особое внимание на различие между этим видом прошлого труда и другими видами предварительного и подготовительного труда. Мельник, жнец, пахарь, кузнец, возчик, тележный мастер, даже матрос и кораблестроитель получают вознаграждение за свой труд за счет конечного продукта – хлеба, приготовленного из зерна, над которым они поочередно трудились или же для производства которого обеспечивали нужные орудия. Труд, затраченный на производство продовольствия, которое кормит всех этих работников, столь же необходим для достижения конечного результата, хлеба нынешнего урожая, как и все другие части труда, но не вознаграждается, подобно им, за счет этого урожая. Прошлый труд получил свое вознаграждение из прежних запасов продовольствия. Чтобы создать какой нибудь продукт, необходимы труд, орудия, материалы и продовольствие для прокормления рабочих. Но орудия и материалы не имеют другого назначения, кроме получения данного продукта, или по крайней мере не применяются ни для чего другого, и труд, затраченный на их производство, может быть вознагражден лишь за счет продукта, когда он уже произведен. Напротив, продовольствие полезно само по себе и применяется для непосредственного потребления, для пропитания человеческих существ. Труд, затраченный на производство пищи и возмещенный ею, не нуждается в повторном вознаграждении за счет продукта последующих затрат труда, возможность которого обеспечена произведенной пищей. Допустим, что одна и та же группа работников занимается одновременно изготовлением промышленного продукта и возделыванием земли для собственного прокорма; в этом случае она получает в вознаграждение за свой труд и пищу, и промышленное изделие. Но если она добывает также сырье и изготовляет инструменты, то за эти последние затраты энергии она не получает ничего, кроме самого промышленного изделия.
Требование вознаграждения, основанное на владении продовольствием, необходимом для пропитания работников, носит совсем иной характер; здесь уже речь идет о вознаграждении не за труд, а за воздержание. Если человек обладает запасом пищи, он может по своему усмотрению израсходовать его сам, проводя время в праздности, либо скормить его тем, кто прислуживает ему или сражается за него, а также поет или танцует для него. Но если он вместо этого употребит свой запас на прокорм производительных работников в период их работы, то он может потребовать и, разумеется, потребует вознаграждения в виде доли продукта их труда. И он не удовлетворится простым возмещением; если он вернет себе лишь то, что затрачено, то останется с тем же, с чего он начал, и не получит никакой выгоды от отсрочки потребления сбережений для собственной пользы или удовольствия. Он будет добиваться какого-либо эквивалента взамен своего воздержания и захочет, чтобы предоставленное им в долг продовольствие вернулось к нему с приращением, называемым на деловом языке прибылью. Именно расчет на эту прибыль обычно образует элемент того мотива, который побуждает человека создавать запас, экономя на собственном потреблении, или, во всяком случае, откладывать использование уже имеющегося запаса для личного комфорта или удовольствия. В свою очередь пища, которая поддерживает существование других работников, когда они изготовляют орудия труда или добывают сырье, также должна быть кем-то заготовлена заранее, и этому последнему также причитается его прибыль из конечного продукта. Здесь, однако, имеется то различие, что конечный продукт должен обеспечить не только прибыль, но и вознаграждение за труд. Работник, изготовляющий орудия труда, например кузнец, делающий плуг, обычно не станет дожидаться своей платы до уборки урожая; фермер отдает ему плату вперед и становится вместо него собственником плуга. Тем не менее плата должна поступить из урожая, поскольку фермер пойдет на такой расход только потому, что он рассчитывает на возмещение его из урожая, причем с прибылью за этот аванс; иными словами, урожай должен обеспечить, помимо вознаграждения за труд сельскохозяйственным работникам (и прибыль за авансирование этого вознаграждения), достаточный излишек, из которого оплачивается труд подручных кузнеца и причитается прибыль самому кузнецу, а также образуется прибыль фермера за выдачу вперед этих двух сумм.
§ 3. Из этих соображений следует, что в перечень и классификацию отраслей производства, которые предназначены для косвенного или отдаленного содействия другим видам производительного труда, мы не должны включать труд, создающий продовольствие или другие предметы первой необходимости, потребляемые производительными работниками, ибо главную цель и назначение этого труда составляют сами по себе средства существования. Хотя обладание их запасом и позволяет обеспечить выполнение другой работы, это лишь случайное следствие. Остальные способы, посредством которых труд косвенно участвует в производстве, можно подразделить на пять видов.
Во-первых, труд, занятый в производстве материалов, которые затем подвергаются обработке в промышленности. Во многих случаях этот труд сводится к простому присвоению: речь идет о добывающей промышленности, как ее удачно назвал Дюнуайе. Труд горняка, например, состоит из операций по выкапыванию из земли веществ, превращаемых промышленностью в различные предметы, пригодные для нужд человека. Однако добывающая промышленность не ограничивается извлечением лишь сырья. Уголь, например, применяется не только в промышленных процессах, но и непосредственно для обогрева людей. В этом случае он служит уже не производственным материалом, а сам по себе выступает конечным продуктом. То же самое относится и к драгоценным камням. Последние в небольшой мере используются в производственных целях, как, например, алмазы для разрезания стекла, наждак и корунд для шлифования, но в их главном назначении, служить украшением, они употребляются непосредственно, хотя обычно и для этого требуют некоторой предварительной обработки, что, быть может, дает основание рассматривать их как сырье. Металлические руды всех видов представляют собой только сырье.
К производству материалов следует также отнести и труд лесоруба, занятого валкой и обработкой строевого леса для строительства или получением древесины для плотницкого и других ремесел. В лесах Америки, Норвегии, Германии, в Пиренеях и Альпах этот вид труда при меняется главным образом в заготовке естественно произрастающего леса. В ряде случаев к труду лесоруба следует прибавить труд работников, осуществляющих посадку деревьев и уход за лесом.
В эту же группу включаются сельскохозяйственные работы по выращиванию льна, конопли, хлопка, шелкопряда, по заготовке кормов для скота, производству дубильных материалов и красителей, разведению некоторых масличных растений и созданию еще многих вещей, полезных лишь потому, что они необходимы для других отраслей производства. Сюда относится также труд охотника, если он ставит своей целью добычу мехов или перьев, пастуха и скотовода, когда они заготовляют шерсть, шкуры, рога, щетину, конский волос и т. п. Вещи, служащие материалом в различных промышленных процессах, чрезвычайно разнообразны и черпаются из всех областей животного и растительного миров, а также царства минералов. К тому же готовые изделия многих отраслей промышленности оказываются материалом для других отраслей. Произведенная прядильщиком пряжа применяется почти исключительно в качестве материала для ткача. Даже продукт ткацкого станка используется преимущественно в виде материала для изготовителей предметов одежды и мебели или средств труда производительных отраслей, как, например, в случае с шитьем парусов. Строго говоря, все пищевые продукты, которые поставляет земледелец, являются не чем иным, как материалом для трудового процесса пекаря или повара.
§ 4. Второй вид косвенного труда – это труд, занятый в производстве орудий или инструментов, содействующих труду человека. Я использую эти термины в самом широком смысле, они охватывают все постоянные орудия или помощников производства – от кремня и огнива для высекания огня до парохода и сложнейшей фабричной машины. Трудно провести четкую грань между орудиями и материалами. Некоторые вещи, применяемые в производстве (например, топливо), в обычной речи едва ли обозначат одним из этих терминов, так как житейский язык формируется под воздействием требований, отличающихся от тех, какие определяют научное изложение. Что бы избежать умножения категорий и обозначений, характеризующих не имеющие научного значения различия, политэкономы обычно включают все, что используется в качестве непосредственных средств производства, либо в разряд орудий, либо в разряд материалов (средства, которые служат производству лишь косвенно, мы рассмотрим ниже). Быть может, проще и удобнее всего провести между ними разграничительную линию таким образом, чтобы считать материалом всякое средство производства, которое может быть использовано лишь один раз и разрушается (по крайней мере в качестве средства для данной цели) в процессе его однократного употребления. Например, топливо, сгорев, уже не может снова служить топливом; в качестве такового могут быть использованы лишь остатки, не сгоревшие в первый раз. И дело не только в том, что топливо нельзя использовать, не потребляя его, сама его польза заключается в его потреблении, ибо, если не сгорит хоть часть топлива, не будет произведено и тепло. В свою очередь и шерсть уничтожается как шерсть, когда ее превращают в пряжу, а последняя, будучи соткана в ткань, перестает быть пряжей. Между тем топор, которым срубили дерево, продолжает оставаться топором, и им можно после этого срубить еще сотню или тысячу деревьев. И хотя топор при каждом его употреблении в небольшой степени портится, он выполняет свою функцию не тем, что портится, тогда как уголь и шерсть делают свое дело в процессе своего уничтожения; напротив, топор оказывается тем лучшим орудием, чем он прочнее. К материалам по праву относят некоторые вещи, могущие быть пущенными в дело по два и три раза, но лишь в том случае, если продукт, первоначально из них изготовленный, прекратил свое существование. Железо, послужившее для создания котла или сети труб, можно переплавить и выковать из него плуг или паровую машину; камни, из которых сложен дом, можно использовать после его слома на постройку другого. Но все это возможно лишь вслед за уничтожением первоначального продукта; функция названных вещей в качестве материалов возобновляется только после того, как они перестают функционировать в своем прежнем употреблении. По-иному обстоит дело с вещами, относимыми к разряду орудий; их можно использовать многократно для выполнения все новых работ, иногда в течение длительного времени, пока они не подвергнутся износу, между тем как произведенное с их помощью изделие может оставаться невредимым, а если и разрушается, то в силу своих собственных свойств или в результате аварий, причина которых кроется в них самих*.
* Талантливый и благожелательный критик данного трактата («Edinburgh Review», октябрь, 1848 г.) иначе понимает различие между материалами и орудиями; он предлагает относить к материалам «все вещи, которые, подвергшись изменению в процессе производства, сами становятся предметом обмена, а к орудиям (или инструментам) – «вещи, с помощью которых осуществляются указанные изменения, но которые сами, однако, не преобразуются в часть поступающего на рынок результата производства». Согласно этому определению, топливо, потребляемое на фабрике, следует считать не материалом, а орудием. Такое толкование, в отличие от предложенного в нашем тексте, больше подходит к изначальному физическому значению слова «материал», но характеристика его, на которой основывается критик, практически не имеет отношения к политической экономии.
На единственное весьма важное практическое различие между материалами и орудиями производства, вытекающее из их особенностей, мы уже обратили внимание в другом месте. Поскольку материалы, как таковые, будучи однажды употребленными, разрушаются, то весь труд, требующийся для их производства, а также воздержание лица, обеспечившего средства существования для выполнения этого труда, должны вознаграждаться за счет результатов этого однократного употребления материалов. Орудия, напротив, могут быть используемы многократно, и все количество продуктов, произведенных с их помощью, образует фонд, из которого можно вознаграждать как труд, затраченный на изготовление самих этих орудий, так и воздержание тех лиц, накопления которых обеспечивали средства для осуществления труда. Вполне достаточно, чтобы лишь доля, обычно незначительная, каждого такого продукта, направлялась на вознаграждение этого труда и воздержания или на компенсацию непосредственного производителя за авансированное им вознаграждение лицу, изготовившему эти орудия.
§ 5. В-третьих, кроме материалов для переработки и орудий, с помощью которых промышленность это делает, она должна также предусмотреть меры по защите своей деятельности и сохранности своей продукции от разрушительных сил природы или от насилия и хищничества со стороны людей. Отсюда возникает еще один способ применения труда, не связанного непосредственно с производством продукта, но способствующего производству, а именно применение труда для его защиты. Таково назначение всех производственных зданий и сооружений: фабрик, складов, доков, амбаров, сараев, помещений для содержания скота или для сельскохозяйственных работ. Я исключаю здания, в которых живут рабочие или которые предназначены для их личных нужд; эти помещения, подобно пище, удовлетворяют насущные потребности и должны рассматриваться как вознаграждение за труд. Существует много видов труда, которые еще более непосредственно применяются для защиты производственной деятельности. Пастух не занят почти ничем другим, кроме охраны стада от возможного урона; здесь позитивные силы, приводящие к производству продукта, действуют почти целиком сами по себе. Я уже ссылался на труд работников, сооружающих изгороди и копающих канавы, строящих дамбы или плотины. Сюда следует добавить также труд солдата, полицейского и судьи. На самом деле эти исполнители не заняты исключительно защитой производства, а их жалованье не составляет для индивидуального производителя части его производственных издержек Но оплата их труда производится из налоговых поступлений, источником которых служит результат производства. Во всякой сколько-нибудь сносно управляемой стране эти люди оказывают производству услуги, по своему эффекту значительно превосходящие стоимость их содержания. Поэтому для общества в целом затраты на них составляют часть издержек производства; а если бы доходов от производства не хватало на содержание этих дополнительных ко всем другим работников, то производство, по крайней мере в такой форме и при таком способе его организации, не могло бы иметь места. К тому же, если бы правительство не брало на себя защиту процесса производства, производители вынуждены были бы либо отвлекать значительную долю своего времени и труда от производства для обеспечения его охраны, либо нанимать для этой цели вооруженных людей. В обоих случаях весь затраченный таким образом труд необходимо было бы вознаграждать непосредственно за счет результатов производства, а продукция, которая могла бы оплачивать этот дополнительный труд, не была бы произведена. При нынешней организации продукт вносит свою долю на содержание этой защиты и, несмотря на расточительство и мотовство, присущее правительствам, осуществляющим такие расходы, получает ее гораздо лучшего качества и намного дешевле.
§ 6. В-четвертых, очень большое количество труда занято не в производстве продукта, а в доставке уже созданного продукта тем, для чьего потребления он предназначен. Многие крупные отряды работников заняты исключительно выполнением какой-либо функции такого рода. Прежде всего сюда относится целая категория работников транспорта – наземного и водного: погонщики мулов, возчики, лодочники, матросы, грузчики, носильщики, железнодорожники и т. п. Далее следуют все строители транспортных средств – кораблей, барж, повозок, локомотивов и т. д.; необходимо также назвать строителей дорог, каналов, железнодорожных путей и сооружений. Иногда дороги строит правительство и безвозмездно предоставляет их в общественное пользование, но затраченный на это труд тем не менее оплачивается за счет продукции производства. Каждый производитель, внося свою долю налогов, собираемых обычно на дорожное строительство, платит таки образом за пользование теми дорогами, которые отвечают его потребностям; если они построены достаточно рационально, то доход от предприятия увеличивается намного больше по сравнению с налогом.
Другой многочисленный класс работников, занятых доведением произведенных продуктов до их потребителей, – это класс оптовых и розничных торговцев или, как их можно было бы назвать, распределителей. Потребовалась бы огромная затрата времени и хлопот, а связанные с этим неудобства свели бы дело на нет, если бы потребители должны были приобретать нужные им предметы непосредственно у производителей. Как производители, так и потребители живут очень разбросанно, а последние зачастую на слишком большом удалении от первых. Для сокращения потерь времени и труда уже издавна стали устраивать ярмарки и базары, где производители и потребители периодически встречались без посредников; такая практика действовала достаточно удовлетворительно в отношении многих товаров, особенно сельскохозяйственных продуктов, поскольку земледельцы в определенные сезоны располагали свободным временем. Но даже и в данном случае отправляться на рынок зачастую оказывалось очень хлопотно и неудобно для покупателей, имеющих другой род занятий и не проживающих в непосредственной близости от рынка. Между тем производство многих товаров требует длительного времени, и ярмарки для их сбыта приходилось устраивать с очень большими интервалами. Спрос потребителей нужно было удовлетворять намного вперед, а иногда он столь же долго оставался неудовлетворенным. Вот почему даже в те времена, когда ресурсы общества еще не позволяли создавать лавки, снабжение этими товарами повсеместно попало в руки странствующих торговцев; коробейников, появлявшихся раз в месяц, предпочитали ярмаркам, устраивавшимся лишь один или два раза в год. В сельских районах, удаленных от городов или больших деревень, профессия коробейника до сих пор не исчезла. Но торговец с постоянным местопребыванием и с определенным кругом клиентов настолько более надежен, что потребители предпочитают обращаться к нему, если им это представляется удобным. Поэтому торговцы считают для себя выгодным открывать торговлю в каждом населенном пункте, где достаточно потребителей, чтобы обеспечить им вознаграждение за их труд.
во многих случаях производителем и торговцем оказывается одно и то же лицо, по крайней мере в его руках сосредоточены собственность на запасы товаров и контроль над торговыми операциями. Портной, сапожник, пекарь и многие другие ремесленники являются производителями товаров, которые они продают, во всяком случае они ими являются на завершающей стадии производства. Такое совмещение функций производителя и розничного торговца удобно, однако, лишь тогда, когда товар выгодно производить на месте или вблизи места его продажи, причем когда он к тому же производится и продается в не большом количестве. Когда же товары приходится перевозить на большие расстояния, одно и то же лицо не может надлежащим образом управлять и их производством, и продажей. Если эти товары дешевле изготовлять в больших количествах, то одной фабрике требуется так много местных каналов для сбыта своей продукции, что продажу ее удобнее всего передать другому агенту. Даже обувь и одежду, когда они требуются одновременно большими партиями, например полку или работному дому, обычно приобретают не прямо у производителей, а у торговых посредников, которые принимают на себя обязанность выяснять, у каких производителей лучше и дешевле приобретать эти товары. Даже в тех случаях, когда вещи предназначаются в конечном счете для продажи в розницу, соображения удобства приводят вскоре к возникновению класса оптовых торговцев. Когда количество товаров и объем сделок выходят за определенные рамки, когда одна фабрика снабжает многие лавки, а одной лавке приходится зачастую приобретать товары у многих разных фабрик, потеря времени и труда как фабрикантов, так и розничных торговцев при сношениях непосредствен но друг с другом побуждает их иметь дело с небольшим числом крупных торговцев или купцов, которые покупают только для перепродажи, собирают товары различных производителей и распределяют их среди розничных торговцев, в свою очередь распределяющих товары среди потребителей.
Из этих различных элементов образуется распределяющий класс, деятельность которого дополняет деятельность производящего класса. Распределяемая таким способом продукция, или ее стоимость, служит источником, из которого вознаграждаются затраченная энергия распределителей, а также воздержание, позволяющее им авансировать средства, необходимые для осуществления процесса распределения.
§ 7. Мы завершили перечисление содействующих производству способов приложения труда к внешней природе. Но существует еще один способ применения труда, который, хотя и более отдаленно, ведет к той же цели, – это труд, предметом приложения которого являются человеческие существа. Каждый человек с самого детства вырастает с помощью больших затрат труда какого-либо лица или лиц; если бы этот труд, или часть его, не применялся, ребенок не мог бы достигнуть зрелого возраста и обрести силу, позволяющую ему в свою очередь стать работником. Для общества в целом труд и издержки на содержание подрастающего поколения образуют часть затрат, которые, составляют условие производства и которые с лихвой возмещаются из продуктов будущего труда этого поколения, Но отдельные лица обычно принимают на себя этот труд и издержки не ради получения такого дохода в будущем, а по иным мотивам, и, следовательно, политическая экономия, как правило, не должна рассматривать такие затраты в качестве издержек производства. Однако техническое или производственное обучение населения, труд, затраченный на овладение производственными ремеслами и обучение им, на приобретение и передачу навыков в этих ремеслах, – весь этот труд осуществляется в действительности и главным образом ради получения этим путем большего или более ценного продукта, ради того, чтобы обучающийся мог впоследствии получать эквивалентную или большую плату за свой труд, сверх соответствующего вознаграждения учителя, если его нанимали.
Поскольку труд, способствующий развитию производительных сил человека, будь то физических или умственных, можно считать частью труда, с помощью которого общество осуществляет свою производственную деятельность, или, иными словами, частью стоимости продукта для общества, то такой же его частью надо считать и труд, затрачиваемый на поддержание производительных сил человека, на предохранение их от разрушения или ослабления в результате несчастных случаев и болезней. Труд врача или хирурга, к которому прибегают лица, занятые в производстве, следует рассматривать в экономике общества как жертву, приносимую для того, чтобы предотвратить исчезновение в результате смерти или немощи той части производительных ресурсов общества, которая содержится в жизнедеятельности, в физических или умственных способностях его трудоспособных членов. Разумеется, для отдельных лиц это образует лишь часть, иногда весьма несущественную часть, мотивов, побуждающих их обращаться к медицинской помощи. Вовсе не экономическими соображениями руководствуются люди, позволяя ампутировать какую-либо конечность или стараясь излечиться от лихорадки, хотя, когда они это делают, обычно имеются достаточные мотивы, чтобы поступать таким образом даже по одним лишь экономическим причинам. Следовательно, здесь перед нами один из случаев, когда труд и издержки, хотя и способствуют производству, все же предпринимаются не ради его целей или получения доходов от него, а поэтому оказываются вне сферы большинства общих положений политической экономии, касающихся производительного труда. Однако, когда речь идет не об отдельных лицах, а об обществе в целом, эти затраты труда и издержки следует рассматривать в качестве части аванса, с помощью которого общество осуществляет свою производительную деятельность и который возмещается из продукта производства.
§ 8. Другой вид труда, обычно причисляемый к умственному, но способствующий производству конечного продукта столь же непосредственно, хотя и не так быстро, как сам по себе физический труд, – это труд изобретателей промышленных процессов. Я пишу «обычно причисляемый к умственному» потому, что в действительности этот труд не только умственный. Всякое усилие человека состоит частью из умственных, частью из физических элементов. Самый глупый подручный каменщика, который изо дня в день повторяет механический акт, поднимаясь с грузом по стремянке, выполняет отчасти умственную функцию, коль скоро самую умную собаку или слона этому, очевидно, нельзя научить. Самый тупой человек, если ему покажут, как это делать, способен вращать мельничный жернов, тогда как лошадь не может его вращать без того, чтобы человек не погонял ее и не правил ею. С другой стороны, в чисто умственном труде, когда он порождает какой-либо внешний результат, всегда содержится некоторый физический элемент. Ньютон не мог бы открыть свои законы без физического усилия в виде писания или диктовки. Пока он формулировал их в своем мозгу, ему пришлось вычертить много диаграмм, сделать на бумаге много расчетов и схем. Изобретателям, помимо затрат умственной энергии, приходится прилагать много ручного труда на изготовление моделей и проведение опытов, прежде чем их идеи могут успешно осуществиться на деле. Но каким бы он ни был, умственным или физическим, их труд составляет часть того труда, который делает возможным производство. Труд Уатта, затраченный на изобретение паровой машины, был столь же необходимой составной частью производства, как и труд механика, ее изготовляющего, и труд машиниста, ею управляющего, причем Уатт предпринимал свой труд с той же целью, что и механик и машинист, с расчетом на вознаграждение из результатов производства. Труд изобретательский часто оценивается и оплачивается таким же образом, как и труд исполнительский. Многие фабриканты, производящие модные товары, нанимают изобретателей, которые получают заработную плату или жалованье за конструирование образцов точно так же, как другие получают плату за их копирование. Все это – в подлинном смысле слова составная часть производительного труда, подобно тому как труд автора книги образует часть ее производства наравне с трудом печатника и переплетчика.
С национальной или общемировой точки зрения труд ученого или мыслителя-теоретика в такой же мере представляет собой элемент производства в самом узком смысле слова, как и труд изобретателя технического новшества; многие такие изобретения оказались прямым следствием теоретических открытий, а всякое расширение знаний о силах природы ведет к их применению в практических целях. Электромагнитный телеграф явился удивительным и совершенно неожиданным следствием опытов Эрстеда и математических исследований Ампера. Современное навигационное искусство – это непредвиденный плод чисто теоретических, продиктованных явно одной лишь любознательностью, исследований александрийскими математиками свойств трех кривых, образуемых пересечением плоскости и конуса. Значение отвлеченного мышления беспредельно даже с точки зрения чисто материального производства. Поскольку эти материальные плоды редко являются непосредственной целью изысканий ученых, хотя и выступают их результатом, вознаграждение ученых, как правило, производится не за счет увеличения производства, к которому их открытия могут привести случайно и чаще всего спустя много времени. Это их отдаленное воздействие на производство не следует принимать в расчет в большинстве задач политической экономии. Отвлеченные мыслители обычно считаются производителями лишь книг или других находящих применение или сбыт произведений, являющихся плодом их индивидуального творчества. Но если мы посмотрим на дело иначе (а, в политической экономии к этому всегда надо быть готовым) и станем принимать во внимание не индивидуальные действия и определяющие их побуждения, а национальные и общечеловеческие результаты, то абстрактное мышление следует считать чрезвычайно важной частью производительного труда общества, а ту долю его ресурсов, которая расходуется на осуществление и вознаграждение такого труда, в высшей степени производительной частью его издержек.
§ 9. В предшествующем обзоре способов применения труда для осуществления производства я мало обращался к распространенному делению экономической деятельности на сельскохозяйственную, промышленную и торговую, потому что в действительности такое подразделение очень плохо отвечает целям классификации. Здесь вообще не учитываются или учитываются весьма мало многие значительные виды производственной деятельности, например труд шахтеров, строителей дорог, моряков, не говоря уж о труде охотников или рыбаков. Нельзя также строго разграничить сельскохозяйственное и промышленное производство. Следует ли, например, мельника или пекаря причислять к земледельцам или к промышленникам? Их занятие по характеру своему относится к обрабатывающей промышленности. Прежде чем попасть к ним, продукты питания уже окончательно утрачивают свою связь с землей; однако столь же справедливо можно сказать это и про молотильщика, веяльщика, маслодела, сыровара, работа которых всегда считалась сельскохозяйственной, быть может, потому, что обычно ее выполняют люди, живущие на фермах и, подобно пахарю, подчиняющиеся фермеру. По многим соображениям, всех этих работников, включая мельника и пекаря, надо отнести к тому же разряду, в который входят пахарь и жнец. Все они заняты производством пищи, и их труд оплачивается из произведенной пищи. Когда одни из них пользуются изобилием и достатком, то тем же пользуются и другие. Все вместе они образуют «сельскохозяйственный интерес», своим соединенным трудом оказывают населению одну общую услугу, причем этот труд оплачивается из одного общего источника. Даже земледельцы в тех случаях, когда их продукцией является не пища, а материалы для производств, обычно называемых обрабатывающей промышленностью, во многих отношениях принадлежат к той же отрасли хозяйства, что и фабриканты. Хлопководы Каролины и овцеводы Австралии ближе по своим интересам к прядильщику и ткачу, нежели к хлебопашцу. Но с другой стороны, производство, действующее непосредственно на земле, обладает, как мы увидим ниже, рядом свойств, которые влекут за собой многие важные последствия и которые отличают его от всех последующих стадий производства независимо от того, осуществляются ли они одним и тем же лицом или разными лицами, т. е. От работы молотильщика и веяльщика в равной мере, как и от работы прядильщика хлопка. Поэтому, когда я говорю о сельскохозяйственном труде, я имею в виду именно его, и только его, если в тексте не оговорено или не подразумевается иное. Термин «промышленный» (manufacturing) слишком расплывчатый и поэтому малопригодный, когда требуется точность, в тех же случаях, когда я его употребляю, я руководствуюсь лишь желанием говорить популярным, а не научным языком.
§ 1. Без труда производство невозможно, но следствием его не всегда выступает производство. Существует много видов труда, и в высшей степени полезных, объектом приложения которого не является производство. Соответственно труд подразделяется на производительный и непроизводительный. Между политэкономами велось немало споров по вопросу о том, какие виды труда следует характеризовать как непроизводительные, но они не всегда сознавали, что в действительности предмета спора не существовало.
Многие авторы отказываются рассматривать любой труд как производительный, если результатом его не является некий ощутимый материальный предмет, который может быть передан одним лицом другому. Другие же (в их числе Маккуллох и Сэй), усматривая в слове «Непроизводительный» какой-то пренебрежительный смысл, протестуют против применения этого термина ко всякому труду, который считается полезным, т. е. приносит выгоду или удовольствие, оправдывающие его затраты. Труд правительственных чиновников, солдат и военных моряков, врачей, юристов, учителей, музыкантов, танцоров, актеров, домашних слуг и т. д., если они действительно выполняют функции, за которые им платят, и если их численность не превышает численности, необходимой для выполнения этих функций, не должен быть, утверждают указанные писатели, «заклеймен» как непроизводительный. Выражение «непроизводительный» они, очевидно, считают синонимом расточительности и бесполезности. Но здесь явно неправильное понимание самого предмета спора. Поскольку производство не составляет единственную цель человеческого существования, то и термин «непроизводительный» необязательно подразумевает какое-либо позорное клеймо, и никто не намерен в данном случае понимать его таким образом. Дело просто сводится к вопросу о словесном выражении и классификации. Однако вопрос о словоупотреблении отнюдь немаловажен, даже когда он не обусловлен различием взглядов. Два термина могут одновременно выражать истину в целом, но обычно они фиксируют внимание на различных ее сторонах. Приходится поэтому несколько углубиться в рассмотрение разных значений, придаваемых словам «производительный» и «непроизводительный» в их применении к труду.
Прежде всего, даже когда мы имеем в виду производство материальных предметов, следует помнить, что произведенный продукт – это не составляющая его материя. Весь труд всего человечества не мог бы произвести одну частицу материи. Процесс ткачества – это лишь переразмещение особым образом частиц шерсти; выращивание зерна заключается лишь в том, что часть материи, именуемая семенем, помещается в положение, в котором она способна соединить частицы материи из почвы и воздуха и образовать новую комбинацию, именуемую растением. Мы не в состоянии создать материю, но мы можем заставить ее приобрести свойства, которые превращают ее из бесполезной для нас в полезную. То, что мы производим или хотим произвести, – это всегда, по справедливому выражению Сэя, полезность. Труд не сотворяет материю, он сотворяет полезность. Точно также мы не потребляем и не уничтожаем сами предметы; материя, из которой они состоят, сохраняется в более или менее измененной форме. Фактически потреблены лишь качества, делавшие их пригодными для той цели, для которой они предназначались. Поэтому Сэй и другие справедливо задают вопрос: если мы в действительности создаем полезность, а не предметы, как утверждают, то почему же весь труд, создающий полезность, не считать производительным? Почему надо отказывать в таком обозначении труду хирурга, который вправляет сустав, судьи или законодателя, способствующих обеспечению безопасности, и присваивать его труду ювелира, который гранит и шлифует алмаз? Почему отказывать в нем труду учителя, научившему меня ремеслу, которым я зарабатываю свой хлеб, и присваивать его труду кондитера, изготовляющего конфеты для преходящего приятного вкусового ощущения?
Совершенно правильно, все эти виды труда создают полезность, и вопрос, который нас сейчас занимает, не возник бы вовсе, если бы понятие «производство полезности» вполне отвечало бы распространенному представлению о производительном труде, сложившемуся у человечества. «Производство» и «производительный» представляют собой, конечно, понятия растяжимые, заключающие в себе идею о чем-то произведенном, но это что-то в обычном понимании я представляю себе не как полезность, а как богатство. Производительный труд означает труд, производящий богатство. Мы, следовательно, возвращаемся к вопросу, затронутому выше в гл. I, а именно: что такое богатство и что надо в него включать – только материальные продукты или все полезные?
§ 2. Полезности, производимые трудом, бывают трех родов.
Во-первых, это полезности, заключенные и воплощенные во внешних предметах с помощью труда, который направлен на то, чтобы сообщить внешним материальным вещам свойства, делающие эти вещи пригодными для удовлетворения нужд человека. Здесь перед нами явление общераспространенное, не требующее примеров.
Во-вторых, это полезности, заключенные и воплощенные в самих людях; в данном случае труд направлен на придание людям качеств, которые делают их полезными для себя и для других. К этому виду относится труд всех лиц, занятых в образовании, причем не только учителей, наставников, профессоров, но и правительств, в той мере, в какой они стремятся к совершенствованию народа; сюда же относится труд духовников и священнослужителей в меру его плодотворности; труд врачей, поскольку он служит сохранению жизни, физических и умственных сил; труд лиц, обучающих трудовым навыкам, различным ремеслам, наукам, искусствам, включая труд учеников, приобретающих все эти навыки и знания. Наконец, весь труд, вкладываемый всякими людьми на протяжении их жизни в расширение знаний и развитие физических и умственных способностей их самих и других людей.
В-третьих, это полезности, не заключенные и не воплощенные ни в каком предмете, а состоящие только в оказании услуг, в доставлении удовольствия и предотвращении неудобств или страданий в течение более или менее продолжительного времени, однако без сколько-нибудь постоянного изменения качеств человека или вещи; здесь мы имеем труд, занятый производством полезности непосредственно, а не (как в двух предыдущих случаях) приспособлением какой-либо другой вещи, чтобы она приносила пользу. Таков, например, труд музыкантов, актеров; декламаторов, хозяев зрелищных заведений. Они, конечно, могут оказать некоторое полезное или, наоборот, вредное воздействие на настроение и расположение духа зрителей в момент представления или после него; но ни то ни другое не составляет предполагаемой цели и не представляет результата, ради которого работает показывающий свое искусство исполнитель и за который платит зритель; их общая цель – непосредственное удовольствие. Таков также труд солдат и военных моряков. Они в лучшем случае не допускают покорения страны, нанесения ей ущерба или оскорбления, и это, конечно, услуга. Но во всех других отношениях они не оказывают на страну ни положительного, ни отрицательного влияния. Таков, далее, труд законодателя, судьи, судебного исполнителя и всех других агентов правительства, когда они отправляют свои обычные обязанности, независимо от того, какое влияние они могут производить на умонастроение народа. Оказываемая ими услуга состоит в поддержании мира и безопасности, именно в этом заключается производимая ими полезность. Кое-кому может показаться, что к тому же разряду следует отнести и людей, занимающихся перевозкой, а также оптовых и розничных торговцев, поскольку их труд не добавляет никаких новых свойств предметам. Я же отвечаю, что он добавляет такие свойства, добавляет им свойство оказываться именно в том месте, где они нужны, а не в другом. Это очень полезное свойство. Создаваемая им полезность воплощена в самих вещах, которые теперь действительно находятся там, где они нужны для потребления; в результате возросшей таким образом полезности их можно продавать по более высокой цене в соответствии с количеством труда, затраченным на ее создание. Следовательно, этот труд относится не к третьему роду, а к первому.
§ 3. Теперь нам надо выяснить, какой из этих трех видов труда следует считать производителем богатства, поскольку именно в этом состоит смысл самого по себе термина «производительный». Полезности третьего рода, заключающиеся в удовольствиях, продолжающихся лишь то время, пока ими наслаждаются, и в услугах, существующих, пока их оказывают, нельзя называть богатством иначе как в переносном смысле. Понятие богатства тесно связано с представлением о накоплении: вещи, которые после их производства нельзя в течение некоторого времени хранить до их использования, никогда, как я полагаю, не считались богатством, потому что, сколько бы их ни производить и сколько бы ими ни пользоваться, человек, пользующийся ими, не становится богаче, его благосостояние ни на йоту не повышается. Но мы не вступим в явное, действительное противоречие с принятым представлением, если будем рассматривать в качестве богатства всякий продукт, который сочетает в себе и полезность, и способность к накоплению. Мастерство, энергия и настойчивость рабочих страны в такой же мере считаются ее богатством, как и их инструменты и машины*.
* Некоторые авторитеты усматривают существенный элемент понятия богатства в том, что оно не только обладает свойством накапливаться, но может также передаваться; поскольку же ценные качества и даже производительную силу человека невозможно отделить от него и передать другому лицу, они отрицают за этими способностями человека право считаться богатством, а за трудом, затраченным на их приобретение, право называться производительным трудом. Мне, однако, представляется, что мастерству (например) рабочего, которое составляет ценное и довольно долговечное качество (не говоря уж о том, что оно способствует даже созданию национального богатства), столь же неправомерно отказывать в праве называться богатством на том основании, что оно неотделимо от человека, как и угольной шахте или фабрике на том основании, что они неотделимы от своего местонахождения. К тому же, хотя само по себе мастерство невозможно продать покупателю, его применение можно продать; если его нельзя продать, его можно отдать внаем; оно может также непосредственно продаваться и действительно продается во всех странах, законы которых разрешают продавать вместе с мастерством и самого человека, владеющего им. Неспособность мастерства к передаче вызывается не естественными, а юридическими и нравственными препятствиями.
Самого человека (как отмечалось выше) я не рассматриваю как богатство. Он представляет собою цель, во имя которой существует богатство. Но его приобретенные способности, которые выступают лишь как средства и порождены трудом, с полным основанием, как я полагаю, попадают в эту категорию.
Согласно этому определению, весь труд, занятый созданием долговечных полезностей, воплощенных в человеке или в любых других одушевленных и неодушевленных предметах, мы должны рассматривать как производительный. Это определение я в одной из моих прежних публикаций* уже рекомендовал как наиболее подходящее для целей классификации, и я до сих пор придерживаюсь того же мнения.
* Essays on some Unsettled Questions of Political Economy. Еsay III. On the words Productive and Unproductive.
Однако в применении термина «богатство» к производственным способностям людей всегда заключается, в обыденном представлении, невысказанный намек на материальные продукты. Мастерство рабочего считается богатством лишь в качестве средства приобретения богатства в его материальном смысле; любые качества, не ведущие явно к этой цели, едва ли вообще рассматриваются как богатство. Какими бы великими ценностями ни обладала страна в виде талантов, добродетелей и образованности своих граждан, ее вряд ли будут на этом основании считать богаче других, разве только в переносном смысле или в том случае, когда эти достоинства рассматриваются как рыночный товар, с помощью которого можно привлечь материальное богатство других стран, как это делали древние греки и сегодня делает ряд государств. Поэтому если бы мне пришлось сочинять новый технический язык, я предпочел бы, характеризуя отличительную особенность богатства, сделать упор на долговечность, а не на материальность продукта. Однако при использовании терминов, прочно вошедших в обиходный язык, целесообразно употреблять их так, чтобы возможно меньше нарушать привычные представления, поскольку всякое совершенствование терминологии, достигаемое путем подрыва общепринятого значения популярного выражения, обычно обходится слишком дорого из-за путаницы, возникающей при столкновении новых и старых ассоциаций.
вот почему я в настоящем трактате, говоря о богатстве, понимаю под ним только то, что называется материальным богатством, а под производительным трудом я подразумеваю лишь те виды усилий, которые производят полезности, воплощенные в материальных предметах. Но, придерживаясь такого узкого значения этого слова, я намерен полностью исчерпать его ограниченное содержание и не отказываться называть производительным труд, который не имеет своим непосредственным результатом материальный продукт, но в конечном счете приводит к увеличению материального производства. Так, труд, затраченный на приобретение производственного мастерства, я отношу к производительному, причем не из-за самого мастерства, как такового, а из-за промышленных продуктов, которые созданы посредством мастерства и в создание которых важную лепту внес труд по овладению профессией. Труд правительственных чиновников, обеспечивающий тем или иным способом защиту производства и совершенно необходимый для его процветания, следует рассматривать как производящий даже материальное богатство, ибо без него материальное богатство в таком изобилии, как теперь, не могло бы существовать. Подобный труд можно считать косвенно или опосредствованно производительным в отличие от труда пахаря или прядильщика хлопка, который производителен непосредственно. Но все они сходны в том смысле, что их приложение увеличивает количество материальных продуктов общества, что они увеличивают материальное богатство или способствуют его возрастанию.
§ 4. Под непроизводительным трудом, напротив, здесь подразумевается труд, который не завершается созданием материального богатства; как бы широко и успешно он ни применялся, такой труд не увеличивает для данного общества и человечества в целом количество материальных продуктов, а сокращает их на тот объем, который потребляют работники, занятые этим видом труда. На языке политической экономии непроизводителен всякий труд, который завершается немедленным использованием, нисколько не увеличивая накопленные запасы долговременных предметов потребления. Далее, согласно настоящему определению, к непроизводительному надо отнести всякий труд, который имеет своим результатом долговременную выгоду независимо от ее размеров, но при этом означенная выгода не включает увеличение количества материальных продуктов. Труд, затраченный на спасение жизни друга, не является производительным, если только этот друг не производительный работник, который производит больше, чем потребляет. Религиозному человеку спасение души должно представляться более важной услугой, нежели спасение жизни, но он на этом основании не станет называть миссионера или священника производительным работником, за исключением тех случаев, когда они наряду с проповедью религиозных учений обучают также ремеслам и навыкам цивилизованного общества, как это иногда делали миссионеры южных морей. Напротив, совершенно очевидно, что, чем большее число миссионеров и священнослужителей страна содержит, тем меньше у нее остается средств на другие цели, тогда как, чем больше она расходует на разумное поддержание труда земледельцев и фабричных работников, тем большими средствами она будет располагать для всяких иных целей. При прочих равных условиях первые издержки сокращают запас материальных продуктов страны, а вторые увеличивают его.
Непроизводительный труд может быть столь же полезным, как и производительный; он может оказаться и более полезным даже с точки зрения долговременной выгоды; его применение может заключаться лишь в доставлении приятного ощущения, не оставляющего после себя никакого следа; он может даже не приносить и этого, а свестись к абсолютным потерям. В любом из перечисленных случаев общество или человечество становятся в результате его приложения не богаче, а беднее. Все материальные продукты, потребляемые человеком, когда он ничего не производит, сокращают за это время на такое же количество запас материальных продуктов, которым общество в противном случае обладало бы. Но хотя общество не становится богаче в результате непроизводительного труда, отдельное лицо может стать богаче. Не производительный работник может получить за свой труд от тех, кому он доставляет удовольствие или приносит выгоду, такое вознаграждение, которое окажется для него значительным источником богатства, но его прибыль уравновешивается их убытком, так как, получив полный эквивалент за свой расход, они тем не менее становятся беднее на эту сумму. Когда портной шьет платье и продает его, совершается передача его цены от клиента портному, кроме того, происходит передача платья, которого прежде, не существовало. Между тем выгода, извлекаемая актером, выражается только в передаче ему платы зрителя, тогда как, сам зритель не получает за свою плату компенсации в виде предмета богатства. Таким образом, общество в целом ничего не приобретает от труда актера, но теряет всю ту часть его вознаграждения, которую он потребляет, сохраняя лишь сбереженную им. Однако страна может непроизводительным трудом увеличить свое богатство за счет других стран, также как отдельное лицо может этого достигнуть за счет других. Доходы итальянских оперных певцов, немецких гувернанток, французских балерин и т. д., пока они поступают, служат источником богатства для соответствующих стран, если эти лица туда возвращаются. Мелкие греческие государства, особенно наиболее примитивные и отсталые, были поставщиками солдат, которые нанимались к властелинам и сатрапам востока для ведения бесполезных и разрушительных войн и возвращались со своими сбережениями на родину, что бы провести там остаток своих лет: это были непроизводительные работники, а их жалованье вместе с награбленной добычей представляло безвозвратную потерю для страны, в которой они служили, но, не будучи доходом для мира в целом, все это оказывалось доходом для Греции. В более позднюю эпоху эта же страна и ее колонии снабжали Римскую империю другой разновидностью искателей приключений, которые, выдавая себя за философов или знатоков ораторского искусства, обучали молодое поколение высших классов высоко ценившимся в то время наукам; это были преимущественно непроизводительные работники, но их щедрое вознаграждение служило источником богатства для их собственной страны. Ни в одном из этих случаев не происходило никакого приращения богатства человечества. Услуги таких работников, когда они были полезными, оплачивались принесением в жертву части мирового материального богатства, а когда они были бесполезны, все, что эти работники потребляли, представляло собою потерю для человечества.
Потери, однако, являются свойством, присущим не только непроизводительному труду. Производительный труд также может приводить к потерям, если его затрачивают больше, чем реально необходимо для обеспечения производства. Когда низкий уровень мастерства рабочих или нераспорядительность управляющих ими порождает неправильное употребление производительных усилий, когда фермер упрямо ведет пахоту тремя лошадьми и двумя работниками, хотя опыт показал, что для этого достаточно двух лошадей и одного работника, то излишний труд, израсходованный таким образом для производственных целей, представляет собой потерю. Если вводится новый производственный процесс, который оказывается не лучше или даже хуже применявшегося прежде, то труд, затраченный на совершенствование этого изобретения и на его внедрение в практику, хотя и употреблен в производительных целях, является потерей. Производительный труд может сделать страну беднее, когда производимое им богатство, т. е. увеличение запаса полезных или приятных вещей, состоит из таких предметов, какие в данное время не требуются, когда товар не находит сбыта, так как производство его превышает имеющийся спрос, или когда спекулянты строят пристани и склады, прежде чем возникла какая бы то ни была торговля. Полагают, что некоторые штаты Северной Америки1 к преждевременно строящие железные дороги и каналы, совершают именно такую ошибку. Одно время оставалось неясным, а не последовала ли Англия в известной мере этому примеру, несоразмерно развивая железнодорожный транспорт. Труд, израсходованный в расчете на отдаленные результаты в условиях, когда острые потребности или ограниченные ресурсы общества вызывают необходимость достижения быстрых результатов, может не только сделать страну беднее в данный момент на все то количество продуктов, которое при этом потребляют работники, но и менее богатой в будущем по сравнению с тем, чего она могла бы достигнуть, если бы стремилась в первую очередь добиваться немедленных результатов и откладывала бы производственную деятельность, способную принести плоды лишь в отдаленной перспективе.
1 [во всех изданиях до 7-го (1871 г.) – «обанкротившиеся штаты Северной Америки». Двумя строками ниже до 5-го издания (1862 г.) – «Будущее покажет, не последовала ли Англия» и т. д.]
§ 5. Различие между понятиями «производительный» и «непроизводительный» применимо не только к труду, но и к потреблению. Не все члены общества являются работниками, но все они – потребители и потребляют либо непроизводительно, либо производительно. Всякий, кто ни прямо, ни косвенно не содействует производству, тот не производительный потребитель. Производительными потребителями могут быть лишь производительные работники, включая сюда, разумеется, и труд руководителей, и труд исполнителей. Но потребление даже производительных работников не является целиком производительным потреблением. И производительные потребители могут потреблять непроизводительно. Все, что они потребляют для поддержания и улучшения своего здоровья, для увеличения своих сил и способностей к труду или для того, чтобы вырастить себе на смену других производительных работников, все это – производительное потребление. Но потребление, состоящее в получении удовольствий или в приобретении предметов роскоши, осуществляется ли оно праздным или трудолюбивым человеком, представляет собою непроизводительное потребление, поскольку оно не имеет своей целью производство или какую-либо форму развития производства. Исключение, быть может, следует сделать для известного количества наслаждений, которые можно отнести к разряду необходимых, потому что без них нельзя обеспечить высокую эффективность труда. Только то потребление производительно, которое приводит к поддержанию и увеличению производительных сил общества, заключающихся как в землях страны, в ее материалах, в количестве и совершенстве ее орудий производства, так и в самом населении.
Существует множество продуктов, о которых можно сказать, что они не допускают иного потребления, кроме как непроизводительного. Потребление из года в год золотых галунов, ананасов или шампанского следует считать непроизводительным, потому что эти вещи не оказывают содействия ни производству, ни поддержанию жизни или силы человека, тогда как другие, значительно менее дорогие вещи могли бы такое содействие оказать. Отсюда можно было бы вывести предположение, что труд, затраченный на производство первых вещей, не следует рассматривать как производительный в том смысле, в каком этот термин понимают политэкономы. Я допускаю, что всякий труд, занятый в производстве вещей для использования непроизводительными потребителями, не ведет к постоянному обогащению общества. Портной, изготовляющий платье для человека, который ничего не производит, сам является производительным работником, но сшитое им платье в течение нескольких недель или месяцев изнашивается, тогда как носивший его ничего не произвел взамен, и, таким образом, общество не стало богаче в результате труда портного, также как оно не становится богаче от того, что кто-нибудь платит такую же сумму за кресло в оперном театре. Тем не менее общество было богаче в результате труда портного в течение того времени, пока платье носилось, т. е. пока общество при посредстве одного из своих непроизводительных работников предпочитало потреблять продукт этого труда непроизводительно. Золотые галуны или ананасы отличаются здесь лишь тем, что они еще меньше, чем указанное платье относятся к разряду предметов первой необходимости. Эти вещи также представляют собой богатство, пока их не потребили.
§ 6. Отсюда, однако, следует, что существует различие, более важное для богатства общества, чем даже различие между производительным и непроизводительным трудом, а именно различие между трудом, обеспечивающим производительное потребление, и трудом, обеспечивающим непроизводительное потребление, т. е. между трудом, занятым поддержанием и увеличением производительных ресурсов страны, и трудом, направленным на достижение иных целей. Из продукта страны только одна часть предназначается на производительное потребление, другая направляется на непроизводительное потребление производителей и на все потребление непроизводительных классов. Допустим, что половина годового продукта используется для первой цели; в таком случае лишь половина производительных работников страны занята деятельностью, от которой зависит ее постоянное богатство. Вторая половина из года в год и из поколения в поколение производит вещи, которые потребляются и безвозвратно исчезают. Все, что эта половина работников потребляет, целиком составляет такую же потерю с точки зрения постоянного воздействия на национальные ресурсы, как если бы они потреблялись непроизводительно. Предположим, что эта вторая половина работающего населения перестала работать и что правительство или местные власти оставляют ее без занятия в течение целого года; при этом первая половина сумеет, как и прежде, произвести средства существования и для себя и для второй половины и в то же время сохранить прежний объем материалов и орудия производства; непроизводительным классам пришлось бы, конечно, либо умереть с голоду, либо самим производить для себя средства существования, а все общество было бы обречено в течение года на то, чтобы ограничиваться насущными потребностями. Но производственные ресурсы не сократились бы, и продукт следующего года не обязательно уменьшился бы по сравнению с тем, какой был бы произведен, если бы такого перерыва деятельности не возникло. Однако, если бы произошло наоборот, т. е. первая половина работников прекратила свои привычные занятия, а вторая продолжала бы их, страна к концу года оказалась бы полностью разорена.
Было бы грубой ошибкой сожалеть о большой части годового продукта, направляющейся в богатой стране на обеспечение непроизводительного потребления. Это значило бы сокрушаться по поводу того, что общество располагает излишком сверх предметов первой необходимости, который оно может употребить на удовольствия и на все возвышенные цели. Указанная доля продукта образует фонд, из которого удовлетворяются все потребности общества сверх самых необходимых, она служит мерой его ресурсов для удовольствий и его способности осуществлять все свои непроизводительные цели. Можно только приветствовать, что такой большой излишек имеется и что он применяется для подобных целей. Сожалеть приходится лишь о том обстоятельстве, которое до известной степени поддается исправлению, что распределяется он в высшей степени неравномерно, преобладающая часть расходуется на малополезные цели, а львиная доля достается лицам, не оказывающим обществу взамен равноценные услуги.
§ 1. Из предыдущих глав следует, что, помимо первоначальных и всеобщих условий производства – труда и природных сил, – существует еще одно условие, без которого невозможно осуществление производственной деятельности, если не считать примитивные и скудные начатки первобытного производства. Речь идет о предварительно накопленном запасе продуктов прошлого труда. Этот накопленный запас продуктов труда называется капиталом. В высшей степени важно тщательно уяснить себе функцию капитала в производстве, поскольку множество ошибочных представлений, которыми изобилует наша наука, проистекают из неправильного, путаного понимания этого вопроса.
Люди, совершенно не приученные размышлять об этом предмете, полагают, что капитал – это синоним денег. Опровергать такое ошибочное представление – значит повторять то, что уже сказано в вводной главе. Деньги также не являются синонимом капитала, как и синонимом богатства. Сами по себе деньги не могут выполнять какую-либо часть функций капитала, так как они не в состоянии оказывать какое-либо содействие производству. Чтобы это произошло, их нужно обменять на другие вещи, а все поддающееся обмену на другие вещи способно содействовать производству лишь в той же мере, что и эти вещи. Функция капитала в производстве состоит в том, что он обеспечивает необходимые для производственной деятельности здания, охрану, орудия и материалы, а также питание и иные средства существования для работников во время производственного процесса. Это все такие услуги, которые текущий труд должен получить за счет прошлого труда и продукта прошлого труда. Все, что предназначается для данной цели, для обеспечения производительного труда этими разнообразными условиями, – все это и есть капитал.
Чтобы лучше уяснить себе это понятие, рассмотрим что происходит с капиталом, вложенным в любую из отраслей хозяйства, составляющих производительную деятельность страны. У фабриканта, например, часть его капитала заключается в зданиях, приспособленных и предназначенных для осуществления избранного им вида производства. Другую часть образуют машины. Третью составляют, если у него прядильное производство, хлопок сырец, лен или шерсть; если это ткацкое производство, то льняная, шерстяная, шелковая или хлопковая пряжа и т. д., соответственно характеру производства. В наше время обычно не принято, чтобы фабрикант непосредственно снабжал своих работников пищей и одеждой; теперь мало капиталистов, исключая производителей пищевых продуктов или одежды, которые располагают сколько-нибудь значительным капиталом в такой форме. Вместо этого у каждого капиталиста есть деньги, которыми он расплачивается со своими рабочими и таким образом обеспечивает им возможность самим приобретать средства существования. Кроме того, он имеет на своих складах готовые изделия, продавая которые он получает еще деньги, расходуемые им на те же цели, а также на восполнение запаса материалов, на поддержание в хорошем состоянии своих зданий и машин и на замену их, когда они приходят в негодность. Однако деньги и готовые изделия фабриканта не целиком образуют капитал, так как он использует их не только на эти цели: часть первых и выручку от продажи вторых он расходует на личное потребление и потребление семьи, на наем конюхов и лакеев, содержание егерей и охотничьих собак, образование для своих детей, уплату налогов, на благотворительность. Что же в таком случае составляет его капитал? Именно та часть его собственности, в чем бы она ни выражалась, которая образует его фонд для осуществления нового производства. При этом не имеет значения, что часть капитала или, весь капитал находится в такой форме, в которой его нельзя непосредственно применить для удовлетворения потребностей работников.
Предположим, например, что капиталист занимается производством скобяных товаров и что весь его капитал, кроме машин, в данный момент целиком заключается в металлоизделиях. Металлоизделия не могут накормить рабочих. Тем не менее одним лишь изменением назначения этих металлоизделий он может обеспечить, чтобы рабочие получили питание. Допустим, что он отказался от намерения использовать часть своих доходов на содержание своры охотничьих собак или штата слуг и решил вложить ее в свое дело в форме заработной платы для дополнительных рабочих. Тогда эти рабочие получают возможность купить и потребить пищу, которая в противном случае пошла бы на содержание собак или слуг. Таким образом, предприниматель, даже не имея дела с пищей, как таковой, одним своим поступком привел к тому, что из всего имеющегося в стране продовольствия производительные работники получили на столько больше, на сколько меньше его было потреблено на совершенно непроизводительные цели. Теперь изменим гипотезу и предположим, что то, что таким образом было выплачено в виде заработной платы, шло прежде не на питание слугам и корм собакам, а на приобретение золотых вещей и драгоценностей. Чтобы результат указанного поступка фабриканта выглядел более впечатляюще, допустим, что эта операция приняла более значительные масштабы и что крупная сумма была использована не на покупку золотых вещей и драгоценностей, а на наем производительных рабочих, лишь половина которых, опять-таки допустим, имела, подобно крестьянству Ирландии [1848 г.], занятие и пищу. Работники, получив увеличенную заработную плату, израсходовали бы ее на приобретение не золотых вещей и драгоценностей, а пищи. Однако в стране нет дополнительного продовольствия и нет также никаких непроизводительных работников или животных, за счет которых, как в предыдущем примере, высвобождается пища для использования ее в производительных целях. Поэтому, если бы это оказалось возможным, продовольствие импортировали бы, а если бы это было невозможно, то работники оставались бы в течение сезона на скудном рационе. Но такое изменение спроса на продовольственные товары, вызванное перемещением расходов капиталистов с непроизводительных на производительные цели, приведет к тому, что в следующем году будет произведено больше продовольствия и меньше золотых вещей и драгоценностей. Поэтому и в данном случае одно лишь решение отдельных лиц о перемещении части своей собственности с непроизводительных целей на производительные, хотя оно и не касается непосредственно запасов пищи для работников, имеет между тем своим следствием увеличение производства продовольствия, предназначенного для потребления производительных работников. Следовательно, различие между капиталом и некапиталом заключается не в разновидности товаров, а в намерениях капиталиста, в его желании употребить их так, а не иначе; вся собственность, как бы мало она ни была пригодна для потребления работников, составляет часть капитала при условии, что она, или вырученная за нее стоимость, предназначается для нового вложения в производство. Сумма всех стоимостей, направляемых на эту цель их владельцами, образует капитал страны. Находятся ли все эти стоимости в форме, непосредственно, пригодной для производительного использования или нет, не имеет значения. Их форма, какой бы она ни была, есть явление преходящее, но, как только эти стоимости предназначаются для производства, они неизбежно прокладывают себе путь к превращению в вещи, могущие найти применение в производстве.
§ 2. Если лишь та часть продукта страны, которая поступает в производство, есть капитал, то, наоборот, весь капитал страны предназначается для производства. Однако это второе положение следует принимать с некоторыми оговорками и пояснениями. Какой-либо капитал может искать, но не находить производительного применения, которое отвечало бы склонностям его владельца; он в данном случае продолжает оставаться капиталом, но неиспользуемым капиталом. Далее, складские запасы могут состоять из непроданных товаров, непригодных для непосредственного употребления на производительные цели и в данный момент не находящих сбыта; и эти товары, пока не будут проданы, оказываются в положении не используемого капитала. Опять-таки искусственно созданные или случайные обстоятельства могут обусловить необходимость заблаговременно располагать более крупными средствами, т. е. капиталом, размеры которого до его поступления в производство превышают реальные потребности. Предположим, что правительство облагает налогом производство на одной из его ранних стадий, например, установив налог на материалы. Фабриканту приходится внести налог до начала обработки материалов, и поэтому он вынужден располагать большим запасом средств, чем требуется в его производстве или фактически в него вложено. Для содержания одинакового количества производительных работников фабрикант может оказаться вынужденным иметь в своем распоряжении более крупный капитал или (что одно и то же) при данном размере капитала содержать меньше работников. Поэтому такой способ обложения налогами неоправданно ограничивает производство страны: часть капитала, предназначаемого его владельцами для производства, отвлекается от этой цели и постоянно пребывает в виде аванса правительству.
Приведем другой пример. Фермер может арендовать свою ферму в такое время года, что ему придется выплатить одну, две или даже три четверти ренты до того, как он получит какой-либо доход от урожая. Следовательно, он должен заплатить эти суммы из своего капитала. Но рента, выплачиваемая за землю, как таковую, а не за производимые на ней трудом улучшения, не является производительной затратой. Она не представляет собой издержки на вознаграждение за труд или на обеспечение труда орудиями и материалами. Она лишь цена, уплачиваемая за использование присвоенной нем-либо силы природы. Эта сила природы, по существу, столь же необходима (и даже еще больше), как и любое орудие, но плата за нее никакой необходимостью не вызывается. В случае с орудием (с вещью, произведенной трудом) та или иная его цена выступает как неизбежное условие его существования, земля же существует в природе сама по себе. Плата за нее поэтому не является издержками производства, а необходимость вносить эту плату из капитала требует наличия более крупного капитала, более крупного предварительного накопления продукта прошлого труда, чем это вызывается естественными условиями или чем это нужно там, где землепользование основывается на иной системе. Такой добавочный капитал, хотя и предназначается его владельцами для производства, в действительности применяется непроизводительно и ежегодно возмещается не из своего собственного продукта, а из продукта труда, оплачиваемого за счет остатка капитала фермера.
Наконец, значительная доля производительного капитала страны, которая употребляется на заработную плату и жалованье работникам, явно не вся строго и обязательно нужна для производства. Та ее часть, которая превышает стоимость собственно средств существования и поддержания здоровья (у квалифицированных работников такое превышение обычно весьма значительно), расходуется не на насущные потребности работников в процессе производства, а на их вознаграждение; поэтому работники могут ждать выплаты этой части их заработной платы до завершения производства. Она не должна заранее существовать как капитал, и, если бы работники, на свою беду, вовсе лишились ее, производство сохранилось бы в том же объеме. Чтобы все свое вознаграждение работники получали вперед в форме дневной или недельной получки, должен заранее существовать и предназначаться для производства более крупный фонд или капитал, чем тот, который достаточен для осуществления данного объема производства, причем на столько больший, на сколько получаемое работниками вознаграждение превышает то, что выделяет на содержание своих рабов разумный рабовладелец, руководствующийся эгоистическим расчетом. В самом деле, лишь после того, как уже был накоплен в изобилии капитал, могла возникнуть практика уплаты вперед вознаграждения за труд, которое превышает стоимость элементарных средств существования. То обстоятельство, что эта часть выплачиваемого вознаграждения фактически направляется не в производство, а на непроизводительное потребление производительных работников, указывает на существование достаточно большого производственного фонда, чтобы можно было регулярно выделять часть его на дополнительные жизненные удобства.
Как можно заметить, я исхожу из предположения, что работники всегда получают свое содержание из капитала, и это очевидный факт, хотя капитал необязательно обеспечивается лицом, называемым капиталистом. Когда работник содержит себя за счет собственных средств, например, когда крестьянин-арендатор или землевладелец живут продуктами земли или когда ремесленник работает самостоятельно, все они тем не менее существуют при помощи капитала, т. е. на средства, полученные авансом. Крестьянин в данном году существует за счет урожая не этого года, а прошлого. Ремесленник живет на доходы не от той работы, которую он выполняет в настоящий момент, а от той, которую он уже закончил и продал. Каждый из них содержит себя за счет небольшого собственного капитала, который он периодически восполняет из продукта своего труда. Таким же образом и крупный капиталист живет на авансированные средства. Если он лично управляет своим предприятием, то его собственные расходы или расходы его семьи в объеме, не превышающем справедливое вознаграждение за его труд по рыночной цене, следует считать частью его капитала, употребленного, как и всякий другой капитал, на производственные цели; при этом его личное потребление в той части, в какой оно состоит из предметов первой необходимости, является производительным потреблением.
§ 3. Рискуя показаться утомительным, я должен привести еще несколько примеров, чтобы понятие о капитале получило более ясное и четкое освещение. Как справедливо замечает Сэй, полезнее всего уделить наибольшее внимание разъяснению самих начал нашей науки, так как причины существующих в ней грубейших ошибок кроются в недостатке глубокого знания ее элементарных идей. И это неудивительно: ветвь может быть поражена болезнью, а все остальное дерево оставаться здоровым, но поражение корня распространяет болезнь по всему дереву.
Рассмотрим поэтому вопрос о том, можно ли вообще, а если можно, то в каких случаях, считать капиталом собственность лиц, живущих на доходы от нее, но лично не участвующих в производстве. В обыденной речи ее называют капиталом, причем для этого есть некоторые основания, когда имеются в виду отдельные лица. Все средства, приносящие своему владельцу доход, который он может использовать, не сокращая и не растрачивая первоначальную сумму, для него равнозначны капиталу. Но поспешное и необдуманное распространение на общие понятия положений, которые верны по отношению к отдельным лицам, служило источником множества ошибок в политической экономии. В данном случае то, что фактически является капиталом для отдельного лица, для страны может считаться (или не считаться) капиталом, смотря по тому, окажется ли собственность, не растраченная, как мы предположили, ее владельцем, растраченной или не растраченной нем-нибудь другим.
Допустим, например, что собственность стоимостью в 10 тыс. ф. ст., принадлежащая А, отдана взаймы Б – фермеру или фабриканту – и прибыльно используется на его предприятии. Эта собственность в полной мере представляет собой капитал, как если бы она принадлежала Б. Не сам по себе, а в лице своей собственности А на деле выступает в качестве фермера или фабриканта. Капитал стоимостью в 10 тыс. ф. ст. используется в производстве на содержание работников и обеспечение орудиями и материалами; данный капитал принадлежит А, тогда как Б берет на себя труд по его применению и получает за этот труд вознаграждение в виде разницы между прибылью, которую дает производство, и процентами, которые он выплачивает А. Здесь перед нами простейший случай.
Допустим, далее, что 10 тыс. ф. ст., принадлежащие А, отданы не взаймы Б, а по закладной землевладельцу В, который употребляет их на повышение производительности своего имения путем сооружения оград, осушения земли, прокладки дорог или регулярного удобрения земли. Это их производительное применение. Сумма 10 тыс. ф. ст. израсходована, но не исчезла. Она приносит постоянный доход. Земля теперь дает дополнительный продукт, достаточный, если затрата произведена разумно, чтобы в течение нескольких лет возместить вложенную сумму, а со временем многократно ее увеличить. Здесь, следовательно, 10 тыс. ф. ст. употреблены на увеличение продукта страны. Эта сумма составляет капитал, за который В, если сдаст свою землю в аренду, будет получать свой доход в номинальной форме повышенной ренты; в свою очередь А приобретет право по закладной ежегодно получать из этих доходов оговоренную заранее сумму в форме процента. Теперь изменим условия и предположим, что В использует заем не на улучшение своих земель, а на погашение прежней закладной или на обеспечение будущего своих детей. Являются ли использованные таким образом 10 тыс. ф. ст. капиталом или нет, зависит от того, что сделает с этой суммой конечный ее получатель. Если дети вложат свои состояния в производство или держатель закладной, получив в ее погашение указанную сумму, ссудит ее другому землевладельцу для улучшения земель или фабриканту для расширения его предприятия, то эти деньги продолжают оставаться капиталом, поскольку они используются производительно.
Предположим, однако, что В, землевладелец, взявший ссуду по закладной, оказался расточителем, эксплуатирующим свои земли не для того, чтобы увеличить свое состояние, а чтобы его промотать, и растратил ссуду на прихоти и развлечения. В течение года или двух она исчезает безвозвратно. Кредитор А остается также богат, как и прежде; у него уже нет его 10 тыс. ф. ст., но он имеет на землю закладную, которую он всегда может продать за ту же сумму. Между тем В стал на 10 тыс. ф. ст. беднее, чем прежде, и никто не стал богаче. Могут сказать, что разбогатели те, кто извлек прибыль из денег, пока они расходовались. Конечно, если бы В проиграл эти деньги или слуги украли бы их, то имело бы место простое их перемещение из одних рук в другие, а овладевшие ими могли бы употребить их производительно. Но если бы В получил за истраченные деньги соответствующее количество предметов первой необходимости или роскоши и потребил бы их сам или вместе со слугами или гостями, эти предметы перестали бы существовать и ничего не было бы произведено для их замены. Однако, если бы ту же сумму вложили в сельскохозяйственное или промышленное производство, возникшее при этом потребление было бы с лихвой возмещено к концу года новыми продуктами, созданными трудом тех, кто в этом случае оказался бы потребителем. Следовательно, то, что могло быть потреблено производительно и принести доход, вследствие расточительности В было потреблено, не принеся никакого дохода. Торговцы, у которых покупал В, могли бы при этом получить прибыль, но, будь его капитал израсходовав производительно, такую же прибыль получили бы строители, плотники, рабочие, изготовляющие инструменты, и торговцы, продающие трудящимся классам предметы потребления, а В со временем вернул бы себе свои 10 тыс. ф. ст., или равную им стоимость (не говоря уже об ее увеличении), между тем как, израсходовав их непроизводительно, он лишился их вовсе. В конечном счете поэтому обществу нанесен ущерб по меньшей мере на сумму в 10 тыс. ф. ст., т. е. на ту именно сумму, которую В израсходовал непроизводительно. Для А никакой существенной разницы не возникло, так как его доход гарантирован и, пока его закладная надежна и рыночная процентная ставка не упала, он всегда может продать ее по первоначальной стоимости. Следовательно, для А закладная в 10 тыс. ф. ст. на имение В фактически является капиталом такого размера, но представляет ли она собой капитал для общества? Нет, не представляет. А располагал капиталом в 10 тыс. ф. ст., но этот капитал ликвидирован, своей расточительностью В промотал и истребил его. Теперь А получает доход не из продукта своего капитала, а из каких-то иных источников дохода, принадлежащего В, вероятно из ренты за его землю, т. е. из взносов, которые ему выплачивают фермеры из продукта своего капитала. Национальный капитал сократился на 10 тыс. ф. ст., а национальный доход на весь тот продукт, который эти 10 тыс. ф. ст., будучи использованы в качестве капитала, могли бы произвести. Потеря не ложится целиком на собственника уничтоженного капитала, поскольку виновник уничтожения обязался его возместить. Но возможная потеря собственника составляет лишь малую долю той, которую понесло общество, так как для использования и потребления владельца капитала предназначался только доход от него; сам же капитал использовался или должен был использоваться для постоянного содержания соответствующего числа работников, регулярно воспроизводящих то, что они потребляют, а именно этого содержания они лишились без всякого возмещения.
Изменим теперь гипотезу снова и предположим, что деньги взяты взаймы не землевладельцем, а государством. А ссужает свой капитал правительству на ведение войны, он покупает у государства так называемые государственные облигации, т. е. Обязательства правительства выплачивать ему определенный ежегодный доход. Если правительство употребляет полученные взаймы деньги на строительство железной дороги, то это можно считать производительным их применением, и собственность А будет продолжать использоваться как капитал. Но если их употребят на военные цели, т. е. на содержание офицеров и солдат, которые ничего не производят, и на не возместимое истребление большого количества пороха и пуль, то правительство оказывается в положении В, расточительного землевладельца, а принадлежащие А 10 тыс. ф. ст., как и в предыдущем примере, представляют собой национальный капитал, который некогда существовал, но уже не существует; фактически, если иметь в виду богатство или производство, он все равно что выброшен в море, хотя по другим соображениям такое его использование может быть оправдано. Источником последующего дохода А будет служить не продукт его капитала, а налоги, взимаемые с продукта оставшейся части капитала общества. Его капитал уже не приносит обществу никакого дохода, в качестве источника вознаграждения он потерян окончательно; то, чем теперь обладает А, – это право на доходы от капитала и производственной деятельности других людей. Это право он может продать и вернуть себе равную своему капиталу сумму, которую он в дальнейшем может использовать производительно. Правда, свой собственный капитал или его продукт А вернуть не может, так как этот капитал и все его потенциальные плоды окончательно уничтожены. Он получает лишь капитал какого-либо другого лица, которое готово получить взамен его право на часть налоговых поступлений государства. Другой капиталист становится на место А в качестве кредитора по закладной государства, тогда как А заменяет этого другого капиталиста в качестве владельца капитала, используемого или могущего быть использованным в производстве. От такой перемены места производительные силы общества не возрастают и не уменьшаются. Брешь в капитале страны была пробита, когда правительство израсходовало деньги А таким образом, что стоимость в 10 тыс. ф. ст. Оказалась изъятой из сферы производства или не вложенной в нее, т. е. Когда она оказалась вложенной в сферу непроизводительного потребления и уничтоженной без соответствующего возмещения.
§ 1. Если предыдущие объяснения достигли своей цели, то они позволили составить довольно полное представление не только о понятии капитала, заключающемся в его определении, но и о том, как это понятие преломляется в реальной действительности, когда его затемняет сложное сплетение конкретных обстоятельств. Теперь даже неискушенный читатель подготовлен к усвоению некоторых элементарных положений или теорем, относящихся к капиталу, глубокое понимание которых явится уже значительным шагом по пути из тьмы к свету.
Первое из указанных положений состоит в том, что производственная деятельность ограничивается размерами капитала. Это настолько очевидно, что в обыденной речи часто принимается как само собой разумеющееся. Между тем замечать истину время от времени вовсе не равнозначно тому, чтобы признавать ее всегда и отвергать несовместимые с ней утверждения. Вплоть до последнего времени законодатели и публицисты почти единодушно игнорировали эту аксиому, а непримиримые с ней доктрины все еще проповедуются и распространяются.
Истинность нашей аксиомы воплощается в следующих общепринятых выражениях. Акт развертывания производственной деятельности в какой-либо области характеризуется фразой «приложить капитал» к этой области. Заниматься обработкой земли – значит прилагать капитал к земле. Использовать труд в обрабатывающей промышленности – значит вложить в нее капитал. Все это подразумевает, что производство не может осуществляться в больших масштабах, чем позволяют наличные размеры капитала. В самом деле, с этим положением нельзя не согласиться, если вполне уяснить его себе. Выражение «приложить капитал, разумеется, метафорическое: в действительности прилагается труд, а капитал здесь служит лишь непременным условием такого приложения. Далее, мы часто говорим о «производительной силе капитала». Это выражение нельзя понимать буквально. Производительными силами являются лишь труд и силы природы. Если же о какой-то части капитала можно с некоторой натяжкой сказать, что она обладает собственной производительной силой, то это относится только к инструментам и машинам, которые, подобно ветру или воде, можно считать содействующими труду. Пища работников и материалы производства не имеют производительной силы, но труд в состоянии реализовать свою производительную силу лишь при условии, что он будет снабжен ими. Объем производственной деятельности обусловлен количеством материалов для обработки и пищи для работников. Однако при всей очевидности этого часто забывают, что население любой страны живет и удовлетворяет свои потребности за счет продукта не текущего, а прошлого труда. Оно потребляет то, что уже произведено, а не то, что еще находится в стадии производства. А из уже произведенного продукта лишь часть выделяется на содержание производительного труда, количество которого не бывает и не может быть больше указанной доли продукта (каковая и составляет капитал страны), обеспечивающей работников пищей, материалами и орудиями производства.
Тем не менее, вопреки этому очевидному факту, долго считалось, что законы и правительства, не создавая капитал, способны порождать производственную деятельность. Полагали, что этого можно достигнуть без более широкого привлечения населения к труду и без повышения эффективности труда, хотя решению именно таких задач правительство может в известной степени способствовать, правда, лишь косвенно. Продолжали считать, что и без повышения мастерства и энергии работников, и без вовлечения в трудовой процесс людей, остававшихся без работы, правительство может расширить сферу производства, не выделяя для этого дополнительных средств. Правительство, мол, с помощью запретительных законов приостанавливает импорт какого-либо товара, а когда оно таким образом заставляет производить этот товар у себя в стране, то, пожалуй, гордится, что обогатило страну новой отраслью производства, афиширует в статистических таблицах количество произведенного продукта и затраченного труда, выдавая все это за выигрыш для страны, полученный будто бы в результате принятого правительством запретительного закона. Хотя в Англии эта разновидность политической арифметики уже не пользуется большим доверием, в странах континентальной Европы она все еще цветет пышным цветом. Если бы законодатели осознали, что объем производства ограничен размерами капитала, то увидели бы, что при неизменном объеме совокупного капитала страны всякое вызванное их законами переключение любой его доли во вновь созданную отрасль промышленности должно быть осуществлено за счет изъятия ее из какой-либо другой отрасли, в которой она обеспечивала или могла обеспечить занятость примерно такому же количеству труда, какое использовано в новой*.
*Следует отметить, что исключение здесь составляет созданная или поддерживаемая ограничительным законом отрасль, принадлежащая к разряду так называемых надомных производств. Поскольку они осуществляются лицами, уже имеющими средства существования, т. е. работающими членами семьи, в промежутках между другими занятиями, то в данном случае не возникает необходимости в перемещении в это производство иного капитала сверх стоимости материалов и инструментов, которая зачастую не значительна. Поэтому, если покровительственная пошлина способствует продолжению такого производства, а без нее оно не могло бы сохраниться, то пошлина действительно обеспечивает увеличение производства страны.
Мы должны признать этот случай для того, чтобы сделать неопровержимым наше теоретическое положение, однако это не умаляет достоинств существующей доктрины свободной торговли. По самой своей природе надомные производства не нуждаются в покровительственных пошлинах, так как средства существования работников обеспечиваются из других источников, цена продукта, сколь бы она ни снижалась, почти целиком образует чистый доход работников. Поэтому если производители-надомники отказываются участвовать в конкуренции, то они никогда не делают это в силу необходимости, а исходят из того, что продукт не стоит затраченного на него труда, по мнению самых беспристрастных судей, т. е. тех, кто сам потребляет этот продукт и сам вкладывает в него свой труд. Они предпочитают идти на издержки приобретения одежды, а не тратить свой трудна ее изготовление. Они не станут продолжать этот труд, если общество не будет давать за него больше, чем, по их собственному мнению, производимый продукт стоит.
§ 2. Из положения о том, что объем производства ограничен размерами капитала, мы вовсе не заключаем, что промышленность всегда достигает этого предела. Капитал может оставаться неиспользованным, как это происходит, когда товары оказываются непроданными или когда имеющиеся средства не находят применения; в такой период капитал не порождает никакой производственной деятельности. Иногда случается также, что не хватает работников, которых капитал мог бы содержать и использовать в производстве. Как известно, так происходило в новых колониях, где капитал погибал без пользы из-за нехватки рабочей силы, примером чего может служить колония Суон-ривер (теперь – Западная Австралия) в первые годы после своего основания. Есть много людей, существующих на имеющийся капитал, но либо ничего не производящих, либо способных производить намного больше, чем они это делают. Если рабочим платить меньшую заработную плату или побудить их за ту же заработную плату работать больше часов в день или если бы члены их семей, которые уже содержатся за счет капитала, в большей мере, чем теперь, привлекались к труду по увеличению производства, то данный объем капитала обеспечивал бы более широкие масштабы производственной деятельности. Можно было бы прекратить непроизводительное потребление производительных работников, которое целиком осуществляется из капитала, или отложить его до создания продукта и за счет образовавшейся экономии нанять дополнительных работников. Такими мерами общество в состоянии извлечь из наличных ресурсов больший объем продукта; оно вынуждено действительно прибегать к ним, когда внезапное уничтожение значительной части его капитала вызывает в данный момент острую необходимость использовать с максимальной эффективностью оставшуюся часть.
Когда производство не достигает объема, допускаемого имеющимся капиталом, правительство может различными способами содействовать приближению его к этому пределу, например ввозом новых работников, скажем кули и свободных негров, в Вест-Индию. Существует еще один способ, которым правительства могут расширять производство. Они могут создавать капитал. Они, например, могут ввести налоги и собранные суммы использовать производительно. Они могут также предпринять нечто почти равнозначное, а именно: обложить налогом доходы или расходы и обратить поступления от него на погашение государственных долгов. Владелец государственных облигаций, у которого правительство их выкупило, несомненно, захочет продолжать получать доход от своей собственности и большую ее часть вложит в производство. Между тем значительная доля выплаченной правительством суммы взята из фонда непроизводительных расходов, поскольку люди платят налоги не целиком из своих сбережений, а частично, если не преимущественно, из тех средств, какие они намеревались израсходовать. Следует добавить, что всякое увеличение производительной силы капитала (или, выражаясь точнее, труда), путем повышения мастерства работников или иным способом, ведет к увеличению занятости рабочей силы; когда создается больший продукт, всегда существует вероятность, что какая-то часть прироста будет сбережена и обращена в капитал, особенно в том случае, когда повышение доходов от производственной деятельности служит дополнительным стимулом к переключению средств с непроизводительных на производительные цели.
§ 3. В то время как, с одной стороны, объем производства ограничен размерами капитала, с другой – каждое увеличение капитала приводит или может привести к новому расширению производства, причем без определенного предела. Я отнюдь не хочу отрицать, что капитал (или какая-либо его часть) может быть употреблен не на содержание работников, а воплощен в машины, здания, повышение плодородия земли и т. п. При любом крупном увеличении капитала значительная его доля обычно используется именно таким образом и лишь содействует труду работников, а не содержит их. Но я решительно утверждаю, что часть капитала, выделяемая на содержание работников, может (при прочих равных условиях) возрастать беспредельно, не создавая ситуации, при которой невозможно найти для них работу. Иными словами, если существуют способные к труду люди и пища для их пропитания, их всегда возможно использовать в каком-либо производстве. На этом положении стоит остановиться несколько подробнее, так как оно относится к тем, с которыми люди чрезвычайно легко соглашаются, когда эти положения выдвинуты в самой общей форме, но которые иногда представляются сомнительными в свете многосложных и запутанных обстоятельств реальной жизни общества. Это положение к тому же вступает в явное противоречие с устоявшимися взглядами. Нет в мире более распространенного мнения, чем то, что непроизводительные расходы богатых необходимы для обеспечения занятости бедным. До Адама Смита это представление едва ли оспаривалось, и даже после него весьма именитые и достойные авторы* утверждали, что если бы потребители сберегали и обращали в капитал чрезмерно большую долю своих доходов и не выделяли на непроизводительное потребление сумму средств, находящуюся в определенной пропорции к капиталу страны, то не оказалось бы рынка сбыта для товаров, которые бы произвел созданный таким образом капитал. Я считаю это одной из многих ошибок, возникающих в политической экономии вследствие того, что исследования начинают не с простейших случаев, а сразу окунаются в гущу конкретных явлений.
* Например, Мальтус, д-р Чалмерс, де Сисмонди.
Каждому ясно, что, если какое-либо благоразумное правительство владеет всем продовольствием, орудиями и материалами общества, оно может заставить заниматься производительным трудом всех тех трудоспособных, кому оно предоставляет пищу; ему не угрожает ограниченность сферы применения этого производительного труда, так как при возникновении малейшей неудовлетворенной потребности любого человека (которая удовлетворяется с помощью материальных благ) труд общества можно обратить на производство продукта, способного удовлетворить эту потребность. Когда индивидуальные владельцы капитала увеличивают его новыми накоплениями, они делают точно то же самое, что мы ожидаем от благонамеренного правительства. Поскольку любой случай можно представить в виде гипотезы, вообразим себе самый крайний случай. Допустим, что каждый капиталист пришел к заключению, что он не заслуживает большего вознаграждения, чем всякий добросовестный работник, и должен вести столь же скромный образ жизни; предположим, что он, следовательно, движимый благими побуждениями, сберегает излишки своих прибылей или же что такое воздержание не добровольно, а навязано всем капиталистам, равно как и землевладельцам законом или общественным мнением. В результате непроизводительное потребление сводится к минимуму и возникает вопрос: какое применение может получить возросший таким образом капитал? Кто купит товары, которые он произведет? Не осталось даже покупателей на те товары, которые произведены раньше. Поэтому, как утверждают, товары окажутся нераспроданными и сгниют на окладах, причем это будет происходить до тех пор, пока капитал не сократится до своего первоначального размера или даже еще на столько, на сколько сократился спрос потребителей.
Но так рассуждать – значит видеть только одну сторону вопроса. В допущенном нами случае исчезнет спрос на предметы роскоши, предъявляемый капиталистами и землевладельцами. Но когда эти классы превращают свой доход в капитал, они этим не уничтожают свою потребительную способность, они лишь переносят ее на работников, которым предоставляют работу. Что касается работников, то здесь имеются две возможности: либо их число возрастает пропорционально капиталу, либо остается прежним. Первый случай не представляет никаких трудностей. Производство предметов первой необходимости для нового населения занимает место производства предметов роскоши для части прежнего и обеспечивает точно такой же объем занятости, какой был вытеснен. Но допустим, что прироста населения не произошло. Все, что прежде расходовалось на предметы роскоши капиталистами и землевладельцами, теперь распределяется между наличными работниками в виде дополнительной заработной платы. Мы предположим, что они уже до этого были достаточно обеспечены предметами первой необходимости. Что в этом случае произойдет? Работники становятся потребителями предметов роскоши, а капитал, раньше при менявшийся в производстве предметов роскоши, все еще может использоваться прежним образом. Разница заключается лишь в том, что предметы роскоши распределяются теперь не среди немногих, а среди всего населения. Рост накопления и увеличение производства могут, строго говоря, продолжаться до тех пор, пока каждый работник не окажется обладателем всех привилегий богатства в пределах, сохраняющих готовность трудиться, при условии, разумеется, что их совокупный труд физически в состоянии произвести все эти блага для всего общества. Таким образом, пределом богатства всегда служит нехватка не потребителей, а производителей и производственной мощности. Всякое приращение капитала приносит труду либо дополнительную занятость, либо дополнительное вознаграждение, оно обогащает либо страну в целом, либо трудящийся класс. Если этот прирост капитала находит и использует новую рабочую силу, он увеличивает совокупный продукт, если же он ограничивается использованием прежнего числа работников, он выделяет им большую долю продукта; в последнем случае, поощряя рвение работников, он даже, возможно, увеличивает также объем продукта.
§ 4. Вторая основная теорема капитала касается источников его происхождения. Капитал есть результат сбережения. Это со всей очевидностью следует из того, что уже было сказано по давно вопросу. Но сама теорема нуждается в некоторых дополнительных пояснениях.
Если бы каждый расходовал на удовлетворение своих личных потребностей все, что сам производит, а также весь доход, получаемый им от того, что произведено другими, то капитал не мог бы возрастать. Весь капитал, за ничтожным исключением, первоначально возник как результат сбережения. Я говорю – за ничтожным исключением, потому что человек, работающий на свой собственный счет, может и расходовать на себя все, что производит, не становясь при этом нищим; запас предметов первой необходимости, на которые он существует, пока не соберет урожай или не продаст свое изделие, хотя и представляет собой настоящий капитал, однако нельзя сказать, что является сбережением, так как весь он используется для удовлетворения личных потребностей владельца, причем, быть может, столь же быстро, как если бы последний использовал его не выполняя никакой работы. Можно представить себе какое-то число лиц или семей, живущих на своих обособленных участках земли, существующих лишь плодами собственного труда и потребляющих весь производимый ими продукт. Но даже и эти люди должны откладывать (т. е. изымать из личного потребления) ту часть урожая, которая требуется для следующего посева. Следовательно, известный размер сбережения необходим даже при этой простейшей из всех форм экономических отношений; людям приходится производить больше, чем они потребляют, или потреблять меньше, чем они производят. Объем сбережений должен возрасти, если они намереваются нанять других работников и увеличить свое производство сверх того, что они могут сделать собственными руками. Все, что необходимо для содержания и применения труда других людей, помимо собственного, должно сначала быть накоплено путем сбережения, кто-то должен это произвести и воздержаться от его потребления. Следовательно, мы можем, без большой по грешности, утверждать, что всякий капитал, и особенно всякое приращение капитала, есть результат сбережения. В примитивном обществе, в котором господствует насилие, постоянно случается, что капиталом владеет не тот, кто его накопил, а тот, кто, будучи сильнее или принадлежа к более могущественной общине, присвоил его себе посредством грабежа. Но даже и при общественном строе, обеспечивавшем защиту собственности, увеличение капитала долгое время обычно происходило за счет лишений, которые, в сущности, равнозначны сбережениям, хотя их не принято так называть, поскольку они не являются добровольными. Подлинными производителями были рабы, вынужденные производить столько, сколько можно было заставить их сделать это силой, и потреблять не больше того, сколько допускали корыстолюбие или обычно очень слабое чувство сострадания их надсмотрщиков. Однако этот вид принудительного сбережения не привел бы к увеличению капитала, если бы часть его не была вторично добровольно сбережена рабовладельцем. Если бы он употреблял на удовлетворение своих личных потребностей все, что он принудил рабов произвести сверх выделенного для их потребления, он не увеличил бы свой капитал и не был бы в состоянии содержать большее число рабов. Вообще содержание какого бы то ни было числа рабов предполагает уже предварительно сделанное сбережение, заблаговременное создание запаса, по крайней мере пищи. Однако такого рода сбережение, очевидно, не являлось результатом лишений, добровольно принятых на себя хозяином; вероятнее всего, это были сбережения самих рабов, произведенные, пока они еще были свободными, и доставшиеся в виде добычи завоевателям, обратившим побежденных в рабство.
Имеются и другие случаи, когда термин «сбережение» и связанные с ним представления не совпадают в точности с процессом возрастания капитала. Например, утверждение, что единственный способ ускорить увеличение капитала заключается в увеличении сбережений, вероятно, породило бы представление о большем воздержании и возросших лишениях. Между тем совершенно очевидно, что всякое повышение производительной силы труда создает дополнительный источник сбережений и позволяет увеличивать капитал не только без новых лишений, но, даже одновременно с расширением личного потребления. Тем не менее в научном смысле здесь происходит увеличение сбережений. Несмотря на рост потребления, имеет место и расширение объема сбережений. Превышение производства над потреблением оказывается большим. Вполне правомерно назвать это возросшим сбережением. Хотя сам термин «сбережение» не бесспорен, нет другого термина, против которого не было бы столько же возражений. Потреблять меньше, чем произведено, – значит сберегать, в чем и состоит процесс возрастания капитала, хотя при этом абсолютный объем потребления необязательно сокращается. Вовсе не следует до такой степени рабски придерживаться узкого значения слова, чтобы лишить себя возможности употреблять термин «сбережение» в указанном смысле; надо лишь помнить, что, кроме сокращения потребления, есть и другой способ увеличения капитала, а именно увеличение производства.
§ 5. Третья основная теорема капитала, тесно связанная с только что изложенной, заключается в том, что капитал хотя и сберегается, и представляет собой результат сбережения, но тем не менее он потребляется. Слово «сбережение» отнюдь не означает, что сбереженное не потребляется, не означает оно даже и того, что его потребление непременно откладывается на более поздний срок. Оно подразумевает лишь то, что если сбереженное потребляется немедленно, то потребителем является не тот, кто осуществил сбережение. Если сбережение отложено для будущего использования, оно считается припрятанным, и, пока остается таковым, оно не потребляется вовсе. Но когда сбережение используется в качестве капитала, оно потребляется целиком, хотя и не самим капиталистом. Одна часть его обменивается на инструменты или машины, подвергшиеся износу в процессе производства; другая – обменивается на семена или материалы, которые уничтожаются, как таковые, будучи посеянными или обработанными, и вовсе уничтожаются в результате потребления конечного продукта. Остаток выплачивается в виде заработной платы производительным работникам, которые, используют ее для удовлетворения своих текущих потребностей; если же работники в свою очередь какую-то долю сберегают, то она, вообще говоря, также не образует запас, а снова обращается (через посредство сберегательных касс, страховых обществ или некоторых иных каналов) в капитал и, следовательно, потребляется.
Принцип, только что установленный, служит ярким примером того, как необходимо глубоко вникать в самые элементарные истины нашей науки. Этот пример представляет одну из самых элементарных истин, и тем не менее всякий, кто не дал себе труда вдуматься в нее, обыкновенно доверяет ей, большинство же людей, которые впервые слышат о ней, оказывается даже ее признать. Для непосвященных в науку совершенно не ясно, что все сбереженное потребляется. Им кажется, что тот, кто сберегает, именно прячет, причем они могут считать такой поступок допустимым или даже похвальным, если его целью служит обеспечение семьи или что-нибудь подобное. Но они не усматривают в сбережении никакого блага для других людей, для них сбережение – это синоним сохранения вещи для себя, тогда как расходование кажется им распределением вещей среди других. Человек, растрачивающий свое состояние на непроизводительное потребление, считается одаривающим благодеяниями всех вокруг себя. Он пользуется столь большим расположением, что часть этой популярности распространяется даже на тех, кто тратит чужое, кто не только уничтожает собственный капитал, если вообще им обладает, но под видом займа и под обещание его погашения завладевает капиталом, принадлежащим другим, и также его уничтожает.
Это распространенное заблуждение вызвано тем, что люди видят лишь небольшую часть следствий, проистекающих из сбережения или расходования; люди не задумываются над теми последствиями того и другого, которые не бросаются им в глаза. Глаз прослеживает путь сбережения, пока оно не попадает в воображаемый железный сундук, и затем теряет его из виду; ту же часть сбережения, которая расходуется, он прослеживает, пока она не попадает в руки торговцев и слуг; но в обоих случаях конечная судьба этих средств от него скрыта. Сбережение (для производительного помещения) и расходование очень близки между собой на первой стадии своего осуществления. То и другое начинается с потребления, с разрушения некоторой части богатства. Разница состоит лишь в том, что потребляются разные вещи и потребляют разные люди. В одном случае имеет место износ орудий производства, уничтожение материалов и известного количества продовольствия и одежды, которыми обеспечиваются работники и которые последние уничтожают, потребляя их. В другом случае имеет место потребление, т. е. уничтожение вин, экипажей, мебели. До сих пор последствия для национального богатства были практически одинаковыми: в обоих случаях уничтожалось эквивалентное количество богатства. Однако для процесса расходования первая его стадия является также и последней, определенное количество продукта труда исчезает бесследно. Напротив, человек, осуществляющий сбережение, в течение всего времени, пока происходит уничтожение, содержит рабочих, восстанавливающих разрушенное и в конечном счете с лихвой возмещающих все то, что было потреблено. Поскольку этот процесс может повторяться многократно без нового акта сбережения, то однажды произведенное сбережение становится фондом, позволяющим в течение неограниченного времени содержать соответствующее число работников, ежегодно воспроизводящих средства их собственного содержания и создающих, кроме того, прибыль.
Для неискушенного ума подлинный характер этих явлений затемняется участием в них денег. Поскольку почти все расходы осуществляются через посредство денег, в глазах людей деньги становятся главным действующим лицом в сделке. Поскольку деньги сами по себе не исчезают, а только переходят из рук в руки, то люди не замечают процесса уничтожения, совершающегося в ходе непроизводительного потребления. Так как деньги лишь перемещаются, считается, что богатство просто передается расточителем другому лицу. Но это значит фактически смешивать деньги с богатством. Уничтоженное богатство заключалось не в деньгах, а в винах, экипажах и мебели, купленных на деньги; эти вещи оказались окончательно уничтоженными, а общество в целом стало беднее на всю эту сумму. Могут, вероятно, сказать, что вина, экипажи и мебель не являются предметами первой необходимости, орудиями и материалами и ни в каком случае не употребляются на содержание рабочей силы, что они пригодны лишь для непроизводительного потребления и что ущерб богатству общества наносится не когда их потребляют, а еще тогда, когда их производят. Я готов принять это замечание в меру его полезности для логического развития мысли, причем оно было бы вполне справедливо, если бы указанные предметы роскоши черпались из наличного запаса и последний не восполнялся бы. В действительности, однако, их продолжают производить, пока существуют потребители, предъявляющие на них спрос, и производят их во все большем количестве, чтобы удовлетворить возрастающий спрос. В результате намерение потребителя истратить 5 тыс. ф. ст. В годна предметы роскоши обусловливает использование труда соответствующего числа работников, занятых из года в год созданием вещей, которые совершенно бесполезны для производства. Труд этих работников с точки зрения увеличения национального богатства представляет собою потерю, а ежегодно потребляемые ими пища, орудия и материалы изымаются из совокупного фонда страны, пригодного для производительного применения. В меру расточительности и беспечности, свойственных образу жизни какого-либо класса, производство страны ориентируется на создание предметов роскоши для него. При этом сокращается не только использование труда производительных работников, но и количество орудий труда и предметов первой необходимости, без которых этот труд не может быть использован.
Короче говоря, сбережение обогащает, а расточительность обедняет как общество, так и отдельных лиц, иными словами, общество в целом становится богаче в результате издержек на содержание производительного труда и содействие ему, но становится беднее, расходуя ресурсы на потребление ради удовольствия *.
* Здесь стоит обратить внимание на некоторые обстоятельства, которые до известной степени уменьшают ущерб, причиняемый совокупному богатству расточительностью отдельных лиц, или порождают более или менее полное возмещение его как следствие, проистекающее из самого ущерба. Одно из таких обстоятельств состоит в том, что транжирам чаще всего не удается потребить все, на что они потратились. Их обычная беспечность в расходах приводит к тому, что их обворовывают и грабят все, кому не лень, причем нередко это делают люди сами по себе бережливые. Поверенные, управляющие и даже домашние слуги расточительных богачей постоянно накапливают большие состояния. Кроме того, такие богачи платят намного более высокие цены за свои покупки, чем люди бережливого склада, и это делает их весьма привлекательными клиентами. Они поэтому фактически не в состоянии получить в свое распоряжение и уничтожить такое количество богатства, которое было бы сколько-нибудь эквивалентно размеру растраченных ими средств. Значительная часть указанных средств просто переходит к другим людям, которые могут известную их долю обратить в сбережение. Другое встречающееся явление заключается в том, что расточительность одних может заставить других еще больше экономить. Допустим, что в результате внезапно возникшего спроса на какой-либо предмет роскоши, вызванного не предусмотренным заранее капризом транжиры, количество предметов первой необходимости не возросло. Цены при этом повысятся, причем, возможно, настолько, что окажутся не доступными или нежелательными для части рядовых покупателей, которые в таком случае могут воздержаться от удовлетворения своих потребностей и сберечь предназначенную для этой цели сумму. Если же покупатели не воздерживаются от покупок и продолжают расходовать на известный товар прежнюю сумму, торговцы получают за равное количество товара доход, возросший на всю истраченную расточителем сумму. В результате все, что последний потерял, фактически переходит в руки торговцев и может быть присоединено к их капиталу, а возросшее потребление расточителя уравновешивается лишениями других покупателей, получивших за ту же сумму меньше обычных потребительских благ. Вместе с тем где-то должен происходить противоположный процесс, поскольку расточителю приходится сократить свои покупки в какой-либо другой области, чтобы компенсировать их увеличение в этой; не исключено, что он изымает средства, вложенные в содержание производительного труда, а торговцы предметами первой необходимости и орудиями производства оказываются с непроданными товарами на руках или получают за равное их количество меньший, чем обычно, доход. Однако подобные потери дохода или капитала, если они не становятся чрезмерными, как правило, возмещаются за счет более строгого воздержания и ограничения своих потребностей трудящимися. По этому капитал страны в целом может сохраниться в прежнем объеме, а расточитель в данном случае удовлетворяет свои прихоти не за счет постоянных ресурсов общества, а за счет временных благ и удобств других людей. В любом случае общество становится беднее на всю ту сумму, которую расходует расточитель, если при этом других не принуждают сократить свои расходы. Существуют и иные, более скрытые пути, которыми расточительность одних может компенсироваться увеличением сбережений других, но рассмотреть их целесообразно лишь в той части кн. IV, где речь идет о принципе, ограничивающем накопление капитала.
§ 6. Вернемся, однако, к нашей главной теореме. Все, что производится, потребляется; потребляется и то, что сберегается, и то, что предназначено израсходовать, причем первое столь же быстро, как и второе. Все общепринятые формы житейской речи способствуют сокрытию этого факта. Когда люди говорят о древнем богатстве страны, о состояниях, унаследованных от предков, и тому подобном, создается впечатление, будто богатства, переданные нам предками, созданы очень давно, во времена, когда, мол, их впервые приобрели, и будто в нынешнем году капитал страны увеличился лишь на ту сумму, какая дополнительно произведена в этом году. Однако дело обстоит совсем не так. Большая часть ценностей, составляющих сейчас богатство Англии, произведена человеческими руками в течение последних 12 месяцев. Фактически лишь очень малая доля этого громадного совокупного богатства существовала 10 лет назад, а из нынешнего производительного капитала едва ли какая-нибудь часть сохранилась с того времени, за исключением фермерских домов и фабричных зданий, небольшого числа кораблей и машин, но даже и они в большинстве случаев не просуществовали бы долго, если бы за указанный период не привлекалась новая рабочая сила для их ремонта. Во все времена существует земля, и это почти единственное, что не уничтожается. Все, что производится, погибает, а большинство вещей – очень быстро. Большая часть видов капитала по самой своей природе не способна долго сохраняться. Имеется немного, лишь очень немного продуктов производства, которые способны существовать весьма длительное время. Вестминстерское аббатство простояло много столетий, лишь изредка подвергаясь ремонту; некоторые греческие скульптуры существуют уже свыше двух тысяч лет, а египетские пирамиды, быть может, вдвое или втрое дольше. Но все это предметы, предназначенные для непроизводительного применения. Если исключить мосты и водопроводные системы (в ряде стран сюда можно добавить водохранилища и дамбы), то мы найдем мало сооружений для промышленных целей, которые выдержали бы длительное существование. Такие здания подвержены сравнительно быстрому износу, а строить их с прочностью, рассчитанной на долговечность, невыгодно. Капитал существует из века в век не путем его сохранения, а путем его постоянного воспроизводства; каждая его часть употребляется и уничтожается обычно очень скоро после того, как она произведена, однако те, кто его потребляет, в этом процессе воспроизводят его в большем размере. Возрастание капитала подобно росту населения. Каждый родившийся умирает, но в каждом году число родившихся превышает число умерших. Население поэтому всегда увеличивается, хотя каждого из людей, ныне его составляющих, до совсем не давних пор еще не было на свете.
§ 7. Это непрерывное потребление и воспроизводство капитала служит объяснением того, что столь часто вызвало удивление, а именно чрезвычайной быстроты, с которой страны оправляются от катастрофических разрушений и с которой исчезают все следы бедствий, причиняемых землетрясениями, наводнениями, ураганами и войнами.
Враг огнем и мечом превращает страну в руины, разрушает или увозит с собой почти все имеющееся у нее движимое богатство, все жители разорены, и тем не менее спустя несколько лет все возвращается в прежнее состояние. Эта vis medicatrix natura (целебная сила природы) была предметом бесплодного изумления, изображалась как пример чудодейственной силы принципа сбережения, которая способна возместить столь громадные потери в такой короткий срок. Однако никаких чудес здесь нет. То, что разрушил враг, было бы вскоре разрушено самими жителями страны. Богатство, которое они так быстро воспроизводят, должно было быть и было бы воспроизведено при всех обстоятельствах и, вероятно, в такое же короткое время. Ничто не изменилось, за исключением того, что в процессе воспроизводства они теперь лишены преимущества потреблять то, что произведено прежде. Возможность быстрого восстановления разрушенного зависит главным образом от того, сколько сохранилось в стране населения. Если ее трудоспособное население не было уничтожено во время катастрофы или войны и не погибло от голода, то, располагая тем же мастерством и знаниями, какими оно обладало прежде, землей и неразрушенными мелиоративными устройствами на ней, быть может, неповрежденными или частично поврежденными долговечными зданиями, страна имеет почти все предпосылки для восстановления прежнего объема производства. Если жители сохранили достаточное количество пищи или ценностей, на которые можно приобрести достаточное количество пищи, чтобы быть в состоянии при любых лишениях оставаться живыми и трудоспособными, они в короткое время создадут такого же объема продукт, совместно приобретут такого же размера богатство и такого же размера капитал, какие существовали в стране прежде, причем это будет достигнуто простым приложением обычных трудовых усилий, какие они привыкли прилагать на своих рабочих местах. Не находит здесь подтверждения и идея об особой действенности принципа сбережения в популярном значении этого слова, поскольку здесь имеет место не преднамеренное воздержание, а вынужденное лишение.
Между тем привычка мыслить лишь при посредстве набора устоявшихся фраз столь пагубна, а ученые так мало стремятся освободить себя от умственной ущербности, свойственной профану, что это простое объяснение, насколько мне известно, не было выдвинуто никем из политэкономов до д-ра Чалмерса. Многие взгляды этого автора представляются мне ошибочными, но его неизменно отличало то достоинство, что он самостоятельно исследовал явления действительности и объяснял их собственным, оригинальным языком, который часто обнаруживает такие стороны истины, какие принятая фразеология склонна лишь затемнять.
§ 8. Этот же автор, развивая указанный тезис, приходит к некоторым заключениям по другому, тесно связан ному с предыдущим вопросу, а именно по вопросу о государственных займах для военных целей или для других непроизводительных расходов. Такие займы, черпаемые из капитала (в противоположность налогам, которые обычно выплачиваются из дохода и частично или полностью возмещаются за счет возросшей экономии расходов), должны, согласно изложенным нами принципам, приводить к обеднению страны. Тем не менее годы, когда такого рода расходы принимали самые крупные масштабы, нередко оказывались годами кажущегося большого процветания. В процессе осуществления подобных расходов богатство и ресурсы страны не только не сокращались, а обнаруживали все признаки быстрого возрастания, причем после осуществления этих расходов оказывались гораздо большими, чем прежде. Общепризнанно, что именно так обстояло дело в Англии в период последней продолжительной континентальной войны. Понадобилось бы много места, чтобы перечислить все беспочвенные теории в политической экономии, порожденные этим фактом и благодаря ему временно снискавшие к себе доверие, теории, почти все превозносившие преимущества непроизводительных расходов перед производительными. Не вдаваясь в рассмотрение всех причин, обусловливавших и обычно обусловливающих то обстоятельство, что такая чрезвычайная нагрузка на производительные ресурсы страны не ощущается так сильно, как можно было бы ожидать, мы предположим самый неблагоприятный из всех возможных случаев, а именно: вся заимствованная и уничтоженная сумма была изъята заимодавцем из производительного объекта, в который она фактически была бы вложена. Следовательно, капитал страны сократился на эту сумму. Однако, если только изъятая сумма не была уж очень громадной, по существу, нет никаких причин, чтобы в следующем году национальный капитал не мог достигнуть своего прежнего размера. Заем не может быть взят из той части капитала страны, которая состоит из инструментов, машин и зданий. Его можно взять лишь из той части капитала, которая направляется на оплату труда работников, и в результате стращают лишь последние. Но если они не умирают от голода, если их заработную плату допустимо в какой-то мере сократить или если средствами благотворительности можно предотвратить их полную нищету, нет никаких оснований полагать, что продукт их труда окажется в следующем году меньше, чем в предыдущем. Когда работники производят столько же, сколько обычно, а получают за свой трудна столько-то миллионов фунтов стерлингов меньше, эти миллионы составляют выигрыш их хозяев. Таким образом, брешь, пробитая в капитале страны, немедленно будет заделана, но заделана только за счет лишений, а часто и настоящей нищеты трудящегося класса. Здесь кроется действительная причина того, почему такие периоды, даже при самых неблагоприятных обстоятельствах, легко приносят громадные прибыли тем, чье процветание выдается общественным мнением за процветание всей страны*.
* Тем не менее не следует забывать, что война изымает из производительного применения не только капитал, но и работников, что средства, отвлекаемые от вознаграждения производительных работников, частично используются для оплаты непроизводительного труда тех же самых или других людей. Следовательно, эта часть результатов военных расходов оказывает действие, прямо противоположное тому, на которое указывает д-р Чалмерс, а также, в данном случае, тому, какое описано в нашем тексте. Поскольку работники отвлекаются от производства на пополнение армии и флота, трудящиеся классы не несут потери, капиталисты не получают выгоды, а общий продукт страны уменьшается на сумму военных расходов. Вот почему теория д-ра Чалмерса, верная для Англии, совершенно неприменима к странам, находящимся в иных условиях, например к Франции в годы наполеоновских войн. В тот период на протяжении многих лет кряду происходила огромная убыль трудоспособного населения Франции, а издержки на войну покрывались главным образом контрибуциями, взимавшимися со стран, оккупированных французскими войсками, и лишь очень небольшая их часть – за счет французского капитала. Соответственно заработная плата работников во Франции не уменьшалась, а возрастала, работодатели не получали выгоды, несли убытки, а богатство страны сокращалось вследствие приостановки использования или полной потери такого огромного количества ее производительного труда. В Англии же все происходило наоборот. Она использовала сравнительно мало собственных солдат и матросов, но отвлекла от производительного применения сотни миллионов на поставки оружия и содержание армий своих континентальных союзников. В результате, как показано в нашем тексте, работники Англии несли урон, ее капиталисты процветали, а ее постоянные производительные ресурсы не сократились.
Это приводит нас к спорному вопросу, на который обратил особое внимание д-р Чалмерс, а именно: каким способом правительству целесообразнее мобилизовать средства на экстренные непроизводительные расходы – путем ли распространения займов, лишь проценты по которым погашаются за счет налогов, или путем обложения населения страны налогами на всю сумму необходимых расходов, что на финансовом языке означает сбор всей требуемой суммы в пределах данного года. Д-р Чалмерс энергично отстаивает последний способ. Согласно общему мнению, говорит он, требование внести всю сумму в течение одного года либо нереально, либо связано с большими невзгодами, так как люди не в состоянии, не обрекая себя на тяжелые лишения, выплатить всю эту сумму сразу из своего годового дохода. Считается, что гораздо лучше требовать от населения ежегодного внесения небольших платежей в форме процента, чем потребовать сразу такого огромного пожертвования. Д-р Чалмерс считает, что вопреки этим доводам в любом случае приносится равная жертва. Всякий расход производится за счет годового дохода. Все производимое в стране богатство и любая его часть образуют чей-либо годовой доход или способствуют его образованию. Лишения, которые, как полагают, явятся следствием мобилизации необходимой суммы в форме налогов, не устраняются, если ее получают в форме займа. Тяготы не предотвращаются, а переносятся лишь на плечи трудящихся классов, которые менее других в состоянии или обязаны выносить их. Между тем все материальные, моральные и политические трудности, порождаемые необходимостью сохранения высокого уровня налогов для бесконечного погашения процентов по займу, представляют собой чистые потери. Когда капитал изымают из производства или из фондов, предназначенных для производства, с целью предоставить его взаймы государству на непроизводительные расходы, вся эта сумма отнимается у трудящихся классов. Фактически, следовательно, заем погашается в том же году, вся целиком жертва, необходимая для его погашения, уже принесена, дело лишь в том, что пожертвованные суммы попали не в те руки, а потому не устранили предъявление новых требований. Таким образом, заем погашается самым худшим из налогов, налогом исключительно на трудящиеся классы. Предприняв самые отчаянные усилия, необходимые для погашения долга, причем в высшей степени болезненными и неправедными способами, страна все равно остается обремененной им и бесконечной выплатой процентов.
Изложенные воззрения представляются мне совершенно правильными при условии, что суммы, поглощенные займами, в противном случае были бы вложены в производительную деятельность внутри страны. Но реальное положение дел редко отвечает этому допущению. Менее богатые страны выпускают займы главным образом для привлечения иностранного капитала, который едва ли был бы помещен здесь под меньшие гарантии, чем правительственные. Между тем в займы богатых и процветающих стран помещаются обычно не средства, изъятые из производительного применения, а новые накопления, постоянно производимые за счет дохода, причем зачастую часть их, не помещаемая в займы, направляется в колонии или обращается на другие заграничные инвестиции. В этих случаях (которые более подробно будут исследованы ниже*) требующаяся сумма может быть получена в виде займа без ущерба для работников или расстройства национального производства, а возможно, даже с выгодой как для работников, так и для производства по сравнению с мобилизацией этой суммы в форме налогов, поскольку налоги, особенно обременительные, почти всегда выплачиваются за счет средств, которые в противном случае были бы сбережены и обращены на увеличение капитала. Кроме того, когда мы имеем дело со страной, которая настолько сильно ежегодно увеличивает свое богатство, что часть его можно отвлечь и обратить на непроизводительное потребление без уменьшения капитала или даже без сокращения его значительного прироста, совершенно очевидно, что, если бы изъятая таким образом сумма могла быть превращена в капитал и найти применение в самой стране, влияние займа на положение трудящихся классов оказалось бы менее пагубным, а доводы против системы займов менее убедительными, чем в первоначально предположенном случае. Это краткое предварительное рассмотрение вопроса, который в надлежащем месте будет исследован подробно, казалось нам необходимым, чтобы предотвратить неверные выводы из изложенных выше положений.
* См. кн. IV, гл IV, V.
§ 9. Теперь мы переходим к четвертой фундаментальной теореме капитала, которую, вероятно, даже еще чаще упускают из виду или ошибочно трактуют, чем каждую из предыдущих. Производительный труд содержится и применяется посредством капитала, расходуемого на приведение его в действие, а не за счет спроса покупателей на готовый продукт труда. Спрос на товары – это отнюдь не спрос на труд. Спрос на товары определяет, в какой конкретной отрасли производства будут применены труд и капитал, он определяет направленность труда, а не то или иное количество самого труда или его поддержание и оплату. Эти последние зависят от размера капитала или других средств, непосредственно выделяемых на средства существования и вознаграждение работников.
Допустим, например, что существует спрос на бархат, есть средства, которые могут быть употреблены на покупку бархата, но отсутствует капитал для строительства фабрики по его производству. Не имеет значения, как велик спрос, но, если не будет привлечен капитал для организации такого производства, бархат не будет изготовлен и, следовательно, не будет куплен. Разумеется, если стремление покупателя приобрести бархат очень сильно, он может употребить часть предназначенной на покупку бархата суммы для авансирования работников и побудить их таким образом приступить к его изготовлению, т. е он может обратить часть своего дохода в капитал и вложить этот капитал в производство. Представим теперь обратную гипотезу и допустим, что имеется изобилие капитала, готового вступить в производство бархата, но отсутствует спрос на него. Бархат не будет произведен, у капитала нет особого предпочтения к производству именно бархата, а не чего-либо другого. Фабриканты и их работники производят не для удовольствия покупателей, а для удовлетворения своих собственных потребностей, и, располагая капиталом и трудом в качестве условий производства, они могут либо производить другой товар, на который имеется спрос, либо, если такого спроса нет, найти спрос у самих себя и производить вещи, которые нужны для их собственного потребления. Следовательно, обеспечение труда занятием зависит не от покупателей, а от капитала1.
1 [Эта фраза заменила в 3-м издании (1852 г.) первоначальный текст: «Следовательно, без капиталиста обойтись нельзя, а без покупателя можно».]
Я, конечно, не принимаю в расчет влияние внезапных перемен. Если после того, как товар уже произведен, спрос на него неожиданно прекращается, возникает новый элемент проблемы: капитал фактически потреблен в производстве товара, который никому не нужен или который никто не использует, и поэтому капитал исчезает, а занятие, которое он обеспечивал работникам, ликвидируется, но не потому, что нет более спроса, а потому, что нет более капитала. Приведенный пример, таким образом, не подходит для проверки изложенного положения. Надлежащей его проверкой явится пример, когда изменение происходит постепенно и заранее предвидится, когда оно не сопровождается уничтожением капитала, а производство прекращается просто вследствие того, что подвергшееся износу оборудование не заменяется новым и что вырученные от продажи произведенного продукта деньги не вкладываются вновь в производство. В результате капитал готов для использования в новом производстве, в котором он будет содержать столько же труда, как и прежде. Фабрикант и его рабочие теряют при этом выгоды от мастерства и знаний, которые приобретены в прежнем конкретном производстве и могут найти себе применение в любом другом производстве лишь частично. В этом и заключается потеря для общества, вызванная изменением вида производства. Но работники все еще могут работать, а капитал, который использовал их в прежнем производстве, будет, оставаясь в руках прежнего владельца или предоставленный взаймы другому, использовать либо тех же работников, либо равное число работников другой профессии.
Эта теорема, из которой следует, что покупать продукт не означает использовать труд и что спрос на труд образуется заработной платой, предшествующей производству продукта, а не спросом на товары, являющиеся результатом производства, представляет собой положение, которое нуждается в самых обстоятельных пояснениях. Для непосвященных она выглядит как парадокс, и даже среди известных политэкономов я едва ли могу назвать кого-нибудь, кроме Рикардо и Сэя, кто постоянно и последовательно руководствовался бы ею. Почти все остальные иногда высказываются таким образом, что будто бы лицо, покупающее товар, т. е. продукт труда, и создает спрос на труд столь же непосредственно и в том смысле, как если бы оно покупало непосредственно сам труд путем выплаты заработной платы. Не удивительно, что политэкономия развивается очень медленно, если такой важный вопрос, прямо-таки стоящий на пороге ее, до сих пор остается открытым2. Я полагаю, что если под спросом на труд подразумевают спрос, который вызывает повышение заработной платы или увеличение числа занятых работников, то спрос на товары не равнозначен спросу на труд. Я считаю, что человек, покупающий товары и сам их потребляющий, не приносит никакой пользы трудящимся классам; и только воздержанием и расходами на непосредственную плату работникам в обмен на их труд он приносит пользу трудящимся классам или сколько-нибудь повышает их занятость.
2 [Остальная часть этого абзаца заменила в 3-м издании (1852 г.) первоначальный текст: «Я хочу внушить читателю, что, спрос на товары никоим образом не составляет спрос на труд, а направляет в определенные каналы более или менее значительную часть уже существующего спроса. Он определяет, что известная часть труда и капитала будет направлена в производство одних товаров вместо других. Спрос на труд образуется только средствами, выделяемыми непосредственно для нужд работников».]
Для лучшего объяснения рассматриваемого положения приведем следующий пример. Потребитель может тратить свой доход либо на оплату услуг, либо на покупку товаров. Он может часть его израсходовать на наем каменщиков для постройки дома, землекопов для устройства искусственных прудов или же рабочих для посадки деревьев и закладки парка. Но вместо всего этого он может купить на ту же сумму бархат и кружева. Вопрос заключается в том, как сказывается на интересах трудящихся классов тот или иной способ расходования потребителем своего дохода? Ясно, что в первом случае он обеспечивает занятие работникам, которые не имеют работы или по крайней мере именно этого вида работы. Между тем политэкономы, взгляды которых я не разделяю, считают, что никакой здесь разницы нет, поскольку, мол, покупая бархат и кружева, потребитель все равно дает занятие работникам, т. е. тем, которые изготовляют бархат и кружева. Я, однако, утверждаю, что в этом последнем случае он сам не нанимает работников, а лишь решает, в каком конкретном производстве кто-то другой должен их использовать. Потребитель не выплачивает из собственных средств поденную плату ткачам и кружевницам. Он покупает готовый товар, который уже произведен приложением труда, оплаченного не им, а фабрикантом, и при помощи капитала, принадлежащего не ему, а фабриканту. Допустим, что прежде он имел обыкновение тратить эту часть дохода на наем каменщиков, которые в свою очередь расходовали получаемую от него заработную плату на покупку продовольствия и одежды, также произведенных приложением труда и капитала. Теперь, однако, он предпочел затратить ее на приобретение бархата, на который он таким образом создает дополнительный спрос. Спрос этот невозможно удовлетворить без изготовления дополнительного количества бархата, на что в свою очередь требуется дополнительный капитал. Откуда же взяться дополнительному капиталу? Само решение потребителя об изменении назначения своих расходов не заключает в себе ничего такого, что порождает увеличение размеров имеющегося капитала. Отсюда следует, что возросший спрос на бархат не мог бы быть удовлетворен, если бы то самое обстоятельство, которое вызвало новый спрос, не высвободило бы капитал соответствующего размера. Та самая сумма, которую потребитель теперь расходует на покупку бархата, прежде переходила в руки каменщиков, тративших ее на пищу и другие предметы первой необходимости, без которых они теперь обходятся или которые отрывают путем конкуренции из доли других работников. Поэтому труд и капитал, прежде производившие предметы первой необходимости для указанных каменщиков, лишены теперь своего рынка, должны искать себе другое применение и находят его в производстве бархата для удовлетворения дополнительного спроса. Я не хочу сказать, что именно те самые труд и капитал, какие производили предметы первой необходимости, непосредственно переключаются на производство бархата, но тем или иным из сотен способов они занимают место тех видов труда и капитала, какие вовлекаются в производство бархата. Существовал капитал, который можно было использовать для одной из двух целей – либо изготовлять бархат, либо производить предметы первой необходимости для каменщиков; то и другое одновременно он делать был не в состоянии. От выбора потребителя зависит, куда будут направлены труд и капитал; если он выбирает бархат, то каменщики останутся без предметов первой необходимости.
3 Для большей ясности предположим обратное. Потребитель имел обыкновение покупать бархат, но решил не производить этот расход и ту же годовую сумму использовать для найма каменщиков. Если бы распространенный взгляд был верен, то такое изменение потребителем способа расходовать свои средства не создает дополнительного занятия для труда, а лишь переносит занятость от изготовителей бархата к каменщикам. Однако более детальное рассмотрение вопроса обнаруживает, что в данном случае возникает увеличение общей суммы, обращаемой на вознаграждение труда. Производящий бархат фабрикант, который, предположим, уже узнал об уменьшении спроса на его товар, сокращает свое производство и высвобождает соответствующую часть занятого в нем капитала. Этот капитал, изъятый таким образом из суммы средств, направлявшихся на содержание изготовителей бархата, не представляет собою тот же фонд, который прежний покупатель бархата употребляет на наем каменщиков; это уже другой фонд. Следовательно, вместо существовавшего одного фонда теперь имеются два фонда на содержание и оплату труда. В этом случае нет передачи занятости от изготовителей бархата к каменщикам, для последних возникла новая занятость, а занятость работников бархатной фабрики передается другим, скорее всего тем, кто производит продовольствие и другие предметы первой необходимости, которые потребляют каменщики.
3 [во 2-м издании (1849 г.) фраза начиналась так: «Другой способ обосновать это положение...» В 3-м издании (1852 г.) абзац превратился в длинную сноску к разделу, причем было добавлено еще пять абзацев.]
В ответ на это могут сказать, что, хотя деньги, израсходованные на покупку бархата, не являются капиталом, они заменяют капитал, что, хотя эти деньги не создают новый спрос на труд, они представляют собой необходимое средство для сохранения существующего спроса. Могут также сказать, что капитал фабриканта, пока он заключен в запасах бархата, невозможно непосредственно обратить на содержание работников, что он не образует спрос на труд, пока бархат не продан и вложенный в него капитал не заменяется суммой, израсходованной покупателем. Отсюда делают вывод, что производитель бархата и покупатель бархата располагают не двумя капиталами, а лишь одним, который покупатель актом купли передает фабриканту, и что, если вместо покупки бархата он оплачивает труд нанимаемых им работников, он просто переносит этот капитал на другой объект, уничтожая в одном месте такой объем спроса, какой создает в другом.
Я не отрицаю посылок, лежащих в основе этого доказательства. Высвобождение капитала, который в противном случае оказался бы связанным в форме, непригодной для содержания рабочей силы, несомненно, в такой же мере отвечает интересам работников, как и создание нового капитала. Совершенно верно, что, когда я затрачиваю 1 тыс. ф. ст. на покупку бархата, я даю возможность фабриканту употребить 1 тыс. ф. ст. на содержание работников, причем эту 1 тыс. ф. ст. нельзя было бы использовать для этой цели, если бы бархат оставался непроданным. А если бархат остается навсегда не проданным в результате моего решения не покупать его и вместо этого нанять каменщиков, я, без сомнения, не создаю новый спрос на труд, поскольку, использовав 1 тыс. ф. ст. на наем работников, я навсегда уничтожаю капитал производителя бархата на ту же сумму. Но в таком ходе рассуждения смешивается следствие внезапности перемены с последствиями самой перемены. Ибо, когда покупатель перестает покупать, а капитал, занятый в производстве бархата для этого покупателя, неизбежно уничтожается, использование им равной суммы на наем каменщиков не создает новой занятости, а лишь перемещает ее в другое производство. Возросшая занятость, о которой я говорил, не возникает, если капитал производителя бархата не может быть высвобожден, и не возникнет до тех пор, пока. Он не будет действительно высвобожден. Но всем известно, что капитал, вложенный в какое-либо дело, может быть взят из него, если только для этого имеется достаточно времени. Если производитель бархата будет предварительно предупрежден, что не получит обычный заказ, он произведет бархата на 1 тыс. ф. ст. меньше и высвободит соответствующую долю своего капитала. Если он такого предупреждения не получает и ткань остается непроданной, увеличение ее запаса побудит его в следующем году приостановить или сократить производство, пока излишек не будет реализован. Когда этот процесс завершается, фабрикант оказывается таким же богатым, как и прежде, а его способность обеспечивать занятость вообще остается прежней, хотя часть его капитала теперь употреблена на содержание какого-нибудь другого вида труда. Пока длится этот процесс перестройки, спрос на труд только изменяется, а не увеличивается, но, как только перестройка заканчивается, спрос на труд возрастает. Если прежде действовал лишь один капитал, употребленный на содержание ткачей для изготовления бархата стоимостью в 1 тыс. ф. ст., то теперь тот же капитал используется для производства чего-то другого, а кроме того, 1 тыс. ф. ст. расходуется на содержание каменщиков. Таким образом, существует уже два капитала, используемых на оплату труда двух групп работников, тогда как раньше один из капиталов, а именно капитал покупателя, служил лишь в качестве колесика в механизме, с помощью которого другой капитал, капитал фабриканта, из года в год обеспечивал применение труда одной группы работников.
Доказываемое мною положение в действительности равнозначно формуле, которая некоторым может показаться трюизмом, другим же парадоксом а именно: человек приносит пользу работникам не тем, что потребляет сам, а исключительно тем, что он сам не потребляет. Если я вместо покупки вина или шелка расходую 100 ф. ст. на выплату заработной платы, спрос на товары в обоих случаях оказывается равным: в первом -это спрос на вино или шелк стоимостью в 100 ф. ст., во втором – спрос на хлеб, пиво, рабочую одежду, топливо и другие жизненные блага на такую же сумму. Но в последнем случае среди работников страны распределяется на 100 ф. ст. больше из продукта общества. Я потребил на эту сумму меньше и передал свою потребительную способность работникам. Если бы это было не так, мое сократившееся потребление не привело бы к увеличению потребления других, что представляет собой явное противоречие. Когда объем производства не уменьшается, то в той мере, в какой один человек воздерживается от потребления, неизбежно возрастает доля в потреблении тех, кому указанный человек передает свою покупательную способность. В предположенном случае я в конечном счете не обязательно потребляю меньше, поскольку работники, которым я плачу заработную плату, строят для меня дом или создают что-либо другое для моего будущего потребления. Но я так или иначе отложил свое личное потребление и передал часть моей доли в продукте общества работникам. Если я через некоторый промежуток времени получу возмещение, то его источником будет не теперешний продукт, а последующий его прирост. Итак, из нынешнего продукта я оставил больше для потребления другим и передал в распоряжение работников способность потребить отложенную мною долю продукта.
4 Не может быть большего reducto ad absurdum (доведение до нелепости) противоположной доктрины, чем то, которое воплощено в законе о бедных. Если для интересов трудящихся классов безразлично, потребляю ли я свои средства в форме предметов, купленных для моего собственного использования, или выделяю часть этих средств в форме заработной платы или милостыни для непосредственного потребления работников, то чем можно оправдать политику изъятия у меня денег на содержание пауперов? Чем можно оправдать такую политику, если считать, что мое непроизводительное потребление указанной доли продукта в равной мере выгодно им? Если общество в состоянии одновременно съесть свой пирог и сохранить его в целости, то почему оно не позволяет себе это двойное удовольствие? Здравый смысл, однако, подсказывает каждому на его собственном примере (хотя он и не представляет себе это в более широком масштабе), что вносимый им налог в пользу бедных фактически вычитается из его собственного потребления и что никаким перемещением платежей в ту или иную сторону нельзя накормить двух людей одним и тем же куском хлеба. Если бы он не был вынужден платить налог и, следовательно, употребил бы эту сумму на себя лично, доля бедных в совокупном продукте страны оказалась бы на столько меньше, на сколько он сам потребил бы больше*.
4 [Этот абзац внесен в 6-е издание (1865 г.).]
* [1849 г.] Следующий пример, представляющий нашу аргументацию в несколько иной форме, может помочь еще лучшему уяснению вопроса.Предположим, что богатый человек А ежедневно расходует известную сумму на выплату заработной платы или на подаяния, которые немедленно по получении истрачиваются и потребляются в форме простейшей пищи теми, кто их получил. Однако А умирает, оставив свою собственность Б, который прекращает этот вид расхода и вместо него тратит ежедневно такую же сумму на деликатесы для своего личного стола. Я прибег к этому допущению, чтобы оба случая были равными во всех отношениях, кроме самого предмета сравнения. Во избежание неясностей, которые могут возникнуть, если толковать относящиеся к данному случаю главные факты через туманную призму денежных операций, предположим также, что А, а затем Б являются владельцами земельного поместья, в котором и пища, потребляемая лицами, получающими ее от А, и деликатесы, поставляемые к столу Б, производятся на месте, и что А и Б получают свою ренту в натуре согласно предварительному их распоряжению о составе нужных им продуктов. Вопрос заключается в том, обеспечивают ли расходы Б такой же объем занятости или столько же пищи своим более бедным соседям, как и расходы А?
Из изложенной здесь гипотезы, очевидно, следует, что, пока жил А, ту долю его дохода, которую он расходовал на заработную плату или милостыню, он получал с фермы в виде пищи для работников и она в таком же виде использовалась. Между тем пришедший ему на смену Б требует вместо этого равную стоимость в форме дорогих пищевых продуктов, предназначенных для потребления его собственной семьи. Следовательно, при хозяине Б фермер ежедневно производит соответственно больше дорогих деликатесов и меньше простой пищи, чем производилось при жизни А, причем в течение года на долю трудящихся и беднейших классов приходится соответственно меньше пищи. Это вытекает из принципов, изложенных в нашем тексте. Тот, кто с нами не согласен, должен допустить противоположное, а именно: деликатесы, которые требует Б, производятся не вместо простой пищи, которой прежде А снабжал работников, а сверх этой пищи и совокупный продукт страны увеличивается на объем этого дополнительного производства. Можно спросить: как же достигается такое двойное производство, каким образом фермер, чей капитал и труд уже целиком заняты, в состоянии удовлетворить новые потребности Б, не сокращая производство простой пищи? Единственный возможный способ достижения этого состоит в том, что фермер должен сначала произвести простую пищу, а затем, снабдив этой пищей работников, которых прежде кормил А, с помощью их труда произвести деликатесы, требуемые Б. Именно к этому сводится подлинное мнение наших противников, когда их вынуждают дать четкий ответ на поставленные вопросы. Но при таком допущении совершенно очевидно, что Б придется дожидаться получения своих деликатесов лишь в следующем году, тогда как нужны они ему сейчас. Согласно исходной гипотезе, он потребляет свой роскошный обед изо дня в день, точно также как прежде А раздавал порции хлеба и картофеля своим работникам. Времени для того, чтобы сначала накормить работников, а потом снабдить Б деликатесами, нет; его и их потребности одновременно удовлетворить невозможно; Б может удовлетворить свой собственный спрос на продукты, лишь оставляя неудовлетворенной ту долю потребностей работников, которая прежде покрывалась из средств А.
Наши оппоненты могут, конечно, возразить, что поскольку в данном контексте лишь фактор времени обусловливает несовместимость расходов Б с таким объемом занятости, какой обеспечивал работникам А, то почему нельзя предположить, что Б откладывает свое возросшее потребление дорогих деликатесов до тех пор, пока они не будут созданы трудом работников, которых нанимал А? В таком случае, могут сказать, он будет нанимать и кормить столько же работников, сколько и его предшественник. Это, несомненно, так, но почему? Потому что его доход будет расходоваться точно так же, как и доход его предшественника, т. е. на выплату заработной платы. Прежде А выделял из своего собственного потребления определенную долю, которой он расплачивался непосредственно с работниками. Теперь Б делает то же самое, но вместо того, чтобы самому платить работникам, он предоставляет это делать фермеру, который за него расплачивается с ними. При этом допущении Б в первый год, не расходуя сам указанную долю своего дохода ни по методу А, ни по собственному методу, фактически сберегает эту долю дохода и ссужает ее фермеру. И если в последующие годы, оставаясь в рамках своего годового дохода, Б оставляет в распоряжении фермера предоставленную ему ссуду, последняя становится добавочным капиталом, с помощью которого фермер постоянно нанимает и кормит бывших работников А. Никто не утверждает, что такого рода перемена, т. е. переход от расходования дохода на выплату заработной платы работникам к сбережению его для помещения в виде капитала, лишает каких-либо работников занятия. Мы утверждаем только, что к такому результату приводит отказ от найма работников и покупка вместо этого товаров для личного потребления, о чем свидетельствует наша первоначальная гипотеза.
В нашем примере мы допускаем отсутствие купли и продажи, а также денег. Но представленный нами случай согласуется с действительностью во всем, за исключением отдельных деталей экономического механизма. Всякая страна в целом – это, по существу, одна ферма и одна фабрика, из которой каждый член общества черпает предназначенную ему долю продукта; получая в свое распоряжение известное количество фишек, называемых фунтами стерлингов, он, когда ему нужно, возвращает их и обменивает на товары по своему выбору в пределах указанной доли. Он заранее не уведомляет, как в нашем воображаемом примере, какие именно вещи ему понадобятся, но торговцы и производители довольно легко могут выявить это посредством наблюдения; в результате всякое изменение спроса быстро повлечет за собой адаптацию к нему предложения. Если потребитель прекращает выплату части своего дохода в форме заработной платы, истрачивает ее в тот же день (а не в какой-либо последующий или отдаленный день) на предметы для собственного потребления и продолжает придерживаться этого нового способа расходования указанной части своего дохода, пока производство не приспособится к такому изменению спроса, то с этого времени в стране будет производиться меньше пищи и других предметов для потребления работников ровно на столько, на сколько увеличится производство предметов роскоши, на которые возник дополнительный спрос, а положение работников как класса на столько же ухудшится.
Отсюда, казалось бы; следует, что вопрос, отложенный до завершения производства и не авансирующий его, а лишь возмещающий затраты, произведенные другими, ни сколько не увеличивает спрос на труд и что израсходованные таким образом средства ровно никакого влияния на занятость трудящегося класса не оказывают. Этот спрос не создает и не может создать никакой новой занятости, кроме как за счет сокращения другой, существовавшей прежде.
Но хотя спрос на бархат не оказывает на применение труда и капитала никакого другого влияния, кроме того, что определяет перемещение такого-то объема уже существующей занятости из другого производства именно в это, для производителей, уже занятых в производстве бархата и не намеренных его прекращать, этот спрос имеет первостепенное значение. Для них падение спроса равнозначно реальной потере, которая даже в том случае, если весь их товар в конечном счете будет продан, может достигнуть таких огромных размеров, что вынудит их во избежание худшего прекратить производство. Напротив, увеличение спроса позволяет им расширить производство, извлечь прибыль из большего капитала, если они им располагают или в состоянии получить его взаймы. Увеличивая скорость оборота своего капитала, они обеспечивают своим работникам более постоянное занятие или нанимают большее их число, чем прежде. Таким образом, возросший спрос на товар часто действительно порождает в определенной отрасли увеличение занятости для рабочей силы при том же размере капитала. Ошибка заключается в непонимании того, что в предположенных нами случаях такое преимущество для труда и капитала достигается в одной отрасли лишь за счет ущерба для другой и что, когда уже завершился естественный процесс привлечения в производство дополнительного капитала пропорционально возросшему спросу, само это преимущество прекращает свое действие.
Основания теоремы, если они хорошо поняты, обычно дают достаточное представление о свойственных ей ограничениях. Сформулированное нами общее положение заключается в том, что спрос на товары определяет лишь сферу действия труда и вид производимого богатства, а не количество или производительность труда и не совокупный размер богатства. Но здесь имеются два исключения. Во-первых, когда работники получают средства к существованию, но труд их полностью не используется, новый спрос на какой-либо товар, который они способны производить, может побудить этих работников больше трудиться, результатам чего явится увеличение богатства к выгоде самих работников и других людей. Работа, выполняемая в свободные часы работниками, живущими на средства из какого-нибудь иного источника, может (как отмечалось выше) осуществляться без отвлечения капитала из другого производства, если не считать издержек (как правило, очень небольших) на инструменты и материалы, причем даже эти издержки часто покрываются сбережениями, сделанными специально для этой цели. Смысл нашей теоремы, таким образом, исчезает, сама теорема оказывается недействительной, а занятость такого рода может возникнуть в результате появления спроса на товар без сокращения равного объема занятости в другом производстве. Спрос даже в этом случае не влияет на труд иначе как через посредство какого-либо существующего капитала, но он создает стимул, побуждающий капитал привести в действие большее количество труда, чем прежде.
5 Вторым исключением, о котором я буду говорить подробнее в одной из следующих глав, является известный эффект расширения рынка для товара, создание возможностей для усиленного развития разделения труда и тем самым для более эффективного размещения производительных сил общества. Это исключение, как и предыдущее, скорее кажущееся, чем действительное. Вознаграждают за труд не деньги, полученные от потребителя, а капитал производителя. Спрос лишь определяет, какое употребление будет дано капиталу и какого рода труд он будет оплачивать. Но если спрос устанавливает, что товар надлежит производить в широких размерах, он тем самым позволяет этому капиталу производить большее количество товара и может косвенным путем, стимулируя увеличение капитала, привести со временем к повышению оплаты труда работников.
5 [Этот абзац был включен в 6-е издание (1865 г.).]
Спрос на товары играет более важную роль скорее в теории обмена, чем в теории производства. Если рассматривать явления в их совокупности и абстрагироваться от временных отклонений, мы придем к заключению, что вознаграждение производителя находится в зависимости от производительной силы его собственного капитала. Продажа продукции за деньги и последующее расходование денег на покупку других товаров представляют собой просто взаимовыгодный обмен эквивалентных ценностей. Совершенно верно, что, поскольку специализация профессий служит одним из главных путей увеличения производительной силы труда, возможность обмена результатов труда способствует громадному увеличению производства. Но и при этом труд и капитал вознаграждаются не обменом, а производством. Мы ни в коем случае не должны представлять себе операции обмена как источник вознаграждения; мы должны точно усвоить, что обмен, будь то в бартерной форме или посредством денег, представляет собой лишь механизм, с помощью которого каждый человек превращает вознаграждение за свой труд или капитал в специфическую форму, наиболее для него пригодную.
§ 10. Изложенные выше положения свидетельствуют об ошибочности многих распространенных доводов и доктрин, непрестанно воспроизводимых в новых формах. Например, кое-кто, в том числе люди, от которых можно было бы ожидать более здравых суждений, объявил ошибочными аргументы в пользу подоходного налога, основывающиеся на том, что он падает на высшие и средние классы и щадит низший класс. Некоторые даже позволили себе зайти настолько далеко, что называли эти аргументы обманом, потому что, по их мнению, изымая у богатых средства, которые они бы истратили на бедных, этот налог приносит такой же вред бедным, как если бы его взимали непосредственно с них. Теперь мы уже знаем, как относиться к этой теории. В самом деле, предположим, что сумма, которая взимается с богатых в виде налогов, не взималась с них и была бы сбережена и обращена в капитал или даже израсходована на содержание и жалованье слуг или любых других непроизводительных работников; в таком случае в пределах этой суммы спрос на труд не сократился бы и бедным не был бы нанесен ущерб. Поскольку эти последствия налогообложения в большей или меньшей степени всегда имеют место, то вообще исключается такое обложение налогами богатых, которое бы в какой-то мере не падало бы на плечи бедных. Но даже и здесь возникает вопрос, не израсходует ли правительство, собрав налоги, такую же их часть на непосредственный наем работников, какую бы затратили на ту же цель налогоплательщики. Что касается той части суммы налогов, которая, если бы не была выплачена правительству, была бы затрачена на приобретение потребительских товаров (или даже на услуги при условии, что капиталист авансирует их оплату), то в соответствии с рассмотренными нами положениями она целиком приходится на богатых и нисколько не затрагивает бедных. В этом случае после уплаты налогов сохраняется такой же спрос на труд, какой существовал до их уплаты. Капитал, до этого обеспечивавший занятие работникам, остается неизменным и способен нанимать такое же их число. Доля продукта, направляемая на выплату заработной платы работникам или выделяемая на снабжение их пищей и одеждой, сохраняется в прежних размерах.
Если бы оспариваемые мною взгляды были верными, то никого, кроме бедных, нельзя было бы облагать налогом. Облагать налогом все, что расходуется на приобретение продукта труда, – значит облагать налогом работников, заставлять трудящиеся классы платить все налоги. Тот же довод, однако, в равной мере говорит в пользу того, что вообще невозможно облагать налогом работников, так как налог, будучи израсходован либо на наем работников, либо на товары, весь к ним возвращается. Таким образом получается, что налогообложение обладает единственным свойством – не падать ни на кого. Согласно такому же рассуждению, работники не понесут никакого ущерба, если отобрать у них все, что они имеют, и распределить это среди других членов общества. Ведь все это было бы «истрачено на них», что, по той же теории приводит к тому же результату. Ошибка здесь кроется в том, что обращают внимание лишь на внешний механизм платежей и расходов, а не непосредственно на явления реальной действительности. Если мы рассмотрим влияние подоходного налога не на деньги, которые просто переходят из рук в руки, а на товары, которые используются и потребляются, то убедимся, что классы, выплачивающие налог, действительно сокращают свое потребление. Тяжесть налога падает на тех и в такой мере, кто и в какой мере сокращает потребление. С другой стороны, в той мере, в какой налог сокращает не потребление, а сбережения, которые могли бы быть направлены на поддержание производства или израсходованы на содержание или оплату непроизводительных работников, налог образует вычет из того, что потребили и использовали бы трудящиеся классы. Но если правительство расходует, как это, вероятно, и делается, столько же, сколько затратили бы налогоплательщики на непосредственный наем работников, например на наем матросов, солдат, полицейских или на погашение долга, а последнее даже увеличивает капитал, то занятость трудящихся классов под влиянием налога не только не сокращается, а может несколько увеличиться. В результате весь налог падает исключительно на те классы, которые и подлежали обложению.
Вся та часть продукта страны, которая фактически и буквально потребляется для личных нужд всеми, кроме работников6, ни в малейшей степени не содействует содержанию труда. Акт потребления не приносит выгоды никому, кроме самого потребляющего. Человек не может одновременно сам потреблять свой доход и передавать его для потребления другим. Изъятие у него части дохода в виде налога не наносит ущерба ни ему, и другим, а только или ему, или другим. Чтобы у становить, кто действительно является потерпевшим, необходимо выяснить, чье потребление оказалось урезанным, найденное лицо и будет именно тем, на кого в действительности ложится бремя налога.
6 [Слова «кроме работников» внесены в 3-е издание (1852 г.}.]
§ 1. Чтобы завершить наши рассуждения по вопросу о капитале, необходимо сделать еще несколько замечаний о двух видах, на которые его обычно подразделяют. Различие между ними легко обнаруживается, и в предыдущих главах мы так или иначе упоминали о нем, хотя и не обозначили терминологически. Теперь настало время точно его охарактеризовать и указать на некоторые вытекающие отсюда последствия.
В состав капитала, занятого в производстве всякого товара, входит часть, которая после однократного использования прекращает свое существование в качестве капитала, она или вовсе теряет способность служить производству, или по крайней мере служить ему так же, как и прежде, и в той же его отрасли. Такова, например, часть капитала, заключенная в материалах. Жир и щелочь, из которых изготавливается мыло, будучи однажды использованы в производстве, разрушаются как таковые и уже больше не могут участвовать в изготовлении мыла, хотя в своем превращенном состоянии, в качестве мыла, способны служить материалом или каким-либо иным средством в других отраслях промышленности. К этому же виду капитала следует отнести ту его часть, которая выплачивается работникам в виде заработной платы или потребляется ими в форме продовольствия. Та часть капитала владельца хлопкопрядильной фабрики, которую он выплачивает своим рабочим, будучи однажды выплаченной, уже не существует в виде его капитала, т. е. капитала владельца хлопкопрядильной фабрики. При этом доля заработной платы, использованная рабочими на собственное потребление, вообще прекращает свое существование в качестве капитала, а в том случае, если рабочие даже часть ее сберегают, последнюю правильнее считать новым капиталом, результатом вторичного акта накопления. Капитал, который таким образом полностью исчерпывает свою функцию в производстве в процессе его одноразового применения, называется оборотным капиталом. Этот термин, недостаточно точно, отражающий суть дела, обязан своим происхождением тому, что данную часть капитала приходится постоянно возобновлять путем продажи готовых изделий, а затем беспрестанно расходовать ее на покупку материалов и выплату заработной платы. Следовательно, она выполняет свою функцию, не оставаясь у владельцев, а переходя из рук в руки.
Между тем другая значительная часть капитала заключена в орудиях производства, отличающихся более или менее длительным существованием и выполняющих свою роль в производстве, не выключаясь из него, а оставаясь в нем, причем функция этой части капитала не исчерпывается одноразовым употреблением. К этому разряду капитала относятся здания, машины и все или большая часть предметов, именуемых приборами или инструментами. Долговечность некоторых из них весьма значительна, и их существование как орудий производства продлевается многократным повторением производственных операций. В этот вид капитала следует также включить капитал, помещенный или, как говорят, «погруженный» в долговечную мелиорацию земель. Сюда же надо причислить капитал, раз и навсегда затрачиваемый на первичные сооружения, предназначенные подготовить условия для последующих производственных операций, например издержки на закладку шахты, строительство каналов, дорог или доков. Можно привести и другие примеры, но и этих достаточно. Капитал, который существует в любой из таких долговечных форм и доход от которого поступает на протяжении соответственно продолжительного периода, называется основным капиталом.
Некоторые разновидности основного капитала необходимо время от времени или регулярно возобновлять. К ним относятся все орудия труда и здания: через известные промежутки времени они требуют частичного обновления путем ремонта, затем в конце концов окончательно изнашиваются, уже не могут служить в своем качестве орудий труда и зданий и снова превращаются в материалы. В других случаях капитал не требует полного возобновления, если не считать каких-либо чрезвычайных обстоятельств, но всегда существует необходимость в некоторых регулярных или эпизодических расходах на поддержание его в, рабочем состоянии. Док или канал, будучи ранее построенными, не нуждаются, подобно машине, в том, чтобы их заново строили, за исключением тех случаев, когда их преднамеренно разрушают или когда они уничтожаются в результате землетрясения либо аналогичной катастрофы; однако требуются регулярные и часто повторяющиеся затраты на поддержание их в исправности. Расходы на закладку шахты не приходится производить заново, но она может выйти из строя, если не делать затраты на откачку из нее воды. Наиболее долговечным из всех разновидностей основного капитала является капитал, вложенный в повышение производительности сил природы, например земли. Осушение болотистых или заливных земель, вроде Бедфордской низменности, расширение земельных площадей за счет моря или возведение защитных дамб – все это улучшения, рассчитанные на века, но водоотводы и плотины требуют частого ремонта. Такая же долговечность характерна и для мелиорации земель подпочвенным дренажем, который резко увеличивает плодородие глинистых почв, или для регулярного удобрения земли, т. е. Внесения в почву не тех веществ, которые затем входят в состав растений и, следовательно, потребляются ими в процессе роста, а тех, которые лишь изменяют соотношение между почвой, воздухом и водой, как, например, внесение в тяжелые почвы песка и извести, а в легкие – глины и мергеля. Но даже и такие работы вызывают необходимость время от времени производить дополнительные, хотя и небольшие, затраты для поддержания длительности воздействия удобрения на состояние почвы.
Эти улучшения, как следует из самого названия подобного вида работ, порождают увеличение доходов, которые после вычета из них всех связанных с такими работами эксплуатационных затрат оставляют еще излишен. Данный излишек образует доход на первоначально вложенный капитал, причем этот доход не прекращается, как это происходит с доходом от использования машины после ее полного износа, а продолжает поступать вечно. В меру повышения таким образом плодородия земли ее рыночная цена соответственно возрастает, и поэтому принято считать, что вложенный в повышение производительности земли капитал продолжает существовать в этой увеличенной стоимости земли. Здесь, однако, не надо допускать ошибки. И данный капитал, как и всякий другой, оказался потребленным. Он был использован на содержание работников, производивших работы по улучшению земель, и на орудия труда, которые они применяли и которые износились в процессе этих работ. Но потреблен он был производительно, и постоянно действующим следствием такого его потребления явилось повышение производительности земли, обращенной в собственность силы природы. Увеличение продукта можно считать совместным результатом действия силы земли и вложенного в нее капитала. Но поскольку капитал, фактически уже потребленный, не может быть изъят, его производительность, таким образом, неразрывно связана с производительностью, источником которой служат первоначальные свойства почвы. Отсюда и вознаграждение за его использование зависит не от законов формирования доходов труда и капитала, а от законов, регулирующих плату за пользование силами природы. Сущность этих последних законов мы рассмотрим ниже *.
* См. кн. II гл. XVI. О ренте.
§ 2. Воздействие оборотного и основного капитала на объем валового продукта страны совершенно различно. Поскольку оборотный капитал в процессе его однократного применения разрушается как таковой или по крайней мере оказывается окончательно потерянным для его владельца, а продукт, являющийся результатом его однократного применения, служит единственным источником, из которого владелец может возместить свой капитал или получить какое-либо иное вознаграждение за его производительное использование, размер продукта должен быть достаточным для достижения этих целей, или, иными словами, результатом однократного употребления капитала должно быть воспроизводство равного объема всего использованного оборотного капитала плюс известная прибыль. Между тем для основного капитала это условие отнюдь не обязательно. Так как машина, например, не изнашивается целиком в ходе ее одноразового использования, не возникает необходимости и в ее полной замене за счет продукта, произведенного в процессе такого одноразового ее использования. Машина отвечает требованиям ее владельца, если она в каждый промежуток времени приносит доход, достаточный, чтобы покрыть издержки на ремонт и возместить сокращение ее стоимости в результате эксплуатации за этот период; кроме того, этот доход должен включать излишек в размере обычной прибыли на всю стоимость машины.
Отсюда следует, что всякое увеличение основного капитала, производимое за счет оборотного, должно наносить, по крайней мере временно, ущерб интересам работников. Это относится не только к машинам, но и ко всем улучшениям, в которые вкладывается капитал, т. е. ко всем случаям, когда капитал навсегда лишается способности быть использованным на содержание и вознаграждение за труд. Допустим, что владелец земли не сдает ее фермеру, а обрабатывает ее сам с помощью капитала в 2 тыс. квартеров зерна, используемых для содержания работников в течение одного года (упрощения ради мы не принимаем в расчет семена и орудия труда), чей труд приносит ему ежегодно 2,4 тыс. квартеров, что составляет прибыль в 20 %. Предположим, что эту прибыль он потребляет целиком в течение года, осуществляя свои сельскохозяйственные работы из года в год, используя первоначальный капитал в 2 тыс. квартеров. А теперь предположим, что половину своего капитала он затрачивает на работы, обеспечивающие ему постоянное повышение плодородия земли и осуществляемые половиной его работников, которых он нанимает на один год, а после этого ему требуется для надлежащей обработки земли лишь половина прежнего числа работников. Оставшуюся часть капитала он при этом использует как обычно. В первом году в положении работников ничего не изменится, кроме того, что часть их будет получать за мелиоративные работы ту же плату, которую они прежде получали за пахоту, сев и жатву. К концу года, однако, в распоряжении владельца земли окажется капитал уже не в 2 тыс. квартеров, а в 1 тыс., воспроизведенную обычным способом. Теперь он располагает лишь 1 тыс. квартеров и произведенными на земле улучшениями. В каждом следующем году он будет нанимать лишь половину прежнего числа работников и распределять среди них лишь половину прежнего количества средств существования. Потеря для работников может быть вскоре возмещена, если земля в результате произведенных улучшений станет и при сокращенном числе работников приносить те же 2,4 тыс. квартеров, поскольку такой громадный прирост дохода, очевидно, побудит владельца земли сберечь часть его, присоединить к своему капиталу, что превратит землевладельца В более крупного работодателя. Но можно себе представить такое положение, когда этого и не произойдет1, поскольку (при допущении, что произведенные улучшения будут действовать неограниченно долгое время, не требуя сколько-нибудь существенных издержек на их восстановление) владелец земли в результате повышения ее производительности увеличит свой доход и в том случае, если земля станет приносить не 2,4 тыс. квартеров, а 1,5 тыс. квартеров, так как на его теперешний оборотный капитал в 1 тыс. Он будет получать прибыль в раамере 25 % (вместо прежних 20 % ) на весь капитал – основной и оборотный вместе. Следовательно, издержки на повышение производительности земли могут принести очень высокую прибыль ее владельцу и в то же время причинить большой ущерб работникам.
1 [Таков текст во 2-м издании (1849 г.); в 1-м было написано: «Это может и не случиться, и чаще всего не будет иметь место».]
2 Выдвинутое здесь допущение чисто гипотетическое или в лучшем случае применимо тогда, когда пахотная земля превращается в пастбища. Хотя прежде это часто практиковалось, но теперь (1849 г.) рассматривается со временными агрономами не как повышение производительности земли, а как ее снижение*. Однако все это не меняет сущности аргументации. Допустим, что произведенные улучшения не действуют так, как мы предположили, что они не позволяют избавиться от части ранее использовавшейся рабочей силы, а дают возможность лишь производить больше продукции с прежним числом работников. Допустим также, что весь увеличенный объем продукции, который можно получить в результате произведенных улучшений при том же количестве труда, действительно нужен и находит покупателей землевладельцу в этом случае потребуется такое же число работников, как и прежде, и такая же сумма заработной платы для них. Но где он возьмет средства для оплаты их труда? Он уже не располагает теперь первоначальным капиталом в 2 тыс. квартеров, который он мог бы на это израсходовать. 1 тыс. потеряна и канула в вечность, потреблена в процессе производства улучшений. Чтобы нанимать то же число работников и платить им столько же, как и прежде, он должен получить взаймы или каким-либо иным способом 1 тыс. квартеров для покрытия недостатка. Но эта 1 тыс. квартеров уже израсходована на содержание или предназначена на оплату равного числа работников. Эта сумма не создана вновь, произошло лишь изменение ее назначения от одного вида производительного применения к другому. И хотя земледелец покрыл недостаток в своем собственном оборотном капитале, ущерб в оборотном капитале всей страны остался невозмещенным.
2 [Первые два предложения этого абзаца внесены во 2-е издание (1849), а последующие изложены в несколько иной форме.]
* [1865 г.] Примером этому служит изгнание с земли мелких фермеров в Северной Шотландии в нынешнем веке. Другим примером является Ирландия после картофельного голода и отмены хлебных законов. Обратившее на себя внимание резкое сокращение валового продукта сельского хозяйства Ирландии, по всей видимости, частично вызвано передачей земель под пастбища и сокращением применения на ней рабочей силы людей. Это не могло бы произойти без вымирания или эмиграции большой части населения Ирландии. Перед нами, следовательно, два недавних случая, когда процессы, рассматривавшиеся как улучшение земель, фактически подорвали способность страны содержать свое население. Однако все улучшения земель, являющиеся результатом применения новейших достижений науки, должны увеличивать или, во всяком случае, не уменьшать валовой продукт.
Аргумент, на который опираются большинство авторов, утверждающих, что машины никогда не могут причинить ущерба трудящемуся классу, заключается в том, что удешевление продукции создает такое увеличение спроса на товары, которое вскоре дает возможность значительно большему, чем прежде, числу людей получить работу на предприятиях, производящих эти товары. Мне представляется, что данный аргумент не обладает той убедительностью, какую ему обычно приписывают. Правда, сам по себе факт часто действительно имеет место, хотя ему придают слишком большое значение. Переписчики, лишившиеся работы в результате изобретения книгопечатания, были, несомненно, заменены еще большим числом наборщиков и печатников, а число работников, занятых теперь в хлопчатобумажной промышленности, во много раз больше, чем до изобретений Xapгpивсa и Аркрайта, из чего следует, что, помимо действующего в этой отрасли громадного основного капитала, в ней используется также намного больший оборотный капитал, чем когда бы то ни было прежде. Но если бы этот капитал был перенесен из других отраслей, если бы средства, принявшие форму капитала, вложенного в дорогостоящие машины, поступили бы не из дополнительных сбережений, явившихся следствием технических усовершенствований, а были бы изъяты из совокупного капитала страны, то какую бы пользу принесло трудящимся классам такое простое перемещение капитала? Каким образом могут быть возмещены потери, которые они несут от превращения оборотного капитала в основной простым перемещением части оставшегося оборотного капитала из старой отрасли в новую?
Все попытки доказать, будто трудящиеся классы, как коллективное целое, не могут временно пострадать от внедрения в производство машин или от помещения капитала в постоянно действующие усовершенствования, на мой взгляд, неизбежно вводят в заблуждение. Что работники пострадают от нововведений в отдельной отрасли производства, широко признано и очевидно для всякого. Но часто утверждают также, что сокращение занятости в одной отрасли возмещается равным увеличением ее в другой, так как, мол, то, что потребители сберегают в результате удешевления одного товара, позволяет им увеличить потребление других, тем самым повышая спрос на продукты других видов труда. Этот аргумент выглядит правдоподобно, но, как уже показано в предыдущей главе, вводит в заблуждение, ибо спрос на товары резко отличается от спроса на труд. Верно, что потребители теперь располагают дополнительными средствами для покупки других вещей, но это само по себе не создает других вещей, если для их производства нет необходимого, капитала, а нововведения не высвободили какой-либо капитал, хотя бы даже и за счет других отраслей. Поэтому предполагаемого увеличения производства и занятости труда в других отраслях не произойдет, а возросший спрос на товары со стороны некоторой части потребителей уравновесится прекращением спроса другой их части:, а именно работников, которых нововведения лишили занятия и которые теперь если и будут добывать средства к существованию, то лишь отвлекая на себя часть потребления других людей путем конкуренции или в форме благотворительности.
§ 3. И все же я не думаю, чтобы в реальной действительности усовершенствования в производстве часто или вообще причиняли хотя бы временный ущерб трудящимся классам в целом. Они могли бы причинить такой ущерб, если бы их осуществили внезапно и в широких масштабах, так как в этом случае неизбежно пришлось бы перебросить в основной капитал значительную часть уже действующего оборотного капитала. Но усовершенствования всегда вводятся очень медленно и редко осуществляются или вовсе не осуществляются за счет изъятия оборотного капитала из действующего производства, а производятся на средства, получаемые от ежегодного прироста продукции. Едва ли можно привести пример, когда бы огромное увеличение основного капитала не сопровождалось на том же производстве одновременным и столь же быстрым возрастанием размеров оборотного капитала. Крупномасштабные и дорогостоящие усовершенствования в производстве осуществляются отнюдь не в бедных и не в отсталых странах. Вложение капитала в землю с целью получения постоянного дохода, применение дорогостоящих машин означают осуществление единовременных крупных затрат в расчете на получение отдаленной во времени выгоды. Оно указывает, во-первых, на довольно полную безопасность собственности, во-вторых, на весьма активную хозяйственную предприимчивость и, в-третьих, на высокий уровень так называемого «эффективного стремления к накоплению». Эти три фактора образуют черты, присущие обществу, которое быстро увеличивает свой капитал. Мы, следовательно, признаем, что трудящиеся классы могут пострадать не только, когда возрастание основного капитала происходит за счет оборотного, но даже и в том случае, когда оно идет в таких широких масштабах и так быстро, что замедляет установившийся темп возрастания оборотного капитала, к которому уже приспособился темп прироста населения. Однако в действительности такая ситуация не может возникнуть, поскольку едва ли существует страна, основной капитал которой увеличивался бы в гораздо большей пропорции, чем оборотный. Если бы все железные дороги, на строительство которых во время спекулятивной горячки 1845 г. была получена санкция парламента, были бы действительно введены в строй в установленные для каждой из них сроки, такая невероятная ситуация вполне могла бы сложиться. Но именно этот случай представляет собой яркий пример трудностей, с которыми сталкивается перемещение в новые сферы сколько-нибудь значительного капитала из сферы, в которые он до сих пор поступал. Эти трудности обычно столь велики, что в состоянии помешать предприятиям, затеявшим новое вложение капитала, расширяться с быстротой, способной подорвать существующие источники занятости рабочей силы.
Ко всему этому следует добавить, что даже в том случае, когда усовершенствования временно сокращают совокупный продукт и оборотный капитал страны, они тем не менее в конечном счете приводят к увеличению размеров того и другого. Они повышают доходна капитал, а это повышение должно неизбежно выразиться либо в увеличении прибыли капиталиста, либо в выгоде покупателя в результате снижения цен. В обоих случаях это должно привести к возрастанию средств, служащих источником накопления, а более высокая прибыль также усиливает стимул к накоплению. В приведенном выше примере, при котором непосредственный результат произведенных улучшений земель заключался в сокращении валового продукта с 2,4 тыс. квартеров до 1,5 тыс., прибыль капиталиста тем не менее возросла с 400 до 500 квартеров, и излишек в 100 квартеров, если его регулярно обращать в сбережение, мог бы в течение нескольких лет возместить 1 тыс. квартеров, изъятых из его оборотного капитала. К тому же расширение производства, которое почти всегда и в любой отрасли следует за введением в ней усовершенствований, порождает сильный стимул к увеличению капитала действующих в такой отрасли предпринимателей. Вот почему, поскольку усовершенствования вводятся обычно весьма медленно, большая часть капитала, который они в конечном счете поглощают, черпается из возросших прибылей и увеличившихся сбережений, порожденных самими этими усовершенствованиями.
Такая способность технических усовершенствований стимулировать рост накопления, а тем самым в дальнейшем и увеличение валового продукта (хотя они временно и сокращают его) может принять еще более действенные формы, когда обнаружится, что для накопления капитала и повышения производительности земли существуют определенные границы, при достижении которых всякое дальнейшее возрастание продукта должно, приостановиться, но технические нововведения, каковы бы ни были их другие последствия, обладают свойством все дальше отодвигать эти границы. Впрочем, эти истины предстанут в еще более ясном свете на последующем этапе нашего исследования. Мы увидим, что количество капитала, которое накапливается или хотя бы может быть накоплено в любой стране, и объем валового продукта, который в ней достигается или хотя бы может быть достигнут, находятся в определенном соответствии с существующим в данной стране техническим уровнем производства. Поэтому всякое техническое усовершенствование, даже если оно на время сокращает размер оборотного капитала и объем валового продукта, в конечном счете создает условия для такого увеличения того и другого, какое при иных обстоятельствах едва ли было бы осуществимо. Именно здесь кроется ответ на любые возражения против применения машин. Впоследствии мы окончательно убедимся, что, как отсюда следует, технические изобретения в конечном счете несут с собой выгоду трудящимся даже и при нынешнем устройстве общества*.
* См. кн. IV, гл. V.
Но все это не освобождает правительства от обязанности уменьшать, а если возможно, и предотвращать бедствия, которые приносит или может приносить данному поколению указанный источник будущих выгод. Если бы помещение капитала в машины и другие полезные сооружения осуществлялось такими высокими темпами, которые значительно сокращали бы фонды на содержание рабочей силы, законодатели обязаны были бы принять меры к замедлению этого процесса. Поскольку же технические усовершенствования, которые не сокращают занятость в целом, почти всегда лишают заработка какой-нибудь отдельный слой работников, то для законодателей нет более справедливого предмета забот, чем защита интересов тех, кто таким образом приносится в жертву для выгоды своих сограждан и будущих поколений.
Вернемся, однако, к теоретическому подразделению капитала на основной и оборотный. Всякое богатство, предназначенное для применения в целях воспроизводства, представляет собой капитал, но существуют части капитала, не подпадающие под определение того или иного из двух указанных его подразделений. Примером может служить нераспроданный запас готовых изделий, который в данное время лежит на складах фабриканта или торговца. Этот запас товаров, будучи капиталом по своему предназначению, еще не стал действующим капиталом, он не занят в производстве, его следует сперва продать или обменять, т. е. превратить в равную стоимость каких-либо других товаров. Поэтому он еще не является ни основным, ни оборотным капиталом, но впоследствии окажется либо тем, либо другим или поделенным между ними. Часть выручки за готовые изделия фабрикант израсходует на оплату рабочих, часть на восполнение запаса материалов для производства, а часть на строительство новых зданий, приобретение новых машин или на ремонт старых. Но сколько именно будет выделено для каждой из указанных целей, зависит от характера производства и от потребностей данного момента.
Далее, следует заметить, что часть капитала, потребляемая в форме семян или материалов, находится в таком же отношении к занятости рабочей силы, как и основной капитал, хотя в отличие от последнего она должна быть немедленно возмещена из валового продукта. Издержки на материалы также сокращают расходы на содержание и вознаграждение работников, как и вложения в машины, а если бы капитал, направляемый в данный момент на выплату заработной платы, был обращен на приобретение материалов, такая перемена нанесла бы работникам такой же ущерб, как если бы часть заработной платы была обращена на пополнение основного капитала. Но указанное изменение в распределении капитала практически никогда не происходит. Усовершенствования в производстве всегда имеют тенденцию экономить, а не увеличивать количество семян или материалов на данное изделие. Работникам, следовательно, не приходится опасаться ущемления своих интересов от этого процесса.
§ 1. Мы завершили наш общий обзор элементов производства. Мы установили, что они образуют три вида: труд, капитал, а также материалы и двигательные силы природы. Из них труд и сырые материалы земного шара составляют главные и совершенно необходимые элементы. Природные двигательные силы можно использовать в помощь труду, и они действительно оказывают ему помощь, но не служат непременным условием производства. Оставшийся элемент, капитал, сам по себе является продуктом труда, его участие в производстве поэтому означает в действительности участие в нем труда в превращенной форме. Тем не менее капитал следует рассматривать как особый элемент. Предварительное использование труда для создания капитала, подлежащего потреблению в процессе производства, столь же обязательно, как и применение труда в этом же процессе. К тому же часть капитала, причем самая большая, способствует производству только тем, что поддерживает существование производительного труда, тогда как остаток его, а именно орудия и материалы, способствует производству непосредственно, таким же образом, как силы природы и природные материалы.
Мы переходим теперь ко второму важнейшему вопросу политической экономии, к вопросу о том, от чего зависит степень производительности перечисленных факторов производства. Совершенно очевидно, что их производительная сила оказывается в разные времена и в разных географических районах весьма различной. При той же численности населения и одинаковой территории одни страны производят продукт гораздо большего объема, чем другие, а в одной и той же стране в разное время производится то больший, то меньший продукт. Сравним, например, Англию с такой же территорией России или население Англии с равной по численности частью населения России. Сравним современную Англию с Англией средневековой, Сицилию, Северную Африку или Сирию наших дней с теми же странами периода их величайшего расцвета, т. е. до их покорения римлянами. Одни причины, обусловливающие такую разницу в производительности, очевидны, другие далеко не столь ясны. Мы переходим к выявлению некоторых из них.
§ 2. Самая явная причина более высокой производительности заключается в так называемых естественных преимуществах. Они разнообразны. Одно из главных – плодородие почвы. В этом отношении существуют большие различия: от пустынь Аравии до наносных равнин в долинах Ганга, Нигера и Миссисипи. Благоприятный климат еще важнее богатой почвы. Имеются страны, пригодные для заселения, но слишком холодные для земледелия. Их обитатели не в состоянии перейти от кочевого к оседлому образу жизни. Они вынуждены существовать за счет приручения оленей, как, например, лапландцы, или даже охотой и рыболовством, как несчастные эскимосы. Имеются страны, где можно выращивать овес, но не пшеницу, как, например, в Северной Шотландии; в других, например в некоторых районах Ирландии, пшеницу можно сеять, но избыточная влажность и преобладание облачных дней предопределяют низкие урожаи. По мере продвижения на юг или, в европейском умеренном регионе, на восток некоторые новые отрасли земледелия становятся сперва возможными, а затем выгодными; друг за другом следуют культуры винограда, кукурузы, шелковицы, фигового и оливкового дерева, риса, финиковой пальмы, вплоть до сахарного тростника, кофейного дерева, хлопка, специй и т. д.; существуют климатические пояса, где даже при малой обработке почвы возможно собирать в год два или три урожая обычных сельскохозяйственных культур. Но климатические различия имеют значение не только в сельском хозяйстве. Их влияние оказывается и на многих других отраслях производства, например на долговечности всяких сооружений, подверженных воздействию атмосферы, прежде всего зданий. Если бы храмы Карнака и Луксора не были повреждены людьми, они могли бы существовать в своем первозданном совершенстве почти вечно, так как надписи на некоторых из них, хотя и сделанные еще в доисторические времена, сохранились лучше, чем в нашем климате надписи пятидесятилетней давности. Между тем в Санкт-Петербурге самые массивные здания, прочно построенные из гранита в годы, отдаленные от нас едва ли жизнью одного поколения, уже находятся, как сообщают путешественники, в состоянии, требующем ремонта, вследствие воздействия на них смены летней жары и сильных морозов. превосходство южноевропейских тканей над английскими по богатству и чистоте их красок приписывается более благоприятным свойствам атмосферы, которым в вашем туманном и сыром климате ни знания химиков, ни мастерство красильщиков не сумели противопоставить что-либо равноценное.
Другой аспект воздействия климата заключается в уменьшении материальных потребностей производителей. В жарких районах люди могут довольствоваться менее прочными жилищами и меньшим количеством одежды, они могут обходиться практически без топлива (кроме как для промышленных целей), абсолютно необходимого для жизни в холодном климате. Им требуется также меньше пищи. Как показал опыт еще задолго до теоретических доказательств, большая часть потребляемой нами пищи нужна не для действительного питания нашего организма, а для поддержания в нем тепла и создания необходимых стимулов его жизнедеятельности, которые в жарких странах почти в полной мере обеспечиваются влиянием атмосферы и солнечного света. Поэтому большая часть труда, который в других местах затрачивается на производство самых необходимых средств существования, здесь высвобождается для удовлетворения высших потребностей человека и организации развлечений, если только характер жителей не побудит их использовать эти преимущества для чрезмерного размножения населения или для того, чтобы предаваться праздности.
Помимо почвы и климата, среди природных преимуществ следует отметить также изобилие минеральных богатств, удобно расположенных и поддающихся добыче при помощи умеренного объема затрат труда. Сюда относятся месторождения угля в Великобритании, которые в такой большой степени возмещают жителям неблагоприятные свойства климата страны, а также едва ли меньшие ресурсы, которыми Англия и Соединенные Штаты обладают в виде обильных запасов железной руды, расположенных на малых глубинах и вблизи залежей угля, необходимого для ее переработки. Наличие в горных и холмистых районах значительных водных ресурсов позволяет существенно повышать плодородие обычно скудных в таких местах земель. Но, быть мажет, самыми большими среди этих преимуществ является приморское положение страны, особенно когда здесь еще имеются удобные естественные гавани, и наличие больших судоходных рек. Фактически эти преимущества сводятся целиком к экономии транспортных издержек. Но только люди, вникшие в суть дела, имеют достаточное представление о том, какие громадные экономические выгоды приносит такое положение. Их можно полностью оценить, лишь приняв в расчет влияние, оказываемое на производство обменом товаров и тем, что называют разделением труда. Преимущество это столь велико, что часто с лихвой возмещает скудость почвы и почти все другие природные недостатки страны, особенно на той ранней стадии развития производства, когда соединением труда и науки еще не созданы искусственные средства сообщения, способные соперничать с естественными. В древнем мире и в Средние века самыми процветающими странами были не те, которые располагали наибольшей территорией или плодороднейшими почвами, а чаще всего те, которые оказывались вынужденными в силу бесплодия земель максимально использовать выгоды своего приморского положения, как, например, Афины, Тир, Марсель, Венеция, вольные города на Балтике и т. п.
§ 3. До сих пор речь шла о природных преимуществах, значение которых, при прочих равных условиях, слишком очевидно, чтобы их можно было недооценить. Но опыт свидетельствует, что природные преимущества вряд ли когда-либо приносили обществу в целом, также как богатство и знатность – отдельным лицам, такую пользу, какую им могли принести: их натура или способности. Ни теперь, ни в прежние времена страны, имевшие наилучший климат и плодороднейшие почвы, не были ни самыми богатыми, ни самыми могущественными. Напротив, если иметь в виду всю массу их населения, они, как правило, были самыми бедными, хотя и в такой нищете народы этих стран оказывались больше других довольными своим положением. В этих странах для поддержания жизни человека требуется столь мало, что бедным слоям редко приходится слишком об этом заботиться, а при климате, в котором само существование – удовольствие, единственная роскошь, какую они предпочитают, – это праздность. Эмоциональной энергией они обладают в избытке, но нет у них той энергии, которая проявляется в систематическом и упорном труде. Поскольку же они редко обнаруживают склонность решать такие долговременные задачи, как создание прочных политических институтов, стимулы к производительному труду у них ослабляются еще и тем, что отсутствует надежная защита плодов такого труда. Успех производства, подобно большинству других видов успеха, в большей мере зависит отличных качеств участвующих в производстве людей, чем от условий производства, причем физическую и умственную энергию человека развивает не легкость труда, а его тяжесть. Поэтому почти все племена, покорявшие другие племена и принуждавшие их работать на себя, сами прежде прошли суровую жизненную школу. Они либо выросли в северных лесах, либо, как, например, в Греции и Риме, в искусственно созданной атмосфере строгой военной дисциплины, заменявшей им природные лишения. Когда же современная цивилизация позволила отказаться от такой дисциплины, юг перестал производить на свет нации завоевателей; средоточие военной мощи, так же как и умственной деятельности и производственной энергии, передвинулось на менее благоприятный север.
Итак, вторую причину более высокой производительности следует усматривать в приложении большей энергии труда, имея при этом в виду не эпизодическое, а регулярное и привычное ее применение. Никто не переносит безропотно столь тяжких трудностей и лишений, никто не в состоянии держать в таком величайшем напряжении свои физические и умственные силы, как североамериканский индеец. Вместе с тем никто не предается такой бездеятельности в те краткие периоды, когда нет необходимости вести тяжелую борьбу за удовлетворение своих повседневных потребностей. Отдельные люди и целые народы различаются между собой не столько степенью усилий, которые они могут и готовы затратить под влиянием сильных и непосредственных побуждений, сколько своей способностью затрачивать усилия сегодня для достижения отдаленной цели и прилежанием к работе в обычных обстоятельствах1. Какой-то минимум таких личных качеств служит непременным условием для всякого сколько-нибудь существенного улучшения жизни человечества. Чтобы цивилизовать дикаря, нужно привить ему новые потребности и желания, хотя бы и не очень высокого рода, имея в виду, что удовлетворение этих потребностей послужит стимулом для постоянной и правильной его физической и умственной деятельности. Если бы негры Ямайки и Демерары после своего освобождения довольствовались, как это и предсказывали, элементарными средствами существования и отказались от всякого труда, кроме самого минимального, какой требуется в условиях тропического климата, редкого населения и изобилия плодороднейших земель для поддержания жизни, они пали бы в состояние еще более варварское, хотя и не столь несчастное, чем при рабстве. Стимулом, который чаще всего использовали, чтобы заставить их трудиться, явилась их любовь к ярким одеждам и украшениям. Никто не станет защищать подобную склонность как заслуживающую развития; в большинстве обществ такого рода склонность вела не к обогащению, а к обеднению. Но при том уровне умственного развития, на каком находились негры, это, очевидно, был единственный стимул, который мог побудить их добровольно взять на себя бремя систематического труда и таким образом приобрести или сохранять привычку к добровольной производственной деятельности, которая может быть обращена на более достойные цели. В Англии не приходится внушать людям стремление к богатству, здесь нужно учить их правильно использовать богатство, ценить вещи, которые богатство не в состоянии дать или для приобретения которых богатство вообще не требуется. Всякое подлинное совершенствование характера англичан, выразится ли оно во внушении им более возвышенных интересов или лишь в более справедливой оценке предметов их нынешних желаний, неизбежно должно умерить их пылкое стремление к накоплению богатства. Однако вовсе не обязательно, чтобы это привело к ослаблению усердия и прилежания в труде, которые свойственны лучшим английским рабочим и которые составляют их самое ценное качество2.
1 [С 4-го издания (1857 г.) здесь был опущен следующий текст:
«В этом последнем качестве англичане, а быть может, и англо американцы в настоящее время, очевидно, превосходят все другие народы. Такая эффективность труда связана со всем их характером, с их недостатками в равной мере так же, как и с их положительными чертами. Большинство англичан и американцев видят свою жизнь лишь в работе, которая одна только и спасает их от скуки. В силу природного темперамента, климата или тяги к новшествам им слишком мало присущи эмоции, чтобы довольствоваться в своей жизни лишь досугом, для них едва ли всякое удовольствие или развлечение является таковым само по себе. Поэтому, за исключением тех из них, кто посвящает свою жизнь более высоким целям (т. е. ничтожное меньшинство во всех странах), англичане и американцы не ощущают необходимости отвлекать свое внимание от работы или делить свой интерес между работой и склонностью, составляющей единственное увлечение людей, не имеющих других склонностей, а именно, стремлением добиться наивысшего, по их представлениям, успеха в жизни – становиться все богаче и занимать все более видное место в обществе. Эта последняя черта характеризует преимущественно тех, кто по своему положению возвышается над поденщиками, однако отсутствие вкуса к развлечениям или праздному времяпрепровождению присуще всем классам. По этой или иной причине национальная черта – упорство и прилежание в труде – распространяется и на самых непредусмотрительных из английских трудящихся, т. е. на тех, кто никогда не думает о сбережениях или об улучшении своего положения. Это превратилось в обычай страны, а жизнь в Англии больше, чем в какой-либо другой стране, кроме разве Китая и Японии, определяется обычаем, а не личными склонностями и желаниями. В результате там, где требуется тяжелый труд, нет лучших работников, чем англичане, хотя по природному уму и даже по физической ловкости многие их превосходят.
Энергия труда, не будучи ни обязательной чертой, ни такой чертой, которую следует воспитать в ущерб другим ценным свойствам человеческой натуры, тем не менее является в известной мере непременным условием». И далее по тексту.
В 3-м издании (1852 г.) эта характеристика относилась только к англичанам и абзац начинался со слов: «Это последнее качество представляет собой главное трудовое отличие английского народа». После слов «Ничтожное меньшинство во всех странах» следовали слова «а особенно в данной стране»; слова «Нет таких работников, как англичане» были заменены словами «Нет лучших работников, чем англичане».]
2 [Три последние фразы первоначально были изложены следующим образом: «Если у негров (Ямайки и Демерары) нужно было стимулировать дух трудолюбия. то в таких странах, как Англия и Соединенные Штаты, надо было его умерять. Здесь требовалось... Вовсе не стремление к богатству. Всякое подлинное совершенствование характера англичан и американцев, выразится ли оно во внушении им более возвышенных интересов или лишь в погоне за количеством и качеством удовольствий, неизбежно должно умерить их всевозрастающую преданность производству, должно, следовательно, уменьшить, поскольку это зависит только от указанной причины, совокупную производительность их труда. Однако вовсе не обязательно, чтобы это привело к ослаблению усердия и прилежания в труде, которые составляют одну из самых драгоценных черт их характера».
В 3-м издании (1852 г.) это место было изменено так, чтобы оно относилось только к Англии и к «лучшим английским рабочим)>; в 4-м издании (1857 г.) слова «пылкое стремление к накоплению богатства» были заменены словами «ИХ всевозрастающую преданность производству».
Затем в первоначальном тексте следовали цитаты и комментарии, опущенные в 3-м издании:
«Кто ознакомился бы (пишет Лэйнг в своих «Notes of а Traveller», р. 290) с общественной экономикой английского или шотландского промышленного района, населением которого целиком овладел дух производительности, тот обнаружил бы, что громадный объем производства в каждый данный отрезок времени обеспечивают не только мастерство, расторопность и искусство квалифицированного рабочего, но также чернорабочий, подбрасывающий уголь в топку, девушка, которая готовит ему завтрак, короче говоря, все население – от мальчика в кабаке, подносящего ему пиво, до банкира, у которого хранятся деньги его хозяина, – проникнуто одинаковым духом предприимчивости, все фактически работают в качестве его подручных и с такой же быстротой и точностью, как работает он сам. Английские рабочие, попадающие на континент, всегда жалуются на то, что они там не могут так справляться со своей работой, как у себя дома, из-за медлительности, небрежности, привычки работать спустя рукава со стороны тех, кого им выделяют в подручные и от кого главным образом зависят их собственная работа и производительность.
Иностранцам обычно невдомек, что богатством и мощью, которые они стремятся превзойти, Англия обязана именно этим качествам трудовой активности, а не «Кораблям, колониям и торговле», возникшим благодаря указанным качествам, причем, даже если бы «корабли, колонии и торговлю); были уничтожены, Англия все равно оставалась бы богатейшей страной мира. Англичанин, практически независимо от своей классовой принадлежности, является самым квалифицированным из всех работников, так как, употребляя распространенное выражение, «он вкладывает в работу всю душу». Но наверняка можно вкладывать всю душу в работу, не лишаясь при этом способности вкладывать ее во что нибудь еще».]
Люди весьма редко умеют придерживаться в своих делах разумной середины, состоящей в том, чтобы, работая, отдавать этому все физические силы и особенно все умственные способности, но вместе с тем труду во имя одной лишь денежной выгоды посвящать меньше часов в день, меньше дней в году и меньше лет в жизни.
§ 4. Третий элемент, определяющий производительность труда общества, заключается в имеющихся в его распоряжении мастерстве и знаниях, будь то квалификация и знания самих работников или тех, кто управляет их трудом. Нет необходимости доказывать, насколько эффективность производства повышается от физической ловкости одних работников, выполняющих самые обыкновенные виды работ; от смышлености других, занятых на операциях, требующих значительного участия умственного труда; от всей суммы знаний о силах природы и свойствах предметов, которые используются в производстве. Совершенно очевидно, что производительность труда у народа ограничена объемом его технических знаний и что всякое расширение таких знаний, всякое более совершенное применение предметов или сил природы для производственных целей позволяет при одинаковом количестве и интенсивности труда производить больший объем продукта.
Одна из главных областей таких усовершенствований производства – изобретение и эксплуатация инструментов и машин. В такой работе, как наша, нет необходимости подробно объяснять, каким образом инструменты и машины способствуют увеличению производства и экономии труда. Такое объяснение, одновременно научное и популярное, причем хорошо проиллюстрированное примерами, можно найти в известной книге Бэббейджа «Об экономической природе машин и фабричного производства». Целая глава в работе Бэббейджа посвящена примерам способности машин «выполнять работы, превышающие силы человека, и производить операции слишком тонкие для человеческих рук». Но незачем ходить так далеко за примерами работ, которые человек не в состоянии выполнить собственными руками. Без насосов, приводимых в движение силой пара или иными средствами, нельзя было бы во многих случаях удалить из рудников накапливающуюся там воду и приходилось бы по достижении небольшой глубины прекращать работу. Без кораблей и лодок нельзя было бы пересекать моря. Без тех или иных орудий нельзя было бы рубить деревья или разрабатывать каменные карьеры. Даже для простейшей обработки почвы нужен плуг или хотя бы мотыга. Однако самые простые и грубые инструменты позволяют выполнять буквально почти все работы, которые до сих пор производились руками людей. Последующие изобретения приводили преимущественно к более совершенному выполнению тех же работ, и прежде всего к огромному сокращению затрат труда. Сэкономленный таким образом труд Высвобождался для других работ.
Применение накопленных знаний для содействия производству во все не ограничивается использованием машин. В земледелии и садоводстве техника только теперь [1852 г.] начинает показывать, что она способна дать нечто более важное, чем изобретение и постепенное совершенствование плуга и нескольких других простейших орудий. До сих пор важнейшие сельскохозяйственные изобретения заключались в непосредственном применении более целесообразных приемов обработки самой земли и выращиваемых на ней культур. Сюда относятся севооборот, позволяющий избежать необходимости через каждые два-три года на один сезон оставлять землю необработанной; более эффективные удобрения, обеспечивающие восстановление плодородия истощенных постоянной эксплуатацией земель; вспашка и осушение не только поверхности почвы, но и подпочвенного слоя; превращение болот и топей в пахотные земли; установленные опытом более совершенные способы подрезки, подпорки растений и деревьев и придания им форм; в отношении самых ценных: культур – более редкая посадка саженцев или семян и более тщательное рыхление почвы для них и т. д. В промышленности и торговле некоторые важнейшие усовершенствования заключаются в экономии времени и в более быстром поступлении доходов вслед за затратами труда и другими издержками. Другие усовершенствования обеспечивают экономию материалов.
§ 5. Однако зависимость между расширением знаний общества и увеличением его богатства не требует особых разъяснений, поскольку она стала понятной даже для самых необразованных людей, благодаря таким очевидным примерам, как железные дороги и пароходы. Между тем далеко не достаточно осознано и признано экономическое значение развития умственных способностей всего населения. Людей, способных осуществлять руководство и управление каким-либо промышленным предприятием или хотя бы пополнять работу, для которой недостаточно простого запоминания и навыка, всегда намного меньше, чем требуется. Свидетельство тому – громадная разница между жалованьем, которое платят таким лицам, и заработной платой обыкновенных рабочих. Недостаток практического здравого смысла у большинства трудящихся, отсутствие у них способности считать находят в свою очередь выражение, например, в том, как расточительно, небрежно и беспорядочно ведется их домашнее хозяйство. Это обрекает их лишь на весьма слабое участие в умственном труде и обусловливает меньшую производительность их трудовых усилий по сравнению с усилиями людей, обладающих более высоким умственным развитием. Даже с этой ограниченной точки зрения народное образование заслуживает пристального внимания политических деятелей, особенно в Англии, так как опытные наблюдатели, привыкшие иметь дело с рабочими разных национальностей, утверждают, что у иностранных рабочих они чаще встречали большую понятливость, совершенно не зависящую от их образования, тогда как английский рабочий, если только он поднимается выше уровня дровосека или водовоза, обязан этим образованию, причем почти всегда самообразованию. Цюрихский инженер Эшер (имеющий хлопчатобумажную фабрику с почти 2 тыс. рабочих самых разных национальностей) в приложенном к опубликованному в 1840 г. отчету комиссии по закону о бедных относительно воспитания детей нищих приводит сравнительную характеристику английских рабочих и рабочих континентальной Европы, характеристику, которую, я полагаю, подтвердят все обладающие таким же опытом.
Эшер пишет: «Сметливость итальянцев обнаруживается в быстром усвоении любого поручаемого им нового вида работы, в большем, чем у других, умении быстро понять задачу, которую передними ставит хозяин, приспособиться к новым обстоятельствам. Французские рабочие отличаются такими же природными качествами, но лишь в несколько меньшей степени. Английские, швейцарские, немецкие и голландские рабочие, как нам представляется, обладают гораздо меньшей природной сообразительностью; однако, как рабочим, предпочтение, несомненно, следует отдать англичанам, потому что, и мы в этом убедились, все они обучены определенным специальностям, в которых достигли высокой квалификации и на которых сосредоточены все их помыслы. Но как людей деловых или вообще полезных – людей, которыми бы хотел быть окружен предприниматель, я решительно предпочел бы саксонцев или швейцарцев, особенно саксонцев, так как они обладают очень высоким общим образованием, которое позволяет им не оставаться привязанными к какому-нибудь одному занятию, а овладевать после краткой подготовки любым делом, какое им могут поручать. Если у меня английский рабочий занят установкой паровой машины, он понимает только эту работу и ничто другое. Во всех других обстоятельствах или в других областях механики, как бы близко они ни соприкасались с его занятием, он оказывается практически не в состоянии сориентироваться в новой обстановке, справиться с возникающими проблемами, дать дельный совет или написать ясный отчет и вразумительное письмо о своей работе в различных смежных областях механики».
О связи между умственным развитием и нравственной порядочностью тот же Эшер пишет: «как мы замечали, более образованные рабочие отличаются также и более высокими моральными достоинствами во всех отношениях. Прежде всего они всегда трезвы; они умеренны в своих развлечениях, которые более осмысленны и утонченны; они тянутся к лучшему обществу, к которому проявляют уважение и которое поэтому с большей готовностью принимает их; они занимаются музыкой, читают, любят театр, устраивают загородные прогулки; они экономны, и их бережливость распространяется не только на собственный карман, но и на имущество хозяина; в целом, они честны и заслуживают доверия».
На вопрос о свойствах английских рабочих Эшер отвечает: «В работе, к которой они специально подготовлены, они искуснее всех, но что касается их поведения, то они самые распущенные, развратные, необузданные из всех рабочих различных наций, каких мне приходилось нанимать, и меньше всех заслуживают уважения и доверия. Утверждая это, я выражаю убеждение всех предпринимателей континентальной Европы, с кем мне приходилось беседовать, и особенно английских предпринимателей, которые жалуются громче всех. Такого рода испорченность не свойственна тем английским рабочим, которые получили образование, она характеризует лишь остальных в меру его отсутствия у них. Когда необразованные английские рабочие вырываются из тисков железной дисциплины, в которых их держат предприниматели в Англии, и попадают в атмосферу вежливости и дружеского обращения, какого ожидают и получают от своих хозяев более образованные рабочие континентальной Европы, они, английские рабочие, совершенно теряют равновесие, перестают сознавать свое положение и вскоре окончательно становятся неуправляемыми и бесполезными»*. Такой вывод из наблюдения подтверждается также опытом и в самой Англии. Как только необразованный английский рабочий приобщается к идее равенства, у него начинает кружиться голова3. Как только он отрешается от раболепия, он становится дерзким.
* Все эти свидетельства умного и опытного предпринимателя заслуживают внимания, равно как и многочисленные аналогичные свидетельства других очевидцев, содержащиеся в той же книге.
3 [Это замечание добавлено в 3-м издании (1852 г.).]
Нравственные черты работников столь же влияют на эффективность и качество труда, как и их умственное развитие. Если оставить в стороне вопрос о влиянии невоздержанности работников на их физические и умственные способности или о воздействии легкомысленного, неустойчивого поведения на интенсивность и длительность их труда (все это настолько очевидно, что не требует доказательства), стоит поразмыслить над тем, в какой степени совокупные результаты их труда зависят от заслуживаемого ими доверия. Весь труд, затрачиваемый теперь на надзор за выполнением рабочими своих обязанностей или на проверку выполненной работы, отвлекается от участия в производстве как таковым и направляется на осуществление вспомогательной функции, необходимость которой вызвана не силою вещей, а нечестностью людей. Да и самый строгий надзор приносит мало успеха в тех случаях, когда, как это теперь почти постоянно происходит с наемными работниками, малейшее ослабление бдительности со стороны надзирателей немедленно используется рабочими для того, чтобы уклониться от исполнения своих обязанностей4. Выгода от способности людей доверять друг другу проявляется во всех самых тонких сферах человеческого бытия, и хотя экономическая ее доля, быть может, наименьшая, но и она неисчислима. Возьмем лишь самый явный пример ущерба богатству общества, наносимого нечестностью. Во всех богатых странах существуют хищнические слои населения, живущие грабежом или обманом. Их точную численность невозможно установить, но, по самым низким оценкам, в такой стране, как Англия, она очень велика. Содержание таких людей ложится настоящим бременем на национальное производство. Это бремя в свою очередь неизбежно порождает другое, а именно необходимость содержания полиции, огромного пенитенциарного аппарата, уголовного, а частично и гражданского суда. Непомерно высокооплачиваемая профессия юристов, в той мере, в какой их деятельность не обусловлена несовершенством законодательства, созданного ими же самими, оказалась необходимой и вознаграждается лишь вследствие существующей среди людей нечестности. Пропорционально повышению уровня честности в обществе все эти издержки сокращаются. Но намного значительнее этой экономии было бы громадное увеличение продукта всех видов труда, экономия времени и расходов, которые могли бы быть достигнуты, если бы работники честно выполняли свои обязанности. Столь же велика была бы выгода от укрепления духа, от сознания силы и уверенности, с которой планировались бы всякого рода работы теми, кто был бы убежден, что все участники производства честно выполнят принятые на себя обязательства. Совместная деятельность возможна лишь постольку, поскольку люди могут полагаться друг на друга. В Европе существуют страны, обладающие первостепенным производственным потенциалом, где самым серьезным препятствием на пути осуществления крупномасштабных хозяйственных работ служит нехватка людей, которым можно было бы доверить получение и расходование больших денежных сумм. Имеются страны, к товарам которых купцы относятся с недоверием, так как их качество не соответствует качеству представленных образцов. Такие быстро обнаруживающиеся подлоги далеко не редки в практике английского экспорта. Все слышали о «чертовом порошке». В одном из многих примеров, приводимых Бэббейджем, рассказывается, как одна отрасль экспортной торговли оказалась надолго фактически парализована вследствие практиковавшихся в ней подлогов и подделок. С другой стороны, в той же работе приводятся столь же примечательные примеры значительных преимуществ коммерческих сделок, основывающихся на испытанном временем доверии. «В одном из наших крупнейших городов, – пишет Бэббейдж, – ежедневно совершаются громадные торговые сделки, в которых стороны обходятся без обмена какими бы то ни было письменными документами. Если учесть количество сделок, совершаемых в течение года, какую же огромную выгоду приносит такая экономия времени, хлопот и издержек производителям и торговцам этого города их собственная честность. Бэббейдж продолжает: «Значение высокой репутации, основанной на доверии, получило убедительное подтверждение во время последней войны, когда английским фабричным изделиям был запрещен доступ на континент. Одна из наших крупнейших фирм систематически совершала большие операции с торговым домом в центре Германии. Но в связи с закрытием континентальных торговых портов для наших товаров нарушители Берлинских и Миланских декретов подлежали тяжким наказаниям. Тем не менее английский промышленник продолжал получать заказы с указанием, куда направлять товары, и с обозначением срока и способа платежей в письмах, написанных знакомым ему почерком, но либо с подписью в виде собственного имени одного из владельцев торговой фирмы, либо вовсе без подписи. Заказы неизменно выполнялись, и не было ни одного случая малейшего нарушения сроков платежа»*.
4 [Эта фраза заменила в 3-м издании (1852 г.) следующую: «Да и самый строгий надзор извне не может сравниться по своей эффективности с самоконтролем самих работников».]
* Можно привести еще несколько менее важных примеров, содержащихся в книге Бэббейджа, для доказательства того, какой ущерб наносит обществу неспособность его членов доверять друг другу.
«Стоимость товара для покупателя слагается из цены, которую он за него платит, и из расходов, связанных с проверкой соответствия качества товара предусмотренному в контракте. Иногда доброкачественность товара устанавливается уже при поверхностном осмотре; в этих случаях не возникает большой разницы в цене на него в различных магазинах. Например, качество сахара-рафинада можно определить практически с первого взгляда, в результате чего цена на него столь одинакова и прибыль от него столь мала, что ни один бакалейщик не заинтересован им торговать. Между тем, чай, качество которого очень трудно проверить и из которого можно сделать такие смеси что даже самый опытный глаз не заметит подделки, имеет множество разных цен и представляет собой такой товар, какой любой бакалейщик стремится продавать своим клиентам в первую очередь. Трудность и стоимость проверки в ряде случаев столь велики, что оправдывают отступление от твердо установленных принципов. Так, ни у кого уже не вызывает сомнений, что правительству дешевле приобрести любой товар, чем самому его производить. Но оно тем не менее сочло более выгодным строить крупные мельницы (как, например, в Дэпфорде) и молоть на них собственное зерно, чем проверять каждый мешок купленной муки и нанимать людей для изобретения средств обнаружения все новых способов подмешивания ее чем-либо посторонним». Аналогичное отсутствие доверия способно лишить, например, Соединенные Штаты, такой крупной статьи экспорта, какую составляет мука.
Далее. «Несколько лет назад метод обработки старых семян клевера и люцерны посредством процесса, названного «лечением» (doctoring), получил такое широкое распространение, что привлек внимание палаты общин. Комиссия палаты установила, что старые семена белого клевера сначала слегка смачивали, а затем сушили в парах горящей серы; цвет семян красного клевера освежался встряхиванием их в мешке с небольшим количеством индиго. Когда это со временем вскрылось, «доктора» стали пользоваться препаратом из сандалового дерева, очищенного небольшой дозой купороса, а иногда ярь-медянкой, улучшая таким образом вид старых семян, но одновременно уменьшая, если не уничтожая вовсе, их вегетативную способность, уже ослабленную временем. Допустим, что этот процесс не причинял вреда доброкачественным семенам, но было доказано, что улучшение их внешнего вида повышало рыночную цену на них с 5 до 25 шилл. за центнер (английский). Но самое большое зло, порожденное этим «лечением», заключалось в том, что старым и негодным семенам придавали такой же вид, какой был и у лучших семян. Один из свидетелей испытал подвергшиеся «лечению» семена и установил, что прорастает не больше одного из ста, а те, которые прорастают, вскоре погибают, тогда как из доброкачественных семян всходы дают примерно 80-90 %. Подвергшиеся «лечению» семена продавались сельским розничным торговцам, которые, конечно, стремились покупать их по дешевке, а от них уже попадали к фермерам, причем ни те, ни другие не в состоянии были отличить поддельные семена от настоящих. В результате многие земледельцы сократили закупки этих семян, а другие вынуждены были платить более высокие цены тем, кто обладал умением распознавать поддельные семена, а также честностью и репутацией, не позволявшими им торговать плохими семенами».
Тот же автор сообщает, что ирландский лен, по своим природным свойствам не уступающий никакому другому, продается или недавно продавался на рынке на 1-2 пенса дешевле за фунт, чем иностранный или английский лен. Частично это объясняется небрежностью его обработки, но отчасти и по причине, приведенной в показаниях Корри, много лет занимавшего пост секретаря ирландской комиссии по льну: «Производители льна, почти все принадлежащие к низшим классам, полагают, что им выгоднее всего обманывать покупателей. Поскольку лен продается по весу, они прибегают к всевозможным уловкам, чтобы этот вес повысить, а всякая такая уловка ухудшает качество льна, особенно чаще всего практикуемое смачивание, которое впоследствии приводит к его перегреву. Внутри каждой связки льна (они разной величины) часто оказывается много камней или всякого мусора для увеличения веса. В таком состоянии лен покупается и экспортируется в Англию».
В комиссию палаты общин представлены материалы, свидетельствующие, что кружевное производство в Ноттингеме сильно сократилось вследствие того, что выпускались поддельные или низкокачественные изделия. «Сорт кружева (продолжаю цитировать Бэббейджа), называемый «однорядным», хотя на вид и хорош, в первой же стирке расползается. Однако ни один человек из тысячи не сумел бы отличить «однорядное» кружево от «двухрядного». Даже самим рабочим и фабрикантам приходилось для этого прибегать к увеличительному стеклу. В случае с таким же изделием, называемым крученым кружевом, также нужно было обращаться к помощи увеличительного стекла».
§ 6. Среди вторичных причин, обусловливающих производительность факторов производства, самая главная безопасность. Под безопасностью я подразумеваю всестороннюю защиту, обеспечиваемую обществом его членам. Она включает защиту со стороны правительства и защиту от правительства. Последняя наиболее важна. Там, где человек, о котором известно, что он владеет чем-нибудь достаточно ценным, что имело бы смысл отобрать у него, находится в постоянном страхе перед чиновниками алчного правительства, способными лишить его собственности с применением всех средств тиранического насилия, там едва ли найдется много охотников тратить свои силы, что бы производить больше, чем требуется для удовлетворения повседневных нужд. В этом и заключается общепризнанное объяснение нищенского состояния многих плодородных районов Азии, которые были некогда богаты и густо населены. Между положением этих районах и уровнем безопасности, существующим в наилучшим образом управляемых частях Европы, имеется множество промежуточных ступеней. При господствовавшей до революции во многих провинциях Франции порочной системе налогообложения земли, а еще более при отсутствии там защиты от произвольных поборов под видом налогов каждому земледельцу было выгодно казаться бедным, а следовательно, и плохо обрабатывать свою землю. Единственное ощущение опасности, которое полностью парализует энергию производителей, исходит от правительства или от лиц, облеченных им властью; от всех других грабителей есть надежда защититься. Греция и греческие колонии в древние века, Фландрия и Италия в средние века отнюдь не пользовались тем, что человек с современными представлениями назвал бы безопасностью. Общество там было в крайне непрочном и бурном состоянии, личность и собственность подвергались тысяче опасностей. Но это были свободные страны, которые, как правило, не являлись объектом деспотического притеснения или систематического грабежа со стороны своих правительств. Против внешних врагов их личная энергия, возбуждаемая призывами существовавших в этих странах институтов, позволяла им успешно бороться. Их труд поэтому был чрезвычайно производителен, а их богатство, пока они оставались свободными, неуклонно возрастало. Римская деспотия, положившая конец войнам и междоусобным раздорам во всей империи, в значительной мере избавила покоренное население от прежнего ощущения постоянной опасности. Однако в силу того, что римляне сами возложили на это население тяжкое бремя своих собственных алчных устремлений, оно стало слабеть и беднеть, пока не превратилось в легкую добычу диких, но свободных завоевателей. Покоренные римлянами народы не захотели ни сражаться, ни трудиться, так как их лишили возможности пользоваться тем, во имя чего они прежде сражались и трудились.
Безопасность личности и собственности у современных наций в значительной мере представляет собой следствие нравов и воззрений, а не законов. В Европе существуют или недавно еще существовали государства, где монарху номинально принадлежала неограниченная власть, но где в результате ее фактического ограничения укоренившимися обычаями ни один подданный практически не видит ни малейшей угрозы произвольного захвата правительством его собственности или обложения ее данью. При таких правительствах, однако, сохраняется мелкий грабеж и другие виды насилия со стороны правительственных агентов, от которых нет защиты из-за отсутствия гласности, составляющей характерную черту абсолютистского строя. В Англии население достаточно защищено институтами и обычаями от произвола правительственных чиновников, но что касается безопасности от других нарушителей, то ею Англия [в 1848 г.] очень мало обязана своим институтам. Нельзя утверждать, что законы обеспечивают защиту собственности, если эта защита обходится так дорого, что подчиниться несправедливости оказывается выгоднее. Защита собственности в Англии в гораздо большей мере обеспечивается (за исключением случаев явного насилия) укоренившимися взглядами и страхом изобличения, чем непосредственным действием закона и судебных учреждений.
Независимо от несовершенства всех опор, которые общество сознательно подводит под то, что оно считает собственностью, существуют различные иные способы, коими плохие институты препятствуют наиболее выгодному использованию производительных ресурсов страны. По мере изложения нашего предмета нам представится возможность обратить внимание на многие из них. Здесь достаточно отметить, что эффективность производства оказывается в прямой зависимости от того, насколько плоды производства достаются лицам, его осуществляющим, а также от того, в какой мере все общественные институты содействуют полезному приложению сил и надлежащему вознаграждению каждого за его труд пропорционально выгоде, какую он приносит. Все законы и обычаи, которые благоприятствуют одному классу или группе лиц в ущерб другим, которые сковывают усилия любой части общества в достижении ее собственного блага или устанавливают преграды между указанными усилиями и их естественными результатами, – все это (независимо от других отрицательных сторон) нарушение фундаментальных принципов экономической политики, ведущее к тому, что производительность совокупных производительных сил общества оказывается меньше, чем она была бы без такого нарушения.
§ 1. При перечислении обстоятельств, повышающих производительность труда, мы не коснулись одного из них, которое по своему значению и по множеству вызываемых им спорных вопросов требует специального рассмотрения. Это кооперация или комбинирование действий многих лиц. Только одна часть этой великой силы, способствующей производству, известная под названием «разделение труда», привлекла большое внимание политэкономов, причем вполне заслуженное, хотя и за счет забвения других форм и проявлений того же всеобъемлющего закона. Насколько мне известно, Уэйкфилд был первым, кто заметил, что часть предмета в ущерб делу ошибочно принимается за его целое и что за разделением труда скрывается другой, охватывающий и его, более фундаментальный принцип.
Кооперация, отмечает он*, «бывает двух различных видов: во-первых, кооперация, состоящая в том, что несколько человек помогают друг другу выполнять одну и ту же работу, и, во-вторых – кооперация, при которой несколько человек помогают друг другу, выполняя различные работы. Эти два вида могут быть названы соответственно простой кооперацией и сложной кооперацией. Преимущества простой кооперации можно проиллюстрировать на том известном примере, что две борзые собаки вместе поймают больше зайцев, чем четыре борзых порознь. Множество простых операций, осуществляемых трудом человека, ясно свидетельствуют, что два работника, действуя сообща, выполняют большую работу, чем четыре или четырежды четыре, каждый из которых работает порознь. Примером таких работ являются поднятие больших тяжестей, валка и распиловка леса, уборка больших массивов сена и зерновых в краткие промежутки благоприятной погоды, осушение больших участков земли в течение короткого сезона, когда эту работу целесообразно производить, крепление снастей на корабле, гребля на многовесельных судах, некоторые шахтные работы, возведение строительных лесов, дробление камней для ремонта дорог с тем, чтобы последние на всем протяжении всегда поддерживались в удовлетворительном состоянии. При выполнении всех этих и еще тысяч других простых операций абсолютно необходимо, чтобы много людей работало сообща, одновременно, в одном и том же месте и пользуясь одними и теми же приемами. Дикари Новой Голландии никогда друг другу не помогают, даже на самых простых работах, и положение их едва ли лучше, а в некоторых отношениях даже хуже, чем положение диких животных, которых им иногда удается поймать. Представим себе, что английские рабочие внезапно откажутся помогать друг другу в простых трудовых операциях, и сразу станут очевидны громадные преимущества простой кооперации. В бесчисленном множестве видов работ размер продукта труда в известной степени пропорционален масштабам такой взаимопомощи между рабочими. Это и есть первый шаг на пути социального прогресса». Второй шаг сделан тогда, когда «одна группа людей объединяет свой труд, чтобы производить больше продовольствия, чем им требуется, и тем самым побуждает другую группу объединить свой труд, чтобы производить больше одежды, чем им нужно, и на этот излишек одежды приобретать излишек продовольствия, созданный первой группой работников. При этом если обе группы производят больше продовольствия и одежды, чем им вместе взятым нужно, они посредством обмена приобретают достаточный капитал, чтобы применить труд дополнительных работников в своих соответствующих производствах». Над простой кооперацией таким образом надстраивается еще одна, которую Уэйкфилд называет сложной кооперацией. Первая заключается в объединении нескольких работников для оказания помощи друг другу в одной и той же серии трудовых операций; другая состоит в объединении нескольких работников для оказания друг другу помощи посредством разделения трудовых операций.
* Примечание к изданным Уэйкфилдом сочинениям Адама Смита, т. I с. 26.
«Между простой и сложной кооперацией труда имеется очень важное различие. Относительно первой человек получает четкое представление в самом процессе ее осуществления, она очевидна для самых невежественных и неотесанных людей. Относительно второй лишь очень не многие из громадного числа участвующих в ней имеют хоть какое-то представление. Причину такого различия нетрудно обнаружить. Когда несколько человек поднимают одну и ту же тяжесть, крепят те же снасти в одно и то же время и в одном и том же месте, не может возникнуть никакого сомнения, что они работают сообща. Этот факт откладывается в сознании путем простого наблюдения. Когда же несколько человек или групп людей выполняют в разное время, в разных местах разные работы, их кооперирование друг с другом, хотя и реализуется на деле, не воспринимается сознанием так легко, как в первом случае. Чтобы осознать существование такой кооперации труда, требуется сложная работа ума».
При нынешнем устройстве общества разведение и откармливание овец составляет профессию одной группы людей, стрижка и обработка шерсти перед прядением – другой, прядение – третьей, превращение пряжи в ткань четвертой, крашение ткани – пятой, изготовление из ткани одежды – шестой; кроме того, во всех следующих одна за другой стадиях этого процесса участвует также много транспортных работников, оптовых и розничных торговцев, комиссионеров. Все эти люди, ничего друг о друге не зная, без предварительной договоренности сотрудничают в производстве конечного результата – одежды. Но и ими далеко не ограничивается состав участников кооперации труда, ибо каждая из перечисленных категорий людей нуждается в продовольствии и многих других предметах потребления. Если бы они не рассчитывали на то, что другие произведут для них все эти предметы, они не могли бы посвятить все свое время какой-либо одной операции, которая в конце концов завершается изготовлением одного товара – одежды. Каждый человек, принявший участие в производстве продовольствия или возведении домов для этой цепочки производителей, сам, не ведая того, соединял свой труд с их трудом. На основе такого реального, хотя и негласного уговора «группа людей, производящая больше продовольствия, чем ей самой требуется, может совершать обмен результатами труда с другой группой, производящей больше, чем ей самой нужно, одежды; даже если бы обе группы отделяли друг от друга либо расстояние, либо нежелание вступать в обмен (исключая такую возможность, как фактическое объединение в одну группу с общей задачей – производить достаточно продовольствия и одежды для всех вместе), они не в состоянии были бы рассечь на две обособленные части весь процесс производства достаточного количества продовольствия и одежды».
§ 2. Влияние, оказываемое на производство разделением труда, гораздо глубже, чем может предположить читатель на основании принятых трактовок этого вопроса. Это влияние отнюдь не ограничивается только тем, что в результате превращения производства различных вещей в единственную или главную профессию разных лиц значительно возрастает количество каждого из производимых продуктов. Истинное значение разделения труда намного шире. Без известной степени разделения видов труда очень многие вещи вообще не производились бы.
Представим себе группу людей или какое-то число семей, ведущих совершенно одинаковое хозяйство. Каждая семья занимает участок земли, на котором она собственным трудом производит пищу, необходимую для ее пропитания, но, поскольку там, где все являются производителями, нет никого, кто покупал бы какие-либо излишки продукта, каждой семье приходится самой производить все другие предметы своего потребления. В этих условиях, если земля достаточно плодородна и рост населения не превышает возможности его пропитания, несомненно, должны возникнуть некоторые виды домашнего производства. Одежда, соответственно пряжа и ткань для нее будут производиться в самой семье, вероятно, трудом женщин (первый шаг в разделении труда), жилище будет строиться и поддерживаться в исправности совместным трудом.
Но кроме простой пищи (обеспеченность которой к тому же будет зависеть от колебаний погодных условий), грубой одежды и весьма несовершенного жилья, семья едва ли окажется в состоянии производить что-либо еще. Да и для этого ей, как правило, потребуется напрягать все свои силы. Даже ее способность добывать себе пищу обработкой земли резко ограничивается качеством имеющихся в ее распоряжении орудий труда, которое неизбежно остается на очень низком уровне. Производство для собственных нужд хоть каких-либо предметов комфорта или роскоши потребовало бы слишком большого времени, а во многих случаях оказалось бы связанным с необходимостью отправляться в другую местность. Поэтому здесь могут существовать лишь очень немногие производства, а то которое существует, т. е. производство предметов первой необходимости, оказывается крайне неэффективным, причем не только из-за несовершенства орудий труда, но еще и потому, что в условиях, когда земля и поддерживаемое ею домашнее производство обеспечивают семье известный достаток предметов первой необходимости, а размеры семьи остаются неизменными, у нее мало стимулов к тому, чтобы заставлять землю или труд приносить продукт больше прежнего.
Предположим, однако, что происходит событие, равносильное перевороту в жизни нашего маленького поселения. Допустим, что группа ремесленников, обеспеченная собственным инструментом и годовым запасом продовольствия, прибывает в деревню и поселяется в ней. Новые поселенцы занимаются производством полезных предметов или украшений, отвечающих вкусам простых людей. В течение периода, пока они не исчерпали собственного запаса пищи, ремесленники производят достаточное количество указанных предметов, чтобы предложить их в обмен на новую пищу. Экономическое положение земледельческого населения теперь существенно меняется. У них возникает возможность приобретать предметы комфорта и роскоши. Вещи, которые они, оставаясь в полной зависимости от собственного труда, не могли бы получить в свое распоряжение, поскольку их невозможно было производить, теперь становятся для них доступными при условии, что им удается производить дополнительное количество пищи и других предметов первой необходимости. Таким образом, у них возникает стимул увеличить производительность своего труда. Среди полезных предметов, которые впервые становятся для них доступными, вероятно, оказываются более совершенные орудия труда. Кроме того, у них появляется побудительная причина трудиться более усердно и применять технические приспособления, повышающие эффективность их труда. Таким путем они, как правило, могут добиться того, чтобы их земля производила не только пищу для них самих, но и излишек для новых поселенцев, чтобы в свою очередь в обмен на него приобрести у последних продукты их труда. Новые поселенцы образуют так называемый рынок для излишков сельскохозяйственной продукции. Их прибытие обогатило данную деревню не только продуктами их ремесла, но также и дополнительной пищей, которая не была бы произведена, если бы они не появились здесь в качестве ее потребителей.
Нет никакого противоречия между изложенной здесь концепцией и сформулированным нами ранее положением о том, что рынок для товаров сам по себе не создает занятости для рабочей силы*. Занятость земледельцев уже существовала и раньше, возможностью содержать себя они не были обязаны спросу со стороны новых поселенцев. Влияние этого спроса заключается лишь в том, что он вдохнул в их труд большую энергию, заставил повысить его эффективность; породив новые побудительные мотивы, он вызвал у земледельцев стремление трудиться усерднее. В свою очередь и новые поселенцы не обязаны своими средствами к существованию и занятостью спросу со стороны земледельцев. Располагая годовым запасом продовольствия, они могли поселиться рядом со старыми жителями и производить для своих нужд такой же скудный объем пищи и других предметов первой необходимости. Тем не менее мы видим, как велико значение для производительности труда производителей существование в пределах досягаемости других производителей, занятых каким-либо иным видом производства. Возможность обменивать продукты одного рода труда на продукты другого представляет собой условие, без которого общее количество труда почти всегда меньше. Когда для какого-нибудь продукта производства открывается новый рынок и в результате производится большее количество этого товара, увеличение производства не всегда достигается за счет другого изделия. Часто это оказывается новый продукт, созданный с помощью труда, который в противном случае не был бы приведен в действие, или посредством содействия труду в результате применения технических усовершенствований или методов кооперации, к которым не стали бы прибегать, если бы не возник стимул увеличить объем продукции.
* См. с. 179-193.
§ 3. Из выше изложенных соображений следует, что страна едва ли будет иметь производительное сельское хозяйство, если она не располагает значительным городским населением или единственным его доступным заменителем в виде крупной экспортной торговли сельскохозяйственными продуктами для снабжения населения других стран. Я употребляю выражение «городское население» для краткости, подразумевая под ним несельскохозяйственное население, которое обычно сосредотачивается в городах или больших селах в целях комбинирования труда. Приложение Уэйкфилдом этой истины к теории колонизации уже привлекло к себе большое внимание и, несомненно, привлечет еще большее. Это одно из тех великих практических открытий, которые, после того как они совершены, представляются столь очевидными, что заслуги открывателей кажутся меньшими, чем они есть в действительности. Уэйкфилд первый указал на то, что обычно практиковавшийся в его время метод создания новых поселений, который состоял в том, что множество семей размещали бок о бок, каждую на своем участке земли, причем все они вели совершенно одинаковое хозяйство, хотя и мог при благоприятных условиях обеспечить этим семьям достаточное количество примитивных средств существования, совершенно не подходит для создания крупного производства или поощрения его быстрого роста. Предложенная Уэйкфилдом система колонизации заключается в обеспечении каждой колонии собственным городским населением в надлежащей пропорции к сельскохозяйственному и в таком размещении земледельцев, которое исключало бы их чрезмерную удаленность от городского населения, образующего рынок сбыта для их продукции. Принцип, на котором строится эта схема, не зависит ни от какой теории, приписывающей более высокую производительность большим земельным владениям, обрабатываемым наемными работниками. Если признать правильным, что земля действительно приносит больше продукции, когда она разделена на мелкие участки и обрабатывается крестьянами-собственниками, то и при этом, безусловно, необходимо городское население, чтобы побуждать указанных землевладельцев производить больше продуктов. Но если бы эти участки земли были расположены слишком далеко от ближайшего центра несельскохозяйственного производства, который их владельцы в результате не могли бы использовать в качестве рынка для сбыта излишков своей продукции, а тем самым и для приобретения других потребительских товаров, то, вообще говоря, никакой излишек продукции или что-либо равнозначное ему не было бы произведено.
Именно малочисленность городского населения в первую очередь ограничивает производительность труда в та кой стране, как Индия [1848 г.]. Земледелие в Индии целиком строится на системе мелких участков. Там, однако, существует довольно высокий уровень комбинирования труда. Сельские институты и обычаи, которые составляют основу общественного строя Индии, обеспечивают совместные работы в необходимых случаях, а когда они не достигают цели, на помощь приходит правительство (если оно удовлетворительно оправляется со своим делом) и на средства от налоговых поступлений организует общественные работы по строительству водохранилищ, плотин и ирригационных сооружений, без которых земледелие там невозможно. Орудия труда и методы обработки земли, однако, там столь примитивны, что, несмотря на высокое естественное плодородие почвы и в высшей степени благоприятные климатические условия, продуктивность земледелия чрезвычайно низка. Между тем земля здесь могла бы и без уничтожения системы мелких владений обеспечить изобилие продовольствия для гораздо большего, чем теперь, населения. Но для этого требуется стимул в виде многочисленного городского населения, связанного с сельскими районами удобными и дешевыми путями сообщения. В свою очередь и городское население не увеличивается, так как земледельцы в силу низкого уровня потребностей и предприимчивости (в сочетании с отсутствовавшей до последнего времени защитой собственности от тяжелых военных и налоговых поборов) не стремятся превратиться в покупателей продукции городов. В этих условиях наилучшие ближайшие возможности для развития производительных сил Индии заключаются в быстром1 расширении экспорта ее сельскохозяйственной продукции (хлопка, индиго, сахара, кофе и т. д.) на рынках Европы. Производители этих товаров являются потребителями продовольствия, производимого другими индийскими земледельцами. Возникающий таким образом рынок для сбыта излишков продовольствия может породить при условии надлежащего управления страной постепенное увеличение потребностей и спроса либо на европейские товары, либо на предметы, производство которых в самой Индии обусловит необходимость многочисленного промышленного населения.
1 [Слово «теперь»; перед «в быстром» опущено в 3-м издании (1852 г.).]
§ 4. До сих пор речь шла о разделении видов производительной деятельности, о та кой форме комбинирования труда, без которой не могли бы возникнуть зачатки индустриальной цивилизации. Но когда такое разделение уже прочно укоренилось, когда для каждого производителя стало обыкновением поставлять многим другим один товар и приобретать у других большую часть предметов своего потребления, тогда уже причины, не менее реальные, хотя и менее настоятельные, побуждают к дальнейшему распространению этой практики. Обнаруживается, что производительная сила труда все более и более возрастает по мере его дальнейшего разделения, по мере последовательного расщепления каждого производственного процесса на все более мелкие части, в результате чего на каждого работника приходится все меньшее количество простых операций. Таким образом, постепенно возникают те примечательные формы явления, названного разделением труда, которые известны всем читателям трудов по политической экономии. Приведенный Адамом Смитом пример с производством булавок хотя и широко известен, но столь удачен, что я решаюсь еще раз его повторить.
«Процесс изготовления булавки разделяется примерно на 18 отдельных операций. Один рабочий растягивает проволоку, другой выпрямляет ее, третий разрезает, четвертый заостряет, пятый обтачивает ее конец, на который надлежит насадить головку; на изготовление головки требуются две или три особые операции; насадка головки – самостоятельная работа; другая работа – чистка булавок; даже вкалывание их в бумагу – особая работа... Я видел маленькую фабрику, где работало лишь 10 рабочих и где, естественно, некоторые из них выполняли две или три отдельные операции. Хотя они были очень бедны и поэтому плохо оснащены нужными инструментами, они тем не менее, когда работали усердно, могли сообща изготовлять в день 12 фунтов булавок. На фунт приходится свыше 4 тыс. булавок среднего размера. Следовательно, эти 10 человек могли в день выработать более 48 тыс. булавок Можно считать, что каждый из них, изготовляя 1/10 часть 48 тыс., производит в день 4,8 тыс. булавок. Но если бы все они работали порознь и самостоятельно и не были обучены этому специальному виду работы, ни один из них, без сомнения, не сумел бы изготовить в день. и 20 булавок, а может быть, и ни одной».
Сэй приводит еще более яркий пример эффекта разделения труда, правда, не из очень важной отрасли промышленности – производства игральных карт. «Люди, занятые в этом производстве, утверждают, что каждая карта, т. е. кусок картона размером с ладонь, до поступления в продажу подвергается не менее, чем 70 операциям, каждая из которых образует специальность отдельной группы рабочих. И если не на каждой фабрике, изготовляющей игральные карты, имеется 70 групп рабочих, объясняется это тем, что разделение труда еще не доведено до максимально возможной степени и на одного и того же рабочего возлагается выполнение двух, трех или четырех особых операций. Результаты такого разделения труда огромны. Я видел фабрику игральных карт, на (которой 30 рабочих ежедневно изготовляли 15,5 тыс. карт, т. е. более чем по 500 карт на одного рабочего. Можно предположить, что если бы каждому из них пришлось самому выполнять все операции, то, даже обладая высоким мастерством, он не смог бы, очевидно, изготовить и двух карт в день. В результате 30 рабочих вместо 15,5 тыс. изготовили бы лишь 60 нарт»*.
* J. В. Sау. Cours d’Economie Politique Pratique, vol. 1 р. 340. Примечательным доказательством экономии труда, достигаемой таким дроблением операций, служит тот факт, что товар, на производство которого понадобилось такое множество ручных операций, может продаваться по ничтожной цене.
Как отмечает Бэббейдж, относительно производства часов «Комиссия палаты общин получила показания, свидетельствующие о том, что здесь имеется 202 различные специальности, по каждой из них можно отдавать мальчиков в ученики, которых обучают только данной узкой специальности; по истечении срока ученичества ученик не может без дополнительного обучения работать по другой специальности. Часовой мастер, занимающийся оборкой часов из отдельных деталей, – единственный из 202 человек, кто способен выполнять другую работу, кроме собственной»**.
** «Economy of Machinery and Manufactures», 3rd edition, р. 201
§ 5. Некоторые причины возрастания эффективности труда в результате его разделения достаточно хорошо известны и не нуждаются в подробном рассмотрении, но все же следует попытаться сделать их полный перечень. Адам Смит различает три вида. Это, во-первых, увеличение ловкости каждого отдельного рабочего; во-вторых, экономия времени, обычно теряемого при переходе от одного вида труда к другому; и, наконец, в-третьих, изобретение большого числа машин, облегчающих и сокращающих труд и позволяющих одному рабочему выполнять работу не скольких».
Среди этих причин наиболее очевидной и всеобщей является повышение ловкости каждого отдельного рабочего. Из того, что какая-либо работа выполняется чаще, вовсе не следует, что она выполняется лучше. Это зависит от понятливости рабочего и от того, в какой мере работа его рук сочетается с работой его ума. Но производство вещи будет легче. Сами органы человека приобретают большую силу: участвующие в работе мышцы укрепляются частыми упражнениями, мускулатура становится более гибкой, эффективность умственных способностей возрастает, они оказываются менее подвержены усталости. То, что может быть исполнено легче, по меньшей мере имеет шансы быть исполненным лучше и уж наверняка быстрее. То, что прежде делалось медленно, теперь делается быстро; то, что раньше делалось тщательно, но медленно, теперь уже делается быстро, но столь же тщательно. Это относится как к умственным, так и к физическим трудовым операциям. Даже ребенок после долгих упражнений складывает колонку чисел с такой быстротой, будто действует интуитивно. Говорить на каком-нибудь языке, бегло читать, исполнять музыкальные произведения с нотного листа – вот примеры, столь же примечательные, сколь и обычные. Примерами приобретаемой частым повторением быстроты и легкости исполнения физических действий могут служить танцы, гимнастические упражнения, свободная и блестящая игра на музыкальном инструменте.
При выполнении более простых физических операций эффект достигается, конечно, скорее. Адам Смит отмечает, что «быстрота, с какой выполняются некоторые производственные операции, представляется тем людям, кто никогда прежде это не наблюдал, превышающей человеческие возможности»*. Такое мастерство, естественно, достигается тем скорее, чем более дробным становится разделение труда; напротив, им вообще нельзя в такой степени овладеть, если рабочему приходится выполнять слишком большое число операций, исключающее возможность достаточно частого повторения каждой из них. Преимущества овладения мастерством не ограничиваются лишь достигаемой в конечном счете более высокой производительностью, но включают также сокращение потерь времени и излишнего расхода материалов. «Некоторое количество материалов, – пишет Бэббейдж, – при всех обстоятельствах будет израсходовано непроизводительно или испорчено всяким рабочим, обучающимся своей специальности; каждый раз, когда он обучается новой операции, он портит какое-то количество сырья или полуфабриката. Но такие потери гораздо больше, когда каждый рабочий последовательно обучается всем операциям, чем тогда, когда он сосредоточивает все свое внимание на одной операцию»**. И вообще всякий работник гораздо скорее овладевает умением выполнять свой рабочий процесс, если его не отвлекают в ходе обучения, вынуждая осваивать другие процессы.
* «При астрономических наблюдениях органы чувств астронома настолько обостряются от привычных упражнений, что он в состоянии измерить разницу во времени до десятой доли секунды и настроить свои прибор на деления, которых только в одном дюйме умещается 5 тыс. То же самое происходит и в самых обыкновенных производственных процессах. Ребенок, который насаживает головки булавок, в состоянии повторять операцию, требующую лишь ряда определенных движений мышц, 100 раз в минуту на протяжении нескольких часов подряд. Недавно в одной манчестерской газете сообщалось о каком-то особом сорте пряжи или гипюра, для изготовления которого первоначально расходовалось 3 шилл. на фунт, теперь же затрачивается лишь 1 пенс, причем не в результате, как обычно, изобретения новой машины, а исключительно вследствие повышения ловкости рабочих».
** Ваbbаgе. Econoiny of Machinery and Manufactures, р. 171.
Что касается второго из перечисленных Адамом Смитом преимуществ, вытекающих из разделения труда, то я пришел к убеждению, что Адам Смит и другие придают ему больше значения, чем оно заслуживает. Но справедливости ради я приведу его собственное объяснение: «Выгоды от экономии времени, обычно теряемого при переходе от одного вида работы к другому, гораздо больше, чем представляется с первого взгляда. Невозможно очень быстро переключится с одного вида работы на другой, когда последний выполняется в другом месте и с помощью совершенно других орудий труда. Деревенскому ткачу, обрабатывающему маленький участок земли, приходится терять много времени на передвижения от ткацкого станка к своему полю и с поля и ткацкому станку. Когда два рабочих процесса можно осуществлять в одной мастерской, потеря времени, разумеется, намного меньше. Но и в данном случае она тем не менее очень значительна. При переходе от одной работы к другой человек обычно делает небольшую передышку. Начиная новую работу, он редко проявляет сразу усердие и энергию, его душа, как выражаются, еще не лежит к ней, и какое-то время он не работает как следует, а занимается пустяками. Привычка тянуть волынку и работать небрежно, кое-как, естественно или, вернее, неизбежно приобретаемая всяким деревенским работником, который вынужден каждые полчаса менять свою работу и орудия труда и на протяжении всей своей жизни каждый день приниматься за двадцать различных дел, почти всегда делает его ленивым, вялым, не способным к напряженному труду даже в случаях настоятельной необходимости».
Это, конечно, сильно преувеличенное изображение неэффективности деревенского труда; между тем последний, когда для него существуют надлежащие стимулы, становится достаточно напряженным. Вряд ли кто из работников чаще меняет виды работ и орудия труда, нежели садовник, но можно ли утверждать, что он вообще неспособен проявлять усердие в работе? Многим самым квалифицированным ремесленникам приходится выполнять множество операций разнообразными инструментами. Они, конечно, не выполняют каждую из этих операций с такой же быстротой, как фабричный рабочий выполняет свою единственную операцию, но все они, если не считать чисто физической ловкости, более искусные и во всех отношениях более усердные работники, чем фабричные рабочие.
Вслед за Адамом Смитом Бэббейдж утверждает: «когда рука или голова человека заняты в течение какого-то времени выполнением одного вида работы, они не в состоянии мгновенно в полной мере переключиться на, другой вид работы. Участвующие в трудовом процессе мускулы приобретают гибкость, а бездействующие теряют в период покоя эластичность, что делает всякую смену трудовых процессов медленной и поначалу неэффективной. Кроме того, длительные упражнения работающих мышц придают им способность переносить усталость в гораздо большей мере, чем могут переносить неработающие. Такой же результат наблюдается и при смене умственных занятий. Вначале внимание, уделяемое новому предмету, труднее сосредоточить, чем после некоторого упражнения в данном предмете. Применение различных орудий труда на разных операциях служит еще одним источником потери времени при переходе от одной операции к другой. Когда эти орудия простые и их меняют не очень часто, потеря времени незначительна, но во многих производственных процессах применяются весьма чувствительные приборы, требующие каждый раз точной наладки; при этом в ряде случаев время, затрачиваемое на их наладку, составляет значительную часть общего времени использования прибора. К ним относятся суппорт, делительная машина, сверлильный станок. Поэтому на достаточно крупных фабриках считается экономичным постоянно применять одну машину для выполнения одной операции. Например, на одном токарном станке с винтовым ходом его суппорта на всю длину рамы постоянно изготовляются цилиндры; на другом, имеющем механизм корректировки скорости движения детали, производится обточка ее поверхности; третий постоянно используется для обточки колес».
Я далек от того, чтобы отвергать значение этих различных аргументов, по мне представляется, что здесь не учтены соображения противоположного характера. Если один вид физического или умственного труда отличается от другого, то именно поэтому второй является до известной степени отдыхом от первого; и если при втором сразу же не реализуется максимальная энергия работника, то и первый вид труда он не в состоянии неопределенно долго осуществлять без некоторого ослабления применяемой энергии. Житейский опыт свидетельствует, что перемена труда часто доставляет облегчение, тогда как без такой перемены потребовался бы полный отдых, и что человек может работать гораздо дольше, не чувствуя усталости, при последовательной смене операций, чем выполняя в течение всего рабочего дня одну и ту же операцию. В выполнении различных операций участвуют различные мышцы, используются разные виды умственной энергии, из которых одни отдыхают или восстанавливают работоспособность, пока работают другие. Физический труд сам по себе представляет собой отдых от умственного, и наоборот. Сама перемена труда оказывает стимулирующее воздействие на то состояние человека, которое мы, не найдя более подходящего определения, назвали бы бодростью духа, которая столь важна для всякой немеханической работы и не лишена значения даже для механической. Эти соображения в разной степени распространяются на разных людей. Одни больше других приспособлены к постоянному повторению одной трудовой операции и менее приспособлены к перемене труда. Им требуется больше времени, чтобы «развести пары» (употребляя принятую теперь метафору), раскачка в начале работы у них длится дольше, больше времени уходит на то, чтобы полностью привести в действие свои силы, а поэтому, когда они достигают рабочего состояния, они предпочитают не прерывать работу и продолжают ее выполнять безостановочно, иногда даже в ущерб своему здоровью. Такие индивидуальные различия в какой-то мере связаны с темпераментом. Есть люди, силы которых, казалось бы от природы, мобилизуются медленно и труд которых приносит результат лишь после длительного его применения. Другие принимаются за дело быстро, но не могут работать долго без устали. Здесь, как и во многом другом, врожденные различия играют известную роль, но гораздо большую роль играет привычка. Привычку к переходу от одного вида работы к другому, как и другие привычки, можно выработать смолоду, а когда она уже приобретена, то нет и шатания без дела при каждой смене трудовой операции, о котором говорит Адам Смит. У рабочего появляются энергия и интерес, он приступает к каждой стадии своей работы с ощущением свежести и бодрости, которое он не сохранил бы (исключая случаи необычного возбуждения), если бы продолжал выполнять одну и ту же операцию сверх привычного отрезка времени. Женщины (по крайней мере при их нынешнем социальном положении) обычно отличаются большей способностью к перемене труда. В данном случае перед нами один из множества примеров, показывающих, насколько мало учитываются взгляды и опыт женщин при формировании общественного мнения в мире. Очень немногие женщины согласятся с утверждением, что работа выполняется тем энергичнее, чем дольше она длится, и что после перехода от одного вида работы к другому она становится на некоторое время неэффективной. Но даже и в этом случае, как я полагаю, причина различия кроется не только в природных особенностях, сколько в привычке. Из десяти мужчин девять заняты каким-либо одним специальным делом, тогда как из десяти женщин девять занимаются множеством мелких дел, каждое из которых требует очень мало времени. Женщинам постоянно приходится быстро переходить от одного вида физического труда к другому, а еще чаще от одного вида умственного труда к другому. Поэтому такой переход редко связан у них с дополнительными усилиями или потерей времени. Между тем занятие мужчин обычно заключается в неизменной и длительной работе над одой вещью или над очень небольшим количеством вещей. Но иногда складывается противоположная ситуация, а с ней меняются и отмеченные особенности. Женщины оказываются не менее способными, чем мужчины, к однообразной фабричной работе, иначе не стали бы так широко применять их труд в промышленности. В свою очередь мужчина, развивший в себе привычку выполнять много операций, не только не является таким ленивым и вялым работником, каким его изобразил Адам Смит, но обычно обнаруживает замечательную активность и энергию. Вместе с тем следует признать, что смена трудовых операций может оказаться слишком частой и для самых приспособленных к ней. Непрерывные перемены более утомительны, чем постоянное однообразие.
Третье преимущество, приписываемое Адамом Смитом к разделению труда, до известной степени реально. Изобретения, приводящие к экономии труда на определенных производственных операциях, скорее всего могут быть сделаны людьми, которые сосредоточивают свои мысли именно на этих операциях и которые постоянно их выполняют. Маловероятно, чтобы человек внес практические усовершенствования в какую-нибудь одну область производства, если его внимание сильно отвлекается на другие области. Однако здесь гораздо большую роль играет общее умственное развитие и привычка к умственной деятельности, чем сосредоточенность на одном занятии. Если же подобная сосредоточенность достигает такой степени, когда она уже не благоприятствует развитию умственных способностей, то дело изобретательства от этого больше проигрывает, нежели выигрывает. Добавим, что, каковы бы ни были причины, порождающие изобретения, как только изобретение сделано, повышение производительности труда называется самим изобретением, а не разделением труда.
Величайшее (вслед за увеличением ловкости рабочих) преимущество, получаемое от дробного разделения труда в современном фабричном производстве, не упомянуто Адамом Смитом, но на него обратил внимание Бэббейдж. Речь идет о более экономичном распределении труда путем классификации работников в соответствии с их профессиональными способностями. Различные участки одного ряда операций требуют разной степени мастерства и физической силы рабочих. Тех из них, кто владеет достаточным мастерством для выполнения наиболее сложных или достаточной силой для выполнения наиболее тяжелых трудовых операций, целесообразнее использовать исключительно на этих операциях, тогда как всем остальным поручаются операции, с которыми может справиться любой работник. Производство наиболее эффективно тогда, когда на каждой стадии рабочего процесса употребляется ровно столько мастерства и силы, сколько необходимо, а не больше того. Производство булавок на различных его участках требует столь разной степени мастерства, что дневная заработная плата занятых в нем рабочих колеблется от 4,5 пенса до 6 шилл. Бели бы рабочему, оплачиваемому по высшему тарифу, пришлось выполнять все операции производственного процесса, он часть рабочего дня затрачивал бы на операции, на которых его потери составили бы разницу между 6 шилл. и 4,5 пенса. Не считая потерь в объеме выполненной работы и допуская даже, что этот рабочий может изготовить фунт булавок за то же время, за какое 10 рабочих, соединяя свой труд, в состоянии изготовить 10 фунтов. Бэббейдж рассчитал, что производство булавок обошлось бы таким образом в 3,75 раза дороже, чем на основе разделения труда. Он добавляет, что в производстве иголок разница оказалась бы еще большей, ибо там дневная заработная плата на различных операциях рабочего процесса колеблется от 6 пенсов до 20 шилл.
К преимуществу, заключающемуся в извлечении максимально возможной пользы из мастерства рабочих, следует добавить аналогичное, а именно извлечение максимально возможной пользы из орудий труда. «Если какой нибудь человек, – пишет один талантливый автор, – обладал бы всеми орудиями труда, необходимыми для многих различных производственных операций, по крайней мере три четверти из них оставались бы без употребления и не приносили бы никакой пользы. Совершенно очевидно, что, если бы существовало общество, в котором каждый человек владел бы всеми этими орудиями труда и поочередно применял их на соответствующих производственных операциях, такому обществу было бы выгоднее, чтобы его члены по возможности поделили эти орудия между собой и каждый из них посвятил себя какому-нибудь специальному делу. Преимущества такого дележа как для общества в целом, так и для каждого составляющего его человека очень велики. Прежде всего различные орудия оказались бы в постоянном употреблении и приносили бы больший доход на ту сумму, какая была израсходована на их приобретение. Вследствие этого их владельцы получили бы возможность приобретать взамен их орудия более высокого качества и более совершенной конструкции. А в результате действия указанных двух факторов было бы произведено больше продукции для удовлетворения будущих потребностей всего общества»*.
* Jоhn Rае. Statement of some New Principles on the subject of Political Economy. (Boston, U. S.), р. 164. [«Sociological Theory of Capital» (1905), р. 102. See infra, р. 165 n.]
§ 6. Разделение труда, как отмечали все писавшие о нем, ограничивается размерами рынка. Если посредством расчленения процесса изготовления булавок на 10 самостоятельных операций можно в день производить 48 тыс. булавок, такое расчленение стоило бы осуществить лишь при том условии, что налицо оказалось бы достаточно покупателей, предъявляющих ежедневно спрос примерно на 48 тыс. булавок. Но если спрос имеется лишь на 24 тыс., разделение труда можно с выгодой осуществить лишь в пределах, обеспечивающих дневное производство в указанном половинном размере. Здесь, следовательно, перед нами еще одна форма, в которой расширение спроса на товар ведет к повышению производительности труда, занятого в производстве данного товара. Размеры рынка могут ограничиваться рядом причин: малочисленностью населения; слишком большой разбросанностью и удаленностью его, что затрудняет доступ товаров; несовершенством сухопутных и водных путей сообщения; наконец, большой бедностью населения., т. е. тем обстоятельством, при котором слишком низкая производительность совокупного труда не позволяет жителям данной страны превратиться в крупных потребителей. Поэтому леность, недостаток мастерства и низкий уровень комбинирования труда среди тех, кто при других обстоятельствах оказался бы покупателем товара, ограничивают практические возможности разделения труда между производителями этих товаров. На ранней стадии цивилизации, когда спрос со стороны жителей любой отдельной местности неизбежно оставался весьма небольшим, производство процветало лишь у тех народов, которые располагали морским побережьем или судоходной рекой и тем самым могли пользоваться всем миром или той его частью, какая находилась на морских побережьях или судоходных реках, в качестве рынка сбыта для своей продукции. Возрастание общего богатства на земном шаре, когда оно сопровождается свободой торговых сношений, совершенствованием мореплавания и внутренних путей сообщения – грунтовых и шоссейных дорог, каналов, железнодорожного транспорта, – ведет к повышению производительности труда каждого народа, открывая для населения любой местности возможность снабжать своими особыми продуктами настолько большой рынок, что обычным следствием этого является резкое углубление разделения труда в производстве указанных продуктов.
Во многих случаях разделение труда ограничивается также самим характером производства. Сельское хозяйство, например, не поддается столь дробному разделению специальностей, как многие отрасли промышленности, поскольку различные сельскохозяйственные работы невозможно осуществлять одновременно. Нельзя одному человеку всегда пахать, другому – сеять, третьему – жать. Работник, выполняющий только одну сельскохозяйственную трудовую операцию, оставался бы праздным в течение 11 месяцев в году. Один и тот же человек может выполнять последовательно все сельскохозяйственные работы, причем в большинстве климатических районов у него еще останется свободное время. Осуществление крупных землеустроительных работ часто требует совместного труда многих работников, но, как правило, если исключить тех, на кого возложен надзор, все они выполняют одинаковую работу. Канал или железнодорожную насыпь нельзя построить без соединения большого числа рабочих, но все они, кроме инженеров и нескольких конторских служащих, землекопы.
§ 1. Из важного значения комбинирования труда со всей очевидностью следует вывод, что во многих случаях производство становится гораздо более эффективным, когда оно ведется в крупных масштабах. Всякий раз, когда в целях всемерного повышения производительности приходится комбинировать труд многих работников, хотя бы только на основе его простой кооперации, выясняется, что размеры предприятия должны быть достаточно большими, чтобы позволить соединить много работников в одном месте, и что размер капитала также должен быть достаточно большим, чтобы обеспечить возможность их содержания. Это становится еще более необходимым, если характер производства допускает, а размер потенциального рынка стимулирует значительное разделение труда. Чем больше масштабы предприятия, тем более глубокое разделение тру– а возможно осуществить. В этом кроется главная причина возникновения крупных фабрик. Даже в тех случаях, когда расширение производства не влечет за собой нового разделения труда, весьма выгодно его расширять до такого размера, при котором каждый работник, кому целесообразно поручить особую трудовую операцию, окажется полностью загруженным на данной операции. Это хорошо объясняет Бэббейдж *.
* Сh. Ваbbаgе ор. cit., р. 214 et seqq.
«Чтобы машины могли работать в течение всех 24 часов (а это явно самый экономичный способ их применения), необходим специальный человек, который пропускал бы на предприятие рабочих, когда они сменяют друг друга, причем независимо от того, сколько рабочих пропускает привратник или другой занятый этим служащий – одного рабочего или 20, он так или иначе должен прилагать для этого определенные усилия. Требуется также время от времени налаживать или ремонтировать машину, а это гораздо лучше может выполнить рабочий, обладающий опытом изготовления машины, чем человек, на ней работающий. Далее, поскольку нормальная работа и долговечность машин в очень большой степени зависят от немедленного устранения повреждений или дефектов их частей, постоянное наблюдение находящегося на месте рабочего существенно сокращает издержки, вызываемые износом машин. Но когда мы имеете дело с одной вязальной машиной или одним ткацким станком, это обойдется слишком дорого. Здесь, таким образом, возникает еще один мотив, побуждающий увеличивать размеры фабрики. Она должна насчитывать такое количество машин, на содержание которых в надлежащем состоянии потребовалось бы все рабочее время одного рабочего. Если же на ней устанавливается больше машин, тот же принцип экономии обусловливает необходимость удвоения или утроения их количества с тем, чтобы можно было загрузить все рабочее время двух или трех квалифицированных рабочих.
Когда часть труда рабочего заключается в применении лишь одной физической силы, как, например, в качестве или многих аналогичных работах, фабрикант вскоре сообразит, что, если эту часть труда переложить на паровую машину, тот же рабочий, в данном случае ткач, может обслуживать одновременно два станка или еще больше. Поскольку мы уже предположили, что на фабрике работает один или несколько механиков, можно установить такое количество станков, при котором все рабочее время этих механиков будет занято содержанием в надлежащем состоянии и паровой машины, и ткацких станков.
Согласно тем же принципам, фабрика постепенно на столько расширяется, что издержки на ее освещение в ночное время достигают значительной суммы. Но так как на фабрике уже имеются люди, которые работают всю ночь и поэтому могут присматривать за освещением, имеются также механики по наладке и ремонту всяких машин, установка газового аппарата для освещения фабрики ведет к дальнейшему ее расширению и вместе с тем, уменьшая издержки на освещение и риск пожара, способствует сокращению стоимости всего производства.
Еще задолго до того, как фабрика достигает таких размеров, возникает необходимость в учреждении на ней бухгалтерии со штатом служащих, которые должны выплачивать рабочим заработную плату и следить за их своевременным приходом на работу. Этому отделу надлежит также поддерживать связь с агентами, закупающими сырье и продающими готовые изделия». Указанным служащим и бухгалтерам потребуется затрачивать не намного больше времени и труда для выплаты заработной платы многочисленному персоналу рабочих и для проверки счетов по крупным сделкам, чем для тех же операций с малым числом рабочих и небольшими размерами сделок. При удвоении объема производства, вероятно, окажется необходимым несколько увеличить численность бухгалтеров и агентов по закупке сырья и сбыту готовой продукции, но отнюдь не вдвое. Каждое новое расширение предприятия позволяет вести дело с пропорционально меньшей численностью работников.
Как правило, издержки предприятия не возрастают строго пропорционально увеличению объема его деятельности. Возьмем для примера ряд операций, выполнение которых мы привыкли видеть в одном крупном учреждении, а именно почтовом ведомстве. Допустим, что операции хотя бы одной только почтовой службы Лондона не были бы централизованы в одном предприятии, а поделены между пятью или шестью конкурирующими компаниями. Каждой из них пришлось бы содержать почти такой же штат, каким теперь обходится единая служба. Чтобы почтовое обслуживание осуществлялось также хорошо, как теперь, каждая компания должна была бы организовать прием и доставку писем во всех районах города, посылать почтальонов на каждую улицу и почти в каждый переулок, причем столько же раз в день, сколько это делает сегодня почтовая служба Лондона. Каждой компании пришлось бы открыть во всех кварталах конторы для приема писем и создать вспомогательный аппарат для сбора писем из разных контор, сортировки и доставки их адресатам. К этому следует добавить, что понадобилось бы гораздо большее число старших служащих для надзора за работой подчиненных. Это повлекло бы за собой не только увеличение расходов на жалованье таким ответственным чиновникам, но, быть может, и необходимость часто довольствоваться более низким уровнем их квалификации, а следовательно, мириться и с неудовлетворительным выполнением ими своих обязанностей.
В условиях свободной конкуренции существует без ошибочный критерий, позволяющий определить, насколько преимущества ведения хозяйства в крупном масштабе в каждом конкретном случае перевешивают выгоды от большей тщательности, более строгого учета малейших прибылей и убытков, обычно характерных для мелких предприятий. В отраслях, где одновременно имеются крупные и мелкие предприятия, те из них, которым при данных условиях удается осуществлять производство более выгодно, оказываются в состоянии продавать свою продукцию по более низким цепам, чем другие. Вообще говоря, способность постоянно сбывать продукцию по более низким ценам может возникнуть лишь из повышения производительности труда, а последнее, когда оно является результатом более глубокого разделения труда или классификации работников, обусловливающей более экономичное использование их мастерства, всегда означает производство большего объема продукции тем же количеством труда, а не просто производство такого же объема продукции меньшим количеством труда. Повышение производительности труда увеличивает не только прибыль, но и валовой продукт. Когда возросшее количество какого нибудь конкретного товара не встречает спроса и в результате часть работников лишается работы, капитал, который обеспечивал их содержание и занятость, также высвобождается, а совокупный продукт страны возрастает за счет применения труда этих работников в другом производстве. Другая причина возникновения крупных фабрик заключается во внедрении производственных процессов, требующих применения дорогого оборудования. Дорогостоящие машины предполагают использование крупного капитала с целью производить и в надежде продавать столько изделий, сколько позволяет полная мощность машины. Этими двумя мотивами обусловливается неизбежность системы крупного производства повсюду, где устанавливаются дорогостоящие машины. Но в данном случае способность продавать продукцию дешевле других не является столь безошибочным критерием благотворного воздействия на совокупное производство общества, как в предыдущем. Способность продавать дешевле других зависит не от увеличения абсолютного объема продукции, а от его более благоприятного соотношения с издержками; как было показано в одной из предыдущих глав*, улучшение этого соотношения совместимо даже с сокращением годового валового продукта. В результате применения машин оборотный капитал, который непрерывно потреблялся и воспроизводился, превращается в основной капитал, требующий лишь небольших ежегодных издержек на содержание его в рабочем состоянии, а для покрытия этих издержек и возмещения оставшейся части оборотного капитала производителя достаточно гораздо меньшее количество продукта. Машина поэтому может оказаться весьма выгодной для фабриканта и позволить ему продавать свою продукцию дешевле конкурентов, хотя в результате ее применения продукт страны может не возрасти, а сократиться. Правда, произведенный с ее помощью товар будет дешевле, и, следовательно, одного этого товара будет, вероятно, продаваться не меньшее, а большее количество, хотя потеря для общества в целом падает на рабочих, которые не являются главными покупателями или вовсе не являются покупателями продукции большинства отраслей промышленности. Но если данная отрасль производства и может увеличить свою продукцию, произойдет это путем возмещения ее сократившегося оборотного капитала за счет общества в целом; если рабочим этой отрасли в свою очередь удается избежать потери работы, то только потому, что сокращение занятости распространится на всех трудящихся вообще. Когда часть их окажется низведенной до положения непроизводительных работников, существующих за счет добровольной или предусмотренной законом благотворительности, валовой продукт страны соответственно сократится на некоторое время, т. е. до тех пор, пока нормальный процесс накопления не возместит это сокращение. Если же положение трудящихся позволяет им выдержать временное снижение заработной платы, а рабочие, оказавшиеся лишними, находят себе занятие в других производствах, их труд остается производительным и брешь в валовом продукте страны будет заделана, хотя и не без ущерба для рабочих. Я воспроизвел здесь ход рассуждений, уже приведенных выше, стремясь сильнее подчеркнуть тот факт, что если способ производства позволяет продавать какой-либо товар по более низкой цене, то из этого вовсе не обязательно следует, что он тем самым увеличивает производительный эффект коллективного труда общества. Одно из этих явлений обычно сопутствует другому, но все же не обязательно. Я не стану здесь повторять уже приведенные выше аргументы, не стану также предвосхищать их более подробное изложение в дальнейшем, поскольку считаю, что это исключение из правила представляет собой лишь абстрактную возможность, а не часто встречающийся реальный случай.
* См. Выше, гл. VI.
Значительную часть экономии труда, возникающей при замене мелкого производства крупным, составляет экономил труда самих капиталистов. Когда сто производителей с небольшими капиталами порознь осуществляют производство на однородных предприятиях, управление каждым предприятием, очевидно, требует от управляющего им лица отдавать этому делу все свое внимание; во всяком случае, оно не позволяет ему отвлекать свое время и мысли на что-либо другое. Между тем один фабрикант, владеющий капиталом, равным сумме указанных ста мелких капиталов, может с помощью одного-двух десятков служащих справиться с у правлением совокупным объемом производства всех ста мелких предпринимателей и еще располагать временем для других занятий. Правда, мелкий капиталист обычно сочетает функции управления с известной долей исполнительского труда, который другие капиталисты поручают своим подчиненным. Мелкий фермер сам пашет, мелкий торговец сам стоит за прилавком, владелец небольшой ткацкой мастерской сам работает за своим ткацким станком. Но само это соединение функций очень часто обуславливает экономически нецелесообразные затраты труда. Хозяин предприятия либо растрачивает на рутинные дела те качества, которые необходимы для общего управления, либо, будучи способным выполнять лишь эти рутинные дела, он плохо руководит предприятием. Впрочем, должен заметить, что я не придаю этому виду экономии труда того значения, какое ему часто приписывают. Несомненно, на управление многими мелкими предприятиями расходуется гораздо больше труда, чем на руководство одним крупным. Но за этот труд мелкие производители полностью вознаграждаются сознанием того, что они сами себе господа, а не слуги какого-нибудь хозяина. Следует отметить, что, ценя свою независимость, они вынуждены и расплачиваться за нее, продавать свою продукцию по ценам, диктуемым конкуренцией со стороны крупных торговцев или фабрикантов. Но вечно они не могут поступать таким образом и продолжать добывать средства к существованию. Поэтому они постепенно исчезают из жизни общества. Истратив свой небольшой капитал в длительной безнадежной борьбе, они либо опускаются до положения наемных работников, либо становятся чьими нибудь иждивенцами.
§ 2. Развитие крупного производства в значительной степени стимулируется практикой образования большой массы капитала посредством объединения многих мелких вкладов, иными словами, учреждением акционерных обществ. Преимущества принципа акционерного капитала многочисленны и важны.
Во-первых, многие предприятия требуют капитал в размере, превышающем возможности самых крупных богачей или частных товариществ. Ни один капиталист не мог бы построить железную дорогу от Лондона до Ливерпуля; сомнительно даже, чтобы теперь, когда она уже построена, кто-нибудь один мог бы эксплуатировать ее. Правительство, конечно, могло бы справиться и с тем, и с другим. В тех странах, где привычка к кооперации находится еще в зачаточном состоянии, для осуществления работ, требующих такого объединения крупных средств можно рассчитывать только на правительство, так как оно способно собрать эти средства при помощи принудительного налогообложения и уже обладает опытом проведения крупных операций. Однако в силу причин, которые достаточно хорошо известны и которые мы подробно рассмотрим ниже, правительственное руководство обычно представляет собой наименее приемлемый способ осуществления производственной деятельности, когда для этого существуют другие способы.
Во-вторых, имеются предприятия, относительно которых нельзя сказать, что отдельные лица абсолютно неспособны их вести; однако отдельные лица не в состоянии обеспечивать такие масштабы и такую регулярность деятельности этих предприятий, какие обусловлены всевозрастающими потребностями развивающеюся общества. Отдельные лица вполне способны отправлять корабли с пассажирами и письмами из Англии в любую часть света, это делалось уже тогда, когда акционерных обществ, учреждаемых ныне для этой цели, не было и в помине. Но когда в результате увеличения численности населения, расширения деловых сделок, а также возрастания платежеспособности людей публика перестала довольствоваться случайными средствами сообщения и потребовала, что бы ей гарантировали регулярное отправление почтовых кораблей в одни пункты назначения – ежедневно или даже два раза в день, в другие – раз в неделю, в третьи два раза в месяц, в твердо установленные дни, причем здесь речь шла уже о курсировании громадных и дорогостоящих пароходов; стало совершенно очевидно, что для гарантированного соблюдения точного графика таких дорогостоящих пассажирских и почтовых перевозок необходим гораздо более крупный капитал и гораздо больший штат квалифицированных служащих, нежели те, какими может располагать индивидуальный капиталист.
Кроме того, наблюдаются и другие случаи, когда предприятия вполне могут успешно действовать при наличии небольшого или умеренного капитала, но необходим или желателен крупный акционерный капитал, служащий в глазах публики гарантией выполнения денежных обязательств. Это особенно важно, когда сам характер бизнеса требует, чтобы множество людей готовы были доверить фирме свои деньги, как, например, в банковском или страховом деле, к которым принцип акционерных компаний очень хорошо подходит. Примером глупости и недобросовестности со стороны правительства может служить тот факт, что до недавних пор в Англии законом запрещалось прибегать к практике учреждения акционерных компаний в двух названных сферах бизнеса – в банковском деле полностью, а в страховом – в области морского страхования. Здесь преследовалась цель создать прибыльную монополию для отдельных учреждений, которым правительство стремилось обеспечить особые привилегии, а именно Английскому банку и двум страховым компаниям – Лондонскому страховому обществу и Королевскому биржевому страховому обществу.
1 Другое преимущество акционерных, или паевых, товариществ заключается в свойственной им гласности. Это не общераспространенное, но естественное следствие акционерного принципа, которое может принять обязательный характер, как уже произошло в ряде важных случаев. В банковских, страховых и других фирмах, которые целиком строятся на доверии, гласность служит еще более существенным фактором успеха, чем наличие крупного акционерного капитала. Частный банк может держать в секрете возникновение большого убытка. Даже если убыток приобретает такие размеры, что грозит банку разорением, банкир может еще годами продолжать вести операции, пытаясь восстановить свои позиции, хотя в конечном счете это приводит к еще большему краху. Но в акционерном обществе, отчеты которого периодически публикуются, это не так легко осуществить. Отчеты, даже если они сфабрикованы, все же несколько ограничивают произвол, а подозрительность акционеров, прорывающаяся на их общих собраниях, мобилизует бдительность публики.
1 [Этот абзац добавлен в 6-м издании (1865 г.).]
Таковы некоторые преимущества акционерных обществ перед индивидуальными предпринимателями. Но если мы посмотрим на этот вопрос с другой стороны, то обнаружим, что индивидуальный предприниматель обладает очень большими преимуществами перед акционерными компаниями. Главное из них – гораздо большая заинтересованность управляющих в успехе предприятия.
Управление акционерным обществом осуществляется в основном наемными служащими. Даже комитет или совет директоров, которому надлежит осуществлять надзор за управлением компанией и который действительно назначает и отстраняет управляющих, не имеет иной материальной заинтересованности в успешной деятельности предприятия, кроме лично принадлежащих его членам акций. Последние всегда составляют очень малую долю капитала компании и, как правило, лишь небольшую часть состояний самих директоров. К тому же участие в руководстве компанией они обычно совмещают со многими другими обязанностями, столь же или еще более важными с точки зрения их личных интересов. В результате управление предприятием составляет главное занятие лишь специально нанятых для этой цели служащих. Но практика показывает и поговорки, отражающие опыт народа, свидетельствуют, насколько качество наемных служащих ниже деловых качеств людей, лично заинтересованных в предприятии, и насколько необходим, когда приходится прибегать к услугам наемных служащих, «хозяйский глаз» за ними.
Успешное руководство промышленным предприятием требует двух совершенно различных качеств: преданности и усердия. Преданность наемных управляющих делу компании можно обеспечить. Если их деятельность поддается регулированию с помощью определенного свода правил, то нарушение этих правил становится фактом, с которым совести нелегко смириться и который может повлечь за собой потерю места. Но успешное управление крупной фирмой требует сотни других качеств, которые, поскольку их нельзя заранее сформулировать, невозможно выразить в четких и определенных обязательствах. Первое и главное из этих качеств состоит в том, что мысли управляющего должны быть постоянно заняты только своим делом, что его ум должен неизменно рождать проекты повышения прибылей и сокращения издержек. Такую глубокую заинтересованность в деле редко можно ожидать от человека, который руководит предприятием на положении наемного служащего, призванного обеспечивать прибыль другому человеку. Многочисленные примеры отношений между людьми подтверждают это заключение. Возьмем весь класс государственных правителей и министров. Возложенные на них обязанности относятся к самым интересным и захватывающим занятиям. Приходящиеся на их долю плоды национального процветания или бедствий, постигающих страну в период их правления, отнюдь не пустячны, а награды и возмездие, которые они вправе ожидать от общественного мнения, вполне очевидны и ощутимы, переживаются очень остро и получают широкую огласку. Однако как редко можно встретить государственного деятеля, у которого леность мысли не была бы сильнее всех этих побудительных мотивов. Как бесконечно мало среди них тех, кто дает себе труд разрабатывать или хотя бы поддерживать проекты повышения общественного благосостояния, за исключением случаев, когда пребывание в бездействии грозит им еще большими неприятностями. Как мало среди них тех, кто испытывает какие-нибудь иные желания, кроме жажды просуществовать, не навлекая на себя всеобщее порицание.
Если мы возьмем более низкий уровень, то увидим, что все, кто когда-либо использовал наемных работников, имели полную возможность наблюдать, как часто они пытались затратить на столько меньше труда в обмен на заработную плату, на сколько это возможно, не доводя дело до увольнения. Широко известно всеобщее пренебрежение домашних слуг интересами своих хозяев, если отсутствуют твердо установленные правила соблюдения этих интересов. Исключение составляют лишь те случаи, когда длительное пребывание на одной работе и взаимная поддержка породили личную привязанность или некоторое чувство общности интересов.
Другой не остаток акционерных обществ, который в известной степени присущ всем крупным предприятиям, заключается в пренебрежении мелкими выгодами и малой экономией. При управлении большим капиталом и большими операциями управляющие, особенно если они лично не очень в них заинтересованы, склонны ставить мелкие суммы ни во что. Считается, что такие суммы не стоят тех забот, каких они требуют. Репутация эдакого щедрого, с широким размахом управляющего дешево покупается пренебрежительным отношением к таким пустякам. Но часто повторяющиеся малые прибыли и малые издержки перерастают в огромные прибыли и громадные убытки. Крупный капиталист часто обладает достаточными бухгалтерскими способностями, чтобы высчитать практические последствия этого явления. Поэтому он стремится строить свое дело на системе, которая при ее строгом соблюдении исключает возможность таких потерь, обычно возникающих на больших предприятиях. Однако управляющие акционерными компаниями редко уделяют достаточное внимание тому, чтобы даже в тех случаях, когда такая подлинно экономичная система введена, ее беспрекословно придерживались на деле.
Руководствуясь такого рода соображениями, Адам Смит провозгласил положение о том, что акционерные компании не в состоянии продержаться без исключительных привилегий, кроме таких предприятий, как банки, страховые общества и некоторые другие, которые допускают введение в них достаточно строгой системы правил. Здесь мы, однако, сталкиваемся с одним из тех преувеличений в формулировании принципов, какие часто встречаются у Адама Смита. В его время, за исключением приведенных им случаев, встречалось мало акционерных компаний, которые бы, не обладая монополией, постоянно осуществляли успешную деятельность. Но с тех пор таких примеров появилось много, а неуклонно возрастающее стремление и способность к объединению средств несомненно породят еще больше. Адам Смит придал чрезмерное значение большой энергии и неусыпному вниманию, которое посвящают предприятию лица, непосредственно управляющие им, когда весь капитал и все доходы от него принадлежат этим лицам. В то же время он упустил из виду различные противодействующие факторы, которые в большой мере нейтрализуют это важное преимущество указанных лиц.
К числу важнейших из таких факторов относятся умственные и деловые способности руководителя предприятия. Личный интерес служит некоторой гарантией усердия, но последнее само по себе приносит мало пользы, когда лицу, проявляющему усердие, не хватает умственных способностей для руководства предприятием, что неизбежно должно иметь место в большинстве компаний, управляемых людьми, наиболее заинтересованными в них. Когда предприятие крупное и в состоянии обеспечивать высокое вознаграждение, достаточное для привлечения к руководству кандидатов выше среднею уровня, становится возможным подобрать на главные управленческие посты и на все второстепенные должности, требующие большой квалификации, людей, обладающих таким объемом знаний и умственных способностей, которые с лихвой компенсирует их меньшую заинтересованность в результатах деятельности предприятия. Их более глубокая проницательность позволяет им, употребив только часть своих умственных сил, разглядеть открывающиеся выгоды, какие никогда бы не заметили люди заурядных способностей даже при постоянном напряжении всей умственной энергии. Превосходство в знаниях, присущая им строгость взглядов и суждений предохраняют их от ошибок, боязнь которых мешает другим идти ради своих интересов на риск, выходящий за пределы повседневной рутины.
Следует к тому же заметить, что при управлении акционерным обществом вовсе не обязательно, чтобы служащим, будь то на высших или второстепенных постах, устанавливали твердое жалованье. Существуют методы более или менее тесного соединения интересов служащих с финансовым успехом предприятия. Встречается целый ряд промежуточных позиций между работой, вознаграждаемой целиком в зависимости от ее результатов, и работой, оплачиваемой неизменным жалованьем за день, неделю, год. Даже при простом, неквалифицированном труде практикуется урочная или сдельная работа. Ее более высокая эффективность столь хорошо известна, что расчетливые предприниматели всегда прибегают к ней, когда работа поддается делению на определенные порции и не требует слишком пристального надзора за качеством ее исполнения. Что касается управляющих акционерных компаний, надзирателей и контролеров многих частных предприятий, то здесь получила широкое распространение практика увязывания их материальной заинтересованности с интересами предпринимателей посредством выдачи им части вознаграждения в форме процентов с прибыли. Создаваемый таким образом личный интерес наемных служащих по своей силе не идет ни в какое сравнение с интересом собственника капитала, но он вполне достаточен, чтобы служить весьма существенным материальным стимулом к усердию и тщательности, а в сочетании с умственным превосходством он часто поднимает качество деятельности наемного служащего значительно выше того уровня, какой большинство хозяев способно обеспечить. Перспективы дальнейшего распространения этого принципа вознаграждения, поскольку он имеет громадное социальное и экономическое значение, будут более подробно рассмотрены в одной из последующих частей настоящего исследования.
Как я уже отметил выше, сравнивая преимущества крупных предприятий перед мелкими, при условии наличия свободной конкуренции ее результаты обнаружат, какая форма предприятия – индивидуальная фирма или акционерное общество – пригодна в том или ином конкретном случае, поскольку та, которая окажется более эффективной и экономичной, в конечном счете всегда сумеет превзойти другую.
§ 3. Возможность замены мелкого производства крупным зависит, разумеется, прежде всего от размеров рынка. Крупное производство может оказаться выгодным лишь в том случае, если обеспечен обширный рынок для сбыта его продукции. Это, следовательно, предполагает либо процветающую страну с многочисленным населением, либо широкий доступ на рынки других стран. Далее, как и при всякой иной смене системы производства, замене мелкого производства крупным в огромной мере способствует наличие благоприятных условий для деятельности капитала. Такие условия возникают главным образам тогда, когда капитал страны дает большой годовой прирост и когда имеется большая масса капитала, ищущего приложения. Новые предприятия создаются намного быстрее и легче с помощью нового капитала, чем капитала, изъятого из действующего предприятия. Замена мелкого производства крупным облегчается также наличием больших капиталов в руках немногих. Правда, такой же капитал можно мобилизовать, собрав воедино множество мелких сумм. Но этот способ (помимо того, что он не одинаково применим во всех отраслях хозяйства) предполагает гораздо большую степень коммерческого доверия и распространения в обществе духа предпринимательства и, следовательно, целиком относится к более высокой стадии индустриального прогресса.
В странах, где имеются очень крупные рынки, где получили самое широкое распространение коммерческое доверие и дух предпринимательства и где наибольшее число крупных капиталов принадлежит отдельным лицам, существует тенденция все чаще и чаще в одной отрасли промышленности за другой заменять мелкие предприятия крупными. В Англии, где все эти черты представлены наиболее полно, отмечается постоянное увеличение количества не только крупных промышленных предприятий, но также больших магазинов и складов для ведения розничной торговли в широких размерах, везде, где имеется достаточное число покупателей. Такие торговые заведения почти всегда в состоянии продавать товары по более низким ценам, чем мелкие торговцы, отчасти, разумеется, вследствие разделения труда и экономии, порождаемой применением квалифицированной рабочей силы лишь там, где это вызывается необходимостью, а отчасти, несомненно, экономией затрат труда, обусловленной крупным размером торговых операций; например, для закупки крупной партии товара требуется не больше времени и не намного больше умственных усилий, чем на закупку мелкой партии, и уж гораздо меньше, чем на то, чтобы приобрести много мелких партий.
С точки зрения производства, как такового, и повышения производительности труда замена мелкого производства крупным в целом выгодна. В некоторых случаях она сопровождается негативными явлениями, причем не столько экономического, сколько социального характера, о сущности которых мы уже упоминали. Но каковы бы ни были предполагаемые недостатки, сопровождающие переход от мелкого производства к крупному, они не свойственны переходу от крупного производства к еще более крупному. Если в какой-нибудь отрасли система самостоятельных мелких производителей либо вообще не существовала, либо была вытеснена и вместо нее полностью возобладала система предприятий со множеством рабочих под единым управлением, то всякое дальнейшее увеличение масштабов производства приносит, как правило, несомненную выгоду. Например, совершенно очевидно, что Лондон получил бы огромную экономию в затратах труда, если бы его снабжала газом или водой одна компания вместо нескольких компаний, существующих теперь. Даже если бы их было только две, то и в этом случае потребовался бы двойной штат работников всех родов, тогда как одна компания при незначительном увеличении штата столь же удовлетворительно справилась бы со всем объемом работы. Две компании используют два комплекта машин и сооружений, хотя весь объем требуемого газа или воды можно было бы поставить городу при помощи одного комплекта. Двум компаниям нужна даже двойная сеть трубопроводов, если они не избегнут такой бесполезной затраты средств, заключив между собой соглашение о разделе территории. Одна-единственная компания могла бы снизить плату за газ или воду и сохранить при этом нынешний уровень прибыли. Но поступила бы она таким образом? Даже если и нет, то общество в целом тем не менее осталось бы в выигрыше, поскольку акционеры, являющиеся частью общества, получили бы более высокую прибыль, а потребители платили бы прежнюю сумму. Между тем ошибочно полагать, будто конкуренция между этими компаниями постоянно поддерживает цены на низком уровне. Там, где конкурентов так мало, они всегда в конце концов достигают соглашения не конкурировать друг с другом. Они могут пойти на снижение цен, чтобы разорить нового конкурента, но, если ему удается упрочить свои позиции, они приходят с ним к соглашению. Поэтому, когда предприятие подлинно общественного значения может с выгодой осуществлять свои функции лишь в таких крупных масштабах, что свобода конкуренции при этом становится почти иллюзорной, содержание нескольких дорогостоящих предприятий, оказывающих обществу одну и ту же услугу, представляет собой расточительное расходование национальных ресурсов. Гораздо лучше сразу же признать общественный характер таких функций, и, если само правительство не сочтет выгодным взять их выполнение на себя, их следует целиком передать компании или ассоциации, которая выполняла бы эти функции на наилучших для общества условиях. Например, никто не пожелает смириться с громадной растратой капитала и земли (не говоря уж о других досадных неприятностях), вызываемой строительством второй железнодорожной линии, соединяющей те же пункты, которые уже связаны существующей железной дорогой, так как обе дороги выполняли бы одну и ту же функцию не лучше, чем одна, причем вскоре они были бы, вероятно, объединены. Поэтому следует разрешить лишь одну такую линию, причем контроль над нею должен всегда принадлежать государству, за исключением практики временных концессий, как, например, во Франции. Право собственности, которое парламент позволил существующим железнодорожным компаниям закрепить за собой, подобно всем другим правам собственности, противоречащим общественной выгоде, морально обосновано лишь тем, что служит правом на возмещение затрат.
§ 4. Вопрос о различии между системой крупного и мелкого производства в применении к сельскому хозяйству, то есть вопрос о крупном и мелком фермерстве, о grand и petite culture, во многих отношениях покоится на иных основаниях, нежели общая проблема различий между крупными и мелкими хозяйственными предприятиями. В его социальном аспекте и в качестве элемента распределения богатства этот вопрос мы рассмотрим впоследствии, но даже только с точки зрения производства превосходство крупных предприятий в сельском хозяйстве не столь несомненно, как в промышленности.
Я уже отмечал, что преимущества разделения труда мало проявляются в сельскохозяйственных работах. Даже на крупнейших фермах разделение видов труда лишь весьма незначительно. Конечно, одни и те же люди необязательно заняты уходом за скотом, сбытом продукции и обработкой почвы, но дальше этого первого и простейшего размежевания занятий разделение труда не идет.
Комбинирование труда, возможное в сельском хозяйстве, ограничивается преимущественно тем, что Уэйкфилд называет простой кооперацией труда: несколько человек помогают друг другу выполнять одну и ту же работу, в одно и то же время и в одном и том же месте. Но, признаться, мне представляется, что этот просвещенный писатель придает указанному виду кооперации применительно к собственно земледелию большее значение, чем он того заслуживает. Ни одной из обычных земледельческих работ такая кооперация не требуется в больших масштабах. Нет особой выгоды в том, чтобы заставлять большое число людей совместно вспахивать, перекапывать, засевать одно и то же поле или даже косить и убирать урожай, если время терпит. Одна семья, как правило, в состоянии полностью обеспечивать нужное для этих целей комбинирование труда. А на работах, действительно требующих соединения многих сил редко оказывается не возможным его обеспечить там, где существуют мелкие фермы.
Потери производительности труда в результате раздробления земли часто причиняют большой ущерб, но это относится главным образом к такому мелкому дроблению земельных участков, при котором земледельцы не располагают достаточным количеством земли, чтобы они могли тратить на ее обработку все свое время. В этих пределах те же принципы, которые обосновывают преимущества крупных фабрик, применимы и к сельскому хозяйству. Для обеспечения наибольшей эффективности производства, как правило, желательно (хотя и в данном случае требуются известные оговорки), чтобы каждая семья, имеющая землю, владела не меньшим ее количеством, чем то, какое она способна обработать или на каком она может полностью использовать свой скот и орудия труда. Но такие размеры участка будут соответствовать не крупным, а фермам, считающимся в Англии очень мелкими. Крупный фермер обладает некоторыми преимуществами в затратах на постройки. Содержание большого количества скота в одном здании обходится дешевле, чем содержание такого же поголовья в нескольких зданиях. Он имеет также известные преимущества в издержках на орудия труда. Мелкому фермеру труднее приобрести дорогостоящие орудия. Но основные сельскохозяйственные орудия, даже самой лучшей конструкции, не дороги. Мелкому фермеру нет расчета владеть собственной молотилкой для обмолота небольшого количества зерна, но отсюда не следует, что такая машина не может быть приобретена в совместную собственность фермерами каждой местности или что она не может быть представлена одним лицом в пользование другим за определенную плату, особенно когда такая машина приводится в движение паровым двигателем и сконструирована таким образом, что способна передвигаться * 2.
* [1852 г.] Приведенные в тексте соображения могут впоследствии потребовать некоторой корректировки в связи с такими изобретениями, как паровой плуг и жатвенная машина. Однако влияние этих изобретений на относительные преимущества крупных и мелких ферм будет определяться не производительностью самих этих орудий, а их стоимостью. Я не вижу оснований ожидать, что их цена окажется недоступной мелким фермерам или объединениям фермеров.
2 [Ссылка на паровую молотилку была включена в 5-е издание (1862 г.).]
Крупный фермер может получить некоторую экономию на транспортных расходах. Доставка на рынок небольшого количества продукции требует почти такого же труда, как, и доставка туда гораздо большего количества. Это же относится к перевозке с рынка на ферму удобрений и предметов повседневного потребления. Намного дешевле также покупать товары в большом количестве. Эти разнообразные преимущества имеют некоторое значение, но, как представляется, не столь большое. Англия на протяжении жизни ряда поколений не имела большого опыта с системой мелких ферм, но в Ирландии она была весьма распространена, причем демонстрировала не только плохие, но и наилучшие образцы ведения хозяйства. Крупнейшие авторитеты Ирландии отвергают преобладающие в Англии мнения на этот счет. Например, один из опытнейших агрономов севера Ирландии, Блэкер, много сделавший для совершенствования там земледелия и практиковавший главным образом в районах с наилучше обрабатываемыми землями, в районах, которые одновременно отличались наибольшей раздробленностью земельных участков, считал, что арендаторы, обрабатывающие участки площадью не выше пяти, восьми или десяти акров, могут жить вполне сносно и платить такую же высокую арендную плату, как и всякий крупный фермер. «Я твердо убежден, – писал он, – что мелкий фермер сам выполняющий все земледельческие работы, при условии соблюдения им надлежащего севооборота и стойлового содержания скота, способен продавать свою продукцию по более низким ценам, чем крупный фермер; иными словами, он может платить более высокую арендную плату, чем в состоянии платить крупный фермер. В этом убеждении меня утверждают также мнения многих практиков, хорошо изучивших данный вопрос... Английский фермер, владеющий 700-800 акрами земли, принадлежит к тому роду людей, которых называют джентльмен-фермер. Ему приходится иметь собственную выездную лошадь, экипаж и, вероятно, также надсмотрщика для надзора за работниками; он явно не в состоянии сам проследить за всеми работами, какие ведутся на ферме площадью в 800 акров». После нескольких других замечаний Блэкер добавляет: «Помимо всех этих издержек, практически неизвестных мелкому фермеру, требуются большие затраты на транспортировку навоза со скотного двора на отдаленные поля, а затем урожая с этих полей в амбары. Одной лошади приходится скармливать продукцию с большей площади земли, чем та, которая может прокормить мелкого фермера с женой и двумя детьми. Но важнее всего то, что крупный фермер говорит своим работникам: ступайте на работу, тогда как мелкий фермер, если ему случится нанять работников, обращается к ним: пойдемте на работу. Умный читатель, как я полагаю, поймет разницу»*.
* Prize Essay on «The Management of Landed Property in Ireland», bу William Blacker (1837), р. 23.
Одно из настойчиво повторяемых возражений против мелких фермеров заключается в том, что они не в состоянии содержать пропорционально размеру их земельных участков такое количество скота, какое могут содержать крупные фермеры, поэтому в результате нехватки навоза почвы на мелких земельных участках всегда сильно истощены. Выясняется, однако, что раздробленность земель приводит к этому результату лишь тогда, когда земля оказывается в руках очень бедных земледельцев, которые не владеют количеством скота, соответствующим размеру их ферм. Маленькая ферма и ферма с недостаточным количеством скота – вовсе не синонимы. Чтобы сравнение было строгим, следует предположить, что тот же размер капитала, каким владеют крупные фермеры, распределен между мелкими. Опыт показывает, что при соблюдении этого условия или хотя бы приближении к нему, а также при стойловом содержании скота (а стойловое содержание скота теперь начинают признавать весьма выгодным даже на крупных фермах) не только не подтверждается заключение о неблагоприятном воздействии системы мелкого земледелия на увеличение поголовья окота, а, наоборот, доказывается совершенно противоположное. Многочисленное поголовье скота и обильное применение навоза на мелких фермах Фландрии составляют самую поразительную черту фламандского сельского хозяйства, снискавшую восхищение всех серьезных экспертов как в Англии, так и на континенте*.
* В толковом и содержательном трактате «Фламандское сельское хозяйство», основанном на личных наблюдениях и первоклассных источниках и изданном Библиотекой Общества по распространению полезных знаний, мы читаем: «Количество скота, содержащееся на ферме, вся земля которой пахотная, удивляет всех тех, кто не знаком с применяемым там способом приготовления корма для него. Одна голова на три акра – это обычное явление, а в очень маленьких хозяйствах, где часто земля обрабатывается вручную, эта пропорция еще выше. Сравнение полученных из разных фламандских местностей и различных хозяйств данных о количестве молока, которое дают коровы, находящиеся на стойловом содержании, показало, что оно намного превосходит удои на лучших молочных фермах Англии и что количество масла, приготовленного из равного количества молока, там также выше. Кажется удивительным, что фермер, имеющий лишь 10 или 12 акров второсортной пахотной земли, в состоянии содержать четыре или пять коров, но это – широко распространенное явление в общине Ваэс» (с. 59, 60).
Этот же вопрос подвергнут тщательному рассмотрению в работе М. Пасси «Системы обработки земли и их влияние на общественную экономику», одном из самых беспристрастных исследований, до сих пор появившихся во Франции, относительно двух систем хозяйства.
«Нет сомнения, что по сравнению с другими странами в Англии на равной площади откармливается наибольшее поголовье скота. Лишь Голландия и некоторые районы Ломбардии могут с ней состязаться в этом отношении. Но кроется ли здесь причина лишь в системе ведения хозяйства или свою роль играют также климатические условия и особенности местности? Я полагаю, что это неоспоримо. В действительности, что бы ни говорили, там где в одной и той же местности имеются и крупные и мелкие хозяйства, последние, хотя и не могут содержать столько же овец, владеют в общей сложности большим поголовьем скота, дающим навоз.
В Бельгии, например, в двух провинциях с преобладанием мелких ферм – Антверпене и восточной Фландрии – в среднем на 100 га (250 акров) обрабатываемой земли приходится 74 головы крупного рогатого скота и 14 голов овец. В провинциях Намюр и Эно, где преобладают крупные фермы, на 100 га обрабатываемой земли в среднем приходится лишь 30 голов крупного рогатого скота и 45 овец. Принимая, как это принято, 10 овец за одну голову крупного рогатого скота, мы обнаруживаем, что в первом случае, для обеспечения плодородия почвы имеется 76 голов скота, а во втором – менее 35. Такую разницу следует считать непомерно большой (см. Статистические документы, опубликованные министром внутренних дел). Поголовье скота в районах Бельгии с преобладанием мелких хозяйств почти столь же велико, как и в Англии. Исчисляя поголовье скота в Англии в пропорции к обрабатываемой земле, находим, что на 100 га здесь в среднем приходится 65 голов крупного рогатого скота и почти 260 овец, т. е. 91 голова в расчете на крупный рогатый скот, или лишь на 15 голов больше, чем в бельгийских провинциях Антверпен и восточная Фландрия. Следует к тому же помнить, что в Бельгии стойловое содержание длится почти круглый год и поэтому навоз практически не теряется, тогда как в Англии содержание скота на выпасах существенно сокращает количество навоза, которое можно целиком использовать.
Далее, во французском департаменте Нор в кантонах с преобладанием мелких ферм насчитывается наибольшее поголовье скота. В кантонах Лилль и Хазбрук, помимо того что там самое большое поголовье лошадей, эквивалент крупного рогатого скота составляет соответственно 52 и 46, в кантонах Дюнкерк и Авев, где хозяйства крупнее, – лишь 44 и 40 (см. Статистические материалы по Франции, публикуемые министерством торговли).
Аналогичное исследование в других районах Франции принесло бы такие же результаты. Разумеется, в ближайших окрестностях городов мелкие фермеры легко приобретают удобрения и не содержат скот. Но, как общее правило, система хозяйства, извлекаемая из земли максимум продукции, обязана прилагать такие же усилия для восстановления плодородия почвы. Мелкие фермы не в состоянии, конечно, содержать многочисленные стада овец, и это их недостаток, во зато они содержат больше рогатого скота, чем крупные фермы. В любой стране, где потребители требуют сохранения мелких ферм, последние не могут отказаться от необходимости содержать надлежащее поголовье крупного рогатого скота. Если они не в состоянии соблюдать это условие, они должны погибнуть.
Приведем еще конкретные данные, весьма достоверные, о чем свидетельствуют высокие достоинства работы, из которой я их почерпнул, а именно статистические материалы коммуны Ванса (департамент Пюи-де-Дом), недавно изданные д-ром Жюссеро, мэром этой коммуны. Приведенные здесь данные представляют тем большую ценность, что они полностью раскрывают характер изменений в численности поголовья и видах скота, дающего навоз для поддержания и повышения плодородия почвы, к которым привело распространение в этом районе мелкого фермерства. В коммуне имеется 1612 га земли, разделенных на 4,6 тыс. парцелл во владении 591 собственника; из указанной земельной площади обрабатывается 1466 га. В 1790 г. две трети этой земли занимали 17 ферм, а остальную часть – 20 ферм. С тех пор земли подвергались сильному раздроблению, и теперь дробность участков достигла крайней степени. Как это сказалось на поголовье скота? Оно значительно возросло. В 1790 г. здесь насчитывалось лишь около 300 голов крупного рогатого скота и от 1,8 тыс. до 2 тыс. овец. Теперь численность крупного рогатого скота достигла 676 голов, а количество овец сократилось до 533 голов. Таким образом, 376 быков и коров заменили 1,3 тыс. овец, и (с учетом всех обстоятельств) количество навоза увеличилось в отношении 490 : 729, т. е. более чем на 48 %, не говоря уже о том, что теперь скот, будучи крупнее и упитаннее, в гораздо большей мере способствует повышению плодородия почвы.
Таковы факты. Следовательно, неправда, что мелкие фермы содержат меньше скота, чем крупные. Напротив, при одинаковых местных условиях они содержат большее поголовье. Собственно, этого и следовало ожидать, так как, извлекая из почвы больше продукта, мелкое земледелие обязано затрачивать и бóльшие усилия на сохранение ее плодородия. Сопоставляя все другие возражения против мелкого земледелия с правильно взвешенными фактами, мы увидим, что эти возражения столь же мало основательны и вызваны лишь сравнением стран с различными условиями развития сельского хозяйства» (с. 116-120).
Недостатки мелкого, или, вернее, крестьянского хозяйства по сравнению с капиталистическим фермерством, если таковые вообще существуют, должны заключаться главным образом в более низком уровне мастерства и знаний. Однако неверно, что этот более низкий уровень составляет общее правило. Фландрия и Италия располагали высокоразвитым сельским хозяйством на много поколений раньше, чем Англия, и в целом их сельское хозяйство еще и теперь [1848 г.] является, вероятно, лучшим в мире. Крестьяне-фермеры часто достаточно хорошо владеют практическими навыками, полученными в результате повседневного опыта и наблюдения. Например, очень высока культура виноделия, которой владеют крестьяне в странах, где производятся лучшие вина. Конечно, для внедрения новых производственных приемов у них недостает научных знаний или хотя бы воображения, отсутствует у них также склонность к усовершенствованиям. К тому же им не хватает средств для осуществления экспериментов, которые чаще всего в состоянии предпринимать лишь богатые собственники или капиталисты. Что же касается регулярных мелиоративных работ, которые требуется производить одновременно на больших площадях (например, работы по осушению или орошению земель) или которые в силу других причин требуют соединения труда большого числа работников, то, как правило, нельзя рассчитывать, что их будут производить мелкие фермеры или мелкие собственники, хотя примеры их объединения для таких целей нередко встречаются и теперь, причем по мере повышения умственного развития фермера такие примеры получат большее распространение.
В противовес этим недостаткам мелкого земледелия можно привести совершенно не свойственное другим системам хозяйства беспримерное усердие в труде по-всюду, где только условия землепользования благоприятны. С этим целиком согласны все компетентные специалисты. Об эффективности мелкого земледелия нельзя составить себе ясного представления там, где мелкий земледелец является простым арендатором, причем даже не арендатором на твердо оговоренных условиях (как до недавнего времени в Ирландии), а таким арендатором, которому установлена номинальная арендная плата, превышающая возможности ее выплаты, т. е. постоянно изменяющаяся и всегда достигающая максимального размера, какой только может быть выплачен. Чтобы правильно уяснить проблему мелкого земледелия, ее надо изучать там, где земледелец является собственником земли или по крайней мере испольщиком на правах постоянного землепользователя, где труд, затрачиваемый им на увеличение продукции и ценности земли, идет целиком или хотя бы частично на пользу ему самому и его потомству. В другом месте нашего исследования мы несколько подробнее рассмотрим важный вопрос о землевладении и землепользовании, и я до тех пор откладываю приведение свидетельств о замечательном трудолюбии крестьян-собственников. Здесь достаточно сослаться на огромный размер валового продукта, который английские рабочие, даже не будучи постоянными землепользователями, обычно получают со своих маленьких участков, продукт неизмеримо больший, чем получает или считает для себя выгодным получать крупный фермер с такой же площади.
Именно в этом я усматриваю подлинную причину того, что крупное земледелие обычно выгодно лишь в виде вложения капитала с целью получения прибыли. Земля, занимаемая крупным фермером, в известном смысле не обрабатывается столь интенсивно. На нее не затрачивается столько труда. Происходит это не за счет какой-либо экономии, вытекающей из комбинирования труда, а вследствие того, что при использовании меньшего числа работников получается, пропорционально к издержкам, более высокая прибыль. Для крупного фермера невыгодно оплачивать весь тот труд, который крестьянин или даже мелкий арендатор с готовностью вкладывает в землю, когда плоды его труда целиком предназначаются ему самому. Этот труд, однако, нельзя относить к непроизводительному, так как весь он увеличивает валовой продукт. Но при примерном равенстве мастерства и знаний крупный фермер не получает от земли столько продукта, сколько получает мелкий землевладелец или мелкий фермер, обладающий достаточными стимулами к труду. Между тем, хотя крупный фермер извлекает из равного количества земли меньший доход, его издержки на рабочую силу пропорционально еще меньше, и, так как всех нанимаемых работников должен оплачивать именно он, не в его интересах нанимать их больше, чем ему представляется выгодным.
Но хотя при прочих равных условиях валовой продукт земли больше в мелком земледелии и хотя поэтому при такой системе земледелия страна способна содержать большее население, среди английских экономистов принято считать, что при этой системе так называемый чистый продукт, т. е. излишек, остающийся после удовлетворения потребностей самих земледельцев, должен быть меньше. Отсюда и численность той части населения, которой надлежит выполнять все другие функции – в промышленности, торговле и судоходстве, национальной обороне, народном образовании, свободных профессиях, различных правительственных ведомствах, искусстве и литературе, – словом, численность всей той части населения, профессиональная деятельность которой зависит от указанного излишка, должна быть меньше. Следовательно, оставляя в стороне вопрос о положении собственно земледельцев, страна с системой мелкого земледелия оказывается в худшем положении по основным элементам национальной мощи и по ряду элементов общего благосостояния. Однако все эти соображения слишком легко воспринимались как само собой разумеющиеся. Бесспорно, при системе мелкого земледелия доля несельскохозяйственного населения ниже, чем при крупном земледелии. Но отсюда отнюдь не вытекает, что его абсолютная численность оказывается меньше. Когда все население – сельскохозяйственное и несельскохозяйственное – больше, его несельскохозяйственная часть сама по себе может быть более многочисленной и в то же время составлять меньшую долю целого.
Когда объем валового продукта больше, абсолютный объем чистого продукта также может быть больше, по тем не менее образует меньшую долю валового продукта. Однако даже Уэйкфилд иногда, кажется, смешивает эти различные понятия. Подсчитано, что во Франции [1848 г.] две трети всего населения – сельскохозяйственное. В Англии же оно составляет не более одной трети. Отсюда Уэйкфилд заключает, что, «поскольку во Франции лишь три человека содержатся за счет труда двоих, а в Англии труд двух земледельцев содержит шесть человек, английское сельское хозяйство вдвое производительнее французского», и объясняет он это более высокой эффективностью крупного земледелия в результате комбинирования труда. Но, прежде всего, сами эти факты преувеличены. В Англии труд двоих людей вовсе не содержит целиком шесть человек, так как в страну импортируется немало продовольствия [1848 г.] из-за границы и из Ирландии. В свою очередь во Франции труд двух земледельцев производит гораздо больше, чем требуется для обеспечения продовольствием трех человек. Он снабжает этих трех человек, а иногда и иностранцев льном, пенькой, до известной степени шелком, маслами, табаком, а в последнее время и сахаром, т. е. продуктами, которые Англия целиком ввозит из-за границы. Почти весь потребляемый во Франции лес – отечественного происхождения, тогда как в Англии он почти целиком импортируется. Во Франции главная масса топлива [1848 г.] производится и поставляется на рынок людьми, причисляемыми к земледельцам, а в Англии – людьми, которых к ним не причисляют. Я не учитываю кожу и шерсть, которые производятся в обеих странах, а также вино или водку, производимые во Франции для внутреннего потребления, так как в Англии имеется соответствующее производство пива и спиртных напитков. Но Англия, по существу, не экспортирует [1848 г.] все эти товары и импортирует большое количество спиртных напитков, а Франция снабжает своими винами и спиртными напитками весь мир. Я уж не говорю о фруктах, яйцах и других продуктах сельскохозяйственного производства, которые Франция экспортирует в огромном количестве [1865 г.]. Но, не придавая чрезмерного значения этим поправкам, рассмотрим проведенные Уэйкфилдом данные, как таковые. Допустим, что в Англии два лица действительно производят продовольствие для шестерых, тогда как во Франции на это требуется труд четырех человек. Следует ли отсюда, что Англия может располагать большим излишком продовольствия для несельскохозяйственного населения? Нет. Это означает лишь то, что она может выделить для этой цели не одну треть, а две трети всего своего продукта. Предположим теперь, что весь продукт здесь вдвое больше и одна его треть равна двум третям продукта Франции. В действительности может оказаться, что благодаря большему количеству рабочей силы, занятой при французской системе, такая же площадь земли дает продукции на 12 человек, а при английской системе – лишь на шесть. Если бы это было так, что вполне согласуется с условиями гипотезы, тогда, несмотря на то, что в одном случае продовольствие на 12 человек произведено трудом восьми, а в другом случае на шесть человек – трудом двух, численность работников для несельскохозяйственных занятий окажется в обеих странах одинаковой. Я не утверждаю, что дело обстоит именно таким образом. Я знаю, что валовой продукт на акр земли во Франции в целом (хотя не в районах с наилучшей обработкой земель) в среднем намного ниже, чем в Англии, и что пропорционально к площади и плодородию земель в двух странах Англия располагает – в том смысле, в каком мы здесь рассматриваем этот вопрос, – гораздо большим населением для несельскохозяйственных занятий. Но эту разницу никак нельзя измерить с помощью простейшего критерия Узйкфилда. С тем же успехом можно было бы утверждать, что в Соединенных Штатах, где, согласно последнему цензу [1840 г.], четыре из пяти семей заняты в сельском хозяйстве, сельскохозяйственный труд еще менее производителен, чем во Франции.
Более низкая производительность французского земледелия (которую, если брать страну в целом, следует считать реально существующей, хотя и несколько преувеличенной), вероятно, в большей мере обусловлена более низким средним уровнем мастерства и трудовой энергии в этой стране, чем какой-либо особой причиной. Даже если она частично и вызвана чрезмерным дроблением земельных участков, это вовсе не подтверждает тезис о невыгодности мелкого земледелия, это свидетельствует лишь о том, что фермы во Франции очень часто слишком малы (несомненный факт) и, что еще хуже, разбиты почти на неимоверное количество клочков, или парцелл, самым неудобным образом разбросанных и удаленных друг от друга.
Вопрос о сравнительных преимуществах крупного и мелкого земледелия в отношении не валового, а чистого продукта, особенно когда мелкий фермер одновременно является и собственником земли, нельзя считать решенным. Это вопрос, по которому мнения лучших экспертов расходятся. В Англии большинство [11848 г.] склоняется в пользу крупных ферм, на континенте – большинство на стороне мелких. Профессор Рау из Гейдельберга, автор одного из самых всеобъемлющих и глубоких трактатов по политической экономии, хорошо знакомый с фактами и сочинениями, относящимися к его дисциплине, что вообще характерно для его соотечественников, – считает доказанным, что мелкие или умеренного размера фермы дают больший не только валовой, но и чистый продукт. Он, впрочем, добавляет, что желательно наличие нескольких крупных землевладельцев, которые бы прокладывали путь в области внедрения усовершенствований в земледелие*. По-видимому, наиболее беспристрастное и глубокое суждение из всех мне известных принадлежит Пасси, который (неизменно рассматривая лишь чистый продукт) твердо высказался в пользу крупных ферм, производящих зерно и корма. Что же касается культур, требующих больших затрат труда и тщательного ухода, то Пасси целиком отдает предпочтение мелкому хозяйству, причем к указанным культурам он относит не только виноград и оливки, где каждое отдельное растение требует большого ухода и труда, но также корнеплоды, стручковые и технические культуры. Согласно всем авторитетам, малые размеры ферм, а следовательно, и их многочисленность чрезвычайно благоприятствуют созданию изобилия многих неглавных продуктов сельского хозяйства**.
* См. с. 352 и 353 французского перевода, изданного в 1839 г. В Брюсселе Фредом де Кемметером из Гента.
** «В департаменте Нор,– пишет Пасси,– ферма площадью в 20 га (50 акров) производит в год телят, молочных продуктов, птицы и яиц примерно на 1 тыс. франков (40 ф. ст.). За вычетом издержек, это дает прибавку к чистому продукту в 15-20 франков на гa. – «Des Systèmes dе Culture», р. 114.
Очевидно, что каждый работник, который извлекает из земли больше, чем требуется для пропитания его само го и имеющейся у него семьи любых размеров, увеличивает массу средств для содержания несельскохозяйственного населения. Даже если его излишка хватает только на приобретение одежды, рабочие, изготовляющие ему одежду, составляют несельскохозяйственное население, получающее возможность существовать на производимое им продовольствие. Поэтому каждая сельскохозяйственная семья, которая производит для себя все предметы первой необходимости, обеспечивает прирост чистого продукта сельского хозяйства. Это же относится ко всякому человеку, родившемуся и работающему на земле, который производит валовой продукт, превышающий количество необходимой для его собственного пропитания пищи. Однако сомнительно, чтобы даже в европейских районах с наиболее распространенным мелким земледелием,, где земля обрабатывается ее собственниками, увеличение сельскохозяйственного населения сколько-нибудь приближалось или проявляло тенденцию приблизиться к такому уровню. Во Франции, по общему признанию, раздробленность земель слишком велика, но и там факты свидетельствуют, что мелкое земледелие далеко не достигло того состояния, при котором оно начало бы сокращать свою способность прокормить несельскохозяйственное население. Это доказывается громадным ростом населения городов, которое в последнее время [1848 г.] возрастает гораздо быстрее, чем население в целом*, из чего следует, что (если только положение городских рабочих быстро не ухудшается, а это не подтверждается фактами) даже с учетом неточности исчисления соотношений указанных различных групп населения производительность сельского хозяйства явно повышается. К тому же существуют бесспорные свидетельства, что в районах Франции с наиболее усовершенствованным земледелием, а также в некоторых районах, где до последнего времени уровень земледелия считался низким, происходит значительный рост потребления продуктов сельского хозяйства самим сельским населением.
* В период между переписями 1851 и 1856 гг. прирост населения в Париже был выше, чем прирост всего населения Франции; во всех других крупных городах также отмечался рост населения.
3 Твердо убежденный в том, что из всех ошибок, какие может совершить ученый в области политических и социальных наук, следует пуще всего остерегаться преувеличений и бездоказательных утверждений, я в предыдущих изданиях данного труда ограничился изложенными выше весьма умеренными замечаниями. Тогда я не считал возможным сформулировать их более резко из опасения допустить преувеличения и не знал, насколько действительный прогресс французского сельского хозяйства превзошел все, что я в то время имел достаточные основания утверждать. Исследования Леонса де Лаверня, известного авторитета в области сельскохозяйственной статистики, предпринятые им по просьбе Академии нравственных и политических наук Французского института, привели к заключению, что со времени революции 1789 г. совокупный продукт французского сельского хозяйства удвоился, примерно настолько же возросли прибыли и заработная плата, а рента увеличилась в еще большей пропорции. Де Лавернь, беспристрастность которого составляет одно из его главных достоинств, тем более не может быть заподозрен в предвзятости, что он стремится показать не столько достижения французского сельского хозяйства, сколько то, что ему еще предстоит совершить. «Нам потребовалось, – пишет он, – не менее 70 лет, чтобы поднять 2 млн. га (5 млн. английских акров) целинных земель, наполовину сократить площади, оставляемые под паром, удвоить объем сельскохозяйственной продукции, увеличить наше население на 30 %, заработную плату на 100, ренту – на 150 %. Если мы будем двигаться таким темпом, нам понадобится еще три четверти века, чтобы достигнуть уровня, которого Англия уже достигла»*.
3 [Этот и следующий абзацы добавлены в 5-м издании (1862 г.).]
* «Economie Rurale de а France depuis 1789». Par М. Léonce de Lavergne, Membre de l'Institut et de Ia Société Centrale d'Agriculture de France. 2me ed., р. 59.
После этого свидетельства нам, наверно, не придется уже выслушивать заявления о несовместимости мелкой земельной собственности и мелких ферм с прогрессом сельского хозяйства. Нерешенным остается лишь вопрос о том, при какой из двух систем сельское хозяйство развивается быстрее. По общему мнению тех, кто в равной мере хорошо знаком с обеими системами, совершенствование сельского хозяйства достигается наиболее успешно при надлежащем их сочетании.
В настоящей главе я рассматривал соотношение между крупным и мелким производством только с точки зрения производства и эффективности труда. В дальнейшем мы вернемся к последованию вопроса о том, как воздействует та и другая система на распределение продукта, а также на физическое и социальное благосостояние самих земледельцев. Эти аспекты обеих систем заслуживают и требуют еще более тщательного изучения.
§ 1. Итак, мы последовательно рассмотрели каждый из факторов или условий производства и каждое из средств, способствующих усилению эффективности этих разнообразных факторов. Для того чтобы покончить с вопросами, связанными исключительно с производством, остается рассмотреть еще один, имеющий первостепенное значение.
Производство – вещь не неизменная, а увеличивающаяся. В тех случаях, когда скверные учреждения или низкий уровень развития ремесел не сдерживают производство, его продукт обычно имеет тенденцию к увеличению; тенденцию, стимулируемую не только желанием производителей умножить собственные средства потребления, но и возрастающей численностью потребителей. Ничто в политической экономии не может быть важнее установления закона этого увеличения производства, выяснения условий, которым подчинен этот закон, и решения вопроса о том, существуют ли какие-то практические пределы действию этого закона и каковы они. Кроме того, в политической экономии нет проблемы, которую публика понимала бы хуже или ошибочные мнения о которой имели бы свойство приносить весьма немалый вред и приносят его в действительности.
Мы знаем, что есть три элемента производства – труд, капитал и природные силы; причем понятие «капитал» объемлет все внешние и материальные элементы производства, являющиеся продуктами труда, а понятие «природные силы» объемлет все внешние материальные условия производства, не являющиеся продуктами труда. Нам нет необходимости, однако, принимать во внимание те из природных сил, которые, существуя в неограниченных количествах, по природе своей не поддаваясь присвоению и никогда не изменяя своих качеств, всегда имеются в наличии, чтобы оказать равную степень содействия производству, каков бы ни был его масштаб. К таким природным силам относятся воздух и солнечный свет. Приступая ныне к рассмотрению условий, не способствующих производству а препятствующих ему, мы должны обратиться только к тем природным силам, количество или производительная способность которых имеют свойство быть недостаточными. Все эти силы могут быть представлены понятием «земля», Земля, в самом узком значении этого слова, как источник получения сельскохозяйственного продукта будет самой главной из них; если же мы расширим значение этого слова, распространив его на рудники и рыбные промыслы; на то, что находят в самой земле или в водах, частично ее покрывающих; а также на то, что произрастает или питается на ее поверхности, то указанное понятие объемлет все, чем нам следует теперь заняться.
Итак, после этих объяснений мы можем сказать без особенной натяжки, что элементами производства являются труд, капитал и земля. Следовательно, увеличение производства зависит от свойств, присущих этим элементам. Оно является результатом увеличения либо самих этих элементов, либо их производительности. Закон увеличения производства должен быть следствием законов, которым подчинены эти элементы; пределами увеличения производства, каковы бы они ни были, должны быть установленные этими законами пределы. Мы приступаем к последовательному рассмотрению указанных трех элементов в рамках действия управляющих ими законов, или, другими словами, к рассмотрению закона увеличения производства в его зависимости, во-первых, от труда, во-вторых, от капитала и, наконец, от земли.
§ 2. Увеличение труда есть увеличение человечества, увеличение населения. Дискуссии по этому предмету, возбужденные «Опытом» Мальтуса, установили истину, которая, хотя и не получила всеобщего признания, известна все же настолько хорошо, что в данном случае окажется, вероятно, достаточным: более краткое последование этого вопроса, чем то, которое потребовалось бы при иных обстоятельствах.
Силу размножения, внутренне и неотъемлемо присущую всей органической жизни, можно считать бесконечной. Нет ни одного вида растения или животного, который, будь земля всецело предоставлена ему и предметам, составляющим его пропитание, не распространился бы, в течение небольшого числа лет, на все те районы земного шара, где климат позволяет ему существовать. Степень возможной быстроты распространения у разных организмов различна, но у всех без исключения она достаточна для того, чтобы очень быстро переполнить землю. Есть много видов растений, один-единственный побег которых за год приносит тысячу завязей, и если из этой тысячи новых побегов только два достигнут зрелости, то за 14 лет эти два растения размножатся до 16 тыс. и более. В животном мире способность к увеличению численности в четыре раза за год является примером всего лишь умеренной плодовитости; если 16 животные сохраняли способность размножаться такими темпами в течение всего лишь полу века, то 10 тыс. особей за два столетия размножились бы до 2,5 млн. особей. Эта способность к увеличению необходимо действует в геометрической прогрессии, только знаменатель этой прогрессии будет различен.
В отношении данного свойства высокоорганизованных существ не составляет исключения и человечество. Его способность к размножению безгранична, и, будь эта способность использована до предела, размножение людей в действительности шло бы необычайно стремительно. Способность эта никогда не достигает своих крайних пределов, и все же при наиболее благоприятных из известных нам обстоятельств, характерных для плодородного района, колонизуемого выходцами из промышленного и цивилизованного общества, население продолжало в течение жизни нескольких поколений удваиваться не более как за 20 лет независимо от притока новых иммигрантов*. Мы убедимся, что способность человечества к размножению превышает даже эту норму, если вспомним, как велико обыкновенно число детей в каждой семье при хорошем климате и при обычае ранних браков, и если учтем, какая незначительная часть их умирает до зрелого возраста при настоящем состоянии гигиенических знаний в здоровой местности и в семье, достаточно обеспеченной средствами к существованию. Если мы предположим всего лишь то, что при хороших санитарных условиях жизни народа каждое поколение может по численности вдвое превышать предшествующее, то и это будет весьма заниженной оценкой способности населения к увеличению своей численности.
* [1865 г.] Эту оценку оспаривают; но из всех известных мне оценок продолжительности периода, который требуется населению США для того, чтобы независимо от иммигрантов и их потомства удвоиться, самая высокая оценка – оценка Кэри – не превышает 30 лет.
Двадцать или тридцать лет назад эти положения могли бы еще потребовать значительных подтверждений и объяснений, но доказательства их истинности столь многочисленны и неоспоримы, что положения эти пробили себе дорогу через всякого рода препоны и ныне могут считаться аксиомами; хотя крайнее нежелание, с которым решаются на признание этих положений, время от времени вызывает к жизни некую недолговечную, быстро предаваемую забвению теорию иного закона увеличения населения, – закона, действующего в иных условиях и реализующегося посредством предопределенной свыше адаптации плодовитости людей к насущным потребностям общества*. Главное препятствие для правильного понимания этого вопроса возникает не из этих теорий, а из слишком неясных представлений о причинах, в силу которых реальные темпы роста численности человечества в большинстве мест в разные периоды столь сильно отстают от темпов потенциальных, обусловленных способностью людей к размножению.
* [1852 г.] одна из этих теорий, теория Даблдея, заслуживает, пожалуй, того, чтобы упомянуть о ней мимоходом, поскольку в последнее время она приобрела некоторое число приверженцев и поскольку она извлекает некое подобие подтверждения из общих аналогий органической жизни. Эта теория утверждает, что плодовитость человека как животного вида и плодовитость всех прочих живых существ находятся в обратно пропорциональной зависимости от количества пищи; что недоедающее население размножается очень быстро, но все классы, которые живут в довольстве, в соответствии с неким законом физиологии настолько неплодовиты, что редко могут поддерживать свою численность, не пополняясь выходцами из более бедных классов. Несомненно, положительный избыток пищи не благоприятствует воспроизводству как у животных, так и у плодовых деревьев; и вполне возможно – хотя это отнюдь не доказано, – что физиологические условия плодовитости существуют в максимальной степени тогда, когда обеспеченность пропитанием несколько ограниченна. Но любому человеку, даже если он допускает правильность этой теории и обнаруживает склонность к выведению из нее заключений, расходящихся с принципами Мальтуса, достаточно предложить всего лишь просмотреть список пэров Англии и обратить внимание на огромные семьи, составляющие у этого класса почти обычное явление. или припомнить большие семьи у английских священников и вообще у представителей среднего сословия.
[1865 г.] Кроме того, как справедливо замечает Кэри, чтобы соответствовать теории Даблдея, рост населения в Соединенных Штатах, за вычетом иммигрантов, должен был бы происходить самыми медленными из всех зафиксированных темпами.
[1865 г.] У Кэри есть собственная, также основанная на физиологической истине теория, согласно которой наибольшая часть общей суммы питательных веществ, получаемых органическим существом, направляется в те части организма, которыми более всего пользуются; исходя из этой теории, Кэри ожидает сокращения плодовитости людей не вследствие более обильного питания, а вследствие возрастающего объема умственной деятельности на более высоких уровнях развития цивилизации. Эти рассуждения весьма правдоподобны, и возможно, что в будущем опыт подтвердит их истинность. Но предполагаемое этой теорией изменение человеческого организма, если даже оно произойдет, будет способствовать достижению ожидаемого результата скорее тем, что облегчит физическое воздержание, нежели тем, что устранит его необходимость, поскольку самые стремительные из известных темпы размножения вполне совместимы со сдержанным проявлением производительных способностей.
§ 3. Между тем причины эти никоим образом не составляют тайны. Что мешает зайцам и кроликам переполнить землю? Не недостаточная плодовитость, а причины совсем иного порядка – множество врагов и недостаток корма; нехватка корма и то, что эти зверьки сами являются добычей хищников. Для человеческого рода, который, в общем, не подвержен Второму из указанных неудобств, эквивалентом его являются войны и болезни. Если бы размножение человеческого рода происходило так же, как происходит оно у других животных, под воздействием слепого инстинкта, то оно и ограничивалось бы тем же самым образом, каким ограничивается размножение других животных, – число рождений было бы настолько велико, насколько это допускает физическая конституция особей, а рост населения сдерживала бы смертность*. Но на поведение человеческих существ в большей или меньшей мере оказывают влияние предвидение последствий и импульсы более высокого по сравнению с животными инстинктами порядка; и потому люди не плодятся подобно свиньям, но обладают, хотя и в весьма неодинаковой степени, способностью воздерживаться, под воздействием благоразумия или возникших в обществе взглядов, от того, чтобы давать жизнь существам, которые родились бы лишь затем, чтобы жить в нищете и преждевременно умереть. По мере того как человечество шаг за шагом поднимается над животным состоянием, рост населения все более ограничивается скорее страхом перед нуждой, нежели самой нуждой. Даже в тех случаях, когда о существовании на грани голодной смерти не идет и речи, многие люди подобным же образом руководствуются опасением лишиться того, что стало считаться приличествующим их общественному положению. До сих пор у человечества в целом не обнаружилось никаких иных – кроме двух вышеуказанных – мотивов, достаточно сильных для того, чтобы противодействовать отмеченной тенденции к росту населения. У огромного большинства представителей средних и бедных классов сложилось обыкновение во всех случаях, когда они не испытывают сдерживающего влияния внешних обстоятельств, вступать в браки настолько рано, а в большинстве стран и иметь настолько много детей, насколько это совместимо с поддержанием тех условий жизни, в которых эти люди родились или которые они привыкли считать своими обычными условиями. У многих представителей средних классов имеется и дополнительный сдерживающий мотив, проистекающий из желания не только сохранить привычные условия жизни, но еще и улучшить их; однако такое желание редко встречается – или же редко приносит указанный результат – у представителей трудящихся классов. Если трудящиеся могут содержать свои семьи в таком же достатке, в каком, были воспитаны сам и, то самые благоразумные из них обычно довольны жизнью. Слишком часто они не помышляют даже о таком достатке, полагаясь на счастливый: случай или на средства, которые они получат благодаря учрежденной законом или добровольной благотворительности.
* [1865 г.] Кэри пускается в пространные рассуждения об абсурдности предположения о том, что материя имеет тенденцию принимать наивысшую форму организации, человеческую организацию, более быстрыми темпами, чем облекаться в более низшие формы, образующие продукты питания человека, что человеческие существа размножаются быстрее, нежели репа и капуста. Но, согласно доктрине Мальтуса, предел увеличения численности человечества зависит не от способности репы и капусты к размножению, а от ограниченности земельных площадей, на которых можно выращивать эти овощи. Пока количество земли практически неограниченно, как, например, в Соединенных Штатах, и, следовательно, пока производство продовольствия можно увеличивать самыми быстрыми из допустимых природой темпами, люди также могут размножаться максимально быстрыми темпами, не испытывая при этом роста трудностей в деле добывания пищи. Если Кэри будет в состоянии доказать, что сама почва или содержащиеся в ней питательные элементы – а не репа и капуста – наделены естественной тенденцией к умножению, к тому же темпами, превосходящими самые стремительные из возможных темпов роста населения, тогда его доказательства будут иметь значение. До тех пор пока Кэри не сделает этого, по крайней мере данную часть его доводов можно считать лишенной смысла.
При весьма отсталом состоянии общества, подобном, тому, какое существовало в средневековой Европе, а в настоящее время [1848 г.] существует во многих частях Азии, рост населения сдерживается действительным голоданием. Вымирание от голода происходит не в обычные годы, а в периоды неурожаев, которые при таких состояниях общества бывают гораздо чаще и сильнее, чем неурожаи, знакомые нынешней Европе. В такие периоды нехватка продовольствия или заболевания, являющиеся следствием голода, уносят множество человеческих жизней. В течение ряда благоприятных лет население вновь увеличивается, чтобы голод и болезни снова подвергли, его жестокому истреблению. При более совершенных состояниях общества немногие люди, даже среди самой горькой бедноты, ограничивают свое потребление действительно предметами первой необходимости и только исключительно ими; поэтому рост населения сдерживается в известных пределах не чрезмерной смертностью, а ограничением рождаемости. Ограничение это осуществляется по-разному. В некоторых странах оно является результатом благоразумного или сознательного самоограничения. Имеются некоторые условия жизни, к которым трудящиеся привыкли; они понимают, что, имея слишком большие семьи, они непременно должны опустится ниже занимаемого ими положения или лишит я возможности передать его своим детям, а с этим они также не желают примириться. Страны, в которых, насколько известно, в данном вопросе издавна существовало добровольное воздержание [1848 г.], – Норвегия и некоторые части Швейцарии. Относительно этих двух стран имеются необычайно достоверные сведения: многие факты были старательно собраны Мальтусом и много дополнительных свидетельств было получено после него. В обеих этих странах население растет очень медленно, и сдерживает его рост не высокая смертность, а низкая рождаемость. Пропорционально численности населения и число рождений и число смертей удивительно невелики; средняя продолжительность жизни – самая большая Европе; доля детей в населении меньше, а доля людей в расцвете сил больше, чем в какой-либо другой известной нам стране. Низкая рождаемость непосредственным образом ведет к увеличению продолжительности жизни, поддерживая людей в состоянии достатка; и несомненно, что то же благоразумие проявляется и в предотвращении причин болезней, а также в устранении главной причины нищеты. Достойно упоминания то обстоятельство, что эти две страны, столь славно выделяющиеся среди прочих, являются странами мелких земельных собственников.
В других случаях государство требует от народа для его же блага проявления того благоразумия и предусмотрительности, которые сам народ, пожалуй, не может осуществлять; заключение браков не допускается до тех пор, пока вступающие в брак стороны не смогут доказать, что имеют основательные надежды содержать семью в достатке. Известно, что при наличии таких законов, о которых я подробнее скажу ниже, материальные условия жизни на рода хороши, а число незаконнорожденных детей не столь велико, как можно было бы предполагать. Есть и такие страны, где сдерживающей причиной является, по-видимому, не столько личное благоразумие людей, сколько некий общий и, возможно, даже случайно возникший обычай. На протяжении прошлого века рост населения в сельских районах Англии весьма действенным образом сдерживали трудности, связанные с получением жилья. Существовал обычай, в соответствии с которым неженатые сельскохозяйственные работники жили у своих нанимателей и питались за их столом; женатым же обычай предписывал иметь свой коттедж; правило действовавших в Англии законов о вспомоществовании бедным, согласно которому на приходы возлагалась обязанность содержания проживающих в них бедняков, лишенных работы, Вело к тому, что землевладельцы были не склонны поощрять браки. К концу прошлого столетия огромный спрос на мужчин, вызванный войной и развитием различных отраслей промышленности, привел к тому, что поощрение рождаемости стали считать патриотическим делом; примерно в то же время усиливающееся стремление фермеров жить подобно богатым людям, стремление, которому в действительности благоприятствовал длительный период высоких цен, побудило их держать подчиненных на более далеком расстоянии; к этому присоединились денежные мотивы, которые были обусловлены злоупотреблениями в системе вспомоществования бедным, фермеры постепенно начали переселять своих рабочих в коттеджи, которые теперь землевладельцы не запрещали строить. Говорят, что в некоторых странах в качестве фактора, существенно сдерживающего рост населения, действует старинный обычай, предписывающий девушкам не выходить замуж до тех пор, пока они сами не напрядут и не соткут себе полное trousseau (приданое), предназначенное для всей их дальнейшей жизни. В настоящее время [1848 г.] в Англии влияние благоразумия, сдерживающее рост населения, проявляется в сокращении числа заключаемых в промышленных районах браков к годы плохой конъюнктуры.
Но каковы бы ни были причины, в силу которых рост населения повсеместно ограничен сравнительно медленными темпами, за любым ослаблением мотивов к ограничению рождаемости очень быстро следует ускорение темпов роста населения1. Улучшения материального положения трудящихся классов лишь изредка имеют своим результатом нечто большее, чем временную положительную разницу между прежним и новым жизненными уровнями, – разницу, вскоре поглощаемую приростом численности трудящихся. Обычно трудящиеся предпочитают извлекать из всякого выгодного для них изменения обстоятельств пользу в той форме, которая, приводя к увеличению населения, лишает следующее поколение выгод происшедшего изменения. До тех пор пока трудящихся либо посредством Общего улучшения их интеллектуальной и нравственной культуры, либо посредством по меньшей мере повышения привычного для них уровня жизненного комфорта не удастся приучить лучшим образом использовать благоприятные обстоятельства, для них нельзя добиться никакого прочного улучшения; самые многообещающие проекты оканчиваются лишь увеличением численности, но отнюдь не повышением благосостояния населения. Под привычным для трудящихся уровнем жизни я подразумеваю тот уровень, сохранение которого (в тех случаях, когда он существует) является пределом увеличения численности трудящихся, при падении материального положения ниже этого уровня рост численности трудящихся приостанавливается. Всякий успех их в образовании, цивилизации и общественном положении способствует повышению указанного уровня; и несомненно, что он постепенно, хотя и очень медленно, повышается в наиболее передовых странах Западной Европы. Объем средств к существованию и возможности к получению работы никогда не увеличивались в Англии так быстро, как в последние 40 лет [1862 г.], но каждая перепись населения, начиная с переписи 1821 г., показывает, что прирост населения в соотношении с общей численностью сокращается по сравнению с периодом, предшествовавшим предыдущей переписи; во Франции продукт сельского хозяйства и промышленности увеличивается в возрастающей прогрессии, тогда как данные о росте населения, получаемые в результате каждой проводящейся раз в пять лет переписи, показывают сокращение соотношения между числом рождений и численностью населения.
1 [Так, начинал с 3-го издания (1852 г.). Первоначальный вариант второй части этого сложносочиненного предложения был таков: «..за ними всегда лежит огромная сила, готовая вступить в действие сразу же, как только будет устранено обуздывающее ее давление».]
Проблема роста населения в связи с вопросом о положении трудящихся классов будет рассмотрена нами в другом месте; здесь же мы коснулись ее единственно постольку, поскольку население является одним из элементов производства; и, рассматривая население в этом его качестве, мы не могли обойтись без указания на присущую ему от природы неограниченность способности к увеличению своей численности и на причины, благодаря которым в действительности чаще всего проявляется только незначительная часть этой неограниченной способности. Сделав это краткое указание, мы приступим к рассмотрению других элементов.
§ 1. Итак, элементами производства являются труд, капитал и земля. Как мы увидели в предыдущей главе, первый из этих элементов не может порождать препятствия росту производства. Со стороны труда нет помех для не ограниченного по размерам и не ослабевающего по стремительности темпов роста производства. Население обладает способностью увеличиваться в постоянной и стремительной геометрической прогрессии. Если бы единственным существенно необходимым условием производства был труд, то продукт его мог бы возрастать в той же прогрессии и, естественно, так бы и возрастал; и этому росту не было бы предела до тех пор, пока рост численности человечества не был бы приостановлен физической нехваткой пространства.
Но есть еще другие элементы производства, один из них – капитал, к рассмотрению которого мы сейчас приступим. Ни в одной стране, также как и во всем мире, не может жить большее число людей, чем то, которое возможно содержать за счет продукта прошлого труда до тех пор, пока не появится продукт труда настоящего. Ни в одной стране так же, как и во всем мире, численность производительных работников не будет больше той, которую можно содержать на ту долю продукта прошлого труда, что была сбережена обладателем этого продукта от потребления в целях воспроизводства и называется капиталом. Поэтому мы должны теперь заняться выявлением условий возрастания капитала, причин, определяющих быстроту этого возрастания, и непременных ограничений этого возрастания.
Поскольку весь капитал есть продукт сбережения, т. е. воздержания от потребления в настоящем ради будущей пользы, возрастание капитала необходимым образом зависит от двух моментов – величины фонда, из которого может быть сделано сбережение, и от силы склонностей, побуждающих к сбережению.
Фонд, из которого могут быть сделаны сбережения, является излишком продукта труда, остающимся от этого продукта после того, как все участвовавшие в процессе производства, включая людей, занятых пополнением запасов расходуемых материалов и содержанием основного капитала в исправном состоянии, обеспечены предметами первой необходимости. Больше этого излишка нельзя сберечь ни при каких обстоятельствах. Всегда можно было бы сберегать количество, равное этому излишку, хотя столько средств никогда не сберегается. Этот излишек составляет фонд, за счет которого удовлетворяются все потребности в удовольствиях, отличающиеся от насущных потребностей производителей; это тот фонд, из которого получают средства к существованию все люди, не принимающие непосредственного участия в производстве, и из которого черпают все средства, идущие на приращения к капиталу. Это реальный чистый продукт страны. Выражение «чистый продукт» зачастую понимают в более ограниченном смысле – как понятие, обозначающее только прибыли капиталиста и ренту землевладельца, исходя при таком истолковании данного понятия из представления о том, что в чистый продукт капитала нельзя включать ничего, кроме того, что достается собственнику капитала в виде дохода сверх возмещения издержек производства. Но это слишком узкое значение указанного понятия. Капитал работодателя составляет доход работников, и если величина капитала превышает сумму средств, необходимых для удовлетворения насущных потребностей участвующих в производстве людей, то это дает им некоторый избыток средств, который люди могут либо израсходовать на удовольствия, либо сэкономить. Во всех случаях, когда может зайти речь о чистом продукте производства, указанный излишек следует включать в этот чистый продукт. Только когда этот излишек включен в чистый продукт, и не иначе, чистый продукт страны является мерой ее действительной мощи, мерой того, что страна может сэкономить для достижения тех или иных общественно полезных целей или для удовлетворения склонностей своих жителей к удовольствиям; мерой той части продукта страны, которой страна может распорядиться как угодно, из которой можно черпать средства для достижения любых целей или удовлетворения любых желаний, появляющихся либо у правительства этой страны, либо у ее отдельных жителей, которую страна может или потратить для собственного удовлетворения, или сэкономить ради будущих выгод.
Величина этого фонда, этого чистого продукта, этого избытка производимого продукта, остающегося за вычетом средств, необходимых для удовлетворения физических потребностей производителей, является одним из элементов, определяющих величину сбережений. Чем больше продукт труда, остающийся после обеспечения работников всем насущно необходимым, тем больше имеется средств, которые можно сберечь. Это же обстоятельство отчасти играет роль в определении доли чистого продукта, которая будет сэкономлена в действительности. Мотив к сбережению отчасти состоит в надежде на извлечение дохода из сэкономленных средств, – надежде, основанной на том факте, что капитал, используемый в производстве, обладает способностью не только воспроизводить себя, но и давать некоторый прирост. Чем больше прибыль, которую можно получить на капитал, тем сильнее мотив к накоплению капитала. Тем, что действительно формирует побуждение к экономии, является не весь фонд, предоставляющий средства для сбережения, не весь чистый продукт земли, капитала и труда страны, а лишь некоторая часть его, и именно та часть, которая составляет вознаграждение капиталиста и называется прибылью на капитал. Впрочем, для читателей не составит особого труда понять, не дожидаясь объяснений, которые будут даны далее, что, когда общая производительность труда и капитала велика, прибыли капиталистов должны, вероятно, быть крупными и что обычно между чистым продуктом и той его частью, что составляет прибыль капиталистов, будет существовать некоторое, хотя и непостоянное соотношение.
§ 2. Но склонность к сбережению не всецело зависит от внешних побуждений к бережливости, от размеров прибыли, которую можно получить на сэкономленные средства. При наличии одинакового материального стимула склонность к экономии у разных людей и в разных обществах весьма различна. Сила действительного стремления к накоплению колеблется не только соответственно разнообразию человеческих характеров, но и соответственно общему состоянию общественного строя и цивилизации. Подобно всем прочим свойствам нравственного порядка, стремление это является свойством, степени обладания которым род человеческий демонстрирует огромные различия, соответствующие разнообразию условий существования людей и уровню их развития.
Полное исследование этих вопросов вышло бы за пределы, какие можно отвести им в данном трактате, поэтому удовлетворимся возможностью сослаться на другие труды, в которых необходимые рассуждения и выводы представлены более пространно. В отношении проблемы народонаселения эту ценную услугу оказывает Мальтус своим знаменитым «Опытом» что касается вопроса, который занимает нас в настоящий момент, то я могу с одинаковым доверием сослаться на другую, хотя и менее известную работу, а именно «Новые основы политической экономии» д-ра Рея*. Ни в одной другой из известных мне книг не представлены с такой ясностью как в принципиальном, так и в историческом аспекте причины, определяющие накопление капитала.
* Этот трактат служит одной из нередко встречающихся примеров того, насколько успех книги больше зависит от случая, нежели от ее достоинств. Появись этот труд в подходящее время и при благоприятных обстоятельствах, он имел бы все необходимые данные для огромного успеха. Его автор, шотландец, поселившийся в Соединенных Штатах, сочетает в себе большие знания, склонность к оригинальности мышления, изрядную способность к философским обобщениям и метод изложения и пояснения, дающий о разных идеях более ясное понятие, чем они того заслуживают, что, полагаю, иногда оказывает соответствующее воздействие на мышление самого автора. Основной недостаток этой книги состоит в том, что ее автор, из духа противоречил, который можно обнаружить в людях, имеющих новые суждения по старым вопросам, поставил себя в позицию антагониста по отношению к Адаму Смиту. Я называю это недостатком, хотя считаю многие из критических замечаний автора справедливыми, а некоторые из них очень проницательными, потому что в действительности разница в убеждениях у обоих авторов гораздо меньшая, чем можно было бы предположить, судя по критическим выпадам д-ра Рея; и потому ошибки, открываемые им в теории своего великого предшественника, ограничиваются преимущественно тем, что Адам Смит, по человеческой слабости, высказывал свои посылки слишком безусловно; часть из них была совершенно излишняя, она не требовалась, и не была в действительности применима для его выводов. [Подвергнутый переработке вариант «New Principles оf Political Есоnоmу», опубликованный Джоном Реем в 1834 г., отредактирован профессором Микстером и опубликован в 1905 г. под заглавием «The Sociological Theory оf Capital».]
Всякое накопление сопряжено с принесением в жертву настоящей выгоды ради будущей. Но при различных сочетаниях обстоятельств степень целесообразности принесения такой: жертвы подвержена весьма сильным колебаниям, а желание приносить такие жертвы изменяется и того сильнее.
При противопоставлении будущего настоящему одним из главных моментов является неопределенность всех будущих событий; а степень этой неопределенности весьма различна. Следовательно, все обстоятельства, увеличивающие уверенность в том, что мы сами или другие лица воспользуемся тем обеспечением на будущее, которое мы создаем», оправданно и резонно «имеют тенденцию придавать силу эффективному стремлению к накоплению. Так, здоровый климат или невредное для здоровья занятие, увеличивая вероятную продолжительность жизни, имеют тенденцию усиливать это стремление. Люди, занимающиеся безопасными профессиями и живущие в странах со здоровым климатом, гораздо более склонны к бережливости, чем люди, занимающиеся вредными для здоровья или опасными профессиями и живущие пагубных для человеческой жизни климатических условиях. Матросы и солдаты расточительны. Жители Вест-Индии, Нового Орлеана, европейских владений в Азии предаются расточительству. Они же, прибывая на жительство в районы Европы со здоровым климатом и не впадая в расточительство, живут экономно. Войны и эпидемии, кроме многих других бедствий, порождают роскошь и расточительность. По сходным причинам все, что Придает надежность делам данного общества, благоприятствует усилению принципа бережливости. В этом отношении значительное влияние оказывают общее преобладание законности и порядка и перспектива сохранения мира и спокойствию»*. Чем прочнее безопасность, тем сильнее будет действенная сила стремления к накоплению. Там, где собственность находится в меньшей безопасности, или там, где разрушающие состояния превратности случаются чаще и более жестоки, меньшее число людей будет экономить вообще, а из тех людей, кто все же экономит, многим потребуется – для того, чтобы заставить их предпочесть сомнительное будущее искушению получить удовольствия в настоящем, – побуждение в виде более высокой нормы прибыли на капитал.
* Rае, р. 123 [ed. Mixter, р. 57].
Таковы соображения, влияющие с позиций разума на целесообразность учета будущих интересов в ущерб интересам настоящим. Но склонность к принесению данной жертвы зависит не только от ее выгодности. Расположенность к экономии зачастую весьма сильно уступает требованиям разума, а в иные времена имеет свойство превышать эти требования.
Недостаток силы в стремлении к накоплению может быть обусловлен непредусмотрительностью или отсутствием заботы о других людях. Непредусмотрительность может быть связана как с интеллектуальными, так и с нравственными причинами. Отдельные люди и общества, находящиеся на очень низком уровне умственного развития, всегда непредусмотрительны. Для того чтобы отделенные соображения и в особенности обстоятельства, которые появятся в будущем, могли сколько-нибудь сильно воздействовать на воображение и волю человека, необходима, по-видимому, некоторая мера интеллектуального развития. Мы признаем, что отсутствие заботы о других людях оказывает воздействие, сокращающее волю к накоплению, если примем во внимание то, сколь значительны сбережения, делаемые в настоящее время скорее в интересах других лиц, нежели в наших собственных интересах – в целях образования детей, их продвижения в жизни, для удовлетворения интересов, которые возникнут в будущем в связи с другими личными связями, ради способности содействовать, даруя деньги или время, достижению целей, полезных обществу или частным лицам. Если бы люди вообще пребывали в том состоянии духа, известное приближение к которому было заметно в период упадка Римской империи – если бы люди не питали ни любви, ни интереса к своим наследникам, как и к своим друзьям, обществу или какому-то делу, которое переживет их самих, – то они редко отказывались бы от потакания своим слабостям ради того, чтобы сэкономить больше, чем необходимо им самим до конца их жизни; сэкономленные же для этой цели средства они обратили бы в пожизненные ренты или в какую-нибудь иную форму помещения денег, при которой их состояния иссякали бы одновременно с их смертью.
§ 3. Вследствие этих разнообразных причин интеллектуального и нравственного порядка интенсивность эффективного стремления к накоплению в различных частях мира обнаруживает большее различие, чем то, о котором обычно упоминают. Отсталое состояние всего общественного развития часто бывает следствием не столько других причин, обращающих на себя большее внимание, сколько недостатком именно этой склонности. Например, в обстоятельствах, характерных для быта охотничьего племени, «о человеке можно сказать, что он непредусмотрителен и равнодушен к будущему, потому что при этом состоянии будущее не представляет ничего, что бы можно было с уверенностью предвидеть или направить... Помимо слабости мотивов, побуждающих обеспечивать удовлетворение будущих потребностей с помощью материальных средств настоящего, имеется и недостаток привычек к осознанию и действию, – привычек, ведущих к возникновению постоянной связи между настоящим и будущим в уме человека и к установлению ряда событий, осуществляющих эту связь. Поэтому, даже если пробужденные мотивы в состоянии вызвать усилие, необходимое для создания данной связи, остается нерешенной задача: как приучить ум размышлять и действовать таким образом, чтобы упрочить эту связь».
Вот пример. «По берегам реки Св. Лаврентия расположено много небольших индейских поселений. Они обыкновенно окружены значительным количеством земли, лес на которой, по-видимому, уже давно истреблен, кроме того, к ним прилегают обширные пространства, еще по крытые лесом. Расчищенная от леса земля редко или можно сказать, почти никогда не обрабатывается, да и на земли, занятые лесом, не посягают с этой целью. Тем не менее почва плодородна, а если бы она была и скудна, так навоз кучами лежит возле индейских хижин. Если бы каждая индейская семья огородила пол-акра земли, возделала этот участок и засадила его картофелем и кукурузой, эти пол-акра принесли бы урожай, достаточный для того, чтобы прокормить возделавшую его семью в течение полугода. Сами же индейцы почти что постоянно страдают от крайней нужды, настолько жестокой, что она вкупе с запоями стремительно сокращает их численность. Эта столь странная для нас апатия проистекает не из сколько нибудь значительного отвращения к труду; напротив, в тех случаях, когда труд вознаграждается немедленно, индейцы занимаются им весьма усердно. Так, помимо специфических индейских промыслов, охоты и рыболовства, которыми индейцы всегда готовы заняться, они в большом числе нанимаются для перевозки грузов по реке Св. Лаврентия, и можно видеть, как они работают веслами на используемых с этой целью больших лодках или управляют ими при помощи шестов и всегда предоставляют большую часть дополнительных рабочих рук, необходимых для проводки плотов через пороги. Причина этой апатии не заключается в отвращении к сельскохозяйственному труду. Индейцы, несомненно, питают некоторое предубеждение против него; но простые предубеждения легко исчезают, нельзя только создать новые принципы жизни. В тех случаях, когда отдача от сельскохозяйственного труда приходит быстро и очень велика, индейцы занимаются и сельским хозяйством. Так, некоторые островки на озере Сент-Фрэнсис, близ индейского поселка Сен-Режи:, благоприятны для выращивания кукурузы – культуры, дающей урожаи сам-сто, а также приятную и питательную пищу даже тогда, когда початки ее поспевают лишь наполовину. Поэтому ежегодно индейцы возделывают под кукурузу клочки самой лучшей земли на этих островках. Поскольку местоположение этих участков делает их недоступными для скота, сооружать ограды не требуется; подозреваю, что, если бы эта дополнительная затрата труда была необходима, индейцы пренебрегли бы этим делом, как пренебрегли им на общинных землях, прилегающих к их поселку. Очевидно, что некогда эти общинные земли засевались. Однако ныне скот, принадлежащий живущим по соседству белым поселенцам, уничтожил бы любые посевы, не защищенные надежно оградой, и эта необходимость в дополнительных затратах исключает соответственно возделывание индейцами этих земель. Это вынуждает индейцев придерживаться условий производства, при которых труд дает отдачу темпами более медленными, чем те, что соответствуют существующей в этом маленьком обществе силе эффективного стремления к накоплению.
Здесь следует отметить, что те сельскохозяйственные работы, которыми индейцы все же занимаются, выполняются ими весьма прилежно. Маленькие клочки земли, которые индейцы обрабатывают под зерновые, тщательно прополоты и промотыжены. Действительно, не большая небрежность в этом деле сократила бы урожай весьма значительно; опыт заставил индейцев в полной мере осознать это обстоятельство, и они действуют сообразно с ним. Очевидно, что препятствием к расширению земледелия является не необходимость трудиться, а отдаленность отдачи от этого труда. Поистине я уверен, что у некоторых племен усилия, затрачиваемые таким образом намного превышают усилия, затрачиваемые белыми. Те же самые участки земли, засеваемые беспрерывно и неудобряемые, вряд ли приносили бы какие-то урожаи, не будь их почва тщательнейшим образом раздроблена на комки и разрыхлена и мотыгами, и вручную. В такой ситуации белый человек расчистил бы новый участок земли. Возможно, что этот новый участок не возместил бы В первый год трудов, положенных на его расчистку, и пришлось бы ждать вознаграждения за свои труды от последующих лет. Но для индейца по-следующие годы слишком далеки для того, чтобы произвести на него остаточное впечатление, хотя ради того, чтобы получить то, что труд может принести в течение нескольких месяцев, индеец трудится даже более усердно, нежели белый»*.
* Rае, р. 136 [ed. Mixter, р. 71].
Правильность этого взгляда на положение вещей подтверждает опыт, приобретенный иезуитами в ходе своих интересных попыток цивилизовать парагвайских индейцев. Иезуиты добились необыкновенного доверия со стороны этих дикарей. Они приобрели над индейцами влияние, достаточное для того, чтобы заставить их изменить весь образ жизни. Иезуиты добились от индейцев абсолютного подчинения и повиновения, установили мир и обучили индейцев всем видам работ, существовавшим в европейском сельском хозяйстве, а также многим более сложным ремеслам. По сообщению Шарлевуа, при иезуитах в Парагвае повсюду были видны «мастерские позолотчиков, живописцев, скульпторов, ювелиров, часовщиков, механиков, плотников, красильщиков» и т. д. Ремесленники занимались своими ремеслами не ради собственной выгоды – весь продукт поступал в безраздельное распоряжение миссионеров, правивших народом с деспотическим произволом. Итак, препятствия, обусловленные отвращением индейцев к труду, были окончательно преодолены. Единственную реальную трудность представляла непредусмотрительность народа, неспособность индейцев думать о будущем и соответственно необходимость в непрерывнейшем и самом мелочном надзоре со стороны наставников. «Так, поначалу если миссионеры доверяли индейцам заботы о волах, на которых индейцы пахали, то индейцы, по своей бездумной лености, вечером могли так и оставить животных запряженными в плуги. Хуже того, имели место случаи, когда индейцы резали этих волов себе к ужину, а когда им делали выговор за это, то они полагали, что в достаточной мере оправдались, сказав, что были голодны... Отцам-иезуитам, говорит Уллоа, приходилось посещать индейские хижины для того, чтобы выяснить, чего там недостает, ибо без такой заботы сами индейцы никогда ни за чем не проследят. Отцы-иезуиты должны присутствовать также и при забое скота – не только затем, чтобы мясо было поделено поровну, но и для того, чтобы ничто не пропало впустую». «Но, – говорит Шарлевуа, – несмотря на все эти заботы и надзор, а также все предосторожности, принятые для предотвращения всякой нехватки предметов первой необходимости, миссионеры иногда оказываются в немалом замешательстве. Часто случается, что они (индейцы) не запасаются количеством зерна, достаточным хотя бы для нового посева. Что касается прочих запасов, то, если за индейцами хорошенько не присмотреть, они быстро останутся без средств, необходимых для поддержания жизни»*.
* Rае, р. 140 [ed. Mixter, р. 76].
Как пример промежуточной ступени эффективного стремления к накоплению, занимающей место между описанным выше положением вещей и состоянием современной Европы, заслуживают внимания китайцы. Из многих разнообразных особенностей, относящихся к их личным привычкам и социальным отношениям, можно заключить, что они обладают благоразумием и самоконтролем в большей мере, нежели другие народы Азии, но в меньшей, чем большинство европейских народов; для иллюстрации этого положения привожу следующее свидетельство.
«Прочность произведенных вещей является одним из главных качеств, характеризующих высокую степень развития эффективного стремления к накоплению. Путешественники в своих свидетельствах приписывают созданным китайцами орудиям весьма низкую прочность по сравнению со сходными, но созданными европейцами. Нам сообщают, что их дома, если они не принадлежат высшим сословиям, построены в основном из необожженного кирпича, глины или из переплетенных и обмазанных землею прутьев; крыши же сделаны из тростника, при крепленного к деревянной решетке. Вряд ли можно представить более непрочные или более недолговременные сооружения. Внутренние перегородки в китайских домах сделаны из бумаги и требуют ежегодного обновления. Сходное замечание можно сделать и в отношении их хозяйственных орудий и утвари. Предметы эти почти полностью сделаны из дерева – металл в них использован в весьма ограниченном количестве; соответственно предметы эти быстро изнашиваются и требуют частой замены. Более значительная степень стремления к накоплению побудила бы китайцев к созданию этих предметов из материалов, требующих больших затрат в настоящий момент, но и более прочных. По той же причине пустует много земель, которые в других странах были бы возделаны. Все путешественники обращают внимание на большие массивы земель, главным образом заболоченных, остающихся в своем естественном состоянии. Превращение заболоченных земель в земли пахотные является, вообще говоря, процессом, для завершения которого требуется несколько лет. Прежде чем участок заболоченной земли удастся сделать плодородным, его сначала нужно осушить, поверхность длительное время подвергать воздействию солнечных лучей и выполнить множество других работ. Хотя труд, положенный на освоение такого участка, принесет, вероятно, весьма значительный доход, он будет получен лишь по истечении долгого времени. Возделывание такой земли подразумевает более сильное эффективное стремление к накоплению, нежели то, что существует в китайской империи.
Как мы уже отметили, урожай всегда служит средством для достижения цели; это запас для удовлетворения будущих потребностей, регулируемый теми же законами, которым подчиняются прочие средства для достижения сходных целей. В Китае основной культурой является рис, дающий два урожая в год – первый в июне, второй в октябре. Таким образом, восьмимесячный период с октября по июнь является периодом, на который ежегодно запасают продовольствие для пропитания, и различие между сделанными людьми оценками дня нынешнего и дня, который наступит восемь месяцев спустя, проявится в том самоограничении, которое люди практикуют ныне для того, чтобы защититься от нужды в будущем. У китайцев степень этого самоограничения, по-видимому, невелика. Действительно, отец Пареннен (кажется, один из умнейших иезуитов, долго живший среди китайцев всех сословий) утверждает, что причиною часто случающихся в Китае нехваток продовольствия и голода является именно серьезный недостаток у китайцев предусмотрительности и бережливости.
То, что фактором, ограничивающим производство, является недостаток именно предусмотрительности, а не трудолюбия, на примере китайцев очевидно еще более, чем на примере индейцев, ставших земледельцами лишь наполовину. Хорошо известно, что «в тех случаях, когда труд быстро приносит результаты, когда предпринятые работы требуют всего лишь краткое время для того, что бы вызвать те события, ради свершения которых эти работы были предприняты, огромные достижения в изучении ремесел, соответствующих природе страны и потребностям ее жителей», придают производству энергичность и эффективность. «Теплый климат, естественное плодородие земель, приобретенное жителями знание секретов земледелия, открытие самых полезных видов растительной продукции и постепенная адаптация этих видов к любой почве позволяют китайцам очень быстро извлекать почти из каждого участка земной поверхности количество продукта, которое, по их оценке, намного превосходит вознаграждение за труд, затраченный на обработку этой земли и выращивание на ней посевов. В Китае обычно собирают два, иногда три урожая в год. Когда урожаи приносит столь продуктивная зерновая культура, как рис, являющийся в Китае самой распространенной культурой, урожаи эти едва ли могут не дать – почти что с любого участка земли, какой только можно сразу же освоить для выращивания риса, – весьма обильного возмещения за земледельческое искусство крестьян. Соответственно в Китае нет ни единого клочка земли из тех, что можно освоить для земледелия посредством затраты труда, который не заставил бы приносить доход на вложенный в его освоение труд. Поля взбираются на холмы и даже горы, склоны которых превращены в террасы; а вода, являющаяся в этой стране великой производительной силой, поступает на каждый участок по дренажным трубам или подается на поля при помощи остроумно устроенных и простых гидравлических машин, которые этот своеобразный народ применяет с незапамятных времен. Китайцы достигают этого результата тем более легко, поскольку почвенный слой, даже в указанных ситуациях, очень глубок и покрыт большим количеством растительного перегноя. Но что еще может в большей степени, нежели устройство полей на холмах и горах, характеризовать готовность напрягать силы, превращая в орудия производства самые неподатливые материалы в тех случаях, когда эти орудия быстро приносят результаты, для достижения которых они и созданы? Это – часто встречающиеся на многих озерах и реках Китая и напоминающие плавучие огороды перуанцев сооружения – плоты, покрытые возделанным и плодоносящим слоем земли. В данном случае труд весьма быстро извлекает доход из подвергающихся его воздействию материалов. Ничто не может помешать растительности буйно развиваться, когда благотворное влияние солнечных лучей дополняют плодородие почв и обилие влаги. Как мы уже видели, в тех случаях, когда отдача от затраченного труда, хотя бы и весьма внушительная, отдаленна, дела обстоят иначе. Путешественники-европейцы удивляются, встречая такие маленькие плавучие фермы по краям болот, для превращения которых в пахотные земли требуется всего навсего осушение. Европейцам кажется странным, почему бы не приложить усилия скорее к освоению суши, где эти усилия могли бы приносить плоды в течение долгого времени, чем затрачивать труд на создание сооружений, которые непременно обветшают и погибнут за несколько лет. Народ, среди которого оказываются эти путешественники, думает не столько о будущих годах, сколько о настоящем времени. У одного народа сила эффективного стремления к накоплению весьма отличается от силы этого стремления у другого народа. Взгляды европейца простираются к отдаленному будущему, и он удивляется китайцу, обреченному вследствие своей непредусмотрительности и своей недостаточной заботы о будущем на непрестанный и тяжкий труд и, как полагает европеец, на непереносимую нищету. Кругозор китайца ограничен более узкими рамками; он довольствуется тем, что живет со дня на день, и приучен считать благом даже эту исполненную тяжкого труда жизнь»*.
* Rае, р. 151-155 [ed. Mixter, р. 88-92.].
Когда та или иная страна сумеет развить свое производство в той мере, в какой это возможно при существующем уровне знаний, получая при этом доход, величина которого соответствует средней для этой страны силе эффективного стремления к накоплению, она оказывается в положении, называемом «состоянием застоя» – состоянием, при котором капитал более не может увеличиваться, если не произойдет либо некоторого улучшения в способах производства, либо увеличения силы стремления к накоплению. При этом застойном состоянии, хотя капитал, в общем, не увеличивается, некоторые люди становятся богаче, а другие – беднее. Те люди, степень бережливости которых ниже обычного уровня, нищают, их капиталы гибнут, уступая место сбережениям тех людей, у которых сила эффективного стремления к накоплению выше средней. Эти последние становятся естественными покупателями земель, промышленных предприятий и других средств производства, принадлежавших их менее бережливым соотечественникам.
В дальнейшем станет ясно, в силу каких причин прибыль на капитал в одной стране выше, чем в другой, и в силу каких причин при известных обстоятельствах пустить в оборот какой-либо дополнительный капитал оказывается возможным разве что при условии получения меньших прибылей. В Китае, если эта страна в своем развитии действительно вступила, как предполагают, в фазу застоя, накопление приостановилось в момент, когда прибыли на капитал все еще [1848 г.] весьма высоки, как на то указывает норма ссудного процента, по закону равная 12 %, а на практике, говорят, колеблющаяся между 18 и 36 %. Поэтому следует предположить, что при этой высокой норме прибыли большее количество капитала, нежели то, каким эта страна уже располагает, не может найти применения и что сколько-нибудь более низкая норма прибыли не представляет соблазна, достаточно сильного для того, чтобы побудить китайца воздержаться от использования капитала в настоящий момент. Какой контраст с Голландией, на протяжении самого процветающего периода истории которой правительство могло занимать деньги обычно под 2 %, а частные лица, представившие хорошие залоги, – под 3 %. Поскольку Китай не является страной, подобной Бирме или княжествам Индии, где огромный ссудный процент есть всего лишь необходимая компенсация за риск, которому подвергается заимодавец вследствие недобросовестности или нищеты государства и почти всех берущих в долг частных лиц, тот факт – если это действительно факт, что в Китае увеличение капитала прекратилось в то время, когда прибыли на капитал все еще столь велики, означает гораздо меньшую степень эффективного стремления к накоплению – другими словами, то, что китайцы ценят будущее по сравнению с настоящим гораздо меньше, чем большинство европейских народов.
§ 4. До сих пор мы говорили о странах, в которых средняя сила стремления к накоплению уступает той, что в обстоятельствах сколько-нибудь сносной безопасности была бы оправдана разумом и здравым расчетом. Теперь мы должны поговорить о других странах, – странах, в которых эта сила решительно превосходит указанный уровень. В наиболее процветающих странах Европы найдется множество расточителей; в некоторых из них (и главным образом в Англии) обычную среди живущих физическим трудом людей степень экономности и предусмотрительности нельзя считать высокой; и все же у весьма многочисленной части общества – представителей свободных профессий, промышленников и торговцев, составляющих те классы, у которых, вообще говоря, обладание крупными средствами сочетается с более вескими мотивами к сбережению в большей мере, чем у любого другого класса, – дух накопления настолько силен, что признаки стремительно возрастающего богатства заметны всякому; и каждый раз, когда бы особые обстоятельства, обращающие значительную часть еще не инвестированного капитала в какой-нибудь один канал вроде железнодорожного строительства или рискованного спекулятивного предприятия за рубежом, ни делали очевидной громадность общей массы капитала, вызывает изумление огромное количество того капитала, который ищет приложения.
Имеется много обстоятельств, которые в Англии придают особую силу пристрастию к накоплению. То обстоятельство, что наша страна на протяжении долгого времени не подвергалась опустошениям, которые приносят войны, и то обстоятельство, что в Англии безопасность собственности от военного насилия и грабительского произвола была обеспечена гораздо раньше, чем в других местах, породили у нас давнюю и передающуюся по наследству уверенность в том, что средства, вверяемые их владельцем другим лицам, находятся в безопасности, – уверенность, которая в большинстве других стран возникла гораздо позднее и утвердилась менее прочно. Географические факторы, сделавшие естественным источником мощи и значимости Великобритании скорее производство, нежели войну, обратили необычайно большую часть наиболее предприимчивых и энергичных людей к ремеслам и торговле – к удовлетворению своих потребностей и утолению своего тщеславия скорее посредством производства и сбережения, чем посредством присвоения того, что уже произведено и сэкономлено. Многое зависело также от хороших политических институтов нашей страны, которые, предоставляя людям широкую свободу действий, поощряли их индивидуальную активность и укрепляли уверенность в собственных силах, а предоставляя свободу ассоциациям и объединению – способствовали крупномасштабному предпринимательству в промышленности. Эти же учреждения в другом своем аспекте дают самый непосредственный и мощный стимул стремлению к приобретению богатства. Более ранний, чем в других странах, упадок феодализма устранил или значительно ослабил оскорбляющие своей несправедливостью различия между классами, ведущими свое происхождение от купцов, и теми, кто привык презирать эти классы; сложилось такое государственное устройство, при котором подлинным источником политического влияния стало богатство; приобретение богатства наделили искусственной ценностью, независимой от внутренне присущей богатству полезности. Богатство стало синонимом мощи; и, поскольку в обычном человеческом стаде мощь дает власть, богатство превратилось в главный источник значимости человека, в мерило жизненного успеха, в печать, удостоверяющую этот успех. Выбиться из одного сословия в следующее, имеющее более высокое положение в обществе, – великая жизненная цель представителей английских средних классов, а средство к ее достижению является приобретение богатства. И так как до сих пор быть богатым, не утруждая себя, всегда значило стоять на общественной лестнице ступенькою выше тех, кто богат благодаря своему усердию, то целью честолюбивых устремлений становится сбережение не просто такого количества средств, какое позволит человеку получать крупный доход, пока он занимается предпринимательской деятельностью, но сбережение средств, достаточных для того, чтобы, удалившись от дел, жить в изобилии на накопленные доходы. В Англии действию перечисленных причин в огромной степени способствует та крайняя неспособность народа к личным наслаждениям, что составляет характерную особенность стран, по которым прошел пуританизм. Но если отсутствие вкуса к наслаждениям облегчило накопление, с одной стороны, то, с другой – наличие весьма неподдельного вкуса к расходам затруднило его. Связь между личной значимостью человека и внешними признаками богатства настолько сильна, что среди обширных классов нации, которая извлекает из своих трат удовольствия меньше, чем, пожалуй, любая другая нация в мире, глупое желание создавать видимость больших расходов имеет силу страсти. Благодаря этому обстоятельству эффективное стремление к накоплению в Англии никогда не достигало столь высокого уровня, как в Голландии, где торговые классы остались умеренны и скромны в своих привычках, поскольку там не было какого-либо богатого праздного класса, который давал бы примеры безрассудства в расходах, а торговым классам, обладающим значительной властью, следствием которой всегда является влияние в обществе, была предоставлена возможность установить свои собственные жизненные правила и нормы приличий.
Таким образом, в Англии и Голландии уже на протяжении долгого времени, а ныне и в большинстве других европейских стран (которые быстро следуют за Англией в том же направлении) стремление к накоплению не нуждается – для того, чтобы стать эффективным, – в тех обильных прибылях, какие требуются для этого в Азии, но в достаточной степени стимулируется нормой прибыли настолько низкой, что накопление вместо замедления теперь происходит, по-видимому, быстрее, чем когда-либо. Таким образом, второе условие увеличения производства – возрастание капитала – не проявляет какой-либо тенденции стать недостаточным. В той мере, в какой производство зависит от данного элемента, оно поддается увеличению, не имеющему каких-либо определенных границ.
Несомненно, что процесс накопления значительно замедлился бы, если бы прибыли на капитал стали еще ниже, чем в настоящее время. Но почему любое возможное увеличение капитала должно возыметь этот результат? Данный вопрос обращает мысль к тому последнему из трех условий производства, которое осталось нерассмотренным. Ограничение производства, не заключающееся в каком-либо неизбежном пределе увеличения двух других элементов – труда и капитала, должно быть обусловлено качествами того единственного элемента, который по природе своей и сути ограничен в количественном отношении.
Ограничение это должно зависеть от свойств земли.
§ 1. Земля отличается от прочих элементов производства – труда и капитала – тем, что не поддается бесконечному увеличению. Площадь ее незначительна, а площадь наиболее плодородных почв ограниченна еще более. Очевидно также и то, что количество продукта, которое можно вырастить на любом данном участке земли, имеет свой предел. Эта ограниченность площадей и производительности земли устанавливает истинные пределы увеличению производства.
То, что пределы эти являются пределами окончательными, люди всегда должны были понимать очень ясно. Но поскольку не было ни единого случая, когда бы этот окончательный рубеж был достигнут, поскольку нет ни одной страны, в которой вся земля, какая может приносить пропитание, возделана настолько совершенным образом, что с нее нельзя было бы получить большего продукта (не предполагая даже какого-то нового достижения в агрономических знаниях), и поскольку большая часть земной поверхности все еще остается абсолютно невозделанной, то обычно полагают – и поначалу такое предположение весьма естественно, – что в настоящее время любое проистекающее из этого источника ограничение производства или населения находится на неопределенно большом удалении и что должны пройти века, прежде чем возникнет какая-то практическая необходимость в том, чтобы заняться серьезным рассмотрением ограничивающего принципа.
Опасаюсь, что мнение это является не просто заблуждением, по самым серьезным заблуждением, какое только можно найти в области политической экономии. Данный вопрос имеет более важное и существенное значение, нежели любой другой; он охватывает всю проблему причин существования нищеты в богатых и промышленных обществах; и пока этот предмет не понят вполне, продолжать наше исследование – напрасное дело.
§ 2. Ограничение производства свойствами почвы не походит на препятствие, представляющее собой что-то вроде стены, которая стоит неподвижно в одном определенном месте и является для движения таким препятствием, которое останавливает его внезапно и полностью. Ограничение это мы можем сравнить, скорее, с весьма эластичной и растяжимой лентой, которую вряд ли когда либо растягивали настолько сильно, чтобы ее нельзя было растянуть еще, но сжимающее действие которой ощущается все же задолго до того, как достигнут окончательный предел ее растяжения, и ощущается тем сильнее, чем ближе подходят к этому пределу.
По достижении определенной и не очень высокой стадии развития сельского хозяйства1 законом получения продукта земли становится то, что при любом данном состоянии земледельческого искусства и агрономических знаний с увеличением затрат труда продукт не увеличивается в равной степени; удвоение затрат труда не удваивает продукт; или, выражая ту же мысль другими словами, любого увеличения продукта добиваются за счет более чем пропорционального увеличения прилагаемого к земле труда.
1 [В 6-м издании (1865 г.) впервые было опущено следующее имевшееся в первоначальном издании пояснительное придаточное предложение: «...фактически, как только люди сколько-нибудь энергично обратились к земледелию и применили в нем сколько-нибудь сносные орудия].
Этот общий закон сельскохозяйственного производства является важнейшим положением политической экономии. Будь этот закон иным, почти все явления производства и распределения богатства были бы не такими, какие они есть. Самые глубокие заблуждения, какие все еще преобладают во мнениях по рассматриваемому нами вопросу, являются результатом непонимания того, что под более поверхностными силами, на которых фиксируется внимание, кроется действие данного закона, и ошибочного признания этих поверхностных сил конечными причинами тех следствий, на форму и образ действия которых эти силы могут оказать влияние, но сущность которых определяет один лишь указанный закон.
Очевидно, что в тех случаях, когда в целях увеличения количества продукта приходится прибегать к возделыванию земель худшего качества, продукт не возрастает в той же пропорции, в какой возрастают затраты труда. Само понятие «земля худшего качества» означает землю, которая при затратах труда, равных затратам труда на хорошей земле, приносит меньшее количество продукта. Земля может быть хуже либо по плодородию, либо по местоположению. Первое из названных обстоятельств требует пропорционально больших затрат труда для выращивания продукта, второе – для доставки выращенного продукта на рынок. Если участок А при некоторых определенных затратах на заработную плату, удобрения и т. д. дает 1 тыс. квартеров пшеницы, и для того, чтобы вырастить еще 1 тыс. квартеров пшеницы, придется прибегнуть к возделыванию участка Б, который либо менее плодороден, либо более удален от рынка, то труд, затраченный на производство этих 2 тыс. квартеров пшеницы, будет превышать труд, затраченный на производство первой из этих 2 тыс., более чем вдвое, а продукт земледелия возрастет в меньшей пропорции, нежели труд, затраченный на производство этого продукта.
Допустим, что, вместо того чтобы возделывать участок Б, было бы возможно заставить участок А посредством более совершенного его возделывания производить большее количество продукта. Участок А могли бы пахать или бороновать два раза вместо одного или три раза вместо двух; его могли бы вскапывать, а не пахать; после вспашки вместо боронования по нему можно было бы пройтись мотыгой – и почва была бы размельчена сильнее; этот участок могли бы пропалывать чаще или тщательнее; используемые для возделывания этого участка орудия могли бы быть совершеннее или иметь более продуманную конструкцию; можно было бы вносить большее количество удобрений или более дорогостоящие виды удобрений, внесенные удобрения могли бы тщательнее перемешивать с почвой и внедрять в ее состав. Таковы некоторые из способов, посредством которых одну и ту же землю можно заставить приносить большее количество продукта; и в тех случаях, когда получить большее количество продукта необходимо во что бы то ни стало, в числе средств, обычно используемых для достижения этой цели, оказываются и некоторые из упомянутых способов. Но из того факта, что обрабатываются земли худшего качества, ясно, что это большее количество продукта получают при более чем пропорциональном увеличении затрат. Менее плодородные земли или земли, лежащие на большем удалении от рынка, дают, разумеется, меньшую отдачу; и до тех пор, пока не увеличатся издержки производства продовольствия, а следовательно, и цены на него, удовлетворить растущий спрос за счет получаемого с этих земель продукта нельзя. Если бы, увеличивая приложение труда и капитала, можно было по-прежнему удовлетворять дополнительный спрос за счет продукта, получаемого с лучших земель, при пропорциональных издержках производства, не превышающих тех издержек, при которых эти лучшие земли приносят количество продукта, требовавшееся с них поначалу, то владельцы этих земель или хозяйствующие на этих землях фермеры могли бы удушить всех прочих поставщиков продовольствия, продавая его по более низким ценам, и монополизировать весь рынок. Правда, собственники менее плодородных или более отдаленных земель могли бы возделывать свои земли ради получения пропитания или обеспечения своей независимости; но никогда и никого нельзя было бы заинтересовать ведением на таких землях хозяйства, рассчитанного на извлечение прибыли. То обстоятельство, что хозяйствование на этих землях позволяет извлекать прибыль, достаточную для привлечения капитала к такой сфере его приложения, является доказательством того, что земледелие на более пригодных землях в своем развитии достигло некоторой точки, выше которой приложение любого большего количества труда и капитала принесло бы в лучшем случае не больше дохода, чем можно получить при тех же затратах от менее плодородных или не столь благоприятно расположенных земель.
В каком-нибудь обладающем высокоразвитым сельским хозяйством районе Англии или Шотландии тщательность возделывания земли является одним из симптомов и следствий тех более тяжелых условий, которые земля начала требовать за любое увеличение получаемых с нее продуктов. Пропорциональные издержки такого интенсивного земледелия гораздо выше (и для того, чтобы оно стало прибыльным, требуются более высокие цены на продовольствие), чем при более примитивной системе ведения сельского хозяйства; и если бы только была возможность получить доступ к еще незанятым землям, столь же плодородным, как те, что уже освоены, то интенсивную систему земледелия не приняли бы. Там, где принятию этой системы есть альтернатива, заключающаяся в получении требующегося обществу увеличения количества продовольствия с неосвоенных земель столь же хорошего качества, как те, которые уже возделаны, люди не предпринимают никаких попыток выжимать из земли количество продукта, хотя бы сколько-нибудь приближающееся к тому, что могут дать лучшие европейские методы земледелия. В таких местах землю эксплуатируют до той степени, при которой она приносит максимальную отдачу пропорционально затраченному труду, но не более того; всякий дополнительный труд прилагают к другим производствам. «Проходит долгое время, – говорит наблюдательный путешественник по Соединенным Штатам*, – прежде чем глаз англичанина примиряется с невзрачностью зреющих хлебов и с той небрежностью (как мы назвали бы это) хозяйствования, которая не вызывает сомнений. Забывают о том, что там, где земля имеется в таком изобилии, а труд столь дорог, как здесь, должно следовать принципу, совершенно отличному от того, который господствует в густонаселенных странах, и что следствием этого будет, конечно же, недостаток, так сказать, аккуратности и законченности во всем, что требует труда». Из двух упомянутых причин правильным объяснением мне представляется скорее изобилие земель, нежели дороговизна труда; ибо в тех случаях, когда продовольствия не хватает, труд, каким бы дорогим он ни был, всегда будут прилагать к производству продовольствия, отдавая предпочтение этому его применению перед любым другим. Но в смысле получения желаемого результата труд этот, будучи приложен к новым землям, более эффективен, чем если бы его затратили на то, чтобы поднять земледелие уже освоенных земель на более высокий уровень, за исключением, пожалуй, земель, лежащих в окрестностях городов, где экономия на издержках перевозок может компенсировать гораздо более низкий уровень доходов от самой земли. Применение европейских методов интенсивного ведения сельского хозяйства на американских землях может стать выгодным только тогда, когда для освоения не останется никаких земель, кроме таких, какие вследствие либо отдаленности, либо меньшего плодородия потребуют значительного повышения цен для того, чтобы их возделывание стало прибыльным. В каком положении находится [1848 г.] американское сельское хозяйство по сравнению с сельским хозяйством Англии, в таком же положении обычное английское сельское хозяйство находится по сравнению с сельским хозяйством Фландрии, Тосканы или Терра-ди-Лаворо, где посредством приложения гораздо большего количества труда получают значительно больший валовой продукт, но на таких условиях, какие никогда не были бы выгодны предпринимателю, стремящемуся к получению прибыли, если бы намного более высокие цены на сельскохозяйственную продукцию не сделали эти условия выгодными для него.
* Jоhn Gоdlеу. Letters from America, vol. I, p. 42. – См. также: Lуеll. Travels in America, vol. II, р. 83.
Несомненно, что сформулированный сейчас принцип надлежит признать правильным с учетом определенных разъяснений и оговорок. Даже после того, как земля возделана настолько совершенным образом, что простое приложение дополнительного труда или дополнительного количества обычных удобрений не принесло бы отдачи, пропорциональной понесенным затратам, все же может случиться, что приложение гораздо большего дополнительного труда и капитала для улучшения самой почвы посредством ее осушения или внесения в нее постоянно действующих удобрений было бы столь же щедро вознаграждено продуктом, как и любая часть затраченного раньше труда и капитала. Иногда такие дополнительные затраты могут быть вознаграждены гораздо более обильно. Если бы капитал всегда искал себе самого выгодного применения и находил его, это было бы невозможно; но если при самом выгодном применении капитала вознаграждения приходится ждать долго, то предпочтение такому применению капитала отдадут только при довольно высоком уровне развития производства. Даже на этой высокой стадии развития производства законы или обычаи, связанные с земельной собственностью и арендой хозяйств, зачастую таковы, что препятствуют свободному устремлению имеющегося в стране незанятого капитала в русло усовершенствования сельского хозяйства. Поэтому требуемый растущим населением больший объем продовольствия иногда производят за счет увеличения издержек, прибегая к интенсификации земледелия, тогда как средства, позволяющие производить это большее количество продовольствия без увеличения издержек, известны и доступны. Не может быть никаких сомнений в том, что если бы появился капитал для осуществления, в течение следующего же года, всех тех известных и получивших признание в Англии улучшений земель, которые окупились бы при существующих ценах, т. е. таких, которые увеличили бы продукт в той же или большей пропорции, в какой возросли бы затраты, то результат (в особенности если включить в наше предположение Ирландию) был бы таков, что на протяжении длительного времени не возникало бы необходимости в распашке более плохих земель. Значительную часть менее производительных из возделываемых ныне земель, не отличающихся особо выгодным местоположением, вероятно, перестали бы обрабатывать; или же (поскольку улучшения, о которых идет речь, затрагивают не столько хорошие земли, сколько плохие, повышая их качество) сокращение земледелия могло бы проявиться главным образом в менее интенсивном удобрении земли и в менее тщательной ее обработке – в отступлении к чему-то, что по характеру своему было бы ближе к американскому сельскому хозяйству; полностью заброшены же были бы только такие скудные почвы, улучшить которые оказалось бы невозможно. Таким образом, соотношение между совокупным продуктом со всей возделываемой земли и трудом, затраченным на производство этого продукта, было бы больше, чем прежде; и в этой степени действие общего закона убывающей доходности от земли было бы на время пресечено. Однако никто не может предположить, что даже при указанных обстоятельствах весь потребный стране продукт можно было бы получить исключительно с лучших земель и земель, обладающих преимуществами местоположения, которые ставят эти земли вровень с лучшими землями. Несомненно, что много продуктов по-прежнему производили бы в менее благоприятных условиях и с меньшей пропорциональной отдачей, чем та, которую получали бы от лучших земель и земель, наиболее выгодно расположенных. И пропорционально тому, как дальнейший рост населения потребовал бы еще большего увеличения производства продовольствия, указанный общий закон возобновил бы свое действие, и дальнейшего увеличения производства продовольствия добивались бы ценой более чем пропорциональных затрат труда и капитала.
§ 3. 2 То, что продукт земли увеличивается caeteris paribus (при прочих равных условиях) в уменьшающемся отношении к увеличению затрачиваемого на его производство труда, является истиной, которую чаще игнорируют или не принимают во внимание, нежели отрицают по существу. Впрочем, истина эта встретила открытого опровергателя в лице хорошо известного американского политэконома Г. К. Кэри, утверждающего, что подлинный закон сельскохозяйственного производства является полной противоположностью тому, который сформулирован нами: что продукт возрастает в большей пропорции, нежели труд, или, другими словами, труд приносит постоянно возрастающую отдачу. Для того что бы обосновать это утверждение, Кэри доказывает, что земледелие начинается не на лучших почвах, распространяясь с них, по мере увеличения спроса, на более скудные почвы, а, наоборот, на более скудных землях и затем весьма нескоро распространяется на более плодородные. Первопоселенцы неизменно начинают с освоения скудных и расположенных на возвышенностях земель; тучные, но болотистые почвы речных долин поначалу не могут быть освоены для земледелия по причине нездорового климата этих долин и огромного и продолжительного труда, который требуется для осушения и расчистки земель, лежащих в этих долинах. По мере того как население и богатство возрастают, земледельцы спускаются по склонам холмов, расчищая их по ходу своего движения, и самые плодородные почвы низменностей, как правило (Кэри говорит даже «всегда»), оказываются возделанными в последнюю очередь. Эти утверждения вкупе с заключениями, которые Кэри выводит из них, весьма пространно изложены в его последнем и наиболее продуманном тракта те «Основы социальной науки». По его мнению, эти положения разрушают самую основу того, что он называет английской политической экономией вместе со всеми ее практическими выводами, и в особенности доктриной о свободе торговли.
2 [Оценка доводов Кэри в этом и двух последующих абзацах в 6-м издании (1865 г.) заняла место небольшого абзаца, в котором Милль, не называл каких-либо имен, приводил утверждение о том, что «получаемые от земли прибыли выше на более высокой стадии развития земледелия, нежели на более низкой, а также выше тогда, когда к сельскому хозяйству прилагают много капитала, чем тогда, когда к нему прилагают мало капитала».]
Что касается формулировки закона, то Кэри имеет веские доводы против некоторых известных авторитетов политической экономии, которые сформулировали установленный ими закон в слишком непререкаемой форме, не отметив, что в отношении начальной стадии развития земледелия в только что заселенной стране этот закон не является правильным. Там, где плотность населения мала, а капитала имеется в недостаточных количествах, земля, приведение которой в состояние пригодности для земледелия требует крупных затрат, непременно остается невозделанной, хотя тогда, когда наступает время освоения таких земель, они зачастую приносят больший объем продукта, нежели ранее возделанные земли, причем не только в абсолютном отношении, но и пропорционально затраченному на производство этого продукта труду, даже если мы включим в эти затраты труд, который был затрачен на первоначальную подготовку таких земель для возделывания. Но никто не утверждает, что закон убывающей доходности от земли действовал с самого возникновения общества, и, хотя некоторые политэкономы, возможно, считают, что закон этот вступил в действие ранее, чем это было на самом деле, все же он начал действовать достаточно рано для того, чтобы подтвердить заключения, основанные на нем. Кэри вряд ли станет утверждать, что в какой нибудь старой стране – например, в Англии или Франции – пустуют или пустовали на протяжении столетий те земли, которые обладают большим естественным плодородием, нежели земли, занятые под пашни. Что же касается его необоснованного утверждения относительно местоположения необработанных участков – мне нет нужды, распространяться о том, насколько это утверждение не обоснованно, – то разве справедливо, что в Англии и во Франции в настоящее время невозделанная часть земли состоит из участков, лежащих на равнинах и в долинах, а возделанные земли находятся на холмах? Напротив каждому известно, что в естественном состоянии оставлены именно земли, лежащие на возвышенностях, а также имеющие скудные почвы, и что, когда рост населения требует расширения земледелия, последнее распространяется с равнин на возвышенности. Может быть, раз в столетие люди могут осушить, Бедфордскую низменность или выкачать воду из Гарлемского озера, но такие явления составляют незначительные и преходящие исключения из нормального развития событий; и в старых странах которые вообще находятся на высокой ступени цивилизации, остается свершить не много деяний подобного рода*.
* Можно утверждать, что Ирландия составляет исключение; значительная часть всей имеющейся в этой стране земли все еще [1865 г.] остается непригодной для земледелия вследствие недостаточного осушения. Но хотя Ирландия является старой страной, неблагоприятные социальные и политические обстоятельства сделали ее страной бедной и отсталой. Нет вовсе никакой уверенности и в том, что ирландские болота, если их осушить и распахать, займут место рядом с упоминаемыми Кэри плодородными речными долинами или среди каких-либо иных земель, за исключением самых скудных.
Не сознавая того, Кэри сам приводит сильнейшее доказательство истинности закона, против которого он выступает, ибо одно из положений, отстаиваемых им наиболее энергично, гласит, что в развивающемся обществе цены на сырье, получаемое в сельском хозяйстве, имеют устойчивую тенденцию к росту. В таком случае элементарнейшие истины политической экономии показывают нам, что этого не могло бы произойти, если бы измеряемые трудом издержки производства этих продуктов не имели тенденции возрастать. Если приложение дополнительного труда к земле сопровождалось повышением пропорциональной отдачи от труда и это повышение пропорциональной отдачи являлось общим правилом, то цена получаемого с земли продукта, вместо того чтобы расти, необходимым образом должна падать по мере прогресса общества, если только издержки производства золота и серебра не упали того сильнее, а это случай настолько редкий, что за всю историю известно лишь два периода, когда такое падение издержек добычи золота и серебра имело место: первый последовал за открытием мексиканских и перуанских копей, второй – в котором мы ныне живем. В течение всех известных периодов, за исключением двух вышеуказанных, издержки производства драгоценных металлов были либо неизменными, либо росли. Следовательно, если справедливо утверждение о том, что по мере увеличения богатства и численности населения денежная цена сельскохозяйственного продукта имеет тенденцию возрастать, то и без других доказательств ясно, что тенденцию к возрастанию имеет и труд, который требуется для того, чтобы взрастить это большее количество продукта.
Я не захожу так далеко, как Кэри, и не утверждаю, что по мере роста населения издержки производства сельскохозяйственного продукта и соответственно его цена возрастают всегда и постоянно. Они имеют тенденцию возрастать; но действие этой тенденции может быть сдержано – и иногда его сдерживают на протяжении весьма длительных периодов. Результат зависит не от одного принципа, а от двух, совершенно противоположных. Существует другой фактор, пребывающий в постоянном и непримиримом противоборстве с законом убывающей доходности от земли; к рассмотрению этого фактора мы сейчас и приступим. Фактор этот не что иное, как прогресс цивилизации. Я пользуюсь этим общим и несколько неопределенным выражением потому, что явления, которые надлежит включить в предмет рассмотрения, настолько разнообразны, что любой термин, обладающий более ограниченным значением, едва ли смог бы все их объять.
Среди этих явлений наиболее очевидным является прогресс агрономических знаний, агрономического искусства и изобретений. Существует два рода усовершенствованных сельскохозяйственных процессов: одни из них наделяют землю способностью приносить больший абсолютный продукт без эквивалентного увеличения затрат труда; другие не обладают силой, позволяющей увеличивать объем продукта, зато обладают способностью сокращать затраты труда и расходы, ценой которых приобретают этот затраченный труд. К процессам первого рода следует причислить уничтожение парового поля, осуществленное путем введения севооборота, и использование новых сельскохозяйственных культур, которые можно с выгодой включить в севооборот. Изменение, произведенное в английском сельском хозяйстве к концу прошлого века посредством введения возделывания турнепса, считалось чем-то похожим на революцию. Значение улучшений такого рода проявляется не только в том, что они придают земле способность приносить урожай ежегодно, а не оставаться не использованной через каждые 2-3 года для восстановления своих сил, но также и в непосредственном увеличении плодородия земли, поскольку значительный рост поголовья скота в результате увеличения производства кормов позволяет получать большее количество навоза для удобрения земель, занятых под зерновыми культурами. Следующим по порядку идет введение новых продовольственных культур, например картофеля, содержащих большее количество питательных веществ, или более продуктивных видов и разновидностей одного и того же растения, такого, как шведский турнепс. В этот же разряд улучшений надлежит поместить изучение свойств различных видов удобрений и максимально эффективных способов их применения; внедрение новых и более действенных удобрений, таких, как гуано, и использование с той же целью веществ, которые прежде растрачивали впустую; изобретения, подобные глубокой вспашке или керамическим дренажным трубам; улучшение пород или откорма рабочего скота; увеличение поголовья скота, который потребляет и превращает в пригодную для человека пищу то, что в противном случае пропало бы без толку, и тому подобное. Улучшениями другого рода – теми, что уменьшают затраты труда, не увеличивая при этом производительной способности земли, – являются такие улучшения, как усовершенствование конструкции сельскохозяйственных орудий; внедрение их новых видов, которые экономят физический труд, например веялки и молотилки; более искусное и экономичное применение мускульных усилий, например столь медленно свершавшееся в Англии внедрение шотландского способа пахоты упряжкой из двух лошадей, обслуживаемой одним пахарем, вместо обслуживаемой двумя работниками упряжки из трех или четырех лошадей, и т. д. Такие улучшения не увеличивают плодородия земли, но они в равной с улучшениями первого рода степени рассчитаны на то, чтобы противодействовать тенденции издержек производства сельскохозяйственного продукта возрастать по мере роста населения и спроса.
Результат, аналогичный тому, который приносят сельскохозяйственные улучшения второго рода, дает и совершенствование средств сообщения. Хорошие дороги равносильны хорошим орудиям. Не имеет никакого значения происходит ли экономия труда в процессе извлечения продукта из земли или же в процессе доставки этого продукта к месту потребления, не говоря уж о том, что сокращение издержек перевозки удобрений издалека или облегчение множества подобных перевозок с места на место, в пределах одного хозяйства, сокращает труд, затрачиваемый на само возделывание земли. Железные дороги и каналы, в сущности, снижают издержки производства всех отправляемых по ним на рынок товаров; и в буквальном смысле снижают издержки производства всех тех товаров, для производства которых все необходимые приспособления и материалы доставляют по этим путям сообщения. Благодаря железным дорогам и каналам можно возделывать такие земли, которые в других условиях стоило бы обрабатывать лишь в случае повышения цен на производимые продукты. В отношении продовольствия или материалов, доставляемых из-за моря, аналогичный эффект имеют усовершенствования в мореплавании.
Из сходных соображений следует, что многие усовершенствования сугубо технического характера, которые не имеют, по крайней мере внешне, никакого особенного отношения к сельскому хозяйству, тем не менее позволяют получать данное количество продовольствия при меньших затратах труда. Значительное усовершенствование в процессе выплавки железа привело бы к удешевлению сельскохозяйственных орудий, снизило стоимость железных дорог, вагонов и телег, кораблей и, возможно, построек, а также многих других предметов, которые в настоящее время создают, не используя железо, поскольку оно слишком дорого; результатом всего этого было бы снижение издержек производства продовольствия. Такое же следствие будет иметь и усовершенствование в процессах, составляющих то, что можно назвать обработкой, которой подвергают продовольственное сырье после того, как оно убрано с полей. Когда для помола зерна впервые применили силу ветра или воды, это новшество привело к удешевлению хлеба в столь же большой степени, как и весьма важное агрономическое открытие; всякое крупное усовершенствование в конструкции мельниц окажет сходное воздействие в том же направлении. Последствия удешевления перевозок уже рассмотрены. Имеются также технические изобретения, которые облегчают осуществление всех крупномасштабных работ на поверхности земли. Совершенствование способов нивелирования важно для устройства осушительных систем, не говоря уж о строительстве каналов и железных дорог. В Голландии и в некоторых районах Англии болота осушают помпами, приводимыми в действие силой ветра или пара. Там, где необходимо сооружение оросительных каналов, водоемов или дамб, инженерное искусство создает огромные возможности для удешевления производства.
Те усовершенствования в обрабатывающей промышленности, которые нельзя использовать для облегчения самого производства продовольствия ни на какой из его стадий и которые поэтому не помогают противодействовать сокращению пропорциональной отдачи на труд, затраченный на возделывание земли, или замедлять это сокращение, дают, однако, другой эффект, практически равносильный предыдущему. Эти усовершенствования все же, в известной степени компенсируют то, что они не предотвращают.
Поскольку вое виды обрабатываемых промышленностью материалов получают от земли и из нее, а многие виды сырья дает сельское хозяйство, которое, в частности, всецело обеспечивает сырьем текстильную промышленность, общий закон, регулирующий получаемую от земли продукцию – закон убывающей доходности, – в конечном счете должен относиться к промышленности так же, как и к сельскому хозяйству. По мере того как население увеличивается, а способность земли давать возрастающий продукт испытывает все более сильное напряжение, получение всякого дополнительного количества материалов, а также продовольствия должно происходить за счет затрат труда, возрастающих более чем пропорционально по сравнению с увеличением объема продукции. Но так как стоимость сырья составляет обычно весьма малую долю общих издержек промышленного производства, сельскохозяйственный труд, имеющий отношение к производству промышленных товаров, также составляет лишь малую часть всего воплощенного в товаре труда. Весь прочий труд по мере увеличения объема производства имеет постоянную и сильную тенденцию к сокращению. Промышленные производства в гораздо большей, нежели сельское хозяйство, степени поддаются техническому усовершенствованию и позволяют внедрять изобретения, экономящие труд; мы уже видели, в сколь огромной мере разделение труда и его искусное и экономное распределение зависят от масштабов рынка и от возможности производить товары в больших количествах. Соответственно в промышленности причины, способствующие увеличению производительности труда, решительно преобладают над той единственной причиной, которая ведет к сокращению производительности труда; вызванный общественным прогрессом рост производства происходит не при возрастании, а при постоянном снижении его относительных издержек. Этот факт нашел свое проявление в наблюдавшемся на протяжении последних двух столетий постоянном падении цен и стоимостей почти всех промышленных товаров, – падении, ускоренном техническими открытиями последних 70 или 80 лет и поддающемся продлению и расширению далее любого предела, какой можно было бы определить уверенно и точно.
Теперь совершенно понятно, что с увеличением продукта эффективность сельскохозяйственного труда может постепенно понижаться; вследствие этого цены на продовольствие могут постепенно возрастать, и производство продовольствия для всего населения может потребовать привлечения труда все большей его части; между тем производительная сила труда во всех прочих отраслях производства может возрастать столь стремительными темпами, что необходимое для производства продовольствия количество труда будет получено за счет экономии его в промышленных отраслях и, несмотря ни на что, полученный больший продукт в целом удовлетворит совокупные потребности общества лучше, нежели прежде. Выгоды могут распространиться даже на беднейший класс общества. Удешевление одежды и жилищ может компенсировать представителям этого класса удорожание продовольствия.
Таким образом, нет ни одного возможного усовершенствования, которое тем или иным образом не оказывает влияния, противодействующего закону убывающей доходности от сельскохозяйственного труда. Этот эффект дают не только улучшения в сфере производства. Таким же образом действуют улучшения в формах правления и почти во всех других сферах нравственной и общественной жизни. Представим себе страну, пребывающую в том состоянии, в каком находилась Франция до революции – налогами обложены почти исключительно производительные классы, причем в соответствии с таким принципом, как будто они являются, в сущности, штрафом за производственную деятельность; при этом невозможно добиться какого-либо удовлетворения за любое нарушение права собственности или оскорбление личности, если оно причинено людьми, пользующимися силой или влиянием при дворе. Даже если мы посмотрим на тот результат, который дала революция лишь в плане увеличения производительности труда, разве ураган, снесший этот порядок вещей, не был равносилен многим изобретениям в сфере производства? Отмена лежавшего на сельском хозяйстве такого налогового бремени, как десятина, имеет тот же эффект, как если бы труд, необходимый для получения существующего объема продукции, внезапно сократился на одну десятую. Отмена хлебных законов или любых иных ограничений, не позволяющих производить товары там, где издержки их производства минимальны, равносильна огромному улучшению в самом производстве. Когда участок плодородной земли, ранее бывший охотничьим угодьем или предназначавшийся для иных увеселительных целей, освобождается под возделывание, совокупная производительность сельскохозяйственного труда возрастает. Хорошо известно, какое ослабляющее влияние на эффективность сельскохозяйственного труда оказало в Англии скверное исполнение законов о Вспомоществовании бедным, а в Ирландии еще более пагубное влияние – дурная система аренды земли. Никакие улучшения не воздействуют на производительность труда более непосредственным образом, чем улучшения в порядке аренды и в законах, касающихся земельной собственности. Упразднение майоратов, удешевление процедуры передачи собственности и все, что бы ни способствовало проявлению присущей земле тенденции в условиях свободной системы переходить из рук тех, кто способен извлечь из нее немногое, в руки тех, кто может извлечь из нее больше; замена аренды, не оформленной договором и не имеющей определенного срока, долгосрочной арендой, а никуда не годной коттерской системы – любой сколько-нибудь терпимой системой аренды; прежде всего обретение постоянной заинтересованности в земле теми людьми, которые ее обрабатывают, – все эти вещи являются столь же реальными улучшениями производства, а некоторые из них имеют столь же большое значение, как изобретение «дженни» – прядильного станка периодического действия или паровой машины.
То же самое мы можем сказать и об улучшениях в деле просвещения. Сообразительность рабочего является одним из важнейших элементов производительности труда. В некоторых самых цивилизованных странах современный [1848 г.] уровень умственного развития настолько низок, что едва ли есть еще какой-либо источник, от которого можно ожидать более неограниченного увеличения производительной силы труда, чем от наделения умом тех людей, которые ныне имеют только руки. Старательность, бережливость и общая благонадежность работников важны так же, как и их развитие. Дружеские отношения и общность интересов, взаимное сочувствие между рабочими и хозяевами также в высшей степени важны; следовало бы оказать – были бы важны, потому что не известно, существует ли где-нибудь подобное чувство дружеского союза. Благотворное воздействие на производство совершенствование ума и личности оказывает не только тогда, когда оно затрагивает класс трудящихся. Увеличение умственной энергии, более солидное образование и более острое сознание долга, стремление к общественному интересу и благотворительности дали бы богатым и праздным классам право и способность выступать в роли инициаторов и покровителей самых ценных улучшений как экономического порядка, так и учреждений и обычаев своей страны. Посмотрим лишь на самые очевидные явления: отсталость французского сельского хозяйства как раз в тех моментах, в которых можно было бы ожидать полезного влияния просвещенного класса, отчасти объясняется исключительной приверженностью наиболее богатых землевладельцев к городским интересам и удовольствиям. Вряд ли есть какое-либо возможное улучшение дел человеческих, которое наряду с другими благами не оказало бы, прямо или косвенно, благотворного воздействия на производительность труда. Поистине, силу приверженности к промышленным занятиям во многих случаях следовало бы умерить посредством более широкого и возвышенного умственного образования, но тот труд, который действительно прилагают к этим занятиям, почти всегда будет становиться все более эффективным.
Прежде чем указать те главные выводы, которые следует сделать из природы двух противоборствующих сил, определяющих производительность сельскохозяйственного труда, мы должны заметить, что сказанное нами о сельском хозяйстве с небольшими вариациями справедливо и в отношении других занятий, воплощением которых является сельское хозяйство, – в отношении всех отраслей, занимающихся извлечением сырья из недр земного шара. Например, горнодобывающая промышленность обычно дает большую продукцию при более чем пропорциональном росте издержек. Горнодобывающая промышленность функционирует хуже, нежели сельское хозяйство, ибо даже для того, чтобы добыть обычный ежегодный объем продукции, этой отрасли требуются все большие и большие затраты труда и капитала. Поскольку шахты или рудники не воспроизводят извлеченные из них уголь или руду, то не только все шахты в конце концов будут истощены, но даже тогда, когда они еще не обнаруживают признаков истощения, их приходится эксплуатировать при постоянно возрастающих издержках: стволы шахт приходится все более углублять, штольни – отводить все далее от стволов и использовать все больше энергии для откачки воды из шахт; продукцию приходится поднимать с большей глубины или доставлять на большие расстояния. Следовательно, закон убывающей доходности применим к горной промышленности в еще более неограниченном смысле, чем к сельскому хозяйству; но противодействующая этому закону сила, сила усовершенствований в сфере производства, также действует в гораздо большей степени. Операции по разработке недр поддаются техническим усовершенствованиям в большей степени, нежели сельскохозяйственные работы; свое первое значительное применение паровая машина получила в горнодобывающей промышленности; существуют неограниченные возможности для усовершенствования тех химических процессов, посредством которых получают металлы. Имеется и другая возможность, отнюдь не редко реализующаяся на практике, которая выступает в качестве противовеса движению всех рудников и шахт к истощению, – открытие новых залежей, по богатству равных существующим или превосходящих их.
Подведем итоги: все естественные факторы, имеющиеся в ограниченных количествах, не только ограничены в своей конечной производительной силе, но задолго до того, как эта сила подвергается предельному напряжению, удовлетворяют любой дополнительный спрос на все более тяжелых условиях. Действие этого закона можно, однако, приостановить или одержать на время посредством всего, что увеличивает общую власть человека над природой, в особенности же посредством любого расширения человеческих знаний о свойствах и возможностях естественных факторов и являющегося следствием этих знаний господства людей над силами природы.
§ 1. Из предыдущего изложения мы видим, что предел: увеличения производства обусловлен одной из двух причин – нехваткой капитала или недостатком земли. Рост производства приостанавливается либо потому, что эффективное стремление к накоплению не обладает силой, достаточной для того, чтобы производить дальнейшее увеличение капитала, либо потому, что, как бы ни были люди, имеющие излишек дохода, расположены к сбережению какой-то его части, ограниченное количество земли, находящееся в распоряжении данного сообщества, не допускает применения дополнительного капитала с получением такого дохода, который служил бы достаточным вознаграждением за воздержание.
Для тех стран, где принцип накопления столь же ослаблен, как у различных народов Азии; где люди не станут ни сберегать, ни трудиться с целью получения средств для накопления иначе, как под побуждающим воздействием необычайно высоких прибылей – да и то лишь в том случае, если этих прибылей не приходится ждать в течение продолжительного времени; где либо слабо развиты производства, либо велик объем работ, требующих тяжелого, ручного труда, потому что для внедрения приспособлений, заставляющих природные силы выполнять работу, на которую затрачивают труд людей, там нет ни свободного капитала, ни достаточной предусмотрительности, – с экономической точки зрения для таких стран необходимо усиление трудолюбия и эффективного стремления к накоплению. Средствами к достижению этого служат, во-первых, улучшение форм управления, более совершенная защита собственности; умеренные налоги и уничтожение произвольных вымогательств, осуществляемых под видом сбора налогов; более долгосрочная и выгодная для арендаторов система аренды, обеспечивающая земледельцу, насколько это возможно, безраздельное обладание теми полученными благодаря трудолюбию, искусности и экономии выгодами, каких земледелец может добиться собственными усилиями. Во-вторых, желаемого результата можно достичь посредством повышения уровня умственного развития народа, искоренения обычаев или предрассудков, препятствующих эффективному использованию труда, и развития умственной активности, пробуждающей в людях новые устремления. В-третьих, средством достижения указанных целей является внедрение заимствованных из-за рубежа ремесел, позволяющих увеличить прибыли, которые можно извлечь из дополнительного капитала, до размера, соответствующего малой силе стремления к накоплению, а также привлечение иностранного капитала, что делает рост производства не зависящим более от бережливости или предусмотрительности самих жителей. Кроме того, иностранный капитал если и не посредством фактического улучшения материального положения жителей, то посредством внедрения в их сознание новых понятий и сокрушения оков, налагаемых обычаями и привычками, имеет свойство порождать у местного населения новые потребности, большие устремления и заставляет их больше думать о будущем. В большей или меньшей мере эти соображения относятся к населению всех стран Азии, а также к наименее цивилизованным и неразвитым в промышленном отношении районам Европы, например России, Турции, Испании и Ирландии.
§ 2. Но есть и другие страны – и во главе их стоит Англия, – в которых ни дух трудолюбия, ни эффективное стремление к накоплению не нуждаются в каком-либо поощрении; где люди будут в поте лица трудиться за малое вознаграждение и ради получения небольшой прибыли будут сберегать крупные средства; где, хотя бережливость трудящихся гораздо ниже желаемой, у более состоятельной части общества дух накопления необходимо скорее ослабить, нежели усилить. В этих странах вообще бы не было недостатка в капитале, если бы его увеличение ни когда не тормозилось или совсем не прекращалось вследствие слишком значительного сокращения доходов на капитал. Именно эта присущая доходам тенденция к постепенному сокращению является причиною того, что рост производства зачастую сопровождается ухудшением положения производителей; а эта тенденция, которая со временем может полностью приостановить рост производства; является следствием необходимых и неотъемлемых условий получения продукта земли.
Во всех странах, сельское хозяйство которых миновало уже довольно1 раннюю стадию своего развития, всякое увеличение спроса на продовольствие, вызванное ростом населения, всегда будет приводить к уменьшению той доли продовольствия, которая доставалась бы каждому индивидууму при справедливом разделе продовольствия, если только одновременно с увеличением спроса не произойдет улучшений в деле производства продовольствия. За неимением неосвоенных участков плодородной земли или новых усовершенствований, способствующих удешевлению продуктов питания, увеличения объема продукции никогда нельзя добиться иначе, чем посредством увеличения затрат труда в пропорции, превышающей ту, в какой возрастает объем сельскохозяйственной продукции. Населению придется либо больше трудиться, либо меньше есть, или добывать обычное количество продовольствия, жертвуя ради этого какой-то частью других привычных удобств. Всякий раз, когда, несмотря на рост населения2, необходимость принесения этих жертв откладывалась, это случалось потому, что изобретения, облегчающие производство, продолжают появляться и совершенствоваться, потому, что приспособления, которые люди придумали для повышения эффективности своего труда, позволяют им на равных бороться с природой и исторгать у ее непокорных сил новые ресурсы с той же быстротой, с какой человеческие потребности используют и поглощают старые ресурсы.
1 [В 6-м издании (1865 г.) слово «Довольно» заменило слово «очень», употребленное в первоначальном тексте.]
2 [Уточняющее придаточное предложение «Несмотря на рост населения» было внесено в 6-е издание (1865 г.).]
Из этого следует тот важный вывод, что необходимость сдерживать рост населения не является особенностью, которая свойственна, как полагают многие, исключительно положению, характеризующемуся значительным имущественным неравенством. На любой определенной стадии развития цивилизации невозможно обеспечить большее число людей столь же хорошо, как их меньшее число. Не социальная несправедливость, а скупость природы является причиной бедствий, связанных с перенаселением. Несправедливость в распределении богатства даже не усугубляет этого зла, самое большее, она является причиной того, что зло это начинает ощущаться несколько ранее. Напрасно говорить о том, что все появившиеся на свет в результате роста населения, помимо ртов, наделены и руками. Народившиеся едоки требуют столько же пищи, сколько и взрослые, а руки их производят меньше. Если бы все орудия производства были общей собственностью всего народа, а продукт делился бы между всеми людьми строго поровну и если бы в устроенном таким образом обществе труд был бы столь же энергичен, а продукт имелся бы в таком же обилии, как ныне, то этого было бы достаточно для того, чтобы все население имело высокий уровень благосостояния. Но если бы численность этого населения удвоилась – что при существующих привычках людей и при таком поощрении к росту населения, несомненно, произошло бы за период немногим более 20 лет, – каково бы стало тогда материальное положение этих людей? Если методы производства за тот же период не будут усовершенствованы в почти беспримерной степени3, то, дабы обеспечить продовольствием столь значительно увеличившееся население, придется обратиться к возделыванию более скудных земель, а на лучших применить более трудоемкую и хуже вознаграждаемую обработку. Все это сделает в силу неизбежной необходимости каждого члена этого общества беднее, чем прежде. если же население будет по-прежнему расти теми же темпами, то вскоре наступит момент, когда никто не будет иметь ничего, кроме самого необходимого, а после этого придет время, когда никто не будет иметь в достаточном количестве даже предметов первой необходимости и дальнейший рост населения приостановится вымиранием.
3 [Так начиная с 3-го издания (1852 г.). Первоначальный текст был таков: «... В столь беспрецедентной степени, чтобы производительная сила труда удвоилась».]
Увеличивается или уменьшается в данное время продукт производства пропорционально затраченному труду, улучшается или ухудшается в среднем положение людей, зависит от того, растет ли население быстрее, чем совершается процесс улучшения, или же процесс улучшения протекает темпами более быстрыми, чем темпы роста населения. Что касается положения народа в среднем, то всякое дальнейшее увеличение численности населения после того, как оно уже достигло такой степени плотности, какая позволяет воспользоваться основными благами комбинирования труда, идет ему во вред. Но процесс улучшения оказывает противодействие этой тенденции и позволяет большему числу людей жить, не испытывая какого либо ухудшения материального положения и даже с постоянным повышением среднего уровня благосостояния. Процесс улучшения надлежит понимать здесь в широком смысле, объемлющем не только новые изобретения в сфере производства или расширение использования уже известных изобретений, но и улучшения государственно-политических учреждений, образования, воззрений и человеческих дел вообще – при условии, что эти улучшения имеют тенденцию, как это бывает почти со всеми улучшениями, придавать производству новые стимулы или возможности. Если производительные силы страны возрастают настолько стремительно, насколько это необходимо для такого увеличения продукта, какого требует растущее население, то нет нужды получать дополнительный продукт за счет возделывания земель еще более бесплодных, чем самые худшие из возделываемых в настоящее время, или за счет приложения дополнительного труда к уже освоенным землям при уменьшающейся отдаче от этого труда. И во всех случаях эту потерю сил компенсирует возросшая эффективность, с которой в процессе совершенствования используют труд в промышленных отраслях. Тем или другим образом возросшее население обеспечено, и всем живется так же хорошо, как и прежде. Но если рост человеческой власти над природой приостанавливается или замедляется, а население не снижает темпов своего роста; если люди, обладая лишь имеющейся у них властью над силами природы, попытаются побудить их к увеличению продукта, то этот дополнительный продукт возросшее население не сможет получить иначе, чем потребовав от каждого больших усилий или сократив долю, в среднем причитающуюся каждому из совокупного продукта.
В действительности в одни периоды быстрее растет население, в другие – более быстрыми темпами происходят улучшения. В Англии на протяжении длительного периода, предшествовавшего Французской революции, население росло медленно; но процесс улучшений, по крайней мере в сельском хозяйстве, по-видимому, протекал еще медленнее, поскольку цены на зерно существенно повысились, хотя не произошло ничего такого, что снизило бы стоимость драгоценных металлов, и Англия из страны, экспортирующей продовольствие, стала страной, импортирующей его. Впрочем, эти факты не вполне убедительны ввиду того, что необычайно большое число урожайных лет в первой половине прошлого столетия и малое их число во второй половине и были одной из причин повышения цен в этот последний период, но причиной посторонней для обычного развития общества. Не известно, была ли снизившаяся производительность труда в сельском хозяйстве компенсирована в течение этого периода усовершенствованиями в промышленных отраслях или же снижением стоимости импортных товаров. Но со времени великих технических изобретений Уатта, Аркрайта и их современников отдача от труда возрастала, вероятно, столь же быстро, как и численность населения, и могла бы превзойти возрастание последнего, если бы это же самое увеличение отдачи труда не оказало стимулирующего воздействия на свойственную человеческому роду способность к размножению. В течение последних 20 или 30 лет [1857 г.] распространение более совершенных агрономических методов было столь стремительным, что земля теперь дает продукт, который пропорционально затраченному на его производство труду даже больше, чем прежде; цена на зерно в среднем стала значительно ниже, даже еще до того, как отмена хлебных законов столь существенно облегчила на данный момент давление населения на производство. Но хотя на протяжении какого-то отрезка времени процесс улучшений может протекать такими же – или даже более быстрыми – темпами, какими увеличивается численность населения, его темпы, конечно же, никогда не сравняются с теми, на какие способен рост населения; и если рост населения не будет действительно сдержан, то ничто не сможет предотвратить общего ухудшения положения рода человеческого. Если бы рост населения сдерживался еще сильнее при осуществлении тех же самых улучшений, то нация или все человечество пользовались бы гораздо большим объемом благ, чем теперь. Новые позиции, завоеванные в борьбе с природой при помощи улучшений, не были бы полностью использованы просто на то, чтобы содержать большее число людей. Хотя валовой продукт и не был бы столь велик, его приходилось бы больше в расчете на душу населения.
§ 3. Когда темпы роста населения превосходят темпы процесса улучшений и страна вынуждена добывать средства к существованию при все более и более неблагоприятных обстоятельствах вследствие того, что ее земля не может удовлетворять дополнительный спрос иначе, как на более тяжких условиях, существуют средства, при помощи которых есть надежда смягчить эту суровую необходимость, хотя бы даже не произошло никаких изменений в привычках населения, влияющих на возрастание его численности. Первое из этих средств – ввоз продовольствия из за рубежа, второе – эмиграция.
Разрешение ввозить из другой страны более дешевое продовольствие равносильно агрономическому открытию, благодаря которому стало бы возможно производить продовольствие в стране-импортере при сходном снижении издержек этого производства. Эта мера точно также увеличивает производительную силу труда. До разрешения ввозить продовольствие из-за рубежа вознаграждение за труд было равно такому-то количеству продовольствия, полученному за такое-то количество труда, который был затрачен на его производство; после того как импорт продовольствия был разрешен, вознаграждение стало равняться большему количеству продовольствия, полученному за такое же, как и прежде, количество труда, которое затрачено на производство хлопчатобумажных тканей, металлических изделий или каких-то других товаров, идущих в обмен на продовольствие. В том и другом случае на какое-то время прекращается уменьшение производительной силы труда; однако в обоих случаях уменьшение это тотчас же возобновляется – отступивший прилив начинает снова наступать. Может показаться, однако, что если какая-нибудь страна получает необходимое ей продовольствие со столь обширной территории, какую представляет собой весь обитаемый мир, то любое увеличение числа едоков в одном его уголке не может оказать значительного воздействия на такое огромное пространство. Численность населения этой страны мотет удвоиться и утроиться, а ее жители и не почувствуют последствий такого увеличения в сколько-нибудь усилившемся напряжении, С которым станут функционировать источники получения продовольствия, или в каком-нибудь повышении цен на продовольствие во всем мире. Но в этом расчете не учтены некоторые обстоятельства.
Прежде всего страны, откуда можно импортировать зерно, занимают не всю сушу, а главным образом те ее части, которые непосредственно прилегают к морским побережьям и судоходным рекам. В большинстве же стран морские побережья являются той частью территории, которая заселена ранее и плотнее всего, и здесь редко имеется излишнее продовольствие. Поэтому главным источником снабжения продовольствием служат полосы земли, лежащие по берегам некоторых судоходных рек – таких, как Нил, Висла или Миссисипи; а в странах, производящих продовольствие, подобных земель не так уж много для того, чтобы они могли удовлетворять быстрорастущий спрос в течение неограниченного времени и без усиления напряжения в производительных силах земли. При нынешнем: состоянии путей и средств сообщения [1871 г.] получить дополнительные количества зерна с площадей, лежащих во внутренних, удаленных от морских побережий и судоходных рек областях, в большинстве случаев практически невозможно. Благодаря прокладке шоссейных дорог, строительству каналов и железных дорог указанное препятствие будет в конце концов уменьшено настолько, что перестанет быть непреодолимым; но прогресс в этом деле Идет медленно, и даже очень медленно, во всех экспортирующих продовольствие странах, за исключением Америки. Между тем развитие путей и средств сообщения не может идти наравне с ростом населения, если только этот рост не будет ограничен.
Далее, даже если бы продовольствие можно было получать со всей площади стран, экспортирующих зерно, а не с малой части их территории, то все равно количество продовольствия, какое можно производить на этих площадях без пропорционального увеличения издержек производства, будет ограниченно. Экспортирующие продовольствие страны можно разделить на две группы – те, в которых эффективное стремление к накоплению сильно, и те, в которых оно слабо. В Австралии и Соединенных Штатах Америки эффективное стремление к накоплению сильно; капитал быстро возрастает, и производство продовольствия можно расширять очень быстро. Но в таких странах и рост населения происходит необычайно стремительно. Сельское хозяйство таких стран должно обеспечивать как собственное растущее население, так и растущее население стран, импортирующих продовольствие. Население таких стран в силу естественного хода вещей очень скоро и непременно окажется вынужденным обратиться к возделыванию земель, если не менее плодородных, то по крайней мере более удаленных и менее доступных, что одно и то же, и к методам земледелия, подобным тем, какие практикуют в старых странах, – методам, дающим меньший объем продукции пропорционально затратам труда и капитала.
Но стран где одновременно имеется и дешевое продовольствие, и значительное промышленное производство, немного – ими являются лишь те страны, в которых ремесла и навыки, свойственные цивилизованной жизни, перенесены на богатые и невозделанные земли во вполне развитом виде. Из старых же стран могут экспортировать продовольствие только те, собственное промышленное производство которых пребывает в весьма отсталом состоянии, потому что капитал и, следовательно, население никогда не увеличивались темпами, достаточно быстрыми для того, чтобы вызвать повышение цен на продовольствие. К таким странам относятся [1848 г.] Россия, Польша и страны, лежащие на дунайских равнинах. В этих районах эффективное стремление к накоплению слабо, ремесла и методы производства в высшей степени несовершенны, капитал имелся в недостаточном количестве и возрастает, в особенности за счет внутренних источников, медленно. В том случае, если бы спрос на продовольствие для экспорта в другие страны возрос, эти районы смогли бы осуществить увеличение производства продовольствия в масштабах, позволяющих удовлетворить этот спрос, лишь постепенно. Капитал, необходимый для этого, нельзя было бы получить за счет перемещения в сельское хозяйство капитала, вложенного в другие сферы, ибо таких других сфер не существует. Хлопчатобумажные ткани или металлические изделия, которые можно было бы получать из Англии в обмен на зерно, русские и поляки производят теперь сами и обойдутся без английских товаров. Можно было бы рассчитывать на какие-то положительные изменения, которые со временем произошли бы вследствие возросших усилий, к которым побуждал бы производителей открытый для их продукта рынок; по привычки, царящие в странах, сельское население которых состоит из крепостных или крестьян, только что освободившихся от крепостничества, противоположны привычкам, благоприятствующим такому росту усилий, и даже в наш динамичный век эти привычки меняются не так быстро. Если же полагаться на большие затраты капитала как на тот источник, благодаря которому должен возрастать продукт, то средства для этих затрат непременно придется получать либо путем медленного процесса сбережения, происходящего под воздействием побуждений, которые дадут новые товары и расширившиеся связи (а в этом случае население, вероятнее всего, стало бы расти столь же быстро), либо из других стран. Если Англии необходимо получать быстро возрастающее количество зерна из России или Польши, то, для того чтобы произвести это количество зерна, в эти страны должен направиться английский капитал. Однако это сопряжено со столь многими трудностями, что становится положительно невыгодным. Такому перемещению капитала препятствуют различия в языках, образе жизни и тысяча других преград, поставленных учреждениями и общественными отношениями, которые существуют в стране – импортере капитала; а кроме того, это перемещение капитала неизбежно дало бы росту населения в стране – импортере капитала столь сильный стимул, что почти весь полученный таким образом прирост продовольствия был бы потреблен в самой же этой стране; следовательно, если бы перемещение капитала из одной страны в другую не было почти единственным способом внедрения иностранных ремесел, методов производства и действенного стимулирования отсталой цивилизации этих стран к развитию, то на это перемещение нельзя бы было полагаться как на средство, позволяющее увеличивать экспорт продовольствия и обеспечивать другие страны постоянно и беспредельно растущим количеством продовольствия. Но развитие цивилизации – процесс медленный, предоставляющий достаточно времени для столь значительного увеличения населения и в самой стране – импортере капитала, и в получающих из нее продовольствие странах, в результате эффект, который возымеет этот процесс в деле сдерживания роста цен на продовольствие в условиях возрастающего спроса на продукты питания, вряд ли будет иметь решающее значение как для всей Европы, так и для какой-нибудь отдельной страны.
Следовательно, во всех случаях, когда рост населения происходит темпами более быстрыми, чем процесс улучшений, закон убывания доходности производства применим не только к странам, население которых кормится продуктами, полученными с собственной территории, но в равной мере и к странам, которые проявляют желание получать продовольствие из любого доступного места, где это продовольствие дешевле. И действительно, внезапное и резкое удешевление продовольствия, каким бы образом оно ни было осуществлено, подобно любому другому внезапному улучшению ремесел, наук и навыков, отбросило бы естественное развитие вещей на ступень-другую, не изменив, впрочем, хода и направления этого развития4. Свобода ввоза продовольствия дает еще одну возможность достигнуть, хотя бы временно, положительных результатов, причем более значительных, чем когда-либо предполагали как злейшие противники свободы торговли продовольствием, так и самые ярые ее приверженцы. Кукуруза, или индейское зерно, является продуктом, который можно производить в количествах, достаточных для того, чтобы прокормить всю Англию, при издержках, принимая во внимание его питательные качества, меньших, чем издержки производства такого же количества картофеля. Если когда-нибудь кукуруза заменит пшеницу в качестве основного продукта питания бедноты, то производительная сила труда в деле добывания продовольствия возрастет в столь огромной мере, а расходы на содержание семей сократятся настолько, что для того, чтобы поглотить этот огромный прирост средств к существованию, населению, даже если оно начнет расти такими темпами, как в Америке, потребуется, вероятно, несколько поколений.
4 [Данное предложение в 3-м издании (1852 г.) заменило следующий отрывок первоначального текста: «Поистине, если бы освобождение торговли хлебом от ограничений произвело, в прошлом или будущем, внезапное удешевление продовольствия, то это, подобно любому другому внезапному улучшению ремесел, наук и навыков, отбросило бы естественное развитие вещей на ступень или две, вовсе не изменяя, однако, его хода и направления. Поначалу каждому досталась бы большая доля продукта, но эта большая доля немедленно начала бы уменьшаться, этот процесс продолжался бы до тех пор, пока население возрастало бы и его рост не сопровождался другими событиями, имеющими противоположную и уравновешивающую тенденцию.
Пока было бы преждевременно пытаться решить, возможно ли, чтобы отмена хлебных законов дала значительное расширение тех пределов, до которых может возрасти численность населения, хотя бы на время. Все составляющие этот вопрос элементы ввергнуты во временный беспорядок последствиями недородов и полного неурожая картофеля. Но насколько можно предвидеть, имеется, по-видимому, мало оснований для того, чтобы ожидать, что ввоз обычных продуктов питания будет столь велик по объему или сможет возрастать с такой быстротой, чтобы значительно помешать действию общего закона».]
§ 4. Помимо ввоза зерна, существует еще одно средство, к которому может прибегнуть нация, испытывающая тяжкое давление возрастающей численности населения, – не на имеющийся у нее капитал, а на производительную способность ее земли; я имею в виду эмиграцию, особенно в форме колонизации. Эффективность этого средства – в той мере, в какой его практикуют, – реальна, ибо суть его заключается в поисках за пределами страны таких не освоенных участков плодородной земли, которые, находись они в самой этой стране, позволили бы удовлетворить спрос растущего населения, причем без какого-либо падения производительности труда. Поэтому, если район, предназначенный для колонизации, находится близко, а народ по своим привычкам и вкусам не противится переселению, указанное средство вполне эффективно. Переселение из старых районов американской конфедерации на новые территории, равносильное во всех отношениях колонизации, позволяет населению беспрепятственно расти в масштабах всего союза североамериканских штатов, причем пока этот рост не вызывает снижения отдачи на труд или увеличения трудностей в деле добывания средств к существованию. Если бы Австралия или внутренние области Канады были бы столь же близки к Англии, как Висконсин или Айова близки к Нью-Йорку; если бы избыточное население могло уходить туда, не пересекая океана, и обладало такой же предприимчивостью, любовью к риску, таким же беспокойным характером и столь же малой приверженностью к жизни в родных местах, как родственное ему население Новой Англии, то названные незаселенные континенты оказали бы Соединенному Королевству ту же услугу, какую старые североамериканские штаты получают от новых. Но в таком положении, в каком теперь находится Англия, разумно осуществляемая эмиграция является, пожалуй, одним из важнейших средств резкого и быстрого снижения давления численности населения; при чрезвычайном стечении обстоятельств, как, например, в Ирландии, находящейся под воздействием трех факторов – неурожая картофеля, закона о бедных и массового сгона арендаторов с земли по всей стране, – добровольная эмиграция может в случае особо тяжкого кризиса привести к переселению значительно большего числа людей, чем то, какое когда-либо предлагали переселить в один прием в соответствии с общенациональным планом эмиграции 5. Все еще предстоит доказать на опыте 6, возможно ли поддерживать постоянный поток эмиграции на уровне, достаточном для того, чтобы, как в Америке, эмиграция поглощала всю ту часть ежегодного прироста населения (в том случае, когда этот прирост происходит с максимальной быстротой), которая, превышая успехи, достигнутые в навыках и ремеслах за тот же краткий период, имеет тенденцию осложнять жизнь каждого человека, пользующегося средним достатком. И до тех пор пока этого нельзя сделать, эмиграция не может избавить от необходимости сдерживать рост населения, даже если рассматривать эту проблему с экономической точки зрения. Здесь нам нет необходимости вдаваться в дальнейшее об суждение этой проблемы. Колонизация, в общем, как практический вопрос, ее значение для старых стран и принципы, на основе которых ее следовало бы осуществлять, будут подробнее рассмотрены в одном из последующих разделов данного трактата.
5 [Это упоминание об Ирландии («при чрезвычайном... планом эмиграции») внесено в 3-е издание (1852 г.).]6 [Так, начиная с 6-го издания (1865 г.), первоначальный текст был таков: «Невероятно, чтобы даже при самых совершенных приготовлениях постоянный поток» и т. д.]
§ 1. Основные положения, изложенные в первой части этого трактата, в некоторых отношениях значительно отличаются от тех положений, к рассмотрению которых мы теперь приступаем. Законы и условия производства богатства имеют характер истин, свойственный естественным наукам. В них нет ничего, зависящего от воли, ни чего такого, что можно было бы изменить. Все, что бы люди ни производили, должно быть произведено теми способами и при тех условиях, какие налагаются качествами внешних предметов и свойствами, внутренне присущими физическому и умственному устройству самих людей. Нравится это людям или нет, но объем их производства будет ограничен величиной их предшествующего накопления и при данной величине накопления будет пропорционален их энергии, мастерству, совершенству орудий и благоразумному использованию ими преимуществ совместного труда. Нравится это людям или нет, но удвоенное количество труда не взрастит на данной площади урожай в удвоенном количестве, если в процессах возделывания земли не произойдет неких улучшений. Нравится это людям или нет, но непроизводительный расход отдельных лиц будет pro tanto (пропорционально, соответственно) вести к обеднению общества, и только производительный расход отдельных лиц обогатит общество. Мнения или желания, которые могут существовать по этим различным вопросам, не властны над природой вещей. Действительно, мы не можем предсказать, до какой степени могут быть изменены способы производства или увеличена производительность труда при будущем расширении наших знаний о законах природы, которое предложит новые, неизвестные нам ныне процессы производства. Но как бы ни преуспели мы в стараниях расширить пределы, налагаемые свойствами вещей, мы знаем, что пределы пи непременно существуют. Мы не можем изменить ни первичных свойств материи, ни первичных свойств ума, но можем с большим или меньшим успехом лишь применять эти свойства для того, чтобы вызвать явления, в которых мы заинтересованы 1.
1 [Так начинал с 3-го издания (1852 г.). Первоначальный вариант таков: «Но как бы ни... вещей, пределы эти существуют, существуют основные законы, которые созданы не нами, которые мы не можем изменить и которым мы можем лишь подчиняться.»]
Иначе с распределением богатства. Распределение всецело является делом человеческого учреждения. Как только вещи появляются, люди, порознь или коллективно, могут поступать с ними как им заблагорассудится. Они могут отдать их в распоряжение кого угодно и на каких угодно условиях. Далее, в общественном состоянии, в любом состоянии, кроме состояния полнейшего одиночества, всякое распоряжение какими бы то ни было вещами может иметь место только с согласия общества2 или, вернее, с согласия тех, кто располагает активной силой общества. Даже то, что человек произвел своим личным трудом, без какой-либо посторонней помощи, он не может удержать в своем распоряжении иначе, чем с дозволения общества. Не только общество, но и отдельные люди могли бы отобрать у человека плоды его личного труда и отобрали бы, если бы общество осталось к этому равнодушным, если бы оно либо не вмешивалось еn masse (в полном составе), либо не использовало и не оплачивало особых людей для того, чтобы предотвратить нарушение его владения этими вещами. Следовательно, распределение богатства зависит от законов и обычаев общества. Правила, которые определяют распределение богатства, таковы, какими их делают мнения и желания правящей части общества, и весьма различны в разные века в разных странах; и могли бы быть еще более разнообразными, если бы того пожелали люди.
2 [Заключительные слова этого предложения внесены в 3-е издание, а слово «общее», предшествовавшее слову «согласие», было опущено. В следующем предложении обладание собственностью было поставлено в зависимость от «дозволения», а не «волю» общества.]
Мнения и желания людей, без сомнения, не носят случайный характер. Они есть следствия основных законов человеческой природы, соединенных с существующим уровнем знаний и опыта, существующими условиям и общественных учреждений; интеллектуальной и нравственной культуры. Однако законы образования человеческих мнений не входят в предмет нашего рассмотрения. Они составляют часть общей теории прогресса человеческого рода, предмета изучения гораздо более обширного и сложного, нежели политическая экономия. Здесь мы должны рассмотреть не причины, а следствия правил, в соответствии с которыми можно распределить богатство. Причины правил распределения по меньшей мере столь же мало зависят от воли и имеют в такой же значительной мере характер физических законов, как и законы производства. Люди способны контролировать свои собственные действия, но не последствия, которые их действия имеют для них самих или для других людей. Общество может подчинить распределение богатства любым правилам, какие оно считает наилучшими; но какие практические результаты проистекут из действия этих правил – это должно быть открыто, подобно любым другим физическим или отвлеченным истинам, посредством наблюдения и исследования.
Мы переходим, таким образом, к рассмотрению различных, принятых на практике или мыслимых в теории способов распределения продуктов земли и труда. Среди этих способов нашего внимания требует прежде всего тот имеющий первостепенную важность фундаментальный институт, на котором всегда, кроме некоторых исключительных и очень ограниченных случаев, покоятся экономические системы общества, хотя в своих вторичных проявлениях институт этот разнообразен и подвержен видоизменениям. Я имею в виду, разумеется, институт частной собственности.
§ 2. Как институт, «частная собственность» не обязана своим: происхождением каким-либо из тех соображений пользы, какие приводят в оправдание ее сохранения, когда она уже учреждена. И из истории, и из аналогичных состояний современных нам обществ о примитивных временах известно достаточно для того, чтобы показать, что суды (которые всегда предшествовали законам) первоначально были учреждены не для определения прав, но для пресечения насилия и прекращения ссор. Имея в виду главным образом эту цель, такие суды придали, что довольно естественно, силу закона праву первого захвата, рассматривая человека, который при изгнании или попытке изгнать другого человека из занимаемого этим другим человеком владения первым прибег к насилию, как агрессора. Сохранение мира, являвшееся изначальной целью гражданского правления, было, таким образом, достигнуто подтверждением права на владение для тех, кто уже обладал чем-то, хотя бы и не плодами собственных усилий, тем: самым им и другим людям между прочим дали гарантию в том, что В подобных случаях они будут пользоваться защитой.
Рассматривая институт собственности как вопрос социальной философии, мы должны опустить из рассмотрения действительное происхождение этого института у любого из ныне существующих европейских народов. Представим некое сообщество, не обремененное каким-либо предшествующим владением, – группу колонистов, впервые занимающих необитаемую страну, не принесших с собой ничего, кроме того, что принадлежит им сообща, и имеющих полную возможность установить такие учреждения и такое государственное устройство, какие они сочтут наиболее целесообразными; требуется, следовательно, решить, будут ли они вести производительную деятельность на основе принципа частной собственности или же на основе какой-то системы общей собственности и коллективной организации.
Если они принимают частную собственность, то следует предположить, что ее установление не сопровождается какими-либо первоначальными неравенствами и несправедливостями, препятствующими благотворному функционированию этого принципа в старых обществах. Следует предположить, что каждый достигший зрелости человек, мужчина или женщина, получит гарантии свободного пользования и распоряжения своими физическими и умственными способностями и что орудия производства, земля и инструменты будут справедливо поделены между ними таким образом, чтобы все могли начать на равных – в том, что касается внешних обстоятельств, – условиях. Можно также представить, что при таком первоначальном разделе возможны компенсации за несправедливости природы и восстановлено равновесие посредством предоставления менее крепким в физическом отношении членам общины преимуществ в распределении, достаточных для того, чтобы поставить их в равное с прочими положение. Но в раздел, произведенный однажды, вновь вмешиваться уже не будут; индивидуумы будут предоставлены своим собственным усилиям и обычным шансам для выгодного использования того, чем их наделили при первоначальном разделе. Напротив, если бы частная собственность была исключена, то должен быть принят план, предусматривающий совместное владение землей и всеми орудиями производства как общим имуществом данного сообщества и ведение производства на общую пользу. Управление трудом общества было бы возложено на должностное лицо или на нескольких должностных лиц, которые, как можно предполагать, избраны обладающими правом голоса членами сообщества и которым, надо полагать, члены сообщества добровольно подчиняются. Раздел продукта стал бы подобным же образом общественным актом. Принципом распределения мог бы быть принцип либо полного равенства, либо распределения пропорционально потребностям или заслугам индивидуумов, т. е. любой принцип, соответствующий преобладающим в обществе идеям справедливости или политическим идеям.
В некоторой степени примерами таких ассоциаций являются монашеские ордена, общины моравских братьев, последователи Раппа и др., и из надежд3, которые они питают на избавление от нужды и несправедливостей, свойственных состоянию значительного неравенства богатств, вновь и вновь, во все периоды активных размышлений о первых, основополагающих принципах общества, возникают и обретают популярность планы более широкого применения этой же идеи. В век, подобный нынешнему [1848 г.], когда общее переосмысление всех первых принципов представляется неизбежным и когда страдающие слои общества участвуют в дискуссии в большей степени, чем в какой-либо из более ранних периодов истории, не возможно, чтобы такого рода идеи не стали распространяться все более широко 4. Недавние революции в Европе породили огромное количество подобных мнений, и необычайно большое внимание было обращено на различные формы, принимаемые этими идеями; внимание это едва ли уменьшится, напротив, будет все более и более возрастать.
3 [Так начиная с 3-го издания (1852 г.). В первоначальном варианте – «вызывающей доверие меры».]
4 [Здесь в первоначальном тексте шел следующий отрывок: «Наиболее распространенными формами этой доктрины являются оуэнизм, или социализм, в нашей стране и коммунизм – на континенте. Эти учения предполагают демократическое управление производством и ресурсами общества и равный раздел продуктов. Более подробно разработанная и утонченная форма этого же плана, получившая временную известность под названием «сенсимонизм», предполагала административную власть монархии или аристократии, но не по происхождению, а по способности, вознаграждением каждого члена сообщества являлось жалованье, пропорциональное важности услуг, предположительно оказываемых каждым из членов сообществу в целом».
Во 2-м издании (1849 г.) этот отрывок был заменен существующей ныне ссылкой на «недавние революции в Европе» и следующим абзацем, подразделяющим «противников принципа индивидуальной собственности» на два класса. Однако современный вариант придаточного предложения, начинающегося словами «внимание это», появляется с 3-го издания (1852 г.). Во 2-м издании текст был таков: «Внимание это едва ли уменьшится; нападки на институт собственности являются при нынешнем состоянии человеческого интеллекта естественным выражением недовольства всех тех классов, на которых так или иначе тяжким бременем лежит нынешнее общественное устройство; и можно с уверенностью предсказать, что, пока невозможно будет сдержать прогресс человеческого мышления, такие размышления никогда не прекратятся – пока законы собственности не будут освобождены от какого бы то ни было содержащегося в них элемента несправедливости и пока все хорошо обоснованное во мнениях и разумное в целях противников этого института не будет введено в структуру общества».]
Противников принципа частной собственности можно разделить на две категории: тех, чьи планы предполагают абсолютное равенство в распределении материальных средств жизни и наслаждений, и тех, кто допускает неравенство, но неравенство, основанное на некотором действительном или воображаемом принципе справедливости или общей целесообразности и не зависящее, подобно столь многим из существующих социальных неравенств, только от случая. Во главе первой группы следует поставить Оуэна и его последователей, как людей, которые, принадлежа к нынешнему поколению, выступили раньше всех. В более недавнее время как апостолы сходных доктрин обрели известность Луи Блан и Кабэ (хотя первый из них отстаивает равенство распределения только как переход к еще более высоким нормам справедливости, требующим, чтобы все работали по способностям и получали по потребностям). Эта экономическая система называется оригинальным словом «коммунизм» – словом континентального происхождения, лишь в последнее время появившимся у нас. Слово «социализм», которое возникло среди английских коммунистов и принято ими как название, характеризующее их собственную доктрину, теперь [в 1849 г.] употребляется на континенте в более широком смысле, как термин, необязательно предполагающий коммунизм или полное уничтожение частной собственности, но применяемый по отношению к любой системе, требующей, чтобы земля и орудия производства были собственностью не отдельных лиц, а сообществ или ассоциаций, или же правительства. Среди таких систем двумя предъявляющими наибольшие интеллектуальные притязания являются те системы, которые названы сенсимонизмом и фурьеризмом – по именам их подлинных или считающихся таковыми создателей. Сенсимонизм как система более не существует, но в течение нескольких лет пропагандирования в обществе он посеял семена почти всех социалистических течений, с тех пор столь широко распространившихся во Франции; фурьеризм все еще [1865 г.] процветает, имея многочисленных талантливых и исполненных рвения последователей.
§ 3 5 Каковы бы ни были достоинства или недостатки этих разнообразных планов, но справедливости: ради нельзя сказать, чтобы они были практически неосуществимы. Ни один рассудительный человек не может усомниться в том, что сельская община, состоящая из нескольких тысяч жителей, возделывающих на основе принципа общего владения такую площадь земли, какая ныне кормит это число людей, и производящая объединенным трудом при помощи самых совершенных процессов необходимые ее членам промышленные изделия, сможет производить количество продуктов, достаточное для того, чтобы содержать своих членов в комфорте, и изыщет средства получить, а если в том возникнет необходимость, то и вынудить у каждого трудоспособного члена ассоциации требующееся для достижения этой цели количество труда.
5 [По причине, изложенной в предисловии к 3-му изданию, весь этот раздел был переписан в 3-м издании (1852 г.) с привлечением некоторых отрывков из 2-го издания. Был внесен публикуемый ныне первый абзац § 4, а следующий абзац модифицирован в результате исключения утверждения о том, что содержащиеся, в § 3 доводы, хотя и «неприменимые к сенсимонизму», являются, по его мнению, «убедительными против коммунизма».
Возражение, обычно выдвигаемое против системы общинной собственности и равного распределения продукта и состоящее в том, что каждый постоянно будет стараться увильнуть от положенной ему по справедливости доли труда, безусловно, указывает на действительное затруднение. Но те, кто настойчиво повторяет подобное возражение, забывают о том, до какой огромной степени это же затруднение существует и при системе, на основе которой ныне ведется девять десятых всего совершаемого в обществе труда. Это возражение предполагает, что добросовестный и успешный труд можно получить только от людей, которые сами, лично пользуются плодами своих усилий. Но как мала такая часть всего совершаемого в Англии труда, от минимально до максимально оплачиваемого, которую выполняют лица, работающие ради собственной выгоды. От жнеца-ирландца или чернорабочего до члена Верховного суда или министра почти весь труд, совершаемый в обществе, вознаграждается поденной платой или жалованьем определенного размера. Фабричный рабочий имеет меньшую личную заинтересованность в своем труде, нежели член коммунистической ассоциации, поскольку в отличие от члена коммунистической ассоциации он не работает на благо товарищества, членом которого является сам. Несомненно, скажут, что хотя сами рабочие в большинстве случаев не имеют личной заинтересованности в своем труде, но за ними наблюдают, их контролируют, направляют их труд и выполняют умственную часть работы лица, имеющие личную заинтересованность. Однако и это не является всеобщим правилом. На всех общественных и на многих крупнейших и наиболее успешных частных предприятиях не только выполнение отдельных производственных процессов, но также контроль и наблюдение вверены получающим жалованье должностным лицам. И хотя польза «хозяйского глаза» – если хозяин бдителен и способен – вошла в поговорку, следует помнить, что на социалистической ферме или фабрике каждый рабочий находился бы под наблюдением не одного хозяина, а всего сообщества. В крайнем, случае упрямого нежелания выполнять надлежащую долю труда сообщество могло бы прибегнуть к тем же самым, средствам, к каким ныне прибегает общество для принуждения людей соблюдать необходимые условия общественных отношений. Увольнение, единственное ныне существующее средство, бесполезно, если любой другой рабочий, которого могут нанять, трудится не лучше своего, предшественника; право увольнять позволяет работодателю получать от своих рабочих лишь обычное количество труда, но этот обычный труд может быть в той или иной мере неэффективным. Даже тот рабочий, который лишается работы из-за собственной лености или небрежности, не подвергается, в самом неблагоприятном: для него случае, ничему более суровому, чем соблюдение дисциплины работного дома, и если желание избежать этого является достаточным побуждением при одной системе, то оно; будет таковым и при другой. Я вполне сознаю силу возбуждения, придаваемого труду тогда, когда выгоды от дополнительных усилий полностью или в значительной мере принадлежат рабочему. Но при нынешней системе промышленности это возбуждение в огромном большинстве случаев не существует. Если бы коммунистический труд и оказался менее энергичным, нежели труд крестьянина собственника или ремесленника, работающего на собственную пользу, он был бы, вероятно, энергичнее, чем труд наемного рабочего, вовсе не имеющего личной заинтересованности в деле. При современном состоянии общества небрежность, проявляемая необразованными классами наемных рабочих к выполнению возложенных по условиям найма на них обязанностей, представляет собой самый вопиющий факт. Признанным условием коммунистического плана является всеобщее образование, а при этом условии члены ассоциации, несомненно, будут выполнять свои обязанности столь же прилежно, как выполняет свои обязанности большинство получающих жалованье служащих из средних и высших классов, о которых не думают, что они обязательно нарушают оказанное им доверие потому, что, до тех пор пока не уволены, они получают то же самое жалованье, как бы небрежно ни выполняли они свои обязанности. Несомненно, говоря вообще, вознаграждение посредством определенного, фиксированного жалованья не порождает максимального рвения ни у какого класса служащих, и это самое большее, что можно на разумных основаниях высказать против коммунистического труда.
Однако то, что даже это несовершенство будет непременно существовать, никоим образом: не является столь несомненным, как полагают люди, не слишком привыкшие выходить в мыслях за пределы знакомого им порядка вещей. Люди способны проникаться общественным духом в гораздо большей степени, чем принято считать возможным в нынешний век. История свидетельствует об успехе, с которым кожно приучить большие группы людей считать общественный интерес своим личным интересом. И нет почвы, которая бы более благоприятствовала развитию подобного чувства, чем коммунистическая ассоциация, поскольку все устремления, вся физическая и умственная деятельность, которые ныне пользуются в погоне за частыми личными выгодами, потребуют иной сферы приложения и, естественно, найдут ее в заботах об общей пользе ассоциации. При коммунизме приверженность гражданина сообществу была бы обусловлена той же самой причиной, которой столь часто объясняют преданность католического священника или монаха интересам его ордена. И независимо от стремления служить на благо общества каждый член ассоциации был бы подвержен воздействию самого универсального и одного из сильнейших личных мотивов – влиянию общественного мнения. Никто, по-видимому, не станет отрицать силу, с которой этот мотив удерживает людей от поступков и оплошностей, положительно порицаемых обществом; но опыт всех случаев, в которых люди публично соревнуются друг с другом, пусть даже в пустяках или в том, из чего общество не извлечет никакой пользы, свидетельствует также о силе духа соревнования, побуждающего к самым энергичным усилиям ради одобрения и восхищения со стороны других людей. Социалисты вовсе не отвергают той конкуренции, которая состоит в состязании, кто сможет сделать больше для общей пользы. Следовательно, насколько коммунизм уменьшит энергичность труда и уменьшит ли он, энергичность труда в конечном счете вообще – этот вопрос должен считаться в настоящее время [1852 г.] еще нерешенным.
Другое возражение против коммунизма сходно с возражением, которое так часто и настойчиво выдвигают против законов о вспомоществовании бедным. Утверждают, что если каждому члену сообщества будут обеспечены средства к существованию – как ему самому, так и любому числу его детей – на том единственном условии, что он желает трудиться, то ограничение, налагаемое на размножение людей благоразумием, перестало бы действовать и население стало бы возрастать такими темпами, которые бы низвели сообщество через последовательные стадии усиливающейся нужды к фактическому вымиранию от голода. Действительно, для этого опасения были бы весьма серьезные основания, если бы коммунизм не обеспечивал никаких мотивов к ограничению, равносильных тем, которые он упразднил. Но коммунизм – это как: раз такой порядок вещей, при котором можно ожидать, что общественное мнение самым энергичным образом выступит против эгоистической невоздержанности такого рода. Всякое увеличение численности населения, уменьшающее комфорт или увеличивающее труд массы, вызывало бы тогда прямое и очевидное неудобство для каждого отдельного члена ассоциации (чего не происходит сейчас), неудобство, которое при коммунизме нельзя приписать ни алчности работодателей, ни несправедливым привилегиям богатых. В таких изменившихся обстоятельствах общественное мнение непременно стало бы порицать эту или любую иную вредную невоздержанность, наносящую ущерб сообществу, и если порицания будет недостаточно, то общественное мнение пресечет невоздержанность теми или иными наказаниями. Коммунистический план, отнюдь не будучи особенно уязвимым для возражения, основанного на опасности перенаселения, напротив, имеет то преимущество, что в особой степени способствует предупреждению этого зла.
Более реальная трудность заключается в справедливом распределении труда среди членов общины. Существует много видов труда. И каким мерилом следует их соизмерять? кто будет судить о том, какой объем занятия прядения хлопка, или распределением товаров из магазинов, или кладкой кирпича, или чисткой дымоходов эквивалентен такому-то объему занятия вспашкой земли? Коммунистические авторы столь остро сознают сложность соизмерения качественно различных работ, что обычно считают необходимым обеспечить поочередное выполнение всеми всех видов полезного труда; однако раз решение этого вопроса подобным образом, положив конец разделению занятий, принесло бы в жертву столь многие преимущества кооперативного производства, что резко снизило бы производительность труда. Кроме того, даже среди выполняющих одинаковую работу номинальное равенство труда в действительности оказалось бы настолько вопиющим неравенством, что чувство справедливости восстало бы против претворения этого принципа. Люди неодинаково пригодны ко всякому труду; и одно и то же количество труда неравным бременем ложится на слабых и сильных, крепких и хрупких, быстрых и медлительных, тупых и сообразительных.
Но эти трудности, хотя они и существуют в действительности, все же преодолимы. Распределение работы по силам и способностям людей, смягчение общего правила в тех случаях, в которых его действие было бы слишком жестоким, не составляют проблем, которые человеческий ум, направляемый чувством справедливости, был бы не в состоянии разрешить. И самое худшее и самое несправедливое распределение труда при системе, имеющей своей целью равенство, было бы настолько далеко от неравенства и несправедливости, с которыми ныне распределяется труд (не говоря уж о вознаграждении), что эту несправедливость при сравнении едва ли стоит принимать во внимание. Следует также помнить, что коммунизм как общественная система существует лишь в идеале, что в настоящее время затруднения этой системы видны гораздо лучше, чем ее способности к их устранению, и что человеческий ум лишь начинает изобретать способы конкретной организации коммунистического общества с тем, чтобы преодолеть его трудности и извлечь максимальную выгоду из его возможностей6.
6 [Последнее предложение этого абзаца («Невозможность предвидеть и предписать в точности способ, которым будут решаться эти трудности, не доказывает того, что он не станет, возможно, наилучшей и окончательной формой человеческого общества») было опущено в 4-м издании (1857 г.).]
Поэтому, если бы пришлось делать выбор между коммунизмом со всеми его возможностями и нынешним [1852 г.] состоянием общества со всеми присущими ему страданиями и несправедливостью; если институт частной собственности необходимым образом несет с собой как следствие такое распределение продуктов труда, какое мы видим ныне, – распределение, находящееся почти в обратной пропорции к труду, так что наибольшая доля достается людям, которые вовсе никогда не работали, несколько меньшая дом тем, работа которых почти номинальна, и так далее, по нисходящей, с сокращением вознаграждения по мере того, как труд становится все тяжелее и неприятнее, и вплоть до того, что люди, выполняющие самую утомительную и изнурительнейшую физическую работу, не могут с уверенностью рассчитывать на то, что заработают хотя бы на самые насущные жизненные потребности; если бы пришлось выбирать только между таким положением вещей и коммунизмом, то все затруднения коммунизма, большие или малые, были бы не более чем песчинкой на весах. Но для того, чтобы это сравнение было приемлемым, следует сравнивать коммунизм в его наиболее совершенной форме с системой частной собственности, но не такой, какова она есть сейчас, а с такой, какой ее можно сделать. Принцип частной собственности еще никогда не был подвергнут справедливому испытанию в какой-либо стране – и по сравнению с некоторыми другими странами в Англии он испытан, возможно, даже меньше. Общественное устройство стран современной Европы берет начало из распределения собственности, которое было результатом не справедливого раздела или приобретения посредством усердия, а завоевания и насилия; и несмотря на все сделанное трудом на протяжении многих веков для модификации того, что было создано насилием, существующая система сохраняет многочисленные и значительные следы своего происхождения. Законы собственности все еще не приведены в соответствие с теми принципами, на которых зиждется оправдание частной собственности. Законы эти обратили в собственность вещи, которые никак не следовало делать собственностью, и установили безусловную собственность на такие вещи, на которые должны существовать лишь ограниченные права собственности. Эти законы не обеспечивали справедливого равенства между людьми, обременив затруднениями одних и предоставив преимущества другим, они умышленно благоприятствовали неравенству и не позволяли всем начать соревнование на равных условиях. То, что все действительно начнут на совершенно равных условиях, противоречит закону частной собственности; но если бы такие же старания, какие приложены к усугублению неравенства возможностей, проистекающего из естественного действия принципа частной собственности, были обращены на смягчение этого неравенства всеми способами, не подрывающими сам этот принцип; если бы законодательство имело тенденцию благоприятствовать диффузии, а не концентрации богатства – стимулировать разделение больших масс богатства, а не стремиться предотвратить это, дробление, – тогда бы обнаружилось, что принцип частной собственности не имеет необходимой связи с теми материальными и социальными бедствиями, которые почти все социалистические авторы считают неотъемлемыми его последствиями.
Любая апология частной собственности содержит предположение о том, что частная собственность означает гарантию, предоставляемую людям на обладание плодами их собственного труда и бережливости. То, что одним людям гарантируется обладание плодами труда и бережливости других людей, полученными от этих других людей без каких-либо заслуг или усилий со стороны первых, является не сущностью данного института, но всего лишь его побочным последствием, которое, развившись до известной степени, не способствует целям, узаконивающим частную собственность, а вступает с ними в противоречие. Для того чтобы судить о конечном предназначении института собственности, мы должны предположить исправление всего, что является причиной функционирования этого института образом, противоположным указанному справедливому принципу пропорциональности между вознаграждением и трудом, принципу, на котором, как полагают во всех выдерживающих критику оправданиях частной собственности, и основан этот институт. Следует также предположить наличие двух условий, без которых и при коммунизме, и при любых иных законах или учреждениях положение масс непременно будет жалким и бедственным. Одним из этих условий является всеобщее образование, другим – надлежащее ограничение численности членов сообщества. При наличии этих двух условий даже при нынешних общественных учреждениях не было бы нищеты; и если предположить существование этих условий, то вопрос о социализме не будет, как обычно заявляют социалисты, вопросом о единственном спасении от подавляющих ныне человечество бедствий, а всего лишь вопросом о сравнительных преимуществах этих систем, а это должно решить будущее. Мы слишком мало знаем о том, что могут совершить как индивидуальная деятельность, так и социализм в своих лучших формах, для того чтобы решить, какая из этих двух систем станет окончательной формой человеческого общества.
Если отважится на догадку, то решение, вероятно, будет зависеть главным образом от одного соображения, а именно: какая из двух систем совместима с наибольшим объемом свободы и самобытности, непринужденности людей. После обеспечения средствами к существованию наиболее сильной из личных потребностей людей является свобода; и (в отличие от физических потребностей, которые по мере развития цивилизации становятся все умереннее и все более поддаются контролю) сила этой потребности не уменьшается, а возрастает по мере развития умственных и нравственных способностей. Идеалом и общественного устройства, и практической морали было бы обеспечение для всех людей полной независимости и свободы действий, без каких-либо ограничений, кроме запрета на причинение вреда другим людям; и образование, которое учило бы людей, или общественные учреждения, которые требовали бы от них, чтобы они обменивали контроль над своими действиями на какой бы то ни было комфорт и изобилие или отрекались от свободы ради равенства, лишали бы людей одного из самых возвышенных качеств человеческой природы. Остается выяснить, насколько сохранение этого качества совместимо с коммунистической организацией общества. Несомненно, что это возражение против социалистических планов, как и другие подобные возражения, крайне преувеличено. Нет необходимости требовать от членов ассоциации, чтобы они жили в большей, нежели сейчас, общности, как нет необходимости и в контроле за тем, как каждый из них распорядится своей индивидуальной долей продукта и досугом, который, вероятно, будет продолжительным, если ассоциация ограничится производством действительно стоящих труда вещей. Нет необходимости и приковывать людей к тому или иному занятию или определенному месту. Налагаемые коммунизмом ограничения были бы свободой по сравнению с нынешним положением большинства людей. Основная масса рабочих в Англии и большинстве других стран имеет столь же малую возможность выбирать занятие и столь же малую свободу передвижения, находится практически в такой же зависимости от установленных правил и воли других людей, что меньшей свободой она могла бы пользоваться разве что при абсолютном рабстве; и это не говоря уже о совершенном семейном подчинении мужчинам женской половины человечества, той половины, которой оуэнизм и большая часть других форм социализма (и это делает им великую честь) дает права, во всех отношениях равные с правами до сих пор господствующего пола. Но о достоинствах коммунизма следует судить не в сравнении с нынешним дурным состоянием общества; недостаточно и того, что коммунизм обещает большую личную и умственную свободу, чем та, которой ныне пользуются люди, не имеющие в достаточном количестве ни той, ни другой свободы, для того чтобы считаться свободными. Вопрос в том, будет ли существовать какое-либо прибежище для индивидуальности характера, не станет ли общественное мнение тираническим ярмом, не превратит ли все общество в унылое единообразие мыслей, чувств и поступков абсолютная зависимость каждого от всех и надзор всех за каждым. Эта однообразность уже составляет один из вопиющих пороков существующего общества несмотря на то, что в современном обществе наблюдается гораздо большее разнообразие в воспитании и устремлениях и гораздо меньшая зависимость индивидуума от масс, чем то будет при коммунизме. Ни одно общество, в котором оригинальность является предметом порицания, нельзя считать здоровым. Совместима ли коммунистическая доктрина с этим разнообразным развитием человеческой природы, этими многообразными несходствами, этим разнообразием вкусов и талантов, разнообразием точек зрения, со всеми этими различиями, которые не только составляют значительную часть того, что делает человеческую жизнь интересной, но, стимулируя деятельность умов столкновениями и предоставляя каждому неисчислимое множество мыслей, до которых он не дошел бы сам, являются главной движущей силой интеллектуального и нравственного прогресса, – вот вопрос, все еще требующий исследования.
§ 4. До сих пор я ограничивался в своих замечаниях коммунистической доктриной, образующей крайний предел социализма; доктриной, согласно которой не только орудия производства, земля и капитал составляют общую собственность сообщества, но и раздел продукта, и распределение труда между членами сообщества осуществляется, насколько это вообще возможно, поровну. Те справедливые или несправедливые возражения, которые выдвигают против социализма, в основном относятся к этой его форме. Другие разновидности социализма отличаются от коммунизма главным образом тем, что не полагаются единственно на то, что Луи Блан назвал чувством чести труда, но в большей или меньшей степени сохраняют побуждения к труду, проистекающие из личной денежной заинтересованности. Таким образом, теории, проповедующие принцип вознаграждения, пропорционального труду, уже являются модификациями коммунистической теории в строгом ее смысле. Попытки практического осуществления социализма, предпринятые во Франции ассоциациями рабочих, трудившимися на собственный счет7, по большей части начинались распределением вознаграждения поровну, без учета количества выполненного отдельным членом ассоциации труда; но почти во всех случаях от этого порядка вскоре оказывались и обращались к поштучной системе вознаграждения. Исходный принцип апеллирует к более высоким стандартам справедливости и приемлем при гораздо более высоком у ровне развития человеческой нравственности. В действительности установление пропорциональной зависимости между вознаграждением и выполненной работой справедливо лишь тогда, когда разница в количестве выполненной работы есть дело выбора самого человека; в тех случаях, когда эта разница зависит от природного неравенства сил или способностей, такой принцип вознаграждения сам по себе несправедлив: он дает уже имеющему, предназначает бóльшую часть тем, кто уже облагодетельствован природой. Впрочем, этот принцип вознаграждения весьма целесообразен как компромисс с тем эгоистическим типом: характера, который сформирован современным уровнем нравственности и воспитан существующими общественными учреждениями; и до тех пор пока воспитание не будет всецело перестроено, этот принцип, скорее всего, окажется в практическом отношении более успешным, нежели попытки реализовать более высокий идеал.
7 [Слова «которые ныне» – т. е. в 1852 г. – «весьма многочисленны и в некоторых случаях весьма успешны» были опущены в 4-м издании (1857 г.).]
Возражения, обычно выдвигаемые против коммунизма, совершенно неприменимы к двум тщательно разработанным формам некоммунистического социализма, известным под названиями «сенсимонизм» и «фурьеризм»; и хотя эти две системы открыты для других, именно к ним относящихся возражений, их можно по справедливости причислить к самым замечательным произведениям прошлого и настоящего в силу огромной интеллектуальной мощи, которая во многих отношениях отличает их, и в силу широкого и философского рассмотрения, которого удостоены в них некоторые фундаментальные проблемы общественной жизни и нравственности.
Сенсимонистская доктрина предполагает неравный, и именно неравный, раздел продукта; она предлагает, что бы люди занимались различными делами, каждый соответственно своим склонностям или способностям, а не все бы одинаковыми; функции каждого определялись бы, как чины в полку, решением управляющего органа власти, а вознаграждением было бы жалованье, соразмерное, по мнению этого органа, важности выполняемой функции и заслугам выполняющего ее лица. Правящая коллегия может быть учреждена различными способами, непротиворечащими сущности системы. Она может быть назначена по результатам народного голосования. По замыслу творцов этой доктрины, правителями должны были стать отличающиеся одаренностью и добродетелью люди, получившие добровольное согласие остальных на приход к власти благодаря своему умственному превосходству 8.
8 [В 3-м издании (1852 г.) было опущено следующее предложение: «Общество, устроенное таким образом, имело бы столь же разнообразный облик, как и сейчас, было бы еще более преисполнено интереса и побуждений, давало бы еще большее количество стимулов умственной деятельности и породило бы – чего следует опасаться – еще больше соперничества и вражды, чем существует ныне».]
Вполне вероятно, что при определенных состояниях общества этот план мог бы выгодно действовать. Действительно, история показывает пример успешного эксперимента подобного рода; этот пример – деятельность иезуитов в Парагвае – уже был упомянут мною. Цивилизованные и образованные люди, объединенные системой общности имущества, подчинили своему умственному господству племена дикарей, принадлежащие к той части человеческого рода, которая питала большее отвращение к последовательному труду ради достижения отдаленных целей, чем какая-либо другая достоверно известная нам раса. Индейцы почтительно подчинились абсолютной власти этих людей, заставивших их научиться искусствам цивилизованной жизни и заниматься трудом на пользу сообщества, выполнять работы, делать которые для самих себя индейцев не смогли побудить никакие стимулы. Эта общественная система просуществовала недолго и была преждевременно разрушена дипломатическими соглашениями и иноземной силой. Вероятно, что своим практическим осуществлением эта система вообще обязана огромному разрыву в знаниях и интеллектуальном развитии, который отделял немногочисленных правителей от всей массы управляемых, при отсутствии между ними каких-либо промежуточных по уровню социального или умственного развития групп. При любых других обстоятельствах этот эксперимент, скорее всего, потерпел бы полный крах. Данная система предполагает абсолютный деспотизм руководителей ассоциации; деспотизм, который едва ли намного бы смягчился, если бы носители деспотизма (вопреки мнению создателей системы) время от времени сменялись в соответствии с результатами народного голосования. Но предполагать, что один или несколько человек, выбранных тем или иным образом, смогут при помощи какого бы то ни было подчиненного им аппарата определять работу каждого соответственно его способностям, а вознаграждение каждого – соответственно его заслугам, быть фактически лицами, осуществляющими дистрибутивную справедливость по отношению к каждому члену сообщества; или предполагать, что любое применение ими своей власти вызовет общее удовлетворение и повиновение без какого-либо подкрепления этой власти силой, это – предположение, которое вряд ли требует обоснованного опровержения, ибо оно слишком химерично. Люди могут подчиняться установленному правилу, вроде правила равенства, или случайности, или внешней необходимости, но чтобы горстка людей взвешивала каждого на своих весах и давала бы одному больше, а другому меньше, руководствуясь при этом своей прихотью и своим разумением, – такого люди не потерпят ни от кого, кроме лиц, которых считают существами сверхчеловеческой природы, опирающимися на сверхъестественное могущество.
9 Из всех форм социализма наиболее искусно и с наибольшей предусмотрительностью против всех возражений построено учение, известное под названием «фурьеризм». Эта система не предусматривает уничтожения частной собственности или хотя бы права наследования; напротив, она открыто признает в качестве элемента в распределении продукта как труд, так и капитал. Она предлагает, чтобы промышленные операции вели ассоциации, каждая состоящая примерно из двух тысяч членов, объединивших свой труд в районе площадью около квадратной мили и работающих под руководством выбранных ими самими начальников. При распределении в первую очередь выделяется определенный минимум, обеспечивающий средства к существованию каждому члену сообщества, независимо от его трудоспособности. Оставшаяся часть продукта распределяется по известным, заранее определенным пропорциям между тремя элементами – трудом, капиталом и талантом. Капитал сообщества может принадлежать, неравными долями, разным членам, которые в этом случае получают пропорциональные размерам: их вкладов дивиденды – так же, как в любой другой акционерной компании. Право каждого на долю продукта, причитающуюся таланту, оценивают степенью или рангом данного индивидуума в тех нескольких группах рабочих, к которым принадлежит этот мужчина или эта женщина; эти степени всегда присуждаются решением товарищей по работе. Получив вознаграждение, никто не обязан расходовать или использовать его сообща с другими; у всех, кто предпочитает жить обособленным хозяйством, будут отдельные ménages (домашнее хозяйство), и никакие иные формы общежития не предусматриваются – кроме условия, по которому все члены ассоциации должны жить в одном огромном доме, ради экономии труда и средств (не только в строительстве, но во всех аспектах домашнего быта) и для того, чтобы вся купля-продажа сообщества осуществлялась одним агентом, с целью свести до возможного минимума ту громадную долю продукта, которую ныне уносят прибыли людей, занятых распределением.
9 [Изложение фурьеристской доктрины в этом и трех следующих абзацах внесено во 2-е издание (1849 г.).]
В отличие от коммунизма эта система, по крайней мере в теории, не уничтожает ни одного из тех побуждений к труду, какие действуют при нынешнем состоянии общества. Напротив, если данная организация будет функционировать в соответствии с намерениями ее создателей, то она даже усилит эти побуждения, поскольку при ней каждый будет иметь гораздо большую уверенность в том, что лично пожнет плоды своего возросшего мастерства или своей возросшей физической или умственной энергии, чем при нынешнем общественном устройстве имеют все, кроме находящихся в самом выгодном положении или тех, кто пользуется особой благосклонностью случая. Кроме этих побуждений к труду, фурьеристы имеют еще одно, новое. Они полагают, что решили великую и основную задачу – как сделать труд привлекательным. Они выдвигают весьма сильные аргументы в пользу того, что эта задача практически разрешима; в частности, один из их доводов разделяют и последователи Оуэна, а именно тот, что едва ли найдется какой-либо труд, пусть даже самый тяжелый и выполняемый людьми ради хлеба насущного, интенсивность которого превосходила бы интенсивность того труда, какому с готовностью и даже охотно предаются удовольствия ради люди, уже обеспеченные средствами к существованию. Это действительно весьма знаменательный факт, причем такой, из которого человек, изучающий социальную философию, может сделать важные выводы. Но довод, основанный на этом факте, легко можно развить слишком далеко. Если занятия, сопряженные с неудобствами и крайним утомлением, многие охотно выполняют как развлечения, то как можно не заметить того, что эти занятия являются развлечениями именно потому, что их выполняют по доброй воле и могут их бросить, когда пожелают? Свобода покинуть известное состояние зачастую составляет всю разницу между мучительностью и приятностью этого состояния. Многие из людей, проживающих в одном и том же городе, на одной и той же улице или в одном и том же доме с января по декабрь без всякого желания сменить место жительства, сочли бы это абсолютно нетерпимым тюремным заключением, если бы были прикованы к тому же самому месту распоряжением властей.
По мнению фурьеристов, едва ли какой-либо род полезного труда по сути своей и неизбежно неприятен – если только он не считается позорным, не чрезмерен и не лишен стимула симпатии и стимула к соревнованию. Фурьеристы утверждают, что никому не придется подвергаться чрезмерному труду в обществе, где не будет праздных классов и где труд не будет растрачиваться на бесполезные вещи, – на которые ныне тратится такое огромное количество труда; в обществе, которое в полной мере воспользуется могуществом объединения как для повышения эффективности производства, так и для сокращения расходов. Фурьеристы считают, что другие условия, необходимые для придания труду привлекательности, будут найдены в выполнении всего труда общественными группами, причем каждый может принадлежать одновременно к какому угодно числу групп, определяя свою принадлежность собственным выбором, а положение каждого в любой группе будет определяться мерой услуг, какую человек оказывается способным принести по выраженной в результате голосования оценке его товарищей. Исходя из различия вкусов и талантов, фурьеристы приходят к выводу о том, что каждый член сообщества будет состоять в нескольких группах, занятых выполнением разного рода работ, и физических, и умственных, и сможет достичь высокого положения в одной или нескольких таких группах, так что практическим результатом этого будет равенство или нечто более близкое неравенству, чем может показаться на первый взгляд, и оно будет порождено не стеснением, но, напротив, максимально возможным развитием разнообразных природных дарований, присущих каждому человеку.
Даже из столь краткого очерка должно стать очевидным, что эта система не нарушает ни одного из тех общих законов, которые влияют на человеческие действия, даже при нынешнем несовершенном состоянии нравственного и умственного воспитания10, и что было бы чрезвычайно опрометчивым заявлять, что она не может иметь успеха или неспособна реализовать значительную часть надежд, возлагаемых на нее ее приверженцами. Относительно этой как и относительно других разновидностей социализма остается желать, чтобы они получили возможность пройти испытания на практике, возможность, которой они справедливо требуют. Все они могут быть испытаны в умеренном масштабе без всякого личного или материального риска для кого бы то ни было, кроме участвующих в эксперименте. Опыт должен решить, насколько и как скоро сможет какая-либо одна из возможных систем общности собственности (или несколько таких систем) заменить собой «организацию промышленности», основанную на частной собственности на землю и капитал. Пока же мы можем, Не пытаясь поставить пределы дальнейшему развитию присущих человеческой природе способностей, утверждать, что политэконом еще довольно долго будет заниматься главным образом условиями существования и прогресса, характерными для общества, основанного на частной собственности и на личной конкуренции, и что главной целью стремлений при нынешнем состоянии человеческого развития является не ниспровержение системы частной собственности, но ее улучшение и предоставление полного права каждому члену общества участвовать в приносимых ею выгодах.
10 Остальная часть этого абзаца приобрела свой настоящий вид с 3-го издания (1852 г.). Во 2-м издании (1849 г.) после слова «влияют» шел следующий текст: «Все люди будут иметь надежду извлекать личную выгоду из каждой лично ими достигнутой степени усердия, воздержанности и таланта. Препятствия к успеху заключаются не в принципах, на которых основана эта система, но в трудно поддающейся контролю и управлению сущности ее механизма. Прежде чем большие группы людей удастся подготовить к совместной жизни в таких тесных союзах и тем более прежде, чем они обретут способность улаживать, посредством мирного урегулирования между собой, взаимные претензии со стороны каждого класса или рода работников и талантов, а также каждого отдельного члена каждого класса, следует предположить огромное улучшение человеческого характера. Если представить, что каждый человек, который получит право голоса в этом урегулировании, является заинтересованным лицом во всех смыслах этого понятия, что каждый человек будет призван принять участие в определении, посредством голосования, относительных размеров вознаграждения и относительной оценки самого себя в сравнении с другими работниками и своей собственной профессиональной или интеллектуальной группы в сравнении со всеми прочими группами, то станет ясно, что степень бескорыстия и свободы от тщеславия и раздражительности, которая потребовалась бы от каждого члена подобного сообщества, такова, какую ныне можно найти лишь у элиты человечества; если же эти качества не получат необходимого развития, то либо урегулирования не достигнут вовсе, либо, если урегулирования достигнут большинством голосов, оно породит зависть и разочарования, разрушающие ту внутреннюю гармонию, от которой, как открыто признают, зависит функционирование всей системы. Таковы действительные трудности этой системы, не означающие, однако, невозможности ее практического осуществления, и фурьеристы, единственные из социалистов, весьма ясно понимающие подливные условия проблемы, за решение которой они взялись, не лишены путей и способов борьбы с этими трудностями. С каждым успехом в деле образования и воспитания их система становится все более практически осуществимой, а самые попытки добиться торжества этой системы воспитывали бы в тех, кто принимает участие в таких попытках, многие из необходимых для ее функционирования добродетелей. Но пока мы рассматривали пример единичной фурьеристской общины. Если же мы вспомним, что эти сообщества сами по себе являются составляющими некоего организованного целого (в противном случае соперничающие сообщества будут вовлечены в столь же жесткую конкуренцию, в какую сейчас вовлечены не зависимые торговцы и промышленники) и что для полного успеха фурьеристского плана требуется никак не меньше, чем организация всей промышленности страны и даже всего мира из одного центра, то мы можем, не пытаясь поставить пределы дальнейшему развитию присущих человеческой природе способностей, утверждать, что политэконом еще довольно долго будет заниматься главным образом условиями существования и прогресса, характерными для общества, основанного на частной собственности и личной конкуренции, и, что, каким бы несовершенным образом эти два принципа ни вознаграждали усилия и заслуги, они должны послужить основой главных улучшений в экономическом положении человечества, на которые можно надеяться в настоящее время».
Затем начинался новый параграф: «И обнаружится, что эти улучшения будут гораздо значительнее; чем готовы допустить приверженцы различных социалистических систем. Каковы бы ни были достоинства или недостатки их собственных теорий, до сих пор они демонстрируют крайне поверхностное знакомство с экономическими законами существующей общественной системы, в результате чего обычно считают неизбежными последствиями конкуренции бедствия, которые никоим образом не являются обязательными ее спутниками. Именно под воздействием этой ошибочной интерпретации существующих фактов многие социалисты, исповедующие возвышенные принципы и цели, рассматривают систему конкуренции как систему, коренным образом несовместимую с экономическим благосостоянием масс».
Далее следовал текст, начинающийся со слов: «Принцип частной собственности еще никогда не был подвергнут справедливому испытанию» п т. д., публикуемый выше, на с. 349 этой книги, и остальная часть этого абзаца.
Глава заканчивалась следующим абзацем, первое предложение которого сохранилось в последующих изданиях (см. с. 350 этой книги): «Мы слишком мало знаем о том что могут совершить как индивидуальная деятельность, так и социализм в своих лучших формах для того, чтобы решить, какая из этих двух систем станет окончательной формой человеческого общества. По крайней мере на современной стадии развития человека следует (я полагаю) стремиться не к ниспровержению системы частной собственности, но к ее улучшению и к участию каждого члена общества в приносимых ею выгодах. Отнюдь не взирая на различные категории социалистов даже с оттенком неуважения, я с почтением отношусь к намерениям почти всех, кто известен как социалист, достижениям и талантам некоторых из них и рассматриваю их, вместе взятых, как один из самых ценных ныне существующих элементов человеческого совершенствования благодаря и тому импульсу, который они дают переосмыслению и обсуждению всех важнейших вопросов, и тем идеям, из которых самые передовые сторонники существующего общественного строя все еще могут многому научиться».]
§ 1. Далее необходимо рассмотреть, каково содержание идеи частной собственности и какими соображениями следовало бы ограничить применение этого принципа.
Сведенный к основной своей сути, институт собственности заключается в признании за каждым человеком права на исключительное распоряжение предметами, которые этот человек, мужчина или женщина, создал собственным трудом или получил, либо в дар, либо по справедливому соглашению, без применения силы или обмана, от людей, создавших эту вещь. Основой всего является право работающего на то, что он сам произвел. Следовательно, против института собственности в том виде, в каком он существует ныне, могут быть выдвинуты возражения, что он признает за индивидами права собственности на вещи, ими не созданные. Могут, например, сказать, что рабочие на фабрике своим трудом и своими навыками создают всю продукцию; однако же закон, вместо того чтобы отдать им продукт, предоставляет им только условленную заработную плату и передает продукт некоему лицу, которое всего лишь предоставило капитал, не внеся, возможно, никакого вклада в сам процесс производства, хотя бы в форме надзора. Ответ на это возражение состоит в том, что труд на фабрике является всего навсего одним из условий, которые необходимо объединить для производства товара. Работу нельзя выполнять ни без материалов и оборудования, ни без сделанного заранее запаса средств к существованию для снабжения рабочих во время производства. Все эти вещи являются плодами предшествующего труда. Если бы рабочие имели эти вещи, им не было бы необходимости делить продукт с кем-нибудь; но, поскольку этих вещей у рабочих нет, им следует отдать некоторый эквивалент тем людям, которые располагают этими вещами, – как за предшествующий труд, так и за бережливость, благодаря которой продукт этого предшествующего труда не был растрачен на потакание слабостям, но сохранен для производительного использования. Капитал может и не быть результатом труда и бережливости его нынешнего владельца и в большинстве случаев не является таковым; но он создан трудом и бережливостью какого-то предшествующего лица, которое действительно могло быть лишено капитала несправедливым образом1, но по нынешним временам, скорее всего, передало свои права на капитал его нынешнему владельцу посредством дара или добровольного договора; и каждый из последовательно сменявших друг друга владельцев капитала, вплоть до его нынешнего владельца2, должен был обладать по крайней мере воздержанием. Если скажут (и вполне справедливо), что люди, унаследовавшие сбережения других, получили преимущество, которого они, возможно, никоим образом не заслуживают, перед теми трудолюбивыми людьми, предшественники которых ничего им не оставили, то я не только соглашусь с этим, но буду решительно утверждать, что это незаслуженное преимущество следовало бы ограничить настолько, на сколько такое ограничение будет совместимо со справедливостью по отношению к людям, которые считают себя способными распорядиться своими сбережениями, передав их своим потомкам. Но если правда состоит в том, что рабочие находятся в невыгодном положении по сравнению с теми, чьи предшественники сделали сбережения, то такой же правдой является и то, что это положение рабочих намного лучше того, в котором они оказались бы, если бы предшественники капиталистов не сделали сбережений. Рабочие участвуют в преимуществе, обеспеченном предшествующим поколением:, хотя и не в равном с наследниками размере. Условия сотрудничества между нынешним живым трудом и плодами прошлых трудов и экономии являются предметом урегулирования между двумя сторонами. Каждая из сторон необходима другой. Капиталисты не в состоянии делать что-либо без рабочих, как и рабочие без капитала3. Если рабочие конкурируют друг с другом за возможность получить работу, то капиталисты со своей стороны конкурируют друг с другом за рабочую силу в соответствии с полным объемом имеющегося в стране переменного капитала4. О конкуренции часто говорят как о непременной причине нужды и деградации рабочего класса, как будто высокие заработки не являются точно таким же продуктом конкуренции, как и низкие заработки. Вознаграждение труда обусловлено законом конкуренции в Соединенных Штатах в той же мере, как и в Ирландии, причем в гораздо большей мере, нежели в Англии.
1 [Это было внесено в 3-е издание (1852 г.). Первоначальный текст был таков: «Труд и воздержание какого-то предшествующего лица, которое передало посредством дара или соглашения свои права нынешнему капиталисту».]
2 [Это и два следующих предложения были внесены в 3-е издание.]
3 [Здесь в 3-м издании был опущен следующий отрывок первоначального текста: «Могут сказать, что они встречаются не на равных условиях: капиталист, как богатый, может воспользоваться затруднениями рабочего и продиктовать какие ему будут угодны условия. Несомненно, он мог бы поступить так, будь он единственным капиталистом. Капиталисты сообща могли бы по ступить так, если бы они не были столь многочисленны для того, чтобы объединиться и действовать как единое целое. Но при со временном положении вещей они не располагают таким преимуществом. Там, где объединение невозможно, условия соглашения зависят от конкуренции, т. е. От количества капитала, обеспеченного коллективной воздержанностью общества и сопоставляемого с числом рабочих».]
4 [Следующие два предложения, до слова «Ирландия», во 2-м издании (1849 г.) заменили следующий отрывок первоначального текста: «Объединенное управление со стороны государства не заставит капитал пойти дальше или предложить рабочим более благоприятные условия труда до тех пор, пока либо не принудит общество в целом к более жесткой экономии, либо не установит более жесткие ограничения численности трудящегося населения. Невозможно увеличить частное, приходящееся на долю каждого рабочего, не увеличив делимое или не уменьшив делитель».
В 3-м издании во вставленный вместо приведенного отрывок были внесены слова «В гораздо... Англии».]
Таким образом, право собственности включает в себя свободу приобретения по соглашению. Право каждого на произведенное им предполагает право па предметы, произведенные другими, если эти предметы получены по добровольному согласию других людей, поскольку эти другие люди должны уступить продукты своего труда либо по своей доброй воле, либо обменять их на нечто, что они считают эквивалентом продуктам своего труда, и препятствовать им в этом – значит ограничивать их права собственности на продукт своего труда.
§ 2. Прежде чем приступить к рассмотрению вещей, которые принцип частной собственности не включает в себя, следует особо оговорить еще одну вещь, охватываемую этим принципом, – то, что право собственности на некоторый предмет по истечении определенного времени должно предоставляться в силу давности владения им. В соответствии с основополагающей идеей собственности поистине ничто, приобретенное посредством насилия или мошенничества или распределенное в неведении об уже существующем у какого-либо иного лица праве собственности на распределяемый предмет, не должно рассматриваться ка собственность, но в интересах безопасности законных владельцев необходимо, чтобы им не досаждали обвинениями в несправедливом приобретении тогда, когда по прошествии времени свидетели приобретения неизбежным образом погибают или исчезают из виду и уже нельзя выяснить подлинный характер сделки. Право на владение некоторой вещью, неоспариваемое в юридическом порядке в течение умеренного числа лет, должно стать полным правом, каким оно и является в соответствии с законами всех стран. Даже в тех случаях, когда какая-то вещь была приобретена неправедным образом, лишение, возможно bona fide (по доброй воле, без злого умысла), владельцев обладания ею поколение спустя в результате возобновления права, которое долгое время пребывало в забвении, было бы, вообще говоря, большей несправедливостью и почти всегда приносило бы больший вред и отдельным лицам, и обществу в целом, чем если бы случившуюся несправедливость оставили неисправленной. То, что право, искони справедливое, должно быть аннулировано простым истечением времени, может показаться жестоким; но существует время, по истечении которого (говоря даже об отдельном случае, безотносительно к общему воздействию на безопасность владения) восстановление забытых прав было бы еще большей несправедливостью. Несправедливости, случающиеся между людьми, подобны землетрясениям и другим природным бедствиям в том, что чем дольше они остаются неисправленными, тем значительнее становятся препятствия к их исправлению, препятствия, возникшие в результате последующего роста того, что было вырвано с корнем или вывернуто наружу. Ни в одном деле, хотя бы самом простом и ясном, люди не руководствуются соображением о том, что ныне следует сделать нечто потому, что это было впору сделать 60 лет назад. Вряд ли стоит отмечать, что эти причины невмешательства в совершенные давно акты несправедливости не могут быть приложены к несправедливым системам или учреждениям, поскольку дурной закон или дурная практика составляют не единичный и совершенный в отдаленном прошлом плохой акт, но обусловливают постоянное повторение дурных актов, пока такой закон или такая практика продолжают действовать.
Таковы основные черты частной собственности. Теперь следует рассмотреть, в какой степени формы существования этого института в различных состояниях общества, включая нынешнее, являются необходимыми следствиями его основного принципа или продиктованы теми причинами, на которых этот институт основан.
§ 3. Собственность не подразумевает ничего, кроме права каждого человека, мужчины или женщины, на свои способности, на то, что он может произвести с их помощью, и на что бы тю ни было, что ему удастся выручить за произведенные им товары путем честного обмена; а вместе с этим правом и право каждого отдавать, если он того пожелает, свою собственность любому другому лицу, и право этого другого лица принимать продукт чужого труда и пользоваться им.
Из этого следует, таким образом, что, хотя право завещать или делать посмертный дар составляет часть идеи частной собственности, право наследования в отличие от права оставления наследства не входит в понятие частной собственности. То, что собственность людей, не распорядившихся ею при своей жизни, переходит к их детям и, если таковых нет, к ближайшим родственникам, может быть правильным или неправильным порядком, во не является следствием принципа частной собственности. Хотя решение таких вопросов связано со множеством соображений, отличных от соображений политической экономии, выдвижение на суд мыслящей публики того мнения по этим вопросам, которое более всего импонирует уму автора, не противоречит замыслу этой работы.
Не следует извлекать какую-либо презумпцию в пользу существующих по этому вопросу идей из их древности. В ранние века собственность умершего переходила к его детям и ближайшим родственникам столь естественным и очевидным образом, что едва ли можно придумать какой-либо иной, способный конкурировать с ним порядок. Во первых, дети И родственники умершего обычно находились тут же; все они являлись владельцами наследства, и если они не имели на это никаких иных прав, то по крайней мере имели право первого захвата, столь важное на ранних этапах развития общества. Во-вторых, они уже были некоторым образом совместными владельцами собственности умершего еще при его жизни. Если это была собственность на землю, то обычно государство даровало ее скорее семье, чем отдельному человеку, если собственность состояла из скота и движимого имущества, то ее, вероятно, приобретали и безусловно охраняли и защищали объединенными усилиями все члены семьи, способные по возрасту трудиться или сражаться. Исключительная личная собственность в современном смысле этого понятия едва ли существовала в представлениях того времени, и когда глава рода умирал, то после него действительно не оставалось ничего, кроме его доли при разделе, перешедшей и тому члену рода, который унаследовал его власть. Распорядиться собственностью иначе значило бы разрушить маленькое сообщество, объединенное представлениями, интересами и привычками, рассеять его членов по свету. Эти соображения, хотя и осознанные скорее чувством, нежели умом, оказали столь огромное воздействие на мышление людей, что породили идею о прирожденном, неотъемлемом праве детей на владения их предков – праве, опровергнуть которое человечество оказалось не в силах. В обществе, находившемся в состоянии дикости, право оставлять наследство редко пользовалось признанием; ярким доказательством этому, даже если б не было других, служит то, что понятие собственности было совершенно иным, чем в настоящее время*.
* [1862 г.] Отличные примеры этому и многим сходным моментам можно найти в серьезном труде: Маinе. Ancient Law and its Relation to Modern Ideas.
Но феодальная семья, последняя историческая форма патриархальной жизни, давно исчезла, и ныне ячейкой общества является не семья или клан, состоящие из всех считающихся потомками одного предка людей, а индивидуум или, самое большее, пара индивидуумов вместе с их не освободившимися от родительской опеки детьми. Ныне собственность является неотъемлемым правом не семей, а индивидуумов; дети, вырастая, не участвуют в занятиях или состоянии родителей, а если даже и участвуют в денежных операциях родителей, то делают это ради удовольствия отца или матери, не пользуясь правом голоса в отношении владения и управления всем состоянием, во обычно получая в исключительное пользование некоторую его часть; и по крайней мере в Англии родители вправе (за исключением тех случаев, когда препятствием тому являются законы, закрепляющие порядок наследования земли без права отчуждения или передачи всего имения семьи старшему в роду) лишить наследства даже собственных детей и передать свое состояние посторонним лицам. Более дальние родственники, как правило, почти так же отдалены от семьи, как если б они вообще никоим образом не были с нею связаны. Единственным правом, которым как считается, они пользуются по отношению к своим более состоятельным родичам, является право на предпочтение, caeteris paribus (при прочих равных условиях), при получении выгодных должностей и на некоторую помощь в случае крайней необходимости.
Столь существенное изменение в общественном устройстве необходимым образом создает значительное различие в основаниях, на которых должно зиждиться распоряжение собственностью по праву наследования. Основаниями, которыми современные авторы обычно оправдывают передачу собственности лица, не оставившего завещания, являются, во-первых, предположение о том, что закон, распорядившись с собственностью такого лица подобным образом, с большей вероятностью совершает то, что сделал бы сам умерший владелец собственности, когда бы позаботился при жизни выразить свою волю; и, во-вторых, предположение о тяготах, которые постигнут тех, кто, живя вместе с родителями и пользуясь их состоятельностью, будет лишен наслаждений богатством и низвергнут в нищету и лишения.
Оба эти аргумента не лишены убедительности. Несомненно, закон должен исполнить по отношению к детям и иждивенцам человека, который умер, не оставив наследства, все, что сделал бы во исполнение своих обязанностей родителя или покровителя5 умерший, насколько то может быть известно кому-либо, кроме него самого. Но поскольку закон не может выносить решения на основании притязаний отдельных лиц, но должен руководствоваться общими правилами, необходимо рассмотреть далее, какими эти правила должны быть.
5 [Публикуемая далее часть этого абзаца заменила в 3-м издании (1852 г.) следующий первоначальный текст: «Но по случайности, или небрежности, или по более скверным причинам не сделал. Возможно ли посредством государственного управляющего состояниями лиц, не оставивших завещаний, установить конкретные потребности и осуществить справедливость в конкретных случаях – это довольно сложный вопрос, вдаваться в который я воздерживаюсь. Я лишь рассмотрю то, что можно было бы с лучшими основаниями установить в качестве общего правила».]
Прежде всего мы можем заметить, что никто не обязан оставлять материальное обеспечение лицам, приходящимся родственниками по боковым линиям, если для того нет особых, касающихся конкретного человека оснований. Ныне никто и не ожидает этого, за исключением случаев, когда нет прямых наследников, да и в таких случаях не ожидали бы, если положения закона, касающиеся собственности, владелец которой умер, не оставив завещания, не порождали таких надежд. Следовательно, я не вижу никаких оснований, согласно которым наследование собственности умершего лицами, приходящимися ему родственниками по боковым линиям, вообще должно существовать. Бентам давным давно выдвинул предложение (и другие высокие авторитеты согласны с этим мнением) о том, чтобы в случае отсутствия завещания и наследников по нисходящей или восходящей прямой линии родства собственность умершего переходила к государству как выморочное имущество. Маловероятно, чтобы это предложение оспаривали постольку, поскольку оно касается более дальних степеней родства по боковым линиям. Не многие станут утверждать, что существует какая-то веская причина, по которой сбережения какого нибудь бездетного скряги должны после его смерти (как случается сплошь и рядом) пойти на обогащение дальнего родственника, никогда Не видавшего умершего, возможно, никогда не считавшего себя его родственником, если это родство не сулило известной выгоды, и имеющего на это состояние не больше морального права, чем совершенно посторонний умершему человек. Но суть этого довода относится ко всем родственникам: по боковым линиям в одинаковой мере, даже к самым близким. Родственники по боковым линиям не имеют каких-либо реальных прав, кроме тех, на какие могли бы с равным основанием ссылаться и неродственники; и в том, и в другом случае, если существуют действительные права на наследство, то соответствующим способом учета этих прав является посмертный дар6.
6 [Начиная с 3-гo издания (1852 г.) опускается следующий фрагмент первоначального текста: «Если какие-либо близкие родственники умершего и известные как таковые пребывают в нужде, им можно было бы выделить при распределении государством имущества человека, не оставившего завещания, пожертвование или маленькую пенсию. Это было бы справедливостью или великодушием, каких они не испытывают при современных законах, поскольку по современным законам все отходит к ближайшим родственникам по боковой линии, как бы не велика была нужда более дальних родичей».]
Права детей иного рода: эти права реальны и неотъемлемы. Решаюсь, однако, заметить, что даже эти права не всегда правильно понимают – то, что положено детям, в одних отношениях недооценивают, в других, как мне представляется, преувеличивают. Одной из главнейших обязанностей, заключающейся в том, что родители не должны производить детей на свет, если не могут содержать их в достатке, пока они малы, и воспитать их так, чтобы у них была возможность обеспечивать себя, когда они вырастут, на практике пренебрегают, а в теории от нее отделываются постыдным для человеческого ума образом. Вместе с тем, если родитель обладает собственностью, то права его детей на эту собственность являются, как мне кажется, предметом заблуждения противоположного свойства. Какое бы состояние ни получил по наследству или тем более ни приобрел родитель, я не могу согласиться с тем, что он несет по отношению к своим детям обязанность сделать их без каких-либо усилий с их стороны богатыми только потому, что они его дети. Я не согласился бы с этим даже в том случае, если бы унаследованное таким образом состояние всегда и несомненно шло на пользу самим детям. Но это в высшей степени сомнительно. Это зависит от характера человека. Не предполагая крайностей, можно утверждать, что в большинстве случаев в интересах не только общественного блага, но и частных лиц была бы передача по наследству детям не большого, а умеренного обеспечения. Многие рассудительные родители сознавали справедливость этого утверждения, ставшего общим местом в сочинениях древних и новейших моралистов, и действовали бы в соответствии с ним гораздо чаще, если бы не позволяли себе в большей мере сообразовываться с тем, что другие люди считают полезным для их детей, нежели с тем, что действительно полезно их детям.
Обязанности родителей по отношению к детям – это обязанности, неразрывно связанные с фактом порождения человеческого существа. Родитель обязан перед обществом прилагать усилия к тому, чтобы сделать своего ребенка хорошим и полезным членом общества, а перед своими детьми – дать им в той мере, в какой это зависит от него, такое образование и такие орудия и средства, какие позволят им вступить в жизнь с хорошими шансами достичь преуспеяния собственным трудом. На это имеет право каждый ребенок; и я не могу согласиться с тем, что он, как ребенок, имеет право на большее. Можно привести пример, в котором эти обязательства выступают в подлинном свете, без каких-либо скрывающих или запутывающих их суть внешних обстоятельств; это пример с незаконнорожденным ребенком. Принято считать, что отец должен предоставить своему незаконнорожденному ребенку такое обеспечение, какое позволило бы этому ребенку вести вполне хорошую в целом и общем жизнь. Я придерживаюсь мнения, что никакому ребенку, просто как ребенку, не полагается нечто большее, чем то, что признано положенным незаконнорожденному ребенку, и что ни один ребенок, получивший такое обеспечение, не имеет каких либо поводов для недовольства, кроме несбывшихся ожиданий, если остальная часть родительского состояния предназначается на общественные нужды или в пользу лиц, которых родитель предпочел вознаградить.
Вообще говоря, для того чтобы предоставить детям ту справедливую возможность на хорошую жизнь, на которую они имеют право, их не следует с малолетства воспитывать в привычках к роскоши, на удовлетворение которых они не будут иметь средств в дальнейшей жизни. Это опять-таки является обязанностью, часто и вопиющим образом нарушаемой лицами, которые имеют доходы, ограниченные определенными сроками, и оставляют в наследство незначительную собственность. Если дети богатых родителей сжились, что с их стороны естественно, с привычками, соответствующими расходам, которые позволяют себе их родители, то родители, в общем, обязаны дать им более крупное обеспечение, чем было бы достаточно для детей, воспитанных иначе. Я говорю «в общем» потому, что даже здесь существует еще одна сторона вопроса. Вполне возможно отстаивать предположение о том, что для сильной натуры, которой придется пробивать себе дорогу в стесненных обстоятельствах, раннее познание некоторых ощущений и реальностей богатства является преимуществом – как для формирования характера, так и для счастья бытия. Но допустим, что дети, воспитанные в привычке роскоши, получить которую они в дальнейшем едва ли смогут, имеют справедливое основание для жалоб, и что их притязания являются, таким образом, обоснованием для получения обеспечения, в какой-то мере обусловленного характером данного мм воспитания; однако это такое притязание, которое особенно часто подвержено тенденции выходить за пределы его разумных границ. Данный случай – это как раз случай младших детей из семей аристократии и землевладельческого джентри, основная часть состояния у которых переходит к старшему сыну. Прочие сыновья, обычно многочисленные, воспитываются в тех же привычках к роскоши, что и будущий наследник, и получают в качестве доли младшего брата, в общем, то, что и диктует суть дела, а именно обеспечение, которого достаточно для того, чтобы они сами, но не их жена или дети могли поддерживать привычный образ жизни. Действительно, ни для одного мужчины то, что он должен собственным трудом добыть средства для вступления в брак и содержания семьи, не является поводом для недовольства.
Таким образом, я полагаю, что в том случае, когда единственными принимаемыми в расчет соображениями являются, говоря коротко, справедливость дела и подлинные интересы отдельных лиц и общества, предоставившие младшим детям обеспечения, такого, какое признают достаточным для незаконнорожденных детей, составляет все, что родители обязаны сделать по отношению к своим детям, и соответственно все, что должно сделать государство по отношению к детям тех людей, которые умерли, не оставив завещаний. Я считаю, что избыток средств, если такой имеется, можно по справедливости обратить на общественные нужды. Не следует, однако, думать, будто бы я советую родителям никогда не делать для детей больше того, чем то, на что дети имеют моральное право просто как дети. Сделать для детей гораздо больше в некоторых случаях настоятельно необходимо, во многих случаях похвально и во всех случаях допустимо. Средства к этому, впрочем, предоставляет право завещания. Не дети, а родители должны иметь право оказывать знаки любви, вознаграждать услуги и жертвы и даровать свои богатства в соответствии со своими предпочтениями или собственными суждениями о том, как следует распорядиться своим состоянием.
§ 4. Должно ли само право завещания быть подчинено ограничению – это вопрос, имеющий в конечном счете огромную важность. В отличие от наследования аb intestato (без завещания), право дарения является одним из атрибутов собственности; собственность на какую-либо вещь без права ее владельца дарить ее, посмертно или прижизненно, по своему усмотрению нельзя считать полной, и все доводы, говорящие в пользу существования частной собственности, говорят pro tanto (соответственно) и в пользу этого расширения ее. Но собственность – всего лишь средство для достижения цели, не сама цель. Подобно всем прочим вытекающим из собственности права, и даже в большей степени, чем большинство таких прав, право завещания может осуществляться образом, противоречащим постоянным интересам человеческого рода. Так происходит тогда, когда завещатель, не довольствуясь завещанием имения лицу А, предписывает, что-бы после смерти А имение перешло к его старшему сыну, к сыну этого сына и так далее, всегда в таком порядке. Несомненно, что иногда люди, в надежде обеспечить семью навечно, трудятся ради приобретения состояния с большей энергией; но вред, наносимый обществу такими владениями на вечные времена, перевешивает ценность этого побуждения к труду, а для людей, имеющих возможность составить крупные состояния, побуждения к труду и без того достаточно сильны. Сходное злоупотребление правом дарения имеет место и в том случае, когда человек, который совершает похвальный поступок, оставляя собственность на общественные нужды, пытается навечно предписать детали применения этой собственности; когда, основывая, например, учебное заведение, он навеки вечные предписывает, какие науки следует в нем преподавать. Поскольку невозможно, чтобы кто-либо ведал, какие теории будут заслуживать изучения спустя века после его смерти, закон не должен придавать силу подобным распоряжениям собственностью иначе, чем подчинив эти распоряжения постоянным пересмотрам (по истечении определенных периодов), осуществляемым соответствующим органом.
Существуют очевидные ограничения. Но даже элементарнейшее осуществление права завещания, заключающееся в определении лица, к которому перейдет собственность завещателя сразу после его смерти, всегда считалось одной из тех привилегий, которые следовало бы ограничить или модифицировать в соответствии с представлениями о целесообразности. Вводившиеся до настоящего времени ограничения почти всецело были в интересах детей. В Англии это право в принципе не ограничено, и почти единственное препятствие ему возникает из распоряжения прежнего собственника, вследствие которого лицо, являющееся в данный момент держателем состояния, не может завещать своего имущества, так как владеет им лишь пожизненно, а следовательно – ему нечего завещать. Согласно римскому праву, на котором главным образом основывается гражданское законодательство стран континентальной Европы, первоначально завещание не разрешалось вовсе, и даже после того, как оно было допущено, предусматривалось выделение в обязательном порядке legitima portio (законной доли) для каждого ребенка; и подобный закон же еще действует у некоторых континентальных народов. Согласно действующему после революции французскому праву, родитель может распорядиться по своему усмотрению лишь частью своего имущества, равной доле одного ребенка, причем доли всех детей равны. Это закрепление, как можно назвать такой порядок, основной части собственности за детьми, вместе взятыми, представляется мне столь же малооправданным, как и закрепление всей собственности за одним ребенком, хотя установленный во Франции порядок не оскорбляет идею справедливости столь же непосредственно. Я не могу согласиться с тем 7, что родители должны быть принуждаемы к тому, чтобы оставлять своим детям даже то обеспечение, на которое, по моему убеждению, последние, как дети, имеют моральное право. Детей можно лишить этого права вследствие того, что они, в общем, недостойны его или по причине их особенно дурного поведения по отношению к родителям; дети могут иметь иные средства к существованию или планы на будущее; данное моральное право детей может быть полностью удовлетворено тем, что сделано для них ранее посредством предоставления им образования и продвижения их в жизни, или, наконец, другие люди могут иметь права более высокого порядка, нежели права детей 8.
7 [Так начиная с 3-го издания (1852 г.). Первоначальный текст был таков: «Вызывает сомнение, должны ли...» и т. д.]
8 [В 3-м издании здесь был опущен следующий отрывок первоначального текста: «Но как бы то ни было с простым обеспечением, я считаю, что справедливость и целесообразность всецело против того, чтобы кто-то был принуждаем делать нечто сверх этого. То, что кто-то с детства уверен в том, что унаследует крупное состояние независимо от доброй воли и любви другого человека, является, если только не действуют весьма благотворные влияния иного рода, почти фатальным моментом в образовании этого человека».]
Во французском праве крайнее ограничение права завещания было принято в качестве демократической меры для того, чтобы разрушить право первородства и противодействовать присущей наследуемой собственности тенденции концентрироваться крупными массами. В теории я согласен с тем, что эти цели в высшей степени желательны; но думаю, что используемые для их достижения средства не самые разумные. Если бы я создавал свод законов, руководствуясь тем, что представляется мне, в сущности, наилучшим, не принимая во внимание реальные мнения и чувства, то предпочел бы ввести ограничения не на то, что люди могут дарить, а на то, что следовало бы позволять людям получать в дар или по наследству. Каждому человеку следовало бы предоставить право распоряжаться всей своей собственностью по своей воле; но не бросать всю свою собственность щедрой рукой на обогащение какого-то одного лица сверх определенного максимума, который надобно установить на уровне, достаточно высоком для того, чтобы предоставить средства для обеспечения благосостояния и независимости. Имущественные неравенства, возникающие вследствие неодинаковых свойств человеческой натуры, таких, как трудолюбие, бережливость, упорство, талант и даже до известной степени удача, неотъемлемы от принципа частной собственности, и если мы принимаем этот принцип, то должны мириться и с этими его последствиями; но я не вижу ничего предосудительного в установлении предела тому, что любой человек может обрести просто по милости других, без какого-либо применения своих способностей, и в предъявлении к такому человеку требования трудиться ради получения большего доступа к богатству, если он того желает*. Не думаю, чтобы степень ограничения, которую наложат на право завещания, была бы обременительна для любого завещателя, знающего подлинную ценность крупного состояния, ценность, заключающуюся в удовольствиях и благах, которые можно купить на эти средства; даже при самой преувеличенной оценке этих удовольствий и благ каждому должно быть очевидно, что разница в счастье, испытываемом обладателем состояния, которое обеспечивает умеренную независимость в средствах, и обладателем состояния, в пять раз более крупного, незначительна по сравнению с наслаждением, которое можно было бы дать, и постоянными выгодами, которые можно было бы распространить, распорядившись с четырьмя пятыми этого крупного состояния каким-то иным образом. Действительно, до тех пор пока на практике преобладает мнение о том, что самое лучшее, что можно сделать для любимых существ, – то осыпать их до пресыщения теми, в сущности, бесполезными вещами, на которые по большей части тратятся крупные состояния, в принятии подобного закона было бы мало пользы, даже если бы удалось добиться его принятия, поскольку если существует такая склонность, то найдется и сила обходить этот закон.
* [1865 г.] В том случае, если капитал используется его владельцем в каких-нибудь производственных операциях, имеются веские основания сохранить за ним право передавать все занятые фактически в одном предприятии капиталы одному лицу. То, что он будет иметь возможность передать предприятие под контроль того из своих наследников, кого считает наиболее способным управлять этим предприятием хорошо и эффективно, есть благо; и тем самым будет устранена необходимость (часто возникающая и вызывающая неудобства в условиях французского права) ликвидировать промышленное или коммерческое предприятие по смерти его главы. Подобным же образом следует разрешить собственнику, передающему одному из своих наследников моральное бремя содержать родовое имение, парк или угодья для игр, даровать вместе с этим и такую сумму имущества, какая необходима для приличного выполнения этого.
Закон будет бесполезен до тех пор, пока не будет энергично поддержан общественным мнением, что (судя по прочной приверженности общественного мнения во Франции к закону о принудительном разделе наследства) весьма возможно в некоторых состояниях общества и при некоторых системах правления, как бы ни противоречило такой возможности современное положение в Англии. Если бы данное ограничение удалось осуществить практически, это принесло бы огромную пользу. Богатство, которое нельзя было применять для сверхобогащения9 немногих, пошло бы либо на общественно полезные цели, либо же, переходя к частным лицам, распределилось бы среди большего числа людей. По мере того как те огромные состояния, которые никому не нужны для каких-то личных целей, кроме тщеславия или вредного могущества, будут становиться все малочисленнее, произойдет огромное увеличение числа лиц, не стесненных в средствах, обладающих благами досуга и всеми теми подлинными наслаждениями, какие дает богатство, исключая наслаждение тщеславием; появится класс, который будет гораздо более полезным образом, нежели ныне, оказывать обществу те услуги, каких народ, имеющий пользующиеся досугом классы, вправе ждать от них – либо от их непосредственных трудов, либо от тона, который они задают чувствам и вкусам общественности. Большая доля накоплений, образовавшихся в результате успешного труда, также будет, вероятно, передана на общественные нужды, либо посредством прямого завещания государству, либо посредством пожертвований в пользу учреждений, как уже и происходит в значительной мере в Соединенных Штатах, где идеи и практика, касающиеся наследования, выглядят необычайно рациональными и благотворными *.
9 [Приставка «сверх» была внесена в 3-м издании (1852 г.).]
* «Щедрые завещания и пожертвования на общественные цели, как на нужды благотворительности, так и на нужды образования, составляют поразительную черту новейшей истории Соединенных Штатов и Новой Англии в особенности. У богатых капиталистов вошло в обычай оставлять по завещанию часть своего, состояния в качестве пожертвований в пользу общественных учреждений, некоторые богатые люди и при жизни делают огромные денежные пожертвования на те же цели. Здесь нет обязательного закона о равном разделе собственности между детьми, как во Франции, а с другой стороны, нет и обычая передачи всего своего состояния старшему сыну, или права первородства. Как в Англии, так что люди богатые могут свободно делить свои богатства между родственниками и обществом; учредить майорат здесь невозможно, и родители часто имеют счастье видеть задолго до своей смерти, что все их дети хорошо обеспечены и независимы. Я видел список завещаний и пожертвований, сделанных в течение последних 30 лет в пользу религиозных, благотворительных и литературных учреждений в одном лишь штате Массачусетс, и эти пожертвования составляли не менее 6 млн. долл., или более 1 млн. ф. ст.» – Lуеll. Travels in America, vol. I, р. 263.
[1852 г.] В Англии, любой человек, имеющий каких-нибудь близких родственников, завещая на общественные или благотворительные цели нечто большее, чем пустячные посмертные дары, делает это с риском, что после смерти будет объявлен присяжными сумасшедшим или по крайней мере что его состояние будет растрачено на тяжбы с целью уничтожить завещание.
§ 5. Следующим моментом, который надлежит рассмотреть, является вопрос о том, приложимы ли основания, на которых покоится институт собственности, ко всем вещам, на которые в настоящее время признано право исключительной собственности, и если это не так, то какими иными доводами оправдано это признание.
Поскольку основополагающий принцип собственности заключается в предоставлении всем гарантии на обладание тем, что создано их трудами и накоплено благодаря их бережливости, этот принцип нельзя приложить к тому, что не является продуктом труда – к необработанной субстанции земли. Если бы производительная сила земли была всецело определена природой и ни в коей мере не трудом или если бы имелись средства выяснить, что и насколько обусловлено каждым фактором, то допустить, чтобы отдельные лица завладели даром природы и монополизировали его, не только означало бы сделать пустое, ненужное дело, но и было бы верхом несправедливости. Землепользование в сельском хозяйстве действительно по необходимости должно быть исключительным. В продолжение определенного времени человеку, который вспахал и засеял поле, должно позволить и собрать урожай; но земля может поступать в пользование лишь на один год, как это было у древних германцев; или можно периодически осуществлять ее передел, по мере роста населения; или, наконец, государство может выступать в роли единственного землевладельца, а земледельцы могли быть арендаторами, держащими свои угодья на основании срочного или бессрочного договора.
Но хотя земля и не является продуктом труда, большинство ее ценных качеств являются таковыми. Труд есть не только необходимое условие использования земли как орудия производства, но почти столь же необходим для ее преображения. Значительный труд часто требуется с самого начала для расчистки земли под угодья. Во многих случаях, даже когда земля расчищена, производительность ее является всецело следствием труда и искусства. Бедфордская равнина производила мало сельскохозяйственной продукции или даже ничего до тех пор, пока не была осушена. Ирландские болота мало что могут произвести, за исключением топлива, до тех пор, пока и с ними не сделают того же. Во Фландрии, в округе Ваэс труд настолько облагородил одну из самых неплодороднейших почв в мире, подобную по своему составу пескам Гудвина, что эти земли стали одними из наиболее урожайных в Европе. Земледелие нуждается также в постройках и изгородях, которые всецело являются продуктами труда. Плоды этого труда нельзя пожать в короткие сроки. Труд и затраты приходится совершать немедленно, выгоды же от них распространяются на многие годы, возможно на все будущее. Человек, в настоящее время владеющий землей, не станет прилагать этого труда и делать вложения, если выгода от них пойдет не ему, а другим, посторонним людям. Если он осуществляет такие улучшения, то должен иметь достаточно времени в будущем, что бы извлечь из них прибыль, и ни в каком другом случае он не питает такой уверенности в том, что всегда будет иметь достаточное для этого время, как в том, когда его аренда является вечной*.
* «То, что придавало человеку смекалку и упорство в труде, что заставляло его направлять все свои усилия к цели, полезной для человеческого рода, была мысль о вечном владении. Земли, нанесенные реками по течению, всегда самые плодородные, но в то же время им постоянно грозит опасность наводнения или они бывают испорчены болотами. Под гарантией вечного владения предприняли длительные и тяжкие труды, чтобы осушить болота, воздвигнуть дамбы против наводнений, распределить по ирригационным каналам благотворные воды на те поля, которые та же вода обрекла на бесплодие. Полагаясь на ту же самую гарантию, человек, не довольствуясь более ежегодными продуктами земли, выявил среди диной растительности те многолетние растения, кустарники и деревья, которые могли быть ему полезны, улучшил их посредством культивирования, изменил, можно сказать, самое их естество и размножил их. Есть плоды, доведение которых до их нынешнего совершенства потребовало столетий культивирования, другие же были вывезены из отдаленнейших районов. Для того чтобы обновлять почву, делать ее более плодородной посредством перемешивания ее частиц и соприкосновения с воздухом, люди вскрыли вспашкой землю на большую глубину; они закрепили на склонах холмов почву, которая могла бы сползти вниз, и покрыли лик страны растительностью, повсюду богатой и полезной для рода человеческого. Среди их трудов есть такие, плоды которых будут пожаты лишь через 10 или 20 лет, есть и такие, которые будут еще приносить пользу потомкам спустя несколько веков. Все действуют сообща, увеличивая производительную силу природы, обеспечивая человечество неизмеримо более богатым доходом, доходом, значительную часть которого потребляют те, кто не имеет доли в собственности на землю, но кто не обрел бы средств к существованию если бы не то присвоение земли, по которому они на первый взгляд были лишены прав на нее». – Sismоndi. Étude sur l’Economie Politique, Troisième Essai. De la Richesse Territoriale.
§ 6. Существуют причины, составляющие с экономической точки зрения оправдание собственности на землю. Можно заметить, что они имеют силу лишь постольку, поскольку собственник земли улучшает ее. Как только землевладелец в любой стране перестает, в общем, улучшать землю, у политической экономии не находится слов в защиту земельной собственности в том виде, в каком она существует. Ни одной здравой теорией частной собственности никогда не предполагалось, что собственник земли должен просто пользоваться ею, как синекурой.
В Великобритании землевладелец зачастую улучшает землю. Но нельзя оказать, чтобы английские землевладельцы в целом были таковы. А в большинстве случаев английский землевладелец предоставляет право обработки земли на таких условиях [1848 г.], которые не позволяют делать улучшения и любому другому. В южной части острова, где обычно не заключают договоров об аренде, едва ли можно делать постоянные улучшения иначе, чем на капитал землевладельца; соответственно юг Англии по сравнению с ее северной частью и южной частью Шотландии все еще является крайне отсталым в смысле сельскохозяйственных улучшений. Истина состоит в том, что любое общее улучшение земли землевладельцами едва ли совместимо с законом или обычаем первородства. Когда земля целиком отходит к одному наследнику, она переходит к нему обыкновенно без всяких денежных средств, которые позволили бы ему улучшить ее, ибо личная собственность расходится на обеспечение младших детей, да и сама земля зачастую тяжко обременена долгами по той же самой причине. Поэтому лишь малая часть землевладельцев располагает средствами для проведения дорогостоящих улучшений, если только остальные не осуществляют их на деньги, взятые в долг, увеличивая тем самым заклады, которыми в большинстве случаев земля уже была обременена к тому времени, как они вступили во владение ею. Но положение владельца, обремененного большими закладными имения, столь непрочно, бережливость столь неприятна человеку, видимое состояние которого во много раз превышает его реальные доходы, а колебания ренты и цен, поглощающие только часть его дохода, представляются столь грозными тому, кто может назвать своим собственным очень немногое, кроме этой части дохода, что не удивительно, если лишь немногие землевладельцы оказываются в состоянии принести немедленные жертвы ради будущей прибыли. Даже если бы они вообще имели к тому сильную склонность, только те люди могут сделать это благоразумно, кто серьезно изучил принципы научного ведения сельского хозяйства, а крупные землевладельцы редко изучают что-либо серьезно. По крайней мере они могли бы дать фермерам побуждения к совершению того, что сами они не хотят или не могут сделать; но, даже заключая договоры об аренде, землевладельцы связывают своих арендаторов соглашениями, основанными на обычаях устаревшего и отвергнутого земледелия, что вызывает в Англии общее недовольство [1848 г.]; тогда как большинство из них, вообще отказывая в заключении договоров об аренде и не предоставляя фермеру никакой гарантии на сохранение арендуемого участка в течение срока более длительного, чем один сельскохозяйственный сезон, включая жатву, держат землю в состоянии, немногим более благоприятствующем улучшению, чем во времена наших варварских предков, которые
...immetata quibus jugera liberas
Fruges et Cererum ferunt,
Nec cultura placet longior annua.
(...из земель, не разделенных, свободно собирали
Плоды и Церере приносили их,
Те, что угодно было дать земледелию в течение года.)
Таким образом, земельная собственность в Англии очень далека от того, чтобы полностью удовлетворять условия, которые делают земельную собственность экономически оправданной. Но если эти условия недостаточно исполнены даже в Англии, то в Ирландии они [1848 г.] не выполнены вовсе. За отдельными исключениями (некоторые из них весьма похвальны), владельцы ирландских поместий ничего не делают для земли, кроме того, что выкачивают из нее ее продукт. То, что так язвительно было сказано в ходе дискуссий об «особом бремени» – что величайшим «бременем земли» являются землевладельцы, – в буквальном смысле справедливо по отношению к ним. Ничего не возвращая земле, они поглощают весь ее продукт, за исключением того картофеля, который положительно необходим жителям, чтобы не умереть с голоду; а когда у них появляется какой-нибудь проект улучшения, то предварительным к его осуществлению шагом обычно является лишение людей даже этой жалкой малости, низведение их до нищеты, если не до голодной смерти*. Когда земельная собственность ставит себя в такое положение, ее уже нельзя защищать и настает время для установления нового порядка землевладения.
* [1862 г.]. Я настоятельно прошу читателя помнить о том, что этот абзац был написан 15 лет назад. Столь удивительны происходящие в наше время изменения и нравственные, и экономические, что за ними невозможно поспеть, не переписывая постоянно работу, подобную этой. [В издании 1865 г. – «18 лет», в издании 1871 г. – «более 20 лет назад».]
Когда говорят о «неприкосновенности собственности», следует всегда помнить, что земельной собственности не свойственна такая же неприкосновенность, как другим видам собственности. Земля не создана человеком. Она изначальное достояние всех людей. Ее присвоение всецело является вопросом общей целесообразности. В тех случаях, когда частная собственность на землю нецелесообразна, она несправедлива10. Отлучение от того, что произведено другими людьми, ни для кого не является лишением, ибо люди не обязаны производить что-либо в пользу другого лица, которое, не получая доли в том, чего не существовало бы вовсе, если бы не труд других людей, ничего не теряет. Но родиться на свет и обнаружить, что все дары природы уже присвоены другими и вновь пришедшим не осталось места, – это уже является определенной несправедливостью. Для того чтобы примирить людей, которые некогда уже допустили в свое сознание мысль о том, что они, как люди, обладают любыми моральными правами, с этим положением вещей, всегда будет необходимо убеждать их в том, что исключительное присвоение является благом для всего человечества, включая и их самих. Но это то, в чем нельзя было бы убедить ни одного здравомыслящего человека, если бы отношения между землевладельцем и земледельцем повсеместно были таковы, как в Ирландии.
10 [Это и предыдущее предложение в 3-м издании (1852 г.) заменили следующий первоначальный текст: «Существуют общественные причины для ее присвоения. Но если бы эти причины утратили свою силу, этот предмет стал бы несправедливым».]
Даже те, кто с наибольшим упорством отстаивает права земельной собственности, сознают ее качественное отличие от собственности других видов; и там, где основная масса членов общества лишена доли в собственности на землю и земельная собственность превратилась в исключительный атрибут меньшинства, люди обычно пытаются примирить ее, хотя бы в теории, со своим чувством справедливости, стараясь придать ей обязанности и возводя ее в статус либо моральной, либо юридической власти. Но если государство вправе рассматривать владельцев земли как должностных лиц общества, то, делая лишь один шаг далее, можно сказать, что государство вправе и избавляться от них. Право землевладельцев на землю всецело подчинено общей политике государства. Принцип собственности не предоставляет землевладельцам никакого иного права на землю, кроме права на компенсацию за любую часть их земельной собственности, какой государство может лишить их во имя своих интересов. На это землевладельцы имеют неотъемлемое право. Землевладельцы и владельцы какой бы то ни было собственности, признанной государством в качестве таковой, должны иметь гарантию в том, что не будут лишены своей собственности, не получив за нее ее денежной стоимости или ежегодного дохода, равного тому, какой они извлекали из этой своей собственности. Это причитается им в силу тех общих принципов, на которых покоится собственность. Если земля была приобретена на средства, полученные благодаря труду и воздержанию нынешних землевладельцев или их предков, компенсация причитается им на этом основании; даже если земля была приобретена иначе, компенсация все же причитается им на основании права давности. Для достижения цели, которая принесет пользу всему сообществу, никогда и не может быть необходимым принесение в жертву какой-го одной части этого сообщества. В тех случаях, когда подлежащее отчуждению имущество является предметом какой нибудь исключительной привязанности со стороны его собственника, компенсация должна быть больше, нежели простой денежный ее эквивалент. Но, соблюдая это условие, государство вправе поступать с земельной собственностью так, как того могут требовать интересы общества, вплоть до совершения, если этого потребуют общественные интересы, со всей земельной собственностью того, что делают с ее частью во всех тех случаях, когда принимают закон о прокладке железной дороги или новой улицы11. Общество слишком сильно заинтересовано в должном возделывании земли и в условиях, связанных с владением землею, чтобы оставлять эти вопросы на усмотрение класса лиц, именуемых землевладельцами, в тех случаях, когда они показывают, что недостойны такого доверия. Законодательная власть, которая могла бы, если пожелала, превратить все сословие землевладельцев во владельцев государственных процентных бумаг или лиц, получающих пенсии, могла бы, a fortiori (тем более) коммутировать средние доходы ирландских землевладельцев в фиксированный налог за аренду и возвести арендаторов в статус собственников, при непременном условии12, что полная рыночная стоимость земли будет выплачена землевладельцам в том случае, если они предпочтут такую выплату предложенному выше варианту компенсации.
11 [В 3-м издании (1832 г.) был опущен следующий отрывок первоначального текста: «Я не утверждаю, будто бы случаи, в которых бы пригодилась для серьезного рассмотрения столь радикальная мера, могли встречаться часто. Но даже если государству никогда не придется на деле воспользоваться этой крайней своей прерогативой, ее тем не менее следует утвердить, поскольку принцип, дозволяющий большее, дозволяет и меньшее, и хотя бы никогда не появилось необходимости сделать все, что санкционировано этим принципом, сделать меньше, чем все, может быть не только целесообразно, но зачастую целесообразно в весьма высокой степени».]
12 [Вводное предложение («..без чего эти акты будут ничем не лучше грабежа») было опущено в 3-м издании (1852 г.).]
Нам еще представится возможность рассмотреть разнообразные формы земельной собственности и землевладения, преимущества и недостатки каждой из них; в данной главе мы сосредоточиваем внимание на самом праве собственности на землю, на основаниях, оправдывающих земельную собственность, и (как на естественных последствиях этих оснований} на условиях, которыми следовало бы ограничить право собственности на землю. То, что понятие собственности на землю следовало бы толковать в узком смысле и что во всех вызывающих сомнение случаях баланс должен складываться не в пользу собственника земли, представляется мне почти аксиомой. Совершенно противоположным образом обстоит дело с движимой собственностью и со всеми вещами, являющимися продуктом труда: владелец таких вещей должен обладать абсолютным правом на пользование ими и на исключительную собственность на них, кроме тех случаев, когда это право причиняет реальный вред другим:; но в случае с собственностью на землю ни одному человеку не следовало бы предоставлять какого-либо исключительного права, если способность этого человека производить положительное благо нельзя доказать. Пользоваться дозволением вообще, на какое-либо исключительное право в отношении части общего наследия тогда, когда есть другие, не имеющие вовсе никакой его части, – это уже привилегия. Никакое количество движимого имущества, которое человек может приобрести собственным трудом, не мешает другим приобрести такое же количество движимости теми же самым и средствами; в силу самой природы земельной собственности любой землевладелец отлучает других от пользования принадлежащей ему землей. Привилегию, или монополию, можно оправдывать только как необходимое зло; в тех случаях, когда она доведена до такого состояния, при котором из нее не проистекает компенсирующее благо, она становится несправедливостью.
Исключительное право на землю с целью ее возделывания не предполагает еще исключительного права проходить по этой земле, и никакое подобное право не должно признаваться, разве что в степени, необходимой для того, чтобы защитить урожай от ущерба и личную жизнь владельца от вторжений. Поэтому попытка двух герцогов закрыть доступ в некоторые части шотландского нагорья [1848 г.] и лишить всех остальных людей многих квадратных миль гористой местности, ради того чтобы не тревожить диких животных, является злоупотреблением, так как она переходит законные границы права земельной собственности. В тех случаях, когда земля не предназначается для возделывания, нельзя привести ни одного веского довода в пользу того, чтобы она вообще являлась частной собственностью; и если кому-либо дозволено называть землю своею, то такому человеку следует знать, что он владеет землей с молчаливого согласия общества и на предполагаем условии, что его владение землей, поскольку оно не приносит, вероятно, остальным членам общества никакой пользы, по крайней мере и не лишит их известной выгоды, которую они смогли бы извлечь из этой земли, не будь она присвоена. Даже если речь идет о возделываемой земле, то и тогда человек, которому закон дозволяет владеть тысячами акров земли в качестве только ему принадлежащей доли, хотя он всего лишь один из миллионов людей, не имеет права думать, что бы все это дано ему затем, чтобы он пользовался или злоупотреблял этой землей, поступал с нею так, как если бы это не касалось никого, кроме него самого. Рента и прибыли, которые он может получить от этой земли, находятся в его полном распоряжении; но что касается земли, то во всем, что он делает с нею, и во всем, что воздерживается с нею делать, он морально обязан сообразовывать свои интересы и прихоти с общественной пользой, а во всех тех случаях, когда это необходимо, его следовало бы и принуждать к этому в законодательном порядке. Человечество в целом по-прежнему сохраняет свое изначальное право на почву той планеты, которую оно населяет, в такой мере, в какой это право совместимо с целями, ради которых человечество поступилось остальным.
§ 7. Помимо собственности на продукт труда и собственности на землю, есть другие вещи, являющиеся или являвшиеся субъектами права собственности, хотя на них права собственности не должны распространяться вовсе. Но поскольку цивилизованный мир, в общем, составил мнение по этим вопросам, здесь нет необходимости останавливаться на них подробно. Прежде всего это собственность на человеческие существа. Почти излишне замечать, что этот институт не может иметь места в любом обществе, выдвигающем хоть какие-то притязания на то, что оно основано на справедливости или товариществе между людьми. Но хотя это учреждение и несправедливо, все таки в тех случаях, когда государство явным образом узаконило его, и на протяжении жизни нескольких поколений людей покупали, продавали и наследовали с санкции закона, уничтожить эту собственность, не дав за нее полной компенсации, – значит совершить другую несправедливость. Этого зла удалось избежать при осуществлении в 1833 г. великой меры справедливости, меры, являющейся как одним из добродетельнейших, так и одним из самых благотворнейших в практическом отношении деяний из всех, когда-либо свершенных каким-либо народом коллективно. Другими примерами собственности, которую не следовало бы учреждать, являются права собственности на общественные должности; так, например, на судебные должности, продававшиеся при старом режиме во Франции, или наследственные права юрисдикции, которые в странах, не вполне вышедших из феодализма, передаются наследнику вместе с землей. В Англии примерами такого рода являются право собственности на офицерские патенты в армии [1848 г.] и право жаловать церковные приходы, назначать приходских священников. Иногда создают собственность на право облагать население налогами – например, при предоставлении монополии или другой исключительной привилегии. Более всего эти злоупотребления распространены в полуварварских странах, но встречаются и в самых цивилизованных. Во Франции есть [1848 г.] некоторые важные ремесленные и профессиональные группы, в том числе нотариусы, поверенные, печатники и (до недавнего времени)13 пекари и мясники численность которых ограничена законом. Патент или привилегия, предоставляемая человеку, который входит в разрешенное законом число занимающихся той или иной профессией, обусловливает высокую рыночную цену на его услуги. Если дело обстоит таким образом, то при уничтожении данной привилегии отказать в компенсации было бы, вероятно, несправедливо. Есть другие случаи, в которых решение вопроса о компенсации вызывает большие сомнения. В этих случаях его решение зависит от того, что́ при данных конкретных обстоятельствах следует считать достаточным основанием для признания права давности и было ли юридическое признание, которого удостоилось это злоупотребление, достаточным для превращения этого злоупотребления в институт или же это признание было равносильно только временному разрешению. Было бы абсурдно требовать компенсации за убытки, понесенные вследствие изменений в таможенных тарифах, которые, как всем известно, меняются из года в год, или за монополии, подобные тем, какие Тюдоры даровали отдельным лицам – за милости, которые оказаны деспотической властью и которые оказавшая их власть была вправе и в состоянии отменить в любой момент.
13 [Это дополнение внесено в 5-е издание (1862 г.).]
Но довольно об институте собственности – предмете, рассмотреть который было необходимо в целях политической экономии, но при рассмотрении которого мы не могли ограничиться только экономическими соображениями. Теперь нам предстоит выяснить, на основе каких принципов и с какими результатами осуществляется распределение продукта земли и труда при отношениях, которые этот институт устанавливает между различными членами общества.
§ 1. Предположив факт существования частной собственности, мы должны затем перечислить различные классы лиц, возвышению которых она способствует, содействие или по меньшей мере согласие которых необходимо для производства и которые поэтому могут ставить условием предоставление им известной доли продукта. Мы должны выяснить, в соответствии с какими законами распределяется продукт между этими классами в результате спонтанного действия интересов участвующих в распределении лиц; после чего возникнет вопрос о том, какие последствия имеют или могли бы иметь законы, учреждения или правительственные меры, направленные на устранение или изменение этого самопроизвольного распределения.
Весьма часто повторяется, что тремя непременными условиями производства являются труд, капитал и земля, причем под капиталом разумеют средства и приспособления, представляющие собой накопленные результаты предшествующего труда, землю же понимают как материалы и орудия, предоставленные природой, независимо от того, содержатся ли они в недрах земли или же составляют ее поверхность. Поскольку каждый из этих элементов производства может быть присвоен по отдельности, обособленно, то можно считать, что производственное сообщество разделено на землевладельцев, капиталистов и производящих работников. Каждый из этих классов, как таковой; получает некоторую долю продукта; ни одно другое лицо и ни один другой класс не получают ничего, кроме того, что уступают им эти три класса. Остальная часть общества существует фактически за их счет, предоставляя им за это эквивалент, заключающийся в непроизводительных услугах, если вообще предоставляется какой-либо эквивалент. Поэтому в политической экономии считают, что эти три класса составляют вое общество.
§ 2. Но хотя эти три класса. иногда существуют как обособленные, делящие между собою продукт классы, они не обязательно и не всегда существуют в таком виде. В действительности дело обстоит столь противоположным образом, что едва ли найдется одно или два общества, в которых полное обособление этих классов является общим правилом. Англия и Шотландия, вместе с некоторыми частями Бельгии и Голландии – почти единственные в мире страны, в которых используемые в сельском хозяйстве земля, капитал и труд составляют, в общем, собственность различных лиц. Обычно один и тот же человек обладает либо двумя, либо всеми тремя обязательны и элементами производства.
Положение, при котором одно и то же лицо владеет всеми тремя необходимыми для производства элементами, объемлет все существующие в современном обществе крайности, касающиеся независимости и человеческого достоинства класса трудящихся. Первая из них имеет место тогда, когда сам трудящийся является собственником. Это – обычнейший случай в северных штатах Американского Союза, один из самых распространенных случаев во Франции, Швейцарии, трех Скандинавских королевствах и некоторых частях Германии * и обычный случай в некоторых частях Италии и Бельгии. Несомненно, во всех этих странах существуют крупные земельные владения, и еще больше число таких земельных владений, которые, не будучи крупными, требуют эпизодической или постоянной помощи наемных работников. Однако много земли принадлежит собственникам, которые владеют участками, слишком малыми для того, чтобы их обработка требовала еще какого-то другого труда, кроме труда крестьянина и членов его семьи, или хотя бы полностью поглощала даже этот труд. Используемый в таких хозяйствах капитал не всегда принадлежит крестьянину – собственнику земли, многие собственники этих мелких земельных владений закладывают их для того, чтобы получить средства для возделывания; но крестьянин вкладывает этот полученный под залог своей земли капитал в дело на собственный страх и риск, и, хотя платит процент за пользование ссудой, закладная никому не дает никаких прав вмешательства, за исключением разве что права со временем завладеть заложенной землей, если крестьянин прекратит выплачивать ссудный процент.
* «В полученном из Норвегии отчете, – как свидетельствуют члены парламентской комиссии по изучению действия закона о вспомоществовании бедным, собравшие информацию почти из всех европейских стран, – констатируется, что по последней переписи населения в 1825 г. из 1 051 318 жителей 59 464 человека были фригольдерами. Так как под этими 59 464 фригольдерами следует понимать 59 464 главы семейств, или приблизительно 300 тыс. человек, то фригольдеры должны составлять более четверти всего населения. Макгрегор утверждает, что в Дании (считая, вероятно, и Зеландию с прилегающими к ней островами) из 926 110 жителей 415 110 человек, или почти половину, составляют землевладельцы и фермеры. В Шлезвиг-Гольштейне из 604 085 жителей 196 017, или около 1/3 населения, составляют землевладельцы и фермеры. По Швеции доля землевладельцев и фермеров во всем населении не дана; но в отчете, присланном из Стокгольма, количество земли, приходящееся в среднем на каждое жилище рабочего, оценено в 1-5 акров; и хотя в отчете, присланном из Гётеборга, приведена более низкая оценка, в нем указывается, что крестьяне имеют много земли. Нам сообщают, что в Вюртемберге 2/3 трудящегося населения являются собственниками своих жилищ и что почти все имеют огороды площадью от 3/4 акра до 1,5 акра». В некоторых из этих сообщений не проведено различие между землевладельцами и фермерами; но «все отчеты сходятся в том, что констатируют наличие очень малого количества поденщиков» («Preface to Foreign Communications», р. XXXVIII). Что касается общего статуса трудящихся, то положение наемного работника характерно [1848 г.] почти исключительно для Великобритании.
Другим примером положения, при котором земля, труд и капитал принадлежат одному и тому же лицу, служат рабовладельческие страны, в которых сами работники являются собственностью землевладельца. Наши вест-индские колонии до освобождения там рабов и производящие сахар колонии тех стран, которые все еще не совершили [1848 г.] аналогичного акта справедливости, дают примеры крупных сельскохозяйственных и промышленных предприятий (производство сахара и рома представляет собой комбинацию сельскохозяйственного и промышленного труда), в которых земля, фабрики (если их можно так назвать), машины и низведенные до жалкого состояния работники – все является собственностью капиталиста. В этом случае, как и в его крайней противоположности – случае крестьянина-собственника, – раздел продукта не происходит.
§ 3. В случае, когда все три необходимых для производства элемента не являются собственностью одного лица, часто оказывается, что одно лицо владеет двумя такими элементами. Иногда одно и то же лицо владеет капиталом и землей, но не имеет рабочей силы. Такой землевладелец вступает в соглашение непосредственно с работником, предоставляя ему полностью или частично необходимый для возделывания земли инвентарь. Эта система обычна в тех частях континентальной Европы, в которых трудящиеся, не будучи, с одной стороны, крепостными, не являются, с другой стороны, и собственниками. Она была очень распространена во Франции до революции и все еще широко практикуется в некоторых районах этой страны в тех случаях, когда земля не является собственностью того, кто ее обрабатывает. Эта система, в общем, преобладает в подобных Маремме в Тоскане и римской Кампанье равнинных районах Италии, за исключением тех из них, которые являются преимущественно скотоводческими. При такой системе продукт делится между двумя классами – землевладельцами и работниками.
Существуют другие случаи, когда работник не имеет земли, но является собственником того небольшого инвентаря, который используется для обработки земли и который землевладелец не имеет обыкновения предоставлять арендатору. Эта система, в общем, преобладает [1848 г.] в Ирландии. Она является почти господствующей системой в Индии и большинстве стран Востока, в которых правительство либо сохраняет за собой собственность на землю (как оно обычно и поступает), либо допускает превращение земельных наделов в абсолютную или ограниченную собственность отдельных лиц. В Индии, однако, дела обстоят настолько лучше, нежели в Ирландии, что землевладелец обычно предоставляет своим арендаторам ссуды, если те не в состоянии обрабатывать землю без ссуд. За эти ссуды туземный землевладелец обычно взыскивает высокие проценты; но главный землевладелец – правительство – предоставляет беспроцентные ссуды, возвращая затраченные на них средства после сбора урожая, вместе с арендными платежами. В данном случае, как и раньше, продукт делится между теми же двумя классами – землевладельцами и работниками.
В классификации групп, между которыми распределяется продукт сельскохозяйственного труда, имеются существенные вариации. В промышленности всегда действуют не более чем два класса – рабочие и капиталисты. Во всех странах первыми ремесленниками были или рабы, или входившие в состав семей женщины. В промышленных заведениях древних, независимо от того, были ли эти заведения крупными или мелкими, работники обычно являлись собственностью капиталиста. В общем, если какой-то физический труд и считали совместимым с достоинством свободного человека, то это был только труд в сельском хозяйстве. Противоположная система, при которой капитал был собственностью работника, возникла одновременно со свободным трудам, и именно при этой системе промышленность добилась первых своих великих достижений. Ремесленник, владея своим ткацким станком или теми немногими инструментами, которыми он пользовался, работал ради своей собственной пользы или по крайней мере достигал такого положения, хотя обычно в течение некоторого определенного числа лет он трудился на других – сначала как ученик, а затем как квалифицированный, работающий за плату подмастерье, прежде чем получал разрешение стать мастером. Ню в средневековых цехах и гильдиях не было статуса постоянно работающего по найму квалифицированного подмастерья, который бы всю жизнь был наемным работником и более ничем. В деревнях, где плотнику или купцу доходы от его предприятия не позволяют и самому кормиться, и в то же время давать средства к существованию наемным работникам, такой ремесленник и поныне сам себе работник; в сходных обстоятельствах лавочники и лавочницы сами себе приказчики и приказчицы. Но везде, где это позволяют масштабы рынка, в настоящее время прочно установилось различие между классом капиталистов, или нанимателями рабочей силы, и классом работников, причем капиталисты, в общем, не вносят со своей стороны никакого иного труда, кроме труда по управлению и надзору.
§ 1. В условиях господства частной собственности раздел продукта обусловлен двумя определяющими факторами: конкуренцией и обычаем. Важно установить величину влияния, оказываемого каждым из этих факторов, и то, каким образом действие одного из них изменяется под влиянием другого.
Политэкономы вообще, а английские в особенности. привыкли придавать почти исключительное значение первому из этих факторов, в малой мере учитывая влияние другого – и противоположного – принципа. Они склонны выражаться так, как будто думают, что конкуренция действительно всегда совершает то, к свершению чего она имеет тенденцию в теории. Отчасти это становится понятным, если принять во внимание, что лишь благодаря принципу конкуренции политическая экономия имеет право притязать на научный характер. В той мере, в какой размер ренты, прибыли, заработная плата и цены определяются конкуренцией, для них можно установить законы. Предположив, что конкуренция является единственным регулятором ренты, прибылей, заработной платы и цен, можно сформулировать довольно общие и обладающие научной точностью принципы, в соответствии с которыми будут регулироваться ренты и т. д. Политэконом справедливо считает это своим прямым делом; и от политической экономии, как от абстрактной, или гипотетической, науки, нельзя требовать, чтобы она сделала нечто большее, да на большее она и неспособна. Но предполагать, будто бы конкуренция на самом деле имеет столь неограниченную силу, значило бы придерживаться совершенно превратного представления о действительном ходе человеческих дел. Я не говорю об естественных или искусственных монополиях или о каком-либо вмешательстве власти в свободный ход производства или обмена. Политэкономы всегда принимают во внимание подобные нарушающие действие конкуренции причины. я говорю о тех случаях, в которых действие конкуренции ничем не ограничено, в которых конкуренция не встречает ни каких помех ни в сущности дела, ни в искусственных препятствиях, но в которых результат определяется все-таки не конкуренцией, а обычаем или привычкой, а конкуренция либо вовсе не имеет места, либо проявляется образом, совершенно отличающимся от того, какой обычно считают для нее естественным.
§ 2. В сущности, принципом, в сколько-нибудь значительной степени регулирующим соглашения экономического характера, конкуренция стала лишь со сравнительно недавнего времени. Чем глубже заглядываем мы в прошлое, тем более значительно влияние установившихся обычаев на все сделки и обязательства. Причина тому очевидна. Обычай – самый могущественный защитник слабых от сильных; единственный их защитник там, где нет законов или правительства, которые способны предоставить им защиту. Обычай – это преграда, которую в какой-то мере вынуждена уважать тирания даже тогда, когда люди повержены в состояние крайнего угнетения. Свобода конкуренции – пустой звук для трудящегося населения, живущего в бурном военном обществе; в том обществе трудящиеся никогда не смогут установить условия своего труда в соответствии с этом принципом; здесь всегда есть господин, кладущий на весы свой меч и предписывающий условия по своему желанию. Но хотя вопросы и решаются по праву сильнейшего, не в интересах и вообще не в правилах сильнейшего использовать это право до предела, и каждое смягчение этого права имеет тенденцию превращаться в обычай, а каждый обычай имеет тенденцию превращаться в право. И не конкуренция в какой-либо форме, а возникающие таким образом права определяют при примитивном состоянии общества ту долю продукта, которой пользуется создавшие продукт люди. Более конкретный пример – отношения между землевладельцем и земледельцем, и платежи земледельца землевладельцу определяются на всех стадиях общественного развития, кроме самой новейшей, обычаем страны. До недавних времен условия пользования землей никогда не были (как общее правило) делом конкуренции. Широко распространено было мнение о том, что временный владелец земли имеет право сохранять свое владение, пока выполняет установленные обычаем требования, становясь, таким образом, в известном смысле совладельцем этой земли. Даже там, где такой владелец не приобрел права постоянной аренды, условия пользования землей зачастую были твердо установленными и неизменными.
Например, в Индии и других азиатских обществах со сходным устройством райоты, или поселяне-фермеры, не считаются арендаторами, не имеющими подписанного договора с землевладельцем, или даже арендаторами, пользующимися землей в течение определенного срока в соответствии с таким договором. Действительно, в большинстве деревень есть некоторое число райотов, находящихся в таком непрочном положении, но это люди, поселившиеся в этих деревнях в известный, сравнительно недавний период, или же их потомки; за теми, кого считают потомками или представителями первопоселенцев, и даже за многими простыми арендаторами, исстари занимающими свои наделы, признано право сохранять свои земли до тех пор, пока они выплачивают установленную обычаем ренту. Правда, в большинстве случаев отсутствует ясность в вопросе о том, как велика эта рента и какой она должна быть: узурпация, тирания и иноземное господство в значительной мере уничтожили касающиеся этого свидетельства. Но когда старое и чисто индусское княжество подпадает под власть британского правительства или под управление его чиновников и начинается подробное изучение системы доходов этого княжества, обычно обнаруживают, что, хотя требования главного землевладельца – государства – разбухли вследствие фискальной алчности так, что все пределы этим требованиям практически исчезли из виду, все же для каждого нового увеличения чрезмерных поборов считалось необходимым придумывать особое название и особый предлог, поэтому государство требовало иной раз в дополнение к номинальной ренте еще 30 или 40 различных иных платежей. Не вызывает сомнений, что к такому окольному способу увеличения платежей не прибегали бы, если бы землевладелец имел признанное право увеличивать ренту. Употребление этого способа служит доказательством тому, что некогда существовало эффективное ограничение платежей и настоящая обычная рента и что подразумеваемое право paйотa на пользование землей, пока он в соответствии с обычаем платит ренту, некогда в прошлом было реальным, а не формальным*. Британское правительство Индии всегда упрощает порядок держания земли, консолидируя различные повинности крестьян в одну подать и тем самым превращая ренту как формально, так и фактически в произвольный предмет или по меньшей мере вопрос, подлежащий конкретному соглашению, но оно строжайшим образом уважает право райота на землю, хотя до реформ, осуществленных нынешним поколением (реформ, даже теперь лишь частично исполненных), оно редко оставляло райоту больше того, что едва составляло необходимое для поддержания жизни пропитание1.
* Своды древнеиндусских законов упоминают в качестве должной ренты иногда 1/6, иногда 1/4 продукта; но нет доказательств тому, что в какой-либо период истории действительно на практике руководствовались изложенными в этих сборниках правилами.
1 [Так начиная с 6-го издания (1865 г.). Первоначальный (1848 г.) текст был таков: «...хотя оно редко оставляет ему намного больше того, что едва составляет необходимое для жизни пропитание».]
В Европе нового времени земледельцы постепенно вышли из состояния личного рабства. Завоевавшие Западную империю варвары нашли, что легчайший способ управления завоеванным – оставить земли в руках их прежних жителей, а легчайший способ избавиться от столь противного труда, как надзор за толпами рабов, – разрешить рабам некоторую свободу действий под обязательство снабжать господина провизией и работать на него. Обычным для достижения этой цели способом было предоставление крепостному в его исключительное пользование такого количества земли, какое считалось достаточным для его пропитания, и принуждение его к труду на землях господина, когда в том была потребность. Постепенно эти неопределенные обязанности были трансформированы в одну определенную повинность – предоставлять твердо установленное количество продуктов или труда; и поскольку со временем господа стали склонны употреблять свои доходы скорее на покупку предметов роскоши, нежели на содержание свиты, натуральные платежи были заменены платежами денежными. Каждая уступка, которую господин поначалу делал добровольно и мог отменить по своей прихоти, постепенно приобретала силу обычая и в конце концов получала признание судов, которые обеспечивали ее проведение в жизнь как закона. Именно таким образом сервы постепенно возвысились до положения лично свободных арендаторов, державших свои земли в вечном пользовании на строго определенных условиях. Последние иногда были очень тяжкими, и народ пребывал в весьма бедственном положении. Но его повинности определялись обычаем или законом страны, а не конкуренцией.
Там, где земледельцы никогда не были, строго говоря, лично зависимыми от господ, или после того, как их личная зависимость от господ прекратилась, насущные потребности бедного и малоразвитого общества породили другую систему, которую в некоторых, даже весьма передовых частях Европы находят достаточно выгодной, что бы сохранять ее и по сегодняшний день. Я говорю о системе половничества, испольщине. При этой системе земля разделена на мелкие хозяйства, принадлежащие отдельным семьям, причем землевладелец обычно предоставляет инвентарь, считающийся необходимым с точки зрения существующей в стране сельскохозяйственной системы, и получает вместо ренты и прибыли определенную часть продукта. Эта часть, обычно выплачиваемая натурой, составляет, как правило (и как предполагают слова métayer, mezzaiuolo и medietarius), половину продукта. Существуют, впрочем, места, такие, как Неаполитанская провинция с ее богатыми вулканическими почвами, где землевладелец берет себе две трети продукта, и все-таки земледелец благодаря превосходному сельскому хозяйству умудряется прожить. но составляет ли доля землевладельца две трети или половину продукта – это твердо установленная доля, неизменная для всех ферм и всех арендаторов. Обычай страны является универсальным правилом, и никто не помышляет повышать или понижать ренту или сдавать землю в аренду на иных, нежели обычные, условиях. Как регулятор ренты конкуренция не существует.
§ 3. Цены, если только нет монополии, гораздо раньше подпадают под влияние конкуренции и в гораздо большей степени подчинены ей, нежели ренты; но это влияние ни коим образом, даже при нынешней активности торговой конкуренции, не является столь абсолютным, как иногда полагают. В политической экономии нет тезиса, который встречался бы чаще, чем тезис о том, что на одном и том же рынке не может быть двух различных цен. Действительно, таков естественный результат неограниченной конкуренции; и все же каждому известно, что на одном и том же рынке почти всегда2 имеются две цены. Не только в каждом большом городе и почти в каждой отрасли торговли имеются дешевые и дорогие лавки, но и в одной и той же лавке один и тот же товар зачастую продают разным покупателям за разную цену; и, в общем, каждый розничный торговец приводит масштаб цен в соответствие с предполагаемой категорией покупателей. В оптовой торговле основными товарами действительно господствует конкуренция. Там как покупатели, так и продавцы – это купцы или промышленники, закупки которых не подвержены влиянию праздности или вульгарной погони за внешней красивостью, но являются деловыми сделками. Поэтому для оптовых рынков тезис о том, что не бывает двух цен на один и тот же товар в одно и то те время, справедлив: в каждом месте в данное время есть рыночная цена, которую можно указать в прейскуранте. Но розничная цена, цена, которую уплачивает подлинный потребитель, по-видимому, очень медленно и весьма не полно поддается воздействию конкуренции; и даже в тех случаях, когда в розничной торговле все же есть конкуренция, она зачастую, вместо того чтобы снижать цены, приводит попросту к разделу прибылей от высокой цены между большим числом торговцев. Поэтому-то столь значительная часть уплачиваемой потребителем цены поглощается прибылью розничных торговцев; и всякий, кто интересуется тем, какая часть цены досталась людям, сделавшим купленные им вещи, часто будет удивлен ее ничтожностью. Правда, если рынок, будучи большим городом, дает крупным капиталистам достаточный стимул к занятию розничной торговлей, то, в общем, обнаруживается, что лучшим спекулятивным методом развертывания крупного дела является подрыв позиций конкурентов посредством продажи товаров по более низким ценам, а не просто раздел сферы деятельности с другими. Такое влияние конкуренции становится все более и более ощутимым в основных отраслях розничной торговли в больших городах; и быстрота, и дешевизна перевозок, уменьшая зависимость потребителей от торговцев, действующих непосредственно в окрестностях тех мест, где они проживают, ведут ко все большему уподоблению всей страны большому городу; но до сих пор [1848 г.] лишь в крупных деловых центрах розничные цены были определены главным образом или хотя бы в значительной мере конкуренцией. В прочих местах конкуренция либо не действует вовсе, либо же если и действует, то лишь вызывая временное колебание цен; привычным регулятором цен являются обычай, время от времени: изменяемый существующими в умах покупателей и продавцов представлениями о какой то справедливости или сообразности цен.
2 [Эти слова в 3-м издании (1852 г.) заменили стоявшие в первоначальном тексте слова «очень часто».]
Во многих отраслях торговли условия торговой деятельности определены положительной договоренностью между подвизающимися в данной отрасли торговли предпринимателями, которые используют всегда находящиеся в их распоряжении средства, чтобы сделать неудобным или неприятным положение любого члена своей корпорации, отступающего от установленных обычаев. Хорошо известно, что одной из таких отраслей до недавнего времени была книготорговля и что, несмотря на действующий в ней дух активного соперничества, конкуренция не дала своего естественного эффекта, заключающегося в разрушении установленных обычаем правил книготорговли3. Во всех свободных профессиях вознаграждение регулируется обычаем. Гонорары, получаемые врачами, хирургами, адвокатами, почти одинаковы для всех врачей, хирургов и т. д. Эта неизменность вознаграждений обусловлена, разумеется, не недостаточной конкуренцией между представителями этих профессий, но тем, что действие конкуренции проявляется в сокращении шансов каждого конкурента на получение вознаграждения, а не в снижении размеров самих вознаграждений.
3 [До 4-го издания (1857 г.) текст был таков: «...одной из таких отраслей была книготорговля... конкуренция не дает» и т. д.]
Поскольку обычай столь успешно удерживает свои позиции в борьбе с конкуренцией даже там, где вследствие многочисленности конкурентов и общей энергии, проявляемой в погоне за прибылью, ее дух наиболее силен, можно с уверенностью полагать, что господство обычая еще более прочно там, где люди довольствуются меньшими денежными барышами, не столь дорожа ими по сравнению со своим покоем или своими удовольствиями. Я думаю, в странах континентальной Европы нередко можно найти, что в одних местах цены на некоторые или все товары и услуги гораздо выше, нежели в других, не столь уж отдаленных от первых, причем эту разницу невозможно объяснить какой-либо иной причиной, кроме той, что так было всегда: покупатели привыкли к этому и не протестуют. Предприимчивый конкурент, обладающий достаточным капиталом, мог бы сбить цены, нажив при этом состояние, но предприимчивых конкурентов нет, люди, располагающие капиталом, предпочитают оставлять его там, куда он инвестирован, или же получать меньшую прибыль более спокойным образом.
Эти замечания следует принять в качестве общей коррективы, которую надлежит прилагать ко всем касающимся действия конкуренции выводам, содержащимся в последующих частях данного трактата, независимо от того, напоминает автор об этой коррективе или нет. Вообще мы должны рассуждать так, как будто конкуренция действительно дает свои известные и естественные эффекты во всех случаях, когда ее действие не ограничено каким-либо положительным препятствием. Но в тех случаях, когда конкуренция не существует, хотя могла бы существовать, или когда она существует, однако ее естественные последствия преодолены воздействием какого-то иного фактора, наши выводы в большей или меньшей мере окажутся неприменимыми. Для того чтобы избежать ошибки, мы должны, применяя выводы политической экономии и событиям реальной жизни, учитывать не только то, что произойдет при воображаемом условии максимального господства конкуренции, но и то, насколько изменится результат, если господство конкуренции будет неполным.
Первыми по порядку, в котором будут рассмотрены и оценены различные состояния экономических отношений, стоят те из них, в которых конкуренция не играла никакой роли и в которых арбитром сделок были либо грубая сила, либо установившийся обычай. Эти состояния и будут предметом следующих четырех глав.
§ 1. Среди форм, принимаемых обществом под воздействием института собственности, есть, как я уже отмечал, две таких, которые, будучи совершенно различны во всем остальном, схожи, однако, в том, что собственность на землю, труд и капитал сосредоточена в одних руках. Одной из этих форм является рабовладение, другой – крестьянская собственность на землю. В первом случае землевладелец владеет работниками как своей собственностью, во втором – работник является собственником земли. Начнем с рассмотрения первой из этих форм.
При этой системе весь продукт принадлежит землевладельцу. Пропитание и другие жизненные потребности его работников составляют часть его издержек. Работники не владеют ничем, кроме того, что рабовладелец считает необходимым им дать, да и этим они владеют лишь до тех пор, пока рабовладельцу не заблагорассудится отобрать то, что дано рабам; и работают они настолько напряженно, насколько желает того рабовладелец – или насколько он в состоянии принудить их. Пределом их убожества служит лишь человечность господина или его финансовые интересы. В данном случае мы не касаемся первого из указанных моментов, характеризующих положение рабов. Какое отношение рабовладельца к рабам может продиктовать второй момент – зависит от возможностей ввоза новых рабов. Если взрослых здоровых рабов можно получать в достаточном числе и ввозить при умеренных издержках, своекорыстие будет толкать рабовладельцев к тому, чтобы изнурять рабов трудом до смерти, заменяя погибших вновь ввозимыми и отдавая ввозу предпочтение перед длительным и дорогостоящим процессом их естественного размножения. И нельзя оказать, чтобы рабовладельцы, в общем, плохо усвоили эту истину. Известно, что именно такова была практика в наших рабовладельческих колониях, пока работорговля была разрешена законом, и, говорят, такова по-прежнему практика рабовладельцев на Кубе1.
1 [Первоначальный текст был следующий: «...и в тех штатах Американского Союза, которые получают регулярный приток негров из других стран». Эти слова были опущены в 4-м издании (1857 г.).]
В тех случаях, когда приток рабов на рынок можно было обеспечить только за счет военнопленных или похищенных из отдаленных, скудно заселенных рассеянными племенами районов известного мира, более выгодным, в общем, оказывалось поддерживать численность рабов посредством их естественного размножения, которое требовало гораздо лучшего обращения с ними; и по этой причине, вкупе с некоторыми другими, положение рабов в Древнем мире, несмотря на случавшиеся время от времени гнусности, было, вероятно, гораздо менее скверным, нежели положение рабов в колониях стран нового времени. Обычно в качестве примера самой страшной формы личного рабства приводят илотов, однако, сколь мало правды в этом примере, явствует из того факта, что они имели определенное вооружение (хотя и не располагали доспехами гоплитов) и составляли неотъемлемую часть военной силы государства. Несомненно, они были низшей и поставленной в жалкое положение кастой, но их рабство представляется одной из наименее тягостных разновидностей личной зависимости работника от господина. Более жуткую окраску рабовладение приобретает у римлян в тот период, когда римская аристократия жадно предавалась разграблению только что завоеванного мира. Римляне были жестоким народом, и их никчемная знать забавлялась с жизнью мириадов принадлежавших ей рабов с той же безрассудной щедростью, с какой проматывала любую другую часть своих неправедно обретенных богатств. И все же рабство избавлено от одной из самых худших своих черт, когда оно совместимо с надеждой; освобождение от рабской зависимости было легким и обычным делом; вольноотпущенники сразу же получали полные права гражданства, и были случаи, когда они приобретали не только богатство, но под конец жизни удостаивались даже почестей. По мере развития более гуманного законодательства при императорах рабу в значительной степени была предоставлена защита закона: он получил право владеть собственностью, и зло рабства в целом приняло более мягкую форму. Однако до тех пор, пока рабство не приобретает смягченной формы вилланства, при которой рыбы не только обладают собственностью и юридическими правами, но и их повинности в большей или меньшей мере ограничены обычаем, и они частично трудятся ради собственной выгоды, их положение редко таково, чтобы вызвать стремительный рост как населения, так и производства2.
2 [Слова «так и производства» были внесены в 3-е издание (1852 г.), причем был опущен следующий отрывок первоначального текста: «Это (т. е. медленный рост населения. – Прим. англ. изд.) не может объясняться материальной скудностью, ибо не было рабов, пища, одежда и жилье которых были бы хуже, чем у свободного ирландского крестьянина. Обычно причиной этого считают огромную диспропорцию между полами, которая почти всегда существует тогда, когда рабов не разводят, а ввозят; однако эта причина не может быть единственной, поскольку негритянское население наших вест-индских колоний оставалось почти постоянным после того, как ввоз рабов в эти колонии был пресечен. Каковы бы ни были причины этого явления, рабское население редко является быстрорастущим населением. Текст следующего предложения был слегка изменен в соответствии с этими поправками.]
§ 2. До тех пор пока страны, в которых допускается рабство, мало заселены по сравнению с площадью пригодных для возделывания земель, труд рабов, при любом сколько-нибудь сносном управлении им, дает гораздо больше продукта, чем необходимо для их содержания; в особенности постольку, поскольку сильный надзор, которого требует их труд, предотвращая разобщенность населения, обеспечивает некоторые преимущества объединенного труда. Следовательно, при наличии хороших земель и климата и умеренной заботы о собственных интересах владелец большого числа рабов располагает средствами к тому, чтобы разбогатеть. Однако воздействие такого состояния общества на производство совершенно очевидно. Утверждение о том, что труд, вымогаемый под страхом наказания, неэффективен и непроизводителен, является труизмом. Действительно, в некоторых обстоятельствах людей можно за ставить кнутом: попытаться совершить то, за что они не взялись бы ни за какую плату, которую мог бы предложить им работодатель без ущерба для своих интересов. И вполне вероятно, что производственные операции, требующие значительного объединения усилий, как, например, производство сахара, не получили бы столь быстрого распространения в американских колониях, не будь рабовладения, удерживающего сосредоточенные массы работников воедино. Есть также дикие племена, которые питают такое отвращение к постоянному труду, что у них едва ли может установиться производственная жизнь прежде, чем либо их завоюют и обратят в рабство, либо же они станут завоевателями и обратят в рабство других. Но при всей справедливости этих соображений остается очевидным, что рабовладение несовместимо со сколько-нибудь высоким уровнем развития ремесел и знаний и сколько-нибудь значительной эффективностью труда. Ибо рабовладельческие страны для удовлетворения своих потребностей во всех товарах, при производстве которых необходимо высокое мастерство, обычно3 зависят от других стран. Безнадежное рабство отупляет и огрубляет ум; сообразительность рабов, хотя ее часто поощряли в Древнем мире и на Востоке, на более высокой ступени общественного развития является источником столь серьезной опасности и предметом, вызывающим у рабовладельцев такой страх, что в некоторых штатах Америки учить раба читать было весьма строго наказуемым уголовным преступлением4. Все производственные процессы, выполняемые рабами, осуществляются примитивнейшим и самым несовершенным образом. Даже физическая сила раба используется в среднем менее чем наполовину. Непроизводительность и расточительность производственной системы в рабовладельческих государствах поучительным образом показаны в ценных сочинениях Олмстеда5. Самой мягкой формой рабства является, конечно же, положение крепостного, который, будучи прикреплен к земле, обеспечивает себя продуктами со своего надела и отрабатывает определенное число дней в неделю на своего господина. Приведем, однако, лишь одно из мнений о крайней неэффективности крепостного труда. Цитируемый далее отрывок взят из «Эссе о распределении богатства» (являющегося, скорее, эссе о ренте) профессора Джонса*, сочинение которого представляет собой богатейшее собрание ценных фактов, относящихся к системам землевладения в различных странах.
3 [Слово «обычно» заменило в 3-м издании (1852 г.) слово «всегда».]4 [До 6-го издания (1865 г.) указание было неопределенным «в некоторых странах является». В 7-м издании (1871 г.) слово «является» превратилось в «было».]
5 [Это предложение внесено в 6-е издание (1865 г.) .]
* «Essay on the Distribution of Wealth and on the Sources of Taxation». Ву the Rev. Richard Jones, р. 50 (с. 43 в переиздании этой работы, сделанном в 1895 г. под названием «Peasant Rents»).
«Русские или, скорее, те немецкие авторы, которым довелось наблюдать русские нравы и обычаи, сообщают по этому вопросу некоторые поразительные факты. Они говорят, что два косца из графства Мидлсекс накосят за день столько же травы, сколько скашивают за день шесть русских крепостных, и что, несмотря на дороговизну продовольствия в Англии и его дешевизну в России, заготовка какого-то количества сена, которая обошлась бы английскому фермеру в полушку, русскому помещику будет стоить три или четыре копейки*. Как считается, Якоб, статский советник из Пруссии, доказал, что в России, где все дешево, труд крепостного вдвое дороже, чем труд работника в Англии. Шмальц, основываясь на собственном опыте и личных наблюдениях, дает удивительный отчет о непроизводительности крепостного труда в Пруссии**. В Австрии определенно утверждают, что труд крепостного эквивалентен всего лишь одной трети труда свободного наемного работника. Эти расчеты, сделанные в одной талантливой работе по сельскому хозяйству (кое-какими извлечениями из которой мне было разрешено воспользоваться), приложены к решению практической задачи по определению числа работников, необходимых для обработки земли в поместье некоторой данной величины. Действительно, отрицательное воздействие барщины на трудолюбие сельского населения столь очевидно, что в самой Австрии, в которой предложения в пользу каких-либо изменений нелегко пролагают себе дорогу, проекты и планы замены барщины пользуются такой же популярностью, как и в более динамичных северогерманских областях»***.
* Sсhmаlz. Economie Politique. French translation, vol. I, р. 66.
** Ibid., vol. II, р. 107.
*** Венгерское революционное правительство в период своего краткого существования даровало своей стране одно из самых величайших благ, какое она только могла получить, благо, отнять которое пришедшая на смену этому правительству тирания не осмелилась, – оно освободило крестьянство от остатков крепостнических уз, от барщины, декретировав, предоставление землевладельцам компенсации за счет государства, а не освобожденных крестьян.
То, чего недостает в качестве самого труда, нельзя восполнить никаким совершенством управления и надзора. Как замечает тот же автор*, землевладельцы «Необходимым образом, как хозяева собственных поместий, являются единственными наставниками и руководителями усердия сельского населения», поскольку там, где работники являются собственностью господина, между господином и работниками нет места какому-то промежуточному классу капиталистов-фермеров. Крупные землевладельцы везде образуют праздный класс или же, если они все-таки трудятся, то только там, где труд заключает в себе наиболее захватывающие занятия и где они могут получить львиную долю, которую господа всегда сохраняют за собой. Как замечает Джонс, «безнадежно и неразумно было бы ожидать, что благородные землевладельцы, со всех сторон огражденные привилегиями и титулам и и привлекаемые к военной и политической карьере присущими их положению преимуществами и привычками, когда-нибудь в целом превратятся в заботливых, рачительных земледельцев». Всякий может судить о том, каковы были бы результаты, если бы даже в Англии обработка земли в каждом поместье зависела бы от его владельца. Тогда мы имели бы несколько примеров большой учености энергии и многочисленные примеры скромных успехов в ведении собственных хозяйств, но общее состояние сельского хозяйства было бы жалким.
* Jоnеs. Ор. cit., р. 53, 54 («Peasant Rents», р. 46, 47).
§ 3. Понесут ли сами землевладельцы убытки от освобождения принадлежащих им рабов – это другой вопрос, отличный от вопроса о сравнительной общественной эффективности свободного и рабского труда. Рассмотрению этого вопроса в его отвлеченной форме посвящено много рассуждений – как будто эти абстрактные рассуждения дают возможность прийти к какому-то универсальному решению. Какой труд будет наиболее выгодным предпринимателю – рабский или свободный, – зависит от размера заработков свободных работников. Размеры же этих заработков зависят от численности трудящегося населения, взятой по отношению к капиталу и земле. Вообще наемный труд настолько эффективнее рабского, что предприниматель может выплатить в виде заработков гораздо более значительную сумму, чем та, в которую ему прежде обходилось содержание рабов, и все-таки извлечь пользу из этой перемены, но он не может увеличивать заработки беспредельно. Упадок крепостничества в Европе и уничтожение этого института в западноевропейских странах, безусловно, были ускорены теми изменениями, которые непременно должен был вызвать рост населения в материальной заинтересованности хозяина. По мере того как стал ощущаться недостаток земли, вызванный ростом населения, содержание крепостных при отсутствии каких-либо улучшений в сельском хозяйстве неизбежно становилось все более дорогостоящим, а их труд – все менее ценным. При тех ставках заработной платы, какие существуют в Ирландии или в Англии (где труд пропорционально его эффективности также дешев, как в Ирландии), никому ни на миг не придет в голову, что рабство могло бы оказаться прибыльным. Будь ирландские крестьяне рабами, их владельцы платили бы крупные суммы просто за то, чтобы избавиться от них, с такой же готовностью, как делают теперь [1848 г.] их землевладельцы. Столь же мало сомнений вызывает и то, что на богатых и недостаточно населенных землях вест-индских островов при сопоставлении прибылей, сулимых свободным и рабским трудом, огромный перевес был на стороне рабства и что компенсация, предоставленная рабовладельцам за уничтожение рабства, была не более, а скорее менее6, чем эквивалент за понесенные ими убытки.
6 [До 5-го издания (1862 г.) было «по всей вероятности, меньше».]
Здесь нет необходимости говорить еще что-либо по столь полно изученному и определенно решенному вопросу, каким является вопрос о рабстве7. Недостатки рабства не требуют более доказательств; хотя настроения, проявленные большей частью влиятельных классов в Великобритании по отношению к развернувшейся в Америке борьбе, показывают, сколь прискорбным образом чувства и мнения, питаемые нынешним поколением [1865 г.] англичан по этому вопросу, отстали от положительных деяний поколения, предшествовавшего им. То, что дети освободителей вест-индских негров благодушно ожидали становления крупного и могущественного военного государства, принципы которого обязывали его, а самые сильные интересы толкали к тому, чтобы стать вооруженным распространителем рабства в любом районе мира, куда могла бы проникнуть его мощь, и поощряли это своими симпатиями, обнаруживает такое состояние умов в ведущей части наших высших и средних классов, какое печально видеть и какое долгое время будет лежать пятном на истории Англии. К счастью, они не дошли до того, что бы действительно помогать чем-либо, кроме слов, тому нечестивому предприятию, которому они не стыдились желать успеха; и ценой крови лучших сынов свободных штатов – но к неизмеримому возвышению интеллектуального и нравственного достоинства этих штатов – проклятое рабство было изгнано из великой американской республики, чтобы найти свое последнее временное убежище в Бразилии и на Кубе. Ни одна европейская страна, за исключением только Испании, не участвует более в этой мерзости. Даже крепостничество утратило ныне законное существование в Европе. Дании принадлежит честь первой континентальной страны, которая по примеру Англии освободила рабов в своих колониях; и отмена рабства была одним из первых актов героического и оклеветанного временного правительства Франции. Не намного отстало правительство Голландии, и ныне ее колонии и зависимые территории, думаю, без исключения, свободны от настоящего рабства, хотя принудительный труд по требованию администрации все еще [1865 г.] остается признанным учреждением на Яве, но можно надеяться, что и он скоро будет заменен полной личной свободой.
7 [Публикуемый вариант окончания этого параграфа был написан для 6-го издания (1865 г.). Первоначальный текст (1848 г.) был таков: «Любопытно узнать, как долго прочие страны, имеющие рабовладельческие колонии, будут довольствоваться своим отставанием от Англии в деле, имеющем столь великую важность, как для справедливости, которая в настоящее время решительно не является модной добродетелью, так и для филантропии, которая, несомненно, является таковой. Европа, проявляя терпимость по отношению к этой чудовищной мерзости, имеет гораздо меньше оправданий, нежели Америка, ибо могла бы избавиться от нее с неизмеримо большей легкостью. Я говорю о рабстве негров, а не о крепостничестве у славянских народов, которые еще не продвинулись далее состояния цивилизации, соответствующего веку господства в Западной Европе вилланства, и от которых можно ожидать лишь того, что они выйдут из этого состояния столь же постепенно. Как бы сильно ускорен ни был этот процесс, благотворным влиянием идей более передовых стран».
К этому тексту во 2-м издании (1849 г.) было прибавлено примечание: «Дании принадлежит честь первой страны континентальной Европы, последовавшей примеру Англии; освобождение рабов было одним из первых актов временного правительства Франции. Еще в более недавнее время сдвиг в сознании американцев к решимости избавиться от этого отвратительного позорного пятна проявился самыми удовлетворительными симптомами». В 3-м издании (1852 г.) последняя часть упоминания о славянских народах была переделана следующим образом: «...которые, по всей видимости, будут обязаны своим освобождением от этого великого зла влиянию идей, проникающих из более передовых стран, нежели стремительности собственного продвижения по пути совершенствованию». В примечании перед словами «временное правительство Франции» были введены определения «героическое и оклеветанное». В 5-м издании (1862 г.) второе предложение примечания было заменено словами: «Ныне правительство Голландии серьезно занято тем же благодетельным делом».]
§ 1. В условиях господства крестьянской собственности на землю, как и при рабовладении, весь продукт принадлежит одному владельцу и не разделяется на ренту, прибыль и заработную плату. Во всех прочих отношениях эти два состояния общества представляют крайние противоположности. Одно представляет собой состояние величайшего угнетения и унижения класса трудящихся. Второе – состояние, при котором трудящиеся пользуются самой неограниченной свободой решать свою судьбу.
Однако преимущества мелкой земельной собственности представляют собой один из самых спорных вопросов политической экономии. На континенте выгода от существования многочисленного населения собственников присутствует в сознании большинства людей как аксиома, хотя некоторые и не согласны с этим господствующим мнением. Но английские политэкономы либо не знают о суждении континентальных специалистов по сельскому хозяйству, либо спешат отвергнуть это мнение на том основании, что эти специалисты не имеют случая наблюдать, как функционирует крупная земельная собственность при благоприятных обстоятельствах, ибо ее преимущества ощутимы лишь там, где есть также крупные фермерские хозяйства, а поскольку эти хозяйства в районах возделывания пахотных культур предполагают большую концентрацию капитала, чем та, какая обычно имеет место на континенте, крупные континентальные поместья по большей части, за исключением крупных скотоводческих хозяйств, сдаются в аренду для обработки мелкими участками. В этом есть известная доля правды; но сам довод допускает возможность его парирования; ибо если на континенте мало знают о возделывании земли в крупном масштабе и с применением крупного капитала, то и основная масса английских авторов не лучше знакома с крестьянами-собственниками и почти всегда имеет самые ошибочные представления об их социальном положении и образе жизни. И все-таки даже в Англии старые предания сходятся с господствующим на континенте мнением. «Сословие йоменов», которое, пока оно существовало, превозносили как славу Англии и которое столь часто оплакивают с тех пор, как оно исчезло, состояло либо из мелких землевладельцев, либо из мелких фермеров, и если йомены были главным образом мелкими фермерами, то тем более примечательна выношенная ими и ставшая их отличительной чертой твердая независимость. Есть в Англии местность, к сожалению очень небольшая, где крестьяне-собственники до сих пор [1848 г.] составляют обычное явление; именно крестьянами-землевладельцами являются «государственные люди» в графствах Камберленд и Уэстморленд, хотя, по-моему, многие из них, если не все, платят известные обычные налоги, которые, будучи фиксированны, не более воздействуют на их собственнические права, чем поземельный налог. Вот мнение лишь одного из тех, кто знаком с этой местностью и кто дал свой отзыв о прекрасных результатах такого землевладения в этих графствах. Прототипом описанного Уодсвортом крестьянства не смогло бы послужить сельское население ни одной другой части Англии *.
* Уодсворт в своем небольшом сочинении, посвященном описанию Озерного края, говорит о верхней части долин как об области, на протяжении веков являвшейся «совершенной республикой пастухов и земледельцев, по большей части собственников тех земель, которые они занимают и возделывают. Каждый мужчина запахивает столько земли, сколько необходимо для обеспечения его семьи или для оказания время от времени помощи соседу. Две или три коровы дают каждой семье молоко и сыр. Единственным зданием, возвышающимся над этими жилищами, является приходская церковь – верховный руководитель этого простого сообщества, члены которого живут в центре могущественной империи, образуя идеальное общество или организованную общину, устройство которой обусловлено и упорядочено защищающими ее горами. Здесь нет высокородных аристократов, рыцарей или эсквайров, но многие из этих скромных сынов гор исполнены сознанием того, что землей, по которой они ступают и которую они обрабатывают, на протяжении более чем 500 лет владели люди одного с ними имени и одной с ними крови... В каждом лежащем в этих долинах имении выращивали столько зерна, сколько было достаточно для того, чтобы обеспечить хлебом семью владельца, и не более. Бури и сырой климат побудили жителей усеять свои гористые земли сложенными из местного камня постройками, служившими загонами, в которых в непогоду задают корм овцам. Каждая семья пряла настриженную с собственных овец шерсть, из которой шила себе одежду; среди них то и дело встречались ткачи; прочие же свои потребности жители края удовлетворяли за счет пряжи, которую они чесали и пряли по домам и затем относили на рынок или, чаще, отвозили на вьючных лошадях, еженедельно маленьким караваном уходящих вниз по долине или через горы, в наиболее удобный город». – «А Descrption of the Scenery of the Lakes in the North of England», 3rd ed., р. 50-53, 63-65.
Однако общая система возделывания земли в Англии не позволяет на опыте познакомиться с сущностью и функционированием крестьянской земельной собственности, а англичане, в общем, глубоко невежественны во всем, что касается структуры сельского хозяйства в других странах, так что самое представление о крестьянах-землевладельцах чуждо английскому уму. Этому препятствуют даже языковые формы: привычным обозначением собственников земли является понятие «лендлoрды» – термин, коррелятом которому всегда считают понятие «арендаторы». Когда во время ирландского голода в дискуссиях, ведшихся в парламенте и газетах, было выдвинуто предложение о создании крестьянской собственности на землю как средстве улучшения положения в Ирландии, нашлись не лишенные претензий авторы, которым слово «собственник» сообщало столь смутную, далекую от всякой определенности идею, что они по ошибке приняли мелкие держания ирландских арендаторов-коттеров за крестьянскую земельную собственность. Поскольку этот предмет понимают столь плохо, я считаю необходимым, прежде чем вдаваться в теорию крестьянской земельной собственности, сделать что-нибудь для того, чтобы показать, как же в действительности обстоит дело, представив более пространные, чем было бы позволительным при иных условиях, некоторые свидетельства об уровне развития земледелия, о благосостоянии благоденствии земледельцев в тех странах и частях стран, где большая часть земли не имеет другого собственника и другого хозяина, кроме работника, который обрабатывает ее.
§ 2. Не буду сосредоточивать внимания на положении в Северной Америке, где, как хорошо известно, земля, за исключением бывших рабовладельческих штатов1 к почти всегда принадлежит тому, кто ее обрабатывает. Страна, в которой естественное плодородие американских земель сочетается со знаниями и мастерством современной Европы, находится в столь исключительных условиях, что вряд ли что-нибудь, кроме необеспеченности собственности или тиранического правления, может нанести материальный ущерб процветанию трудящихся классов. Я мог бы вместе с Сисмонди подробнее остановиться на примере Древней Италии, особенно Лациума, – примере, показывающем, что те самые районы Кампаньи, которые в древности были полны жителей, при другом режиме обезлюдели из-за малярии. Но я предпочту привести свидетельства того же автора относительно вещей, известных ему из личных наблюдений.
1 [Эти слова в 7-м издании (1871 г.) заменили слова «повсюду, где нет проклятья рабства».]
«Для того, – пишет де Сисмонди, – чтобы судить о счастье крестьян-землевладельцев, следует всесторонне рассмотреть и изучить прежде всего положение в Швейцарии. Именно на ее примере мы узнаем, что, если сельское хозяйство ведут те же люди, которые пользуются его плодами, они оказываются способны обеспечить значительное благосостояние очень многочисленному населению; мы познакомимся также с великой независимостью характера, обусловленной независимым положением, и со значительной торговлей потребительскими товарами – результатом нестесненных обстоятельств всех жителей даже в стране, климат которой суров, почвы всего лишь умеренно плодородны, а поздние морозы и непостоянство погоды часто разбивают надежды земледельца. Невозможно без восхищения видеть рубленые дома самых бедных крестьян – дома, столь просторные, окруженные столь добротными оградами, столь нарядно покрытые резьбой. Внутри этих домов просторные коридоры разделяют комнаты многочисленных членов семьи; в каждой комнате находится лишь одна кровать, в изобилии снабженная постельным бельем и белоснежным и простынями; кругом стоит тщательно поддерживаемая в порядке мебель; гардеробы полны белья; молочная просторна, хорошо проветрена и блещет чистотой, под той же крышей хранятся огромные запасы зерна, солонины, сыра и дров; в коровниках стоит самая лучшая и самая ухоженная в Европе скотина; в саду растут цветы; мужчины и женщины одеты тепло и опрятно, причем женщины с гордостью сохраняют древний наряд; на всех лицах – печать здоровья и силы. Пусть другие страны похваляются своими богатствами – Швейцария всегда может с гордостью показать на своих крестьян»*.
* «Etudes sur l’Economie Politique», Essai III.
Свое мнение относительно крестьянской собственности на землю вообще этот известный автор выражает таким образом:
«Повсюду, где мы находим крестьян-собственников мы находим также благосостояние, безопасность, уверенность в будущем и независимость, которые обеспечивают одновременно и счастье, и добродетель. Крестьянин вместе с детьми выполняет всю работу в своем маленьком наследственном владении, не платит ни ренты кому-либо, кто стоял бы выше его, ни заработной платы кому-либо кто стоял бы ниже его; регулирует объем своего производства собственным потреблением, ест хлеб, выращенный на собственном поле, пьет вино из своего винограда носит одежду, сработанную из выращенной в собственном хозяйстве конопли и настриженной с собственных овец шерсти, мало интересуется ценами на рынке, ибо существует не много вещей, которые он мог бы продать и которые ему было бы необходимо купить, и резкие колебания конъюнктуры никогда не разоряют его. Вместо того что бы бояться будущего, он сморит на него с надеждой, ибо он использует каждый миг, не занятый сезонными работами, на что-либо полезное для своих детей и будущих поколений. Ему достаточно нескольких минут работы, что бы посадить семя, из которого за сотню лет вырастет большое дерево, вырыть канаву и подвести воду из родника, улучшать постоянными заботами – в урываемое от досуга время – многие виды окружающих его животных и растений. Его маленькая вотчина является настоящим сберегательным банком, всегда готовым принять все его небольшие доходы и использовать все моменты его досуга. Вечно действующая сила природы возвращает эти вклады сторицей. Крестьянин обладает сильным ощущением счастья, которое сопутствует положению собственника. Соответственно он всегда обнаруживает готовность купить землю любой ценой. Он платит за землю больше, чем она того стоит, возможно, больше, чем получит с нее; но разве он не прав в том, что высоко ценит преимущество постоянного обладания объектом для выгодного применения своего труда и не испытывает необходимости предлагать последний на рынке за очень низкую цену – преимущество постоянной возможности иметь хлеб, не покупая его по чрезмерно высокой цене?
Крестьянин-собственник – единственный из всех земледельцев, кто больше всего получает от земли, ибо он является единственным из земледельцев, кто более всего думает о будущем и лучше других изучил свое дело на практике. Кроме того, только он один использует человеческие силы с максимальной выгодой, потому что распределяет занятия между всеми членами своей семьи, приберегая некоторые дела на любой день в году, так чтобы никто никогда не был без работы. Из всех земледельцев он самый счастливый, и в то же время нигде земля не доставляет столько занятий столь многим жителям и не кормит их так обильно, не выказывая никаких признаков истощения, как там, где земледельцы являются собственниками земли. Наконец, среди земледельцев крестьянин собственник больше всех поддерживает развитие торговли и промышленности, поскольку он богаче других»*.
* В другой своей работе («Nouveaux Princpes d’Economie Politique», liv. III. ch. 3) он пишет: «Проезжая практически по всей Швейцарии и по некоторым провинциям Франции, Италии и Германии, мы можем не спрашивать, видя тот или иной клочок земли, принадлежит ли этот участок крестьянину-собственнику или же фермеру-арендатору. Разумная забота, предусмотренные для работника удобства, красота местности, созданная хозяйской рукой, являются ясными указаниями на то, что участок принадлежит крестьянину-собственнику. Правда, правительство, проводящее политику угнетения, может уничтожить благосостояние и притупить ум, которые должны бы развиться благодаря мелкой собственности; налоги могут отнять лучшие продукты полей, наглость правительственных чиновников может нарушить безопасность крестьянина, невозможность добиться справедливости при столкновении с могущественным соседом может вызвать охлаждение духа крестьянина-собственника – и вот в прекрасной стране, вновь переданной под управление короля Сардинии, собственник наравне с поденщиком влачит нищенское существование». Здесь Сисмонди говорит о Савойе, где крестьяне в основном были собственниками своих земель и, согласно заслуживающим доверия сообщениям, пребывали в крайней нищете. Но, он продолжает далее, «напрасное дело – соблюдать лишь одно из правил политической экономии; само по себе оно недостаточно. для того, чтобы произвести благо, но по меньшей мере оно уменьшает зло».
В отношении наиболее просвещенных швейцарских кантонов, эту картину неутомимого усердия и того, что можно назвать любовным интересом к земле, подтверждают английские наблюдатели. «Прогуливаясь по окрестностям Цюриха, – пишет Инглис, – и поглядывая по сторонам поражаешься необыкновенному трудолюбию жителей; и если мы узнаем, что собственник здесь получает прибыль в 10 %, то испытываем желание оказать: «Он заслужил это». Я говорю сейчас о сельском труде, хотя полагаю, что жители Цюриха отличаются усердием во всех видах деятельности, и могу уверенно сказать, что по трудолюбию, проявляемому ими в обработке земли, они не имеют соперников. Когда я между четырьмя и пятью часами утра по обыкновению растворял окно, чтобы взглянуть на озеро и отдаленные Альпы, я видел в поле работника; а когда я возвращался с вечерней прогулки, спустя долгое время после захода солнца, может быть уже в половине девятого вечера, работник все еще косил траву или подвязывал виноградные лозы... На что вы ни взглянете – на поле, сад, изгородь, даже на дерево, цветы или овощное растение, – везде вы увидите доказательства исключительной заботы и трудолюбия, которые вкладываются в возделывание земли. Например, если тропинка проходит по краю поля или через поле, то колосьям не дают склоняться над тропой, как в Англии, где их может сорвать или затоптать любой прохожий; поля повсюду обнесены изгородями, колья которых расположены на расстоянии примерно ярда друг от друга, а в 2-3 футах от поля вдоль него сделаны посадки деревьев. Если вы взглянете на поле, где находятся большие грядки цветной или кочанной капусты, ближе к вечеру, то обнаружите, что каждое растение полито. В садах, которые очень велики в окрестностях Цюриха, на каждом растении видны следы самой любовной заботы. Овощи посажены с правильностью, которая кажется математической; не видно ни одного сорняка, ни одного камня. Рассаду не засыпают сверху землей, как это делается у нас, но высаживают в маленькую ямку, каждая из которых слегка унавожена, и каждое растение ежедневно поливают. В тех случаях, когда высевают семена, землю непосредственно над семенами совершенно размельчают; каждый куст, каждый цветок подвязан к колышку, а для растений, вьющихся по стене, на ней воздвигают решетку, к которой привязывают побеги, и нет ни единой ветки, которая не имеет своего постоянного места»*.
* Н. D. Inglis. Switzerland, the South of France, and the Pyгenees in 1830, vol. I, ch. 2.
Об одной ИЗ отдаленных долин в Высоких Альпах тот же автор повествует таким образом*:
«По всей долине Энгадин земля принадлежит крестьянам, которые, подобно жителям любого другого места, где существует этот порядок вещей, весьма отличаются друг от друга по размерам своих владений... Вообще говоря, энгадинский крестьянин живет целиком продуктами своей земли, за исключением некоторых необходимых его семье иностранных товаров, таких, как кофе, сахар, вино. Лен выращивают, обрабатывают, прядут и ткут прямо в хозяйстве крестьянина. У него есть и шерсть, которая превращается в синюю куртку, не проходя через руки ни красильщика, ни портного. Земля не может получить большей обработки, чем она уже получила. Для нее сделано все, что только может изобрести трудолюбие и крайняя любовь к доходу. В долине Энгадин, самая низшая часть которой лежит на высоте немногим меньшей, чем вершина Сноудона, нет и фута пустующей земли. Повсюду, где только может расти трава, она растет; везде, где скала может выдержать хотя бы былинку, на ней видна зелень; рожь посеяна там, где может созреть хотя бы один ее колосок. Есть также подходящие участки для овса и ячменя; и на любом клочочке земли, где только может вызреть пшеница, ее пытаются выращивать. Ни в одной европейской стране не найти столь малого числа бедных, как в долине Энгадин. В деревне Cyсc, население которой насчитывает приблизительно 600 жителей, нет ни одного человека, который не имел бы средств, достаточных для комфортабельной жизни, или задолжал бы кому-нибудь хотя бы за крошку им съеденного».
* Ibid., ch. 8 and 10.
Несмотря на общее процветание швейцарского крестьянства, нельзя утверждать, что по всей стране наблюдается полное отсутствие пауперизма и (даже можно сказать) нищеты; совершенно противоположным примером служит крупнейший и богатейший из кантонов – кантон Берн; хотя в тех его частях, которые заселены крестьянами собственниками, их трудолюбие столь же замечательно, а довольство и благосостояние столь же бросаются в глаза, как и в других подобных местах, кантон в результате действия самой неупорядоченной системы вспомоществования бедным, какая существует в Европе, за исключением аналогичной системы, существовавшей в Англии до принятия нового закона о бедных, обременен многочисленными пауперами*. И в некоторых других отношениях Швейцария не может служить примером всех благоприятных результатов, которые дает крестьянская собственность на землю. Существует ряд статистических отчетов швейцарских кантонов, составленных по большей части с величайшей тщательностью и весьма разумно и содержащих подробную и относящуюся к сравнительно недавнему времени информацию о положении, в котором находятся земли и население. Судя по этим отчетам, крестьянская земельная собственность зачастую дробится на столь мелкие участки, что такое дробление следует считать чрезмерным; а задолженность крестьян-собственников в процветающем кантоне Цюрих «граничит», как выражается автор отчета, «С неправдоподобной»**; так что «только упорнейший труд, строжайшая экономия, крайняя воздержанность и полная свобода торговли позволяют им удерживать свои позиции». И все же общим заключением, к которому приходишь на основании этих книг, является заключение о том, что с начала нашего столетия и во взаимосвязи с раздроблением многих крупных имений, принадлежавших аристократии или кантональным правительствам, произошло поразительное и стремительное улучшение почти во всех отраслях сельского хозяйства, равно как и улучшение жилищ, обычаев и пищи народа. Автор отчета по Кантону Тюргау даже утверждает, что нередко после раздела феодальных поместий на угодья, ставшие собственностью крестьян, треть или четверть поместья дают столько же зерна и кормов для такого же поголовья скота, сколько давало раньше все поместье до раздробления***.
* [1852 г.] С тех пор как было написано это предложение, произошли существенные изменения в вспомоществовании бедным и соответствующем законодательстве кантона Берн. Но я недостаточно званом с сутью и эффектом этих изменений для того, чтобы говорить здесь о них более подробно.
** В оригинале употреблено выражение «eine ап das unglaubliche gränzende Schuldenmasse» («граничащая с неправдоподобным сумма задолженности») («Нistorisch-geographisch-statistische Gemälde der Schweiz». Erster Theil. Der кanton Zürich. Von Geroid Meyer von Knonau, 1834, S. 80-81). Автор прибавляет, что в кантоне Цюрих есть деревни, в которых нет ни одного незаложенного крестьянского надела. Из того, что совокупная масса закладных велика, не следует, однако, будто каждый крестьянин собственник погряз в долгах. Например, сообщается, что в кантоне Шафхаузен заложены почти все принадлежащие крестьянам земельные участки, но размеры закладов редко превышают половину зарегистрированной стоимости этих наделов (Zwölfter Theil. Der Кanton Schaffhausen, von Еdwаrd Im-Thurn, 1840, S. 52), и полученные под заклад земли средства часто идут на улучшение и расширение надела (Siebenzehnter Theil. Der кanton Thürgau, von J. А. Рuрikоfеr 1837, S. 209).
*** «Thürgau», S. 72.
§ 3. Одной из стран, в которых крестьяне-собственники существуют исстари и наиболее многочисленны по отношению ко всему населению, является Норвегия. Интересное описание социального и экономического положения в этой стране дано Лэйнгом. Его показания со всей решительностью свидетельствуют в пользу мелкой земельной собственности как в Норвегии, так и в других местах. Процитирую несколько отрывков.
«Если мелкие землевладельцы не являются хорошими хозяевами, то это обусловлено не той же самой причиной, по которой, как нам говорят, они являются плохими хозяевами в Шотландии и которая состоит в их праздности и недостаточном усердии. Размах, с которым осуществлена ирригация в этих теснинах и долинах, указывает на такой дух трудолюбия и сотрудничества» (я убедительно прошу обратить на этот момент особое внимание), «ничего подобного которому не могут продемонстрировать шотландские мелкие землевладельцы. Поскольку травы составляют основной зимний корм скота, а они, как и зерновые, а также картофель, подвержены выгоранию и засухе вследствие тонкости почвенного слоя и мощного отражения солнечных лучей скалам и, проделан величайший труд для того, чтобы провести воду из самых высоких точек теснин по такому уровню, на котором она становится доступной в самых высоких точках полей каждого фермера. Этого достигают тем, что отводят воду из самого высокого, не пересыхающего летом потока по деревянным желобам (представляющим половины грубо выдолбленных бревен) сквозь леса, через ущелья, вдоль скалистых, зачастую отвесных склонов теснин и там, где этот основной желоб проходит через самые высокие точки владений каждого фермера, от него отводят боковые лотки. Полученную таким образом воду каждый фермер распределяет по своим полям при помощи передвижных желобов и в летнее время, укладывая передвижной желоб между двумя бороздами поливает подряд все борозды из черпаков, похожих на те, какими пользуются отбельщики для смачивания ткани. Не увидев собственными глазами, не поверишь, какие большие пространства земли пересекают эти быстро возведенные оросительные сооружения. Протяженность основных желобов очень велика. Я прошел по одной долине 10 миль и на всем этом протяжении по обеим сторонам были проложены желоба; с одной стороны цепь желобов протянулась по главной долине на 40 миль*. Может быть, люди, делающие подобные вещи, и плохие хозяева, но они не ленивы, им известен принцип совместного организованного труда и содержания в порядке общеполезных сооружений. В этом отношении они стоят, несомненно, гораздо выше членов любой нашей коттерской общины в горной Шотландии. Они чувствуют себя собственниками, получающими выгоду от своего труда. Превосходное состояние дорог и мостов служит еще одним доказательством того, что страну населяют люди, имеющие общую заинтересованность в исправном их содержании. Там нет никаких дорожных пошлин» **.
* [1852 г.] Райхеншпергер в свое111 сочинении («Die Agrarfrage»), на которое ссылается Кэй в работе «Social Condition and Edнcation of the People in England and Europe», замечает, что «самые обширные и связанные с большими издержками планы обводнения лугов и полей осуществлены с величайшим совершенством в тех районах Европы, в которых земельная собственность раздроблена особенно сильно и находится в руках мелких владельцев. В качестве примеров он приводит равнину вокруг Валенсии, некоторые южные департаменты Франции, в частности Воклюз и Буш-дю-Рон, Ломбардию, Тоскану, округа Сиенны, Лукки, Бергамо, Пьемонт, многие части Германии и т. д., – в общем, те части Европы, где земля раздроблена и поделена между мелкими собственниками. Во всех этих частях построены значительные и дорогостоящие системы и осуществлены проекты полной ирригации силами самих мелких земельных собственников, которые ныне поддерживают эти сооружения в исправном состоянии, показывая тем самым, что они способны выполнить посредством объединения работу, требующую затрат огромного количества капитала». – Кау, vol. I, р. 126.
** Lаing. Journal of а Residence in Norway, р. 36, 37. [Из-3-го издания (1852 г.) был опущен следующий процитированный в первых двух изданиях отрывок из работы Лэйнга: «Я знаю, что любимым и постоянным замечанием наших авторов работ по сельскому хозяйству является замечание о том, что эти мелкие земельные собственники – худшие из хозяев. Может быть, это и так; но народ может находиться в жалком состоянии, хотя земля населяемой им страны очень хорошо возделана; или же люди могут быть счастливы, хотя они и плохие земледельцы... «Хорошее хозяйствование» – это выражение из двух слов, имеющее не большее отношение к счастью или благосостоянию народа, чем понятия «хорошее ткачество» или «хорошее литье железа». То, что человеческие силы следует использовать хорошо, а не плохо, при производстве зерна, железа или тканей, несомненно, является предметом великой важности, но счастье или благосостояние народа не зависит всецело от этого. Это оказывает большее воздействие на его численность, нежели на его положение. Тот крестьянин, который, выращивая хлеб, работает только на самого себя, который является собственником своей земли и не должен выплачивать в качестве ренты треть своего продукта, может себе позволить быть на одну треть более плохим хозяином, чем арендатор, и, несмотря на это, находиться в более предпочтительном положении. Правда, наши авторы книг по сельскому хозяйству заявляют, что сельскохозяйственные рабочие в своем качестве работников на фермах находятся в гораздо лучшем положении, чем то, в каком они пребывали бы, будь они мелкими земельными собственниками. Мы знаем лишь мнение хозяина по этому вопросу. Спросите и работника. То же самое говорили нам колонисты о своих рабах. Если собственность есть благо и желаемая вещь, то подозреваю, что и самое маленькое количество ее есть благо и желаемая вещь и что то состояние общества, при котором собственность более всего рассеяна, является состоянием с наилучшим устройством».]
Говоря о последствиях, которые имеет крестьянская собственность на землю в странах континентальной Европы вообще, тот же автор высказывается следующим образом*:
«Если послушать крупного фермера, ученого специалиста по сельскому хозяйству, (английского. – Дж. М.), политэконома, то получается, что хорошее ведение сельского хозяйства должно погибнуть вместе с крупными фермами; они считают абсурдной саму мысль о том, что хорошее ведение сельского хозяйства может существовать иначе, чем при наличии крупных ферм, в которых обработка земли ведется с применением значительного капитала. Осушение, удобрение, экономная система хозяйства, расчистка земли, правильный севооборот, дорогие орудия и инвентарь – все это существует исключительно на крупных фермах, где землю обрабатывают с применением крупного капитала и наемного труда. В книгах это звучит очень хорошо; но если мы, отложив книги, посмотрим на поля и беспристрастно сравним то, что мы видим при одинаковых условиях наилучшей обработки в районах с крупными фермами и в районах с мелкими фермами, мы придем к заключению, что на землях Фландрии, восточной Фрисландии, Гольштейна – короче, на всей полосе, в которой на континенте, от Зунда до Кале, лежат пахотные земли одинакового с английскими землями качества, – урожаи выше, чем на землях, лежащих вдоль всего английского побережья, от залива Ферт-оф-Форт до Дувра, напротив этой полосы и в тех же широтах. Очевидно, что при одинаковых почвенных и климатических условиях кропотливый труд на мелких участках пахотной земли дает более высокую производительность там, где эти мелкие земельные участки находятся в собственности обрабатывающих их хозяев, как во Фландрии, Голландии, Фрисландии, округе Дитмарш в Гольштейне. Английские авторы книг по сельскому хозяйству и не пытаются утверждать, что наши крупные фермеры, даже в Бервикшире, Роксброшире или лотианских графствах, приближаются к тому, что составляет отличительные особенности мелких фламандских хозяев или их сельскохозяйственной системы, – огородническому типу обработки земли, внимательному отношению к удобрению, осушению и содержанию земли в ухоженном состоянии, без сорняков, или к той производительности, которая достигнута на небольших и малоплодородных участках земли. Даже в тех приходах Шотландии или Англии, где земли хорошо возделаны, много земли (пустует по углам и краям полей крупных ферм, под пролегающими через них дорогами, которые излишне широки потому, что скверны, а скверны потому, что широки, под -запущенными общинными угодьями, пустошами, бесполезными полосами и группами жалких деревьев и тому подобными непроизводительными участками, которые, будь они объединены и обработаны, могли бы содержать всю приходскую бедноту. Но крупный капитал, вложенный в земледелие, вкладывают, разумеется, в самые лучшие почвы в стране. Он не может затронуть мелкие непроизводительные клочки земли, для повышения плодородия которых требуется больше времени и труда, чем это совместимо с быстрой отдачей прибыли на капитал. Но если время и труд наемных работников нельзя с выгодой использовать для обработки таких земель, то время и труд самого собственника могут быть с (пользой приложены к этому делу. Поначалу он трудится на своей земле на условиях не лучших, чем извлечение из нее едва достаточных для пропитания средств. Но поколения создают плодородие и ценность земли, достигают более высокого уровня жизни и даже весьма совершенных методов ведения хозяйства. Дренажные канавы, откорм скота в стойлах в течение всего лета, удобрение земли жидким навозом являются непременными элементами хозяйствования на мелких фермах Фландрии, Ломбардии, Швейцарии. Наши самые передовые районы, в которых хозяйство ведется на основе крупных ферм, только-только начинают воспринимать эти методы. Молочное животноводство и производство больших сыров посредством кооперации многих мелких хозяев*; взаимное страхование собственности от пожара и града, самая научная и дорогостоящая из всех сельскохозяйственных операций новых времен – производство сахара из свеклы; обеспечение хозяйствами мелких фермеров европейских рынков льном и коноплей; обеспечение изобилия бобовых, фруктов, птицы в повседневном рационе даже беднейших классов за рубежом и явная нехватка такого разнообразия на столах наших средних классов, при том, что это изобилие и разнообразие, в сущности, связаны с ведением хозяйства на основе мелких ферм – все это составляет черты, характерные для страны, в которой землей владеют мелкие фермеры-собственники, черты, которые должны заставить исследователя помедлить, прежде чем принять отстаиваемую нашими врачевателями земли догму, гласящую, что одни только крупные фермы, где обработку земли ведут с применением наемного труда и значительных капиталов, выявляют максимальную производительность почвы и обеспечивают максимальное снабжение жителей страны продуктами первой необходимости и продуктами, дающими комфорт».
* «Notes of а Trаveller», р. 299 et seqq.
** Заслуживает упоминания способ, который используют швейцарские крестьяне, объединяясь для производства сыра а помощью совместного капитала. «Каждый швейцарский приход нанимает человека, обычно уроженца округа Грюйер, что в как тоне Фрейбург, для выпаса скота и выделки сыров. Считается, что на каждые 40 коров необходимы один сыродел, один прессовщик или помощник сыродела и один пастух. От каждого из этих людей владельцы скота получают уведомления о том, какое количество молока дает каждая корова, и эти сведения ежедневно заносятся в книгу. Сыродел и его помощники доят коров, сливают все молоко вместе и делают из него сыр, а в конце сезона каждый владелец коров получает такой вес сыра, какой пропорционален количеству данного его коровами молока. Посредством этой системы кооперации каждый владелец коров вместо мелких сыров, которые он мог бы выделать из надоенного от своих трех или четырех коров молока и которые не удовлетворяли бы рыночным требованиям, получает такого же веса крупный сыр рыночной кондиции и более высокого качества, так как этот сыр сделан людьми, не занятыми другими делами. Оплата сыродела и его помощников определена поголовьем коров и производится деньгами или сыром, иногда же они берут коров как бы в наем, за что платят владельцам коров деньгами или cыpoм». – «Notes of а Traveller», р. 351. Похожая система существует во Франции в департаменте Юра. Более подробное описание см.: Lаvеrgnе. Economie Rurale de la France, 2nd ed., р. 139 et seqq. Одним из самых примечательных моментов в этом интересном примере объединения усилий является доверие к честности нанимаемых людей, доверие, которое эта система предполагает и которое должно оправдываться на опыте.
§ 4. Из многих процветающих районов Германии, в которых преобладает крестьянская земельная собственность, я выбираю Пфальц, ибо этот пример дает возможность процитировать английский источник, явившийся результатом недавних личных наблюдений за сельским хозяйством и жителями этого края. Хауитт, писатель, который имеет привычку считать все английские предметы и все черты английской общественной жизни en bеаu (прекрасными) и который, говоря о рейнских крестьянах, конечно же, подчеркивает грубость их орудий и более низкое качество вспашки, тем не менее показывает, что под влиянием вселяющего энергию чувства собственности они компенсируют несовершенства своего инвентаря интенсивностью его применения. «Крестьянин боронит и расчищает свою землю до тех пор, пока не приведет ее в аккуратнейший порядок, и получаемый им урожай вызывает восхищение»*. «Крестьяне** – великий и постоянный элемент сельской жизни. Они составляют важную часть населения страны потому, что сами являются владельцами. Фактически эта страна находится по большей части в руках простого народа. Земля поделена на участи между множеством людей... Эти крестьяне в отличие от наших не лишены возможности приобретать в собственность возделываемую ими землю и не зависят от труда, предоставляемого другими, – они сами являются собственниками земли. Возможно, именно по этой причине они, пожалуй, самые трудолюбивые крестьяне в мире. Они энергично трудятся с раннего утра до позднего вечера, так как сознают, что трудятся на себя... Немецкие крестьяне работают очень много, хотя не испытывают какой-либо нужды. У каждого человека есть свой дом, сад, принадлежащие ему деревья по обочинам дорог, деревья, обычно столь обремененные плодами, что владелец вынужден всячески подпирать и подвязывать ветви, чтобы они не сломались под тяжестью этих плодов. У каждого есть делянка зерновых, делянка кормовой свеклы, делянка конопли и т. д. Он сам себе господин; у него и у каждого члена его семьи есть сильнейшие мотивы к труду. Результат этого видишь в непрестанном усердии, равного которому нет в мире, и в бережливости, которая еще сильнее, нежели трудолюбие. Правда, немцы не так деятельны и бойки, как англичане. Их никогда не увидишь в суматохе или в спешке, как если бы они вознамерились переделать огромное количество дел в короткое время... Напротив, они делают дела медленно, но постоянно. Они упорно работают изо дня в день, из года в год, как самое терпеливое, неутомимое и настойчивое из животных. Английский крестьянин настолько оторван от идеи собственности, что приобретает привычку взирать на нее как на предмет, от которого он отлучен созданными крупными собственниками законами, и вследствие этого утрачивает дух и чувство цели... Немецкий бауэр, напротив, смотрит на страну как на нечто созданное для него и ему подобных. Он чувствует себя человеком; он имеет долю в своей стране – долю такую же, -какую имеет и основная масса его соседей; до тех пор пока он активен и бережлив, никто не может угрожать ему сгоном с земли или работным домом. Поэтому походка его тверда; он смотрит вам в лицо с видом свободного, но вместе с тем почтительного человека».
* «The Rural and Domestic Life of Germany», р. 27.
** Ibid, р. 40.
Об их трудолюбии тот же автор повествует далее следующим образом: «В году нет часа, когда бы они не находили себе непрестанного занятия. Среди зимы, если погода позволяет им каким бы то ни было образом выбраться из дома, они всегда находят какую-нибудь работу. Пока поля скованы морозом, крестьяне вывозят на них навоз. Если же мороза нет, они заняты чисткой канав, рубкой старых или недостаточно хорошо плодоносящих фруктовых деревьев. Наиболее бедные из них, не имевшие возможности запасти достаточное количество дров, всю зиму бывают заняты тем, что поднимаются в горные леса и доставляют оттуда топливо. Простые англичане были бы весьма удивлены, если бы увидели, каким напряженным трудом немцы добывают себе дрова. Во время самого сильного мороза и снега отправьтесь в немецкие горы и леса – и вы найдете там немцев, корчующих пни, обрубающих ветви и собирающих всеми способами, которые разрешают лесничие, сучья, палки, куски дерева, все это они затем перевозят домой с невероятным трудом и терпением»*. После описания заботливого и старательного ухода за виноградниками Хауитт продолжает**: «В Англии, с ее большим количеством лугов и крупных ферм, как только убран урожай зерновых и поля оставлены под кормовые травы, сельская местность погружается в состояние сравнительного покоя и тишины. Здесь же крестьяне повсюду и без устали мотыжат и косят, сажают и вырубают, пропалывают и собирают. У них, как у производящего овощи для продажи на рынке огородника, один урожай сменяется другим. У них есть своя морковь, мак, конопля, лен, эспарцет, люцерна, сурепка, кольраби, капуста, сахарная свекла, редька, турнепс и белая репа, ворсянка, артишоки, кормовая свекла, пастернак, фасоль, бобы и горох, вика, кукуруза, гречиха, марена на продажу промышленнику. картофель, значительные посадки табака, просо – все это или почти все возделывается силами семьи на собственном участке. Им приходится сначала сеять и сажать эти культуры, многие из них пересаживать, мотыжить землю, окучивать, пропалывать, обирать насекомых, обрезать верхушки; многие из этих культур приходится косить и собирать по мере и в порядке их созревания. У них есть заливные луга, какими являются почти все их луга, и их надо обводнять, косить на них траву и снова обводнять; заново прочищать засорившиеся русла или копать новые каналы; они должны собирать ранние плоды, выносить на рынок зелень и свежие овощи; присматривать за крупным рогатым скотом, овцами, телятами, жеребятами, по большей части содержащимися в стойлах, и за домашней птицей; они должны подрезать свой виноград, когда он в летнюю жару стремительно разрастается, и прореживать листву, когда она слишком густа; и любой может представить себе, какую картину непрестанного труда это являет».
* «The Rural and Domestic Life of Germany», р. 44.
** Ibid, р. 50.
Этот любопытный набросок, справедливость которого может засвидетельствовать любой наблюдательный путешественник, побывавший в этом в высшей степени возделанном и населенном краю, согласуется с более подробным описанием, сделанным известным жителем этой местности, профессором Рау, в небольшом трактате «О сельском хозяйстве Пфальца»*. Д-р Рау приводит свидетельства, говорящие не только о трудолюбии, но и о мастерстве и сообразительности крестьян; доказательства расчетливого применения крестьянами удобрений и превосходного севооборота, постоянного улучшения ими своего сельского хозяйства на протяжении жизни прошлых поколений и по-прежнему деятельного духа дальнейшего совершенствования. «Неутомимость селян, которых можно видеть за работой весь день и в течение всего года и которые никогда не пребывают в праздности, потому что хорошо распределяют свои работы и в любой отрезок времени находят себе подходящее занятие, столь же хорошо известна, как и их достойное похвалы рвение обращать себе на пользу любое возникающее обстоятельство, подхватывать каждое появляющееся полезное новшество и даже изыскивать новые и полезные методы. Нетрудно понять, что крестьянин в этой области много размышляет о своей работе: он может обосновать свои производственные методы, даже если эти обоснования не всегда понятны; он настолько точно знает пропорции, насколько их возможно знать на память, не прибегая к помощи цифр; он чуток к таким общим знамениям времен, какие, как ему представляется, предвещают выгоду или убыток»**.
* «Ueber die Landwirthschaft der Rheinpfalz, und insbesondere in der Heidelberger Gegend». Von Dr. Karl Heinrich Rau. Heidelberg, 1830.
** Rau. Ор. cit., р. 15, 16.
2 Изучение всех других районов Германии подтверждает то же самое. «В Саксонии, – пишет Кэй, – общеизвестным фактом является то, что в течение последних 30 лет, с тех пор как крестьяне стали собственниками земли, наблюдается стремительное и постоянное улучшение жилищ, образа жизни, одежды крестьян и в особенности культуры земледелия. Я дважды прошел пешком в сопровождении немецкого проводника через ту часть Саксонии, которую называют «саксонской Швейцарией», с целью увидеть, в каком состоянии находятся села и земледелие, и я могу, не опасаясь возражений, утверждать, что во всей Европе нет сельского хозяйства более совершенного, чем у трудолюбивого и старательного населения долин в этой части Саксонии. Здесь, как и в кантонах Берн, Во, Цюрих и в рейнских провинциях, хозяйства необычайно процветают. Их содержат в прекрасном состоянии, и они всегда аккуратны и хорошо управляемы. Земля расчищена, как в саду. Ее не обременяют изгороди или кустарник. Едва ли увидишь камыш, чертополох или хоть немного сорной травы. Луга каждую весну обильно поливают жидким навозом, извлеченным из стоков ферм. Саксонские луга настолько очищены от сорняков, что напоминают мне скорее английские газоны, нежели луга других местностей. Крестьяне стремятся превзойти друг друга количеством и качеством производимых продуктов, обработкой земли и уровнем общей возделанности своих участков. Все мелкие собственники исполнены страстного желания изыскать способы такого ведения хозяйства, которые давали бы максимальные результаты; они усердно добиваются усовершенствований; посылают своих детей в агрономические школы с тем, чтобы те стали помощниками своим отцам; и каждый собственник быстро подхватывает новое усовершенствование, введенное кем-либо из его соседей в своем хозяйстве»*. Это описание, если оно не содержит преувеличений, указывает на уровень развития интеллекта, весьма отличающийся от уровня развития интеллекта не только английских рабочих, но и английских фермеров.
* «The Social Condition and Education of the People in England and Europe; showing the results of the Prmary Schools, and of the division of Landed Property in Foreign Countries». Ву Jоsерh Кау, М. А., Barrister-at-Law and late Travelling Bachelor of the University of Cambridge. Vol. I, р. 138-140.
Книга Кэя, опубликованная в 1850 г., содержит, кроме массы фактического материала, собранного в результате проведенных в различных районах Европы наблюдений и исследований самого автора, также указания многих известных авторов, подтверждающих благотворные последствия крестьянской земельной собственности. Среди процитированных им свидетельств относительно воздействия крестьянской земельной собственности на сельское хозяйство я выбрал следующее.
«Райхеншпергер, который сам является жителем той части Пруссии, где земельная собственность более всего раздроблена, опубликовал пространный и весьма подробный труд, чтобы продемонстрировать восхитительные последствия, которые имеет система фригольдов. Он высказывает вполне определенное мнение о том, что не только валовой продукт, получаемый с любого данного количества акров земли, которая находится во владении мелких собственников или крестьян-собственников и которая возделывается ими, больше валового продукта, получаемого с такого же количества акров земли, которая находится во владении немногих крупных собственников и возделывается арендаторами-фермерами, но и что чистый продукт с первой из указанных площадей, остающийся за вычетом всех издержек возделывания земли, также превышает объем чистого продукта, полученного со второй площади...» Он ссылается на один факт, который, по-видимому, доказывает, что плодородие земли в странах, где земля принадлежит мелким собственникам, должно стремительно возрастать. Он говорит, что в рейнских провинциях Пруссии цена на землю, поделенную на мелкие, принадлежащие на правах собственности участки, гораздо выше и растет гораздо быстрее, нежели цена на землю крупных поместий. Он, как и профессор Рау, утверждает, что это повышение цены на мелкие земельные участки разорило бы тех людей, которые недавно купили их, если бы производительность мелких земельных участков не возрастала по меньшей мере в равной с повышением цены пропорции. А поскольку мелкие земельные собственники постепенно становились все более и более зажиточными, несмотря на то что покупали свои участки по все более высоким ценам, то он доказывает с очевидной справедливостью, что, по видимому, не только валовые прибыли от мелких земельных владений, но и получаемые от таких владений частые прибыли также постепенно растут и что чистая прибыль с акра земли, на которой хозяйствует мелкий собственник, выше, нежели чистая прибыль с акра земли, на которой хозяйствует крупный землевладелец. Он говорит – и, пожалуй, справедливо, – что возрастающая цена на землю, принадлежащую мелким собственникам, не может быть простым результатом конкуренции, иначе этот рост цен уменьшил бы прибыли и зажиточность, мелких собственников, но этого не последовало за ростом цен.
«Альбрехт Таэр, другой известный немецкий специалист по различным системам сельского хозяйства, в одной из своих последних работ («Grundsätze der rationellen Landwirthschaft») выражает свое решительное убеждение в том, что чистый продукт земли больше тогда, когда на земле хозяйствуют мелкие собственники, нежели тогда, когда на ней хозяйствуют крупные землевладельцы или арендаторы ... Это мнение Таэра тем более примечательно, поскольку в молодости он был весьма ярым сторонником английской системы крупных имений и крупных ферм». Исходя из собственных наблюдений, Кэй прибавляет: «Самым совершенным и самым экономичным типом сельского хозяйства из всех, когда-либо виденных мною в какой-либо стране, является тот, который ведут крестьяне собственники в Пруссии, Саксонии, Голландии и Швейцарии»*.
* Кау. Ор. cit., vol. I, р. 116-118.
§ 5. Но самым убедительным примером, опровергающим господствующее в Англии предубеждение против возделывания земли крестьянами-собственниками, является пример Бельгии. Изначально бельгийские почвы были одними из худших в Европе. «Провинции Западная и восточная Фландрии и Эно, – пишет Маккуллох*, – образуют далеко простирающуюся равнину, роскошная растительность которой указывает на неутомимые заботы и труд, вложенные в ее возделывание, ибо здешняя естественная почва почти полностью состоит из бесплодного песка, и ее значительное плодородие всецело является результатом весьма искусного хозяйствования и продуманного применения различных органических удобрений». Существует тщательно подготовленный и исчерпывающий трактат «Фламандское земледелие», опубликованный в фермерской серии брошюр Общества по распространению полезных знаний. Автор этого трактата замечает**, что фламандские земледельцы, «кажется, не нуждаются ни в чем, кроме участка для обработки, каковы бы ни были качество или структура почвы, со временем они заставят ее производить что-нибудь. Песок в округе Кампайн не сравним ни с чем, кроме песка, который лежит на морском берегу и которым он, вероятно, и был первоначально.
* Geographlcal Dictionary, art. «Belgium».
** Кау, Ор. cit., vol. I, р. 11-14.
В высшей степени интересно проследить шаг за шагом процесс улучшения. Вот вы видите хижину и примитивный хлев, возведенные на месте, вид которого не подает решительно никаких надежд. Лишь корни вереска не дают расползтись холмам, в беспорядке наметенным ветром из белого сыпучего песка; только небольшой участок выровнен и окружен канавой; часть его покрыта молодым ракитником, часть засажена картофелем, да покажется, может быть, клочок не слишком буйно растущего клевера»; но хозяин собирает и твердый, и жидкий навоз, «И это ядро, из которого через несколько лет разрастется во все стороны маленькое хазяйство... Если навоза нет, то единственным растением, которое можно поначалу насадить на голом песке, является ракитник, произрастающий на самых бесплоднейших почвах; через три года его уже можно рубить на хворост для пекарей и кирпичников, что дает известный доход. Опавшая листва ракит несколько обогатила почву, а боковые отростки корней придали почве незначительную степень плотности. Теперь почву можно вспахать и засеять гречихой или даже рожью, не удобряя землю навозом. Ко времени уборки урожая этих культур будет, возможно, собрано какое-то количество навоза и можно начинать правильный ряд посевов. Если клевер и картофель позволяют фермеру держать корову и получать навоз, улучшение происходит стремительно; за несколько лет почва претерпевает полное преображение: она становится жирной, удерживающей влагу и обогащенной органическим растительным веществом, которое дают корни клевера и других растений при своем разложении. После того как эта земля постепенно приведена в хорошее состояние и возделывается правильным образом, различие между почвами, хорошими от природы, и почвами, которые сделали такими труд и усердие, оказывается гораздо меньшим, чем вначале. По крайней мере урожаи культур и на тех, и на других почвах кажутся более одинаковыми, чем это бывает на почвах разных качеств в других странах. Это служит важным доказательством превосходства фламандской системы, ибо показывает, что земля постоянно пребывает в состоянии улучшения и что скудость почвы компенсируется большим вниманием к возделыванию и унавоживанию почвы, особенно к последнему».
Люди, которые столь интенсивно трудятся на своих мелких земельных владениях или фермах, в течение веков практикуют те принципы севооборота и применения навоза, которые в Англии считаются одним из новейших открытий; и даже ныне компетентные судьи признают превосходство их сельского хозяйства как единого целого над сельским хозяйством Англии. «Возделывание бедных, сыпучих или умеренно плотных почв, – говорит последний из процитированных авторов*, – во Фландрии, в общем, превосходит обработку тех же почв на самых передовых фермах такого же рода в Англии. Мы намного опередили фламандского фермера по размерам капитала, разнообразию сельскохозяйственных орудий, в деле отбора и разведения крупного рогатого скота и овец» (хотя, согласно тому же источнику**, фламандцы далеко «впереди нас в деле откорма коров»), «и английский фермер, в общем, более образован, нежели фламандский крестьянин. Но в смысле пристального внимания к качествам почвы, умения распорядиться и применить различные виды навоза, продуманности севооборота и в особенности экономного отношения к земле, обеспечивающего постоянное пребывание каждой ее части в состоянии производства, мы все еще можем кое-чему поучиться у фламандцев», причем не у каких-нибудь исключительно просвещенных и предприимчивых фламандцев, а вообще извлечь уроки из общей практики.
* «Flemish Husbandry», р. 3.
** Ibid., р. 13.
Значительная часть лучше всего возделанных районов Бельгии состоит из крестьянских земельных владений, в которых хозяйствуют их собственники, всегда возделывающие землю либо целиком, либо частично при помощи лопаты*. «Если всю землю обрабатывают лопатой и не держат лошадей, то держат коров, из расчета одна корова на каждые три акра земли, которых кормят исключительно посевными травами и корнеплодами. Этот способ возделывания земли является основным в округе Ваэс, где участки, находящиеся в собственности крестьян, очень мелки. Всю работу выполняют различные члены семьи»; дети рано начинают «помогать соответственно своему возрасту и силам в разных мелких делах – таких, как прополка, рыхление земли, кормление коров. Если крестьяне в состоянии вырастить достаточное количество ржи и пшеницы, чтобы обеспечить себя хлебом, и достаточное для прокорма коров количество картофеля, репы, моркови и клевера, они живут хорошо; а выручка от продажи семян сурепки, льна, конопли и масла, за вычетом расходов на покупку удобрений, правда всегда значительных, дает им весьма изрядную прибыль. Предположим, площадь всего надела равна шести акрам, что является вполне обычным наделом, с которым может управиться один человек»; тогда (здесь мы опускаем описание обработки земли), «если принять хозяина, его жену и троих маленьких детишек за трех с половиною взрослых людей, то этой семье потребуется 39 бушелей зерна, 49 бушелей картофеля, откормленный боров, а также масло и молоко, полученные от одной коровы; полтора акра дадут необходимое количество зерна и картофеля и некоторое количество зерна, позволяющее закончить откорм борова, который получает, сверх того, пахтанье; второй акр, занятый под клевером, морковью и картофелем, даст в сочетании с высаженной по жнивью репой больше корма, чем необходимо для одной коровы; следовательно, для того чтобы прокормить эту семью, достаточно двух с половиной акров, а продукцию, полученную с остальных трех с половиной акров, можно продать, чтобы получить средства на выплату арендных платежей или процентов на полученную в долг сумму на покупку надела, восполнение износа сельскохозяйственных орудий, закупку дополнительных удобрений и одежды для семьи. Но эти акры – самая прибыльная часть хозяйства, ибо здесь выращивают коноплю, лен и сурепку; а заняв еще один акр под клевер и корнеплоды, можно держать и вторую корову, продавая полученные от нее продукты. Итак, мы имеем решение проблемы: каким образом может кормиться и благоденствовать семья на шести акрах умеренно плодородной земли». Показав посредством вычислений, что такую площадь земли может самым совершенным образом возделать семья хозяина надела, не прибегая к какой-либо помощи наемного труда, автор продолжает: «В хозяйстве площадью в 10 акров, полностью возделанной лопатой, прибавление к членам семьи еще одного мужчины и одной женщины значительно облегчит все работы; при наличии же лошади и телеги для вывоза удобрений, перевозки урожая с полей на ферму и периодического боронования можно очень хорошо возделать и 15 акров... Таким образом, станет понятно, – пишет автор после нескольких страниц, заполненных подробностями и вычислениями**, – что, обрабатывая землю лопатой, трудолюбивый человек, располагающий малым капиталом, нанимающий лишь 15 акров хорошей рыхлой земли, может не только прожить сам и прокормить семью, уплачивая порядочную арендную плату, но и в течение жизни накопить значительную сумму денег». Но неутомимое усердие, благодаря которому он достигает этих результатов и столь большая доля которого уделена не просто возделыванию земли, но улучшению самой почвы ради отдаленной отдачи от этого улучшения, – разве такое усердие никоим образом не связано с тем фактом, что крестьянин-собственник не платит арендных платежей? Было бы такое усердие возможным, если бы земледелец либо не предполагал, что его аренда вечна, либо не питал определенной надежды в один прекрасный день стать благодаря труду и экономии собственником арендуемой земли?
* Ibid., р. 73 et seqq.
** «Flemish Husbandry», р. 81.
Что касается их образа жизни, то «фламандские фермеры и работники живут гораздо экономнее, чем люди того же класса в Англии: они редко едят мясо, за исключением воскресных дней и периода жатвы, их повседневную еду составляют пахтанье, картофель и черный хлеб». На основании именно такого рода доказательств английские путешественники, второпях проезжающие по Европе, объявляют крестьянство любой континентальной страны бедным и несчастным, ее сельскохозяйственную и общественную систему – несостоятельной, а английские порядки – единственной системой, при которой работникам живется хорошо. И правда, английская система единственная, при которой работники – хорошо ли, плохо ли им живется – никогда не стремятся к чему-то лучшему. Английские рабочие столь мало привыкли считать возможным не тратить всего ими заработанного, что по привычке ошибочно принимают признаки бережливости за признаки нищеты. Посмотрим же на правильное истолкование этого явления.
«Таким образом, они постепенно накапливают капитал, и предметом их величайшего желания является обладание собственной землей. Они с готовностью ухватываются за любую возможность купить маленькую ферму, и конкуренция настолько взвинтила цены, что земля дает немногим более 2 % от суммы, уплаченной за нее при покупке. Крупные земельные владения постепенно исчезают, дробятся на мелкие участки, продаваемые по высокой цене. Но богатство и трудолюбие населения постоянно возрастают, причем скорее рассеиваются в массах его, нежели накапливаются в руках отдельных лиц».
Рядом с такими известными и доступными фактами немного удивительно узнать, что на Фландрию ссылаются не как например, говорящий В пользу крестьянской собственности на землю, но как на предостережение против нее – предостережение, не имеющее более прочного основания, чем предположение об избытке населения, которое умозрительно выведено из нужды, охватившей крестьянство Брабанта и восточной Фландрии в бедственном 1846-1847 гг. Доказательства, процитированные мною, даны автором, сведущим в данном вопросе и не имеющим какой-либо экономической теории, которую он должен был бы отстаивать; они показывают, что нужда, как бы ни была она жестока, явилась не результатом не способности этих мелких земельных владений с избытком обеспечить при любых нормальных обстоятельствах потребности всех, кого они должны прокормить. Она явилась результатом того условия, воздействию которого необходимым образом подчинены люди, использующие свою землю для выращивания на ней своего пропитания, а также того, что превратности климата эти люди должны вынести сами и что они не могут переложить их на потребителя, как это делают крупные фермеры. Когда мы вспомним сельскохозяйственный сезон 1846 г., с его недородом всех зерновых и почти полным неурожаем картофеля, то нисколько не удивимся тому, что при столь необычайном бедствии продукции, полученной с 6 акров, половина из которых была засеяна льном, коноплей или масличными культурами, не хватило для пропитания семьи в течение года. Но нельзя сопоставлять бедствующею фламандского крестьянина и английского капиталиста, ведущего хозяйство на нескольких сотнях акров земли. Будь этот крестьянин англичанином, он был бы не таким капиталистом, а поденщиком, работающим под надзором капиталиста. А разве среди поденщиков нет нужды во времена дороговизны? Разве не было в тот год нужды в странах, где нет ни мелких земельных собственников, ни мелких фермеров? Я не знаю никаких причин, позволяющих верить в то, что по сравнению с другими странами и соответственно масштабу неурожая нужда в Бельгии была более значительной*.
* [1849 г.] В последнее время слышатся сетования, касающиеся нужды в Бельгии; однако это бедствие имеет более или менее постоянный и общий характер только для той части населения, которая занята в промышленности – либо только в ней, либо сочетая этот труд с занятием сельским хозяйством; и причиной ее, по-видимому, является сокращение спроса на товары бельгийского производства.
К предшествующим показаниям относительно Германии, Швейцарии и Бельгии можно прибавить следующее свидетельство Нибура по поводу римской Кампаньи. В письме из Тиволи он пишет: «Везде, где существуют наследственные арендаторы или мелкие собственники, вы найдете трудолюбие и честность. Думаю, что человек, который использовал бы крупное состояние на устройство мелких фригольдов, смог бы положить конец разбою в горных районах». – «Lifе and Lеtters of Niebuhr», v, II, р. 149.
§ 6 3 Свидетельства благотворного действия крестьянской собственности на островах Английского канала носят столь убедительный характер, что я не могу не прибавить к уже упомянутым многочисленным цитатам выдержку из описания экономического состояния этих островов, данного автором, который соединяет личные наблюдения с внимательным изучением сведений, предоставленных другими людьми. Уильям Торнтон в своей работе «В защиту крестьян-собственников» – книге, которая благодаря превосходно собранным в ней материалам и равно превосходной их обработке заслуживает того, чтобы почитаться, образцовым трудом, оправдывающим мелкую крестьянскую собственность на землю, говорит об острове Гернси в следующих выражениях: «Даже в Англии не отправляют на рынок хотя бы приблизительно столь же большое количество продуктов с такого ограниченного пространства земли. Этот факт сам по себе мог бы служить доказательством тому, что земледельцы должны быть далеки от бедности, поскольку, будучи полными собственниками всей взращенной ими продукции, они, конечно же, продают лишь то, в чем не нуждаются сами. Но их хорошее положение очевидно для любого наблюдателя». «Счастливейшее из всех сообществ, с которыми мне когда-либо приводилось сталкиваться, находится на этом островке Гернси», – говорит Хилл. «Неважно, – отмечает Джордж Хэд, – куда заблагорассудится пойти путешественнику – везде господствует комфорт». Но что более всего удивляет английского путешественника во время первой прогулки или поездки за пределы порта Сейнт-Питерз, так это вид жилищ, которыми густо усеяна местность. Многие из этих домов таковы, что в Англии принадлежали бы людям среднего сословия; но англичанин приходит в замешательство, задаваясь вопросом о том, какие же люди: живут в других домах, которые, хотя, в общем, и недостаточно велики для фермеров, почти неизменно во всех отношениях слишком уж хороши для поденщиков... За исключением немногих рыбацких хибар, буквально на всем острове нет ни одного столь скверного дома, который можно было бы сравнить с обыкновенным жилищем английского сельскохозяйственного рабочего... «Посмотрите, – говорит бывший бейлиф Гернси, де л'Иль Брок, – на лачуги англичан и сравните их с коттеджами наших крестьян... Нищие на Гернси совершенно неизвестны... Пауперизм – по меньшей мере пауперизм среди трудоспособных – почти столь же редок, как и попрошайничество. Отчеты сберегательных банков также свидетельствуют об общем достатке, коим пользуются трудящиеся классы на Гернси. В 1841 г. В Англии из примерно 15 млн. жителей вкладчиками было менее 700 тыс., или каждый двадцатый, а средняя величина вкладов равнялась 30 ф. ст. На Гернси в том же году из 20 тыс. жителей вкладчиков было 1920 человек, а средняя величина вкладов составляла 40 ф. ст.»* Сведения по островам Джерси и Олдерни примерно того же рода.
3 [Этот раздел был внесен во 2-е издание (1849 г.).]
* Williаm Тhоmаs Тhоrntоn. А Plea for Peasant Proprietors, р. 99-104.
Торнтон приводит множество доказательств эффективности и производительности ведения сельского хозяйства на основе мелких крестьянских владений, делая из этих доказательств следующий обобщающий вывод: «Таким образом, мы видим, что на двух главных островах Английского канала плотность сельского населения – на одном вдвое, на другом втрое – выше, чем В Англии, где на одного земледельца приходится 22 акра обрабатываемой земли, тогда как на Джерси на одного земледельца приходится 11 а на Гернси – 7 акров обрабатываемой земли. Между тем сельское хозяйство этих островов содержит, помимо земледельцев, еще и неземледельческое население, плотность которого превышает соответственно в четыре и в пять раз плотность неземледельческого населения Англии. Это различие возникает не из какого-то превосходства почв или климата островов Английского канала, ибо их почвы от природы довольно скудны, а климат не лучше, чем в южных графствах Англии. Различие это Всецело происходит от неутомимого трудолюбия фермеров и обильного унавоживания»*. «В 1837 г., – пишет Торнтон в другом месте**, – средняя урожайность пшеницы на английских крупных фермах составляла только 21 бушель с акра, а самая высокая урожайность для любого графства в среднем составляла не более 26 бушелей. С того времени урожайность в Англии в среднем не превышала 30 бушелей. На Джерси, где средняя площадь хозяйств составляет только 16 акров, средний урожай пшеницы с акра в 1834 г. должен был, по словам Инглиса, равняться 36 бушелям; но, судя по официальным таблицам, в течение пятилетнего периода, закончившегося в 1833 г., средний урожай пшеницы с акра был на островах равен 40 бушелям. На Гернси, где хозяйства еще меньше, урожай В четыре квартера с акра считается, по сведениям Инглиса, хорошим, но все-таки вполне обычным». «3 шилл. *** за акр посредственной земли в Англии сочли бы весьма хорошей рентой; но на островах Английского канала лишь очень скверную землю сдали бы в аренду за плату меньше, чем 4 ф. ст. за акр».
* Williаm Тhоmаs Тhоrntоn. Ор. cit., р. 38.
** Ibid., р. 9.
*** Ibid., р. 32.
§ 7. Неблагоприятные впечатления от крестьянской собственности на землю обычно черпают во Франции; как часто утверждают, именно во Франции эта система принесла уже свои плоды в виде Самого жалкого из всех мыслимых состояний сельского хозяйства, и она вследствие дальнейшею дробления мелких наделов быстро ведет, если уже не довела, крестьянство на грань голодной смерти. Трудно Объяснить господство убеждений, столь вопиющим образом противоположных действительному положению дел. Сельское хозяйство во Франции пребывало в жалком состоянии, а французское крестьянство – в великой нужде до революции. В то время крестьяне не были в таком все общем порядке собственниками земли, как теперь. Однако во Франции были обширные районы, где земля даже тогда в значительной мере являлась собственностью крестьян, и многие из этих районов составляли самые разительные исключения из общего скверного состояния сельского, хозяйства и нищеты. Неоспоримым авторитетом по данному вопросу является Артур Янг, закоренелый враг мелких ферм, корифей современной английской школы агрономов, который, объездив в 1787-1789 гг. почти всю Францию, в тех случаях, когда встречал примечательное превосходство в деле обработки земли, никогда не стеснялся приписывать это превосходство крестьянской собственности. «Покидая Сов, – пишет он *, – я был весьма поражен видом большой полосы земли, состоявшей, казалось, из одних только громадных скал; и все же большая часть этой площади была разгорожена и засажена с самой усердной заботливостью. У каждого есть олива, тутовое дерево, миндальное или персиковое дерево, между которыми тут и там вьются виноградные лозы; так что вся поверхность покрыта самой причудливой смесью этих растений и выступающих скал, какую только можно вообразить. Жители этой деревни заслуживают поощрения за свое трудолюбие, и, будь я французским министром, они получили бы его. Вскоре они превратили бы все окружающие их пустыни в сады. Такая горстка деятельных земледельцев, превращающая скалы в плодородные почвы потому, я полагаю, что эти скалы – их собственность, сделала бы то же самое с пустошами, если б ее воодушевлял тот же все могущий принцип». И снова**: «Я был в Россендале (возле Дюнкерка), где ле Брюн произвел в почве дюн улучшения, которые он весьма любезно показал мне. Между городом и Россендалем множество опрятных домиков, при каждом из которых есть огород и одно или два огороженных поля из самого никудышного, наметенного ветром с дюн песка, который, естественно, бел как снег, но улучшен усердным трудом. Волшебная сила собственности обращает песок в золото». И еще***: «Выходя из Ганжа, я был удивлен, обнаружив результаты самых величайших усилий в деле ирригации из всех виденных мною ранее во Франции; а затем прошел мимо нескольких крутых гор, склоны которых были прекрасно возделаны террасами. Усиленное обводнение также существует в Сен-Лорансе. Эта местность представляет весьма интересное зрелище для фермера. Совершенная мною поездка по пересеченной местности от Ганжа до горы была самой интересной из всех, какие мне приходилось делать во Франции, повсюду видишь сильное напряжение трудолюбия; самое сильное воодушевление. Деятельность местного населения смела со своего пути все трудности и одела зеленью самые скалы. Спрашивать, какова причина этого, значило бы наносить оскорбление здравому смыслу; обладание собственностью должно было совершить это. Дайте человеку в гарантированное владение холодную, открытую всем ветрам скалу, и он превратит ее в сад; дайте ему в аренду на девять лет сад, и он обратит его в пустыню».
* Аrthur Уоung. Travels in France, Vol. I р. 50. [По изданию раздела этой работы, сделанному мисс Бетэлл Эдварде, с. 53.]
** Ibid., р. 88.
*** Ibid., р. 51.
Описывая сельскую местность у подножия Западных Пиренеев, он уже руководствуется не предположениями, а точными сведениями. «По дороге* в Моненг мне вскоре представилось зрелище, столь новое для меня во Франции, что я едва мог поверить собственным глазам. Один за другим следуют многочисленные добротно построенные, аккуратные и комфортабельные фермерские коттеджи, сложенные из камня и крытые черепицей; при каждом доме – маленький сад, окруженный изгородью из подстриженных колючих кустов, с обилием персиковых и других фруктовых деревьев, несколькими великолепными дубами, растущими тут и там среди живых изгородей, и молодыми деревцами, ухоженными с таким великим старанием, какое может проявить лишь заботливый собственник. Возле каждого дома находится ферма, отлично огороженная, с травой, скошенной по краям, и содержащимися в порядке межами вокруг засеянных зерновыми полей, с воротами для перехода с одного огороженного участка на другой. Есть некоторые районы Англии (где еще сохранились мелкие йомены), напоминающие эту местность в Беарне; но у нас очень мало такого, что было бы равным увиденному мною во время этой двенадцатимильной поездки от По до Моненга. Все это находится в руках мелких собственников, причем нет ферм, столь малых по размерам, чтобы вызывать озлобление и нищету населения. Над всем веет дух опрятности, тепла и комфорта. Доказательства этого видим во вновь построенных жителями домах и хлевах, в их маленьких садах, изгородях, дворах перед домами, даже в курятниках и свинарниках. Крестьянин не станет печься об удобствах своей свиньи, если его собственное счастье висит на ниточке аренды сроком на девять лет. Мы находимся ныне в Беарне, всего в нескольких милях от места рождения Генриха IV. Быть Может, жители этого края унаследовали свое благоденствие от этого доброго государя? Кажется, что великодушный гений этого доброго монарха все еще царствует над страной; у каждого крестьянина есть курица в горшке».
* Уоung. Ор. cit., vol. I, р. 56.
Артур Янг часто отмечает превосходное состояние сельского хозяйства французской Фландрии, где фермы «Все малы и в значительной мере находятся в рунах мелких собственников»*. В области Ко, также являющейся краем мелких собственников, сельское хозяйство находилось в жалком состоянии, которое он объясняет тем, что это «край мануфактур и сельское хозяйство – всего лишь побочное занятие по отношению к распространенному по всей области производству хлопчатобумажных тканей»**. Этот район по-прежнему остается средоточием мануфактур и краем мелких земельных собственников и теперь, будем ли мы судить по внешнему виду созревших хлебов или на основании официальных отчетов, является одним из наиболее возделанных районов во Франции. Во «Фландрии, Эльзасе и в части Артуа, а также на берегах Гаронны Франция обладает сельским хозяйством, равным нашему»***. В этих областях и в значительной части Керси земли «возделаны скорее как сады, нежели как поля. Пожалуй, они так похожи на сады вследствие малых размеров участков, являющихся собственностью их владельцев»****. В этих районах уже тогда получил всеобщее распространение тот замечательный севооборот, который столь давно практиковали в Италии, но которым в то время, в общем, пренебрегали во Франции. «Быструю смену культур при которой уборка урожая одной является не чем иным, как сигналом к посеву другой» (тот же самый факт, который поражает всех наблюдателей в долине Рейна), «едва ли можно выполнить с бо́льшим совершенством; а Когда такие культуры распределены столь равномерно, как мы обычно обнаруживаем в этих провинциях, когда культуры, очищающие и улучшающие почву, подготавливают ее для таких культур, которые ее портят и истощают, то это является вопросом, возможно самым существенным для хорошего земледелия».
* Уоung. Ор. cit., vol. I, р. 322-324.
** Ibid., vol. I, р. 325.
*** Ibid., р. 357.
**** Ibid., р. 364.
Не следует, впрочем, думать, что свидетельства Артура Янга по вопросу о крестьянской собственности на землю всегда благоприятны. В Лотарингии, Шампани и других местах он находит, что сельское хозяйство скверно, а мелкие земельные собственники весьма бедствуют вследствие, как он считает, крайнего раздробления земли. Свое мнение он обобщает таким образом*: «До моего путешествия я полагал, что земли мелких хозяйств, находящихся в частной собственности, весьма хорошо возделаны и что владелец такого хозяйства, который не должен платить каких-либо арендных платежей, может по собственной воле и в достаточной мере осуществлять улучшения и эффективно вести свое хозяйство; но то, что я увидел во Франции, в огромной степени ослабило мое доброе мнение о мелких землевладельцах. Во Фландрии я видел превосходные хозяйства у собственников, имеющих от 30 до 100 акров; но здесь мы редко найдем такие маленькие клочки находящейся в собственности земли, какие обычны в других провинциях. В Эльзасе и на берегах Гаронны, т. е. на почвах столь плодородных, что они не требуют особых усилий, некоторые находящиеся в собственности мелкие земельные участки также хорошо возделаны. В Беарне я проезжал через местность, населенную мелкими хозяевами, внешний вид, опрятность, спокойствие и счастье которых очаровали меня; при малых размерах их владений одна только собственность могла породить эти качества; но их владения тем не менее не были так уж ничтожно малы; насколько я мог судить по расстоянию от одного дома до другого, каждый участок имел 80 акров. За исключением этих и весьма немногочисленных других примеров, я не видел в мелкой земельной собственности ничего заслуживающего уважения, кроме самого неистощимого, упорнейшего трудолюбия. Поистине необходимо внушить читателю, что хотя земледелие, с которым я сталкивался в огромном разнообразии примеров мелкой земельной собственности, было так скверно, как только можно себе представить, тем не менее трудолюбие мелкого собственника столь разительно и достойно похвал, что ни какие оценки не будут слишком высоки для него. Оно служит достаточным доказательством того, что из всех моментов, побуждающих к тяжелому и непрестанному труду, самым действенным является собственность на землю. И эта истина обладает такой неограниченной силою, что я не знаю более надежного способа распространить земледелие на горную вершину, чем дать жителям окрестных сел дозволение приобрести эту вершину в собственность; и действительно, мы видим, что в горах Лангедока и прочих областей крестьяне на собственных спинах, корзинами носили землю с тем, чтобы создать почву в тех местах, которым природа отказала в ней».
* Уоung Ор. cit., р. 12.
Итак, можно сказать, что этот знаменитый агроном и проповедник системы grande culture (крупного землевладения) по опыту пришел к тому заключению, что мелкие земельные участки, находящиеся в собственности крестьян и возделанные ими, дают восхитительные результаты в тех случаях, когда эти участки не слишком мелки, а именно не настолько малы, чтобы не полностью занять время и внимание семьи собственника земли. Он часто сетует, со вполне очевидной обоснованностью, на то количество праздного времени, которым располагали крестьяне в тех случаях, когда их земельные наделы были слишком малы, несмотря на рвение, с которым они трудятся, улучшая свои маленькие вотчины любыми способами, какие только могут им подсказать их знания или изобретательность. Соответственно он рекомендует установить в законодательном порядке предел дробления мелкой земельной собственности. Это предложение никоим образом нельзя назвать неоправданным в странах, если только такие существуют, где morcellement (раздел, раздробление), уже зашедшие далее, нежели это целесообразно с точки зрения состояния капитала и природы основных возделываемых культур, все еще продолжает прогрессировать. Система, при которой каждый крестьянин должен иметь клочок земли, хотя бы и в полной собственности, но недостаточный для того, чтобы поддерживать его в состоянии комфорта, является системой, обладающей всеми недостатками и едва ли каким-нибудь из достоинств мелкой земельной собственности, поскольку крестьянин должен либо жить в нищете, кормясь получаемым со своей земли продуктом, либо зависеть в столь же обычном порядке, как если б он не имел никакой земельной собственности, от заработков, получаемых за работу по найму, за работу, найти которую, ко всему прочему, у него мало надежды, если все земельные владения в данной округе примерно тех же размеров. Выгоды крестьянской собственности на землю обусловлены тем, что она не чрезмерно раздроблена, т. е. тем, что к крестьянским наделам не предъявляют требования прокормить слишком много людей в соотношении с продуктом, который могут взрастить на них эти люди. Подобно большинству вопросов, касающихся положения трудящихся классов, этот вопрос растворяется в проблеме народонаселения. Необходимо рассмотреть, является ли мелкая земельная собственность стимулом к чрезмерному увеличению населения или же препятствием, сдерживающим такой его рост?
§ 1. Прежде чем приступить к рассмотрению воздействия крестьянской собственности на основные экономические интересы трудящихся классов, а также воздействию на увеличение населения, давайте определим в общих чертах моральные и социальные последствия такого территориального устройства, которые можно считать вполне установленными – либо сущностью дела, либо фактами и свидетельствами авторов, процитированными в предшествующей главе.
Читатель, малосведущий в данном предмете, поражен, должно быть, сильнейшим впечатлением, произведенным на всех упомянутых мною авторов, трудолюбием крестьян собственников, которое один швейцарский автор назвал «почти сверхчеловеческим»*. По крайней мере в этом вопросе мнение всех крупных специалистов единодушно. Люди, видевшие только одну сторону в крестьянской собственности на землю, обычно считают, что крестьяне-собственники самые трудолюбивые на свете. Столь же мало сомнений среди наблюдателей вызывает и ответ на вопрос о том, с какой особенностью положения крестьянства связано это исключительное трудолюбие. Это та «магическая сила собственности», которая, по словам Артура Янга, «обращает песок в золото». Однако идея собственности вовсе не предполагает отсутствие арендных платежей, как не предполагает и отсутствие налогов. Она только означает, что плата за аренду должна быть фиксированной, а не подверженной тенденции возрастать в ущерб владельцу земли в результате осуществленных им же самим или по воле помещика улучшений. Арендатор, являющийся наследственным или пожизненным держателем своей земли и уплачивающий за нее твердую сумму, в сущности, является собственником земли; копигольдер в не меньшей мере является таковым, чем фригольдер. Что необходимо, так это постоянное владение землей на фиксированных условиях. «Дайте человеку в гарантированное владение холодную, открытую всем ветрам скалу, и он превратит ее в сад; сдайте ему аренду на девять лет сад, и он обратит его в пустыню».
* «Der Canton Schaffhausen». Ор. cit., р. 53.
Приведенные выше подробности и другие, еще более детальные, которые можно найти у тех же авторитетных авторов относительно искусной системы обработки земли, и тысячи способов, посредством которых крестьянин-собственник заставляет каждый лишний час и каждый свободный момент служить делу некоторого будущего увеличения продукта и стоимости своей земли, объяснят то, что было сказано в одной из предыдущих глав* по поводу гораздо большего объема валовой продукции, получаемого при любом подобии равенства агрономических знаний с земель такого же качества на мелких фермах – по крайней мере в тех случаях, когда эти мелкие фермы являются собственностью земледельцев. Трактат «Фламандское земледелие» особенно поучителен в отношении способов, посредством которых неутомимое трудолюбие более чем восполняет недостаток ресурсов, несовершенство орудий и незнание научных теорий. Утверждают, что земли, возделанные крестьянами во Фландрии и Италии, дают более богатые урожаи, при равных почвенных условиях, нежели земли в районах наилучшего возделывания в Шотландии и Англии. Несомненно, что обработка земли крестьянами дает более богатые урожаи благодаря такому количеству труда, какое, будь оно оплачено нанимателем рабочей силы, обошлось бы дороже, чем извлеченная выгода; но для крестьянина это не издержки: это – посвящение времени, которое ему удается оберечь, любому занятию, если не сказать – господствующей страсти**.
* См. Выше, кн. I, гл. IX, § 4.
** Прочтем данное историком Мишле образное описание чувств, питаемых крестьянином-собственником к своей земле.
«Если бы мы захотели узнать сокровенные помыслы, главную страсть французского крестьянина, это очень легко сделать. Давайте прогуляемся в воскресный день по сельской местности и последуем за крестьянином. Смотрите, вот он идет впереди нас. Два часа дня; его жена пошла к вечерне; на нем воскресный наряд; полагаю, он собирается навестить свою возлюбленную.
Какую возлюбленную? Свою землю.
Я не говорю, что он прямо к ней и направляется. Нет, сегодня он отдыхает – может пойти на свое поле, может и не пойти.
Разве он не ходит туда каждый будний день? Поэтому он сворачивает в сторону, идет другой дорогой, у него есть дело в другом месте. И все же – он пришел к своему полю.
И правда, он прошел рядом – вот удобный случай. Он смотрит на поле, но явно не желает зайти на него. И все же он заходит.
Вероятно, он не будет работать; на нем воскресный наряд: чистые рубаха и блуза. А все же невредно выдернуть вот этот сорняк и выкинуть вон тот камень. Вот, на самой дороге, еще и пень; но у крестьянина нет с собой орудий, он выкорчует его завтра. Затем он складывает руки и смотрит – пристально, серьезно, внимательно. Он окидывает свою землю долгим, очень долгим взглядом и, похоже, погружается в раздумье. Наконец, если он чувствует, что за ним наблюдают, если видит прохожего, он медленно уходит. Отойдя шагов на тридцать, он останавливается, оборачивается и бросает на свою землю прощальный взгляд, мрачный и глубокий,– но для тех, кто способен понять этот взгляд, он исполнен страсти, любви, преданности» – «Lе Peuple» bу J. Michelet, Ire partie, ch. 1.
1 Мы видели также, что напряжение усилий не является единственной причиной преуспеяния фламандских земледельцев в деле получения блестящих результатов. Тот же мотив, который сообщает такую энергию их трудолюбию, ранее предоставил в их распоряжение объем агрономических знаний, лишь гораздо позднее достигнутый в странах, где сельское хозяйство ведется всецело силами наемного труда. Де Лавернь* дает равно высокую оценку агрономическому искусству мелких собственников в тех частях Франции, где petite culture (мелкое землевладение) действительно существует. «На богатых равнинах Фландрии, на берегах Рейна, Гаронны, Шаранты, Роны все увеличивающие плодородие земли и производительность труда способы известны самим мелким земледельцам, которые практикуют эти способы, каких бы значительных первоначальных затрат и усилий они ни требовали. Используемые собственником обильные удобрения, собранные с превеликими издержками, восстанавливают и непрестанно увеличивают плодородие почвы, несмотря на интенсивность земледелия. Породы крупного рогатого скота превосходны, хлеба великолепны. Табак, лен, рапс, сахарная свекла в одних местах, виноград, оливы, сливы, тутовые деревья – в других в изобилии приносят свои сокровища только населению, состоящему из усердных тружеников. И разве не petite culture (мелкое землевладение) обязаны мы большей частью овощей и фруктов, взращенных ценою огромных издержек в окрестностях Парижа?»
1 [Этот абзац был внесен в 5-е издание (1862 г.)]
* «Essai sur l’Economie Rurale de l’Angleterre de l’Ecosse, et de lIrlande», Зmе éd., р. 127. [Ср. со с. 116 английского перевода. «Rural Economy of Great Britain and lreland» (1855).]
§ 2. Другим аспектом крестьянской собственности, в котором ее существенно важно и должно рассмотреть, является ее воздействие как средства, способствующего народному просвещению. Книги и обучение в школах абсолютно необходимы, но не вполне достаточны для просвещения. Умственные способности разовьются более всего там, где их более всего упражняют; а что даст им большее упражнение, как не наличие множества интересов, ни одним из которых нельзя пренебречь и обеспечить которые можно лишь разнообразными усилиями воли и разума? Некоторые из людей, с пренебрежением относящиеся к мелкой земельной собственности, особенно сильно подчеркивают заботы и беспокойства, донимающие крестьянина собственника в рейнских провинциях или во Фландрии. Но именно эти заботы и тревоги делают его гораздо более развитым по сравнению с английским поденщиком. Разумеется, изображать положение поденщика как безмятежное, не омраченное тревогами – значит несколько злоупотребить правилами честного ведения спора. Я не могу вообразить себе каких-либо обстоятельств, при которых поденщик был бы свободен от тревог, когда имеется возможность оказаться без работы; если только он не имеет доступа к щедрым раздачам приходских пособий и не требует без всякого стыда и колебаний такого пособия2. При современном состоянии общества и населения у поденщика много таких забот, но ни одна из них не оказывает на мышление стимулирующего воздействия, наоборот, все они угнетают его. Положение крестьянина-собственника континентальной Европы противоположно. Не многие в большей степени, нежели он, свободны от той тревоги, которая повергает в трепет и парализует человека, – тревоги, вызванной неуверенностью в хлебе насущном; для того чтобы он оказался под этой угрозой, требуется столь редкое стечение обстоятельств, как сочетание полного неурожая картофеля с большим недородом всех зерновых. Его тревогами являются обычные превратности большего или меньшего преуспеяния; его заботы – это заботы о том, чтобы взять причитающуюся ему по справедливости долю жизненных благ, чтобы быть свободным человеком, а не находиться в положении вечного дитяти, пребывание в котором трудящихся классов господствующая филантропия, кажется, одобряет. Крестьянин-собственник не является более существом, отличным от людей средних классов; у него те же занятия и цели, придающие рассудку представителей этих классов наибольшую часть получаемого им развития. Если существует первый, главный принцип умственного развития, то он таков – уму полезна та дисциплина, при которой он активен, а не та, при которой он пассивен. Секрет развития способностей заключается в том, чтобы дать им широкое поле деятельности и сильное побуждение к ней. Это нисколько не умаляет важности и даже необходимости других видов духовного развития. Обладание собственностью не предохранит крестьянина от грубости, эгоистичности и узости мышления. Такие вещи зависят от иных влияний и других видов образования. Но упомянутый нами великий стимул к одному роду умственной деятельности никоим образом, не препятствует каким-либо другим способам интеллектуального развития. Напротив, привычка обращать в практическое применение каждую приобретенную частицу знаний способствует тому, чтобы сделать плодотворным чтение и обучение в школах, которые без такого вспомогательного воздействия в слишком многих случаях уподоблялись бы семени, брошенному на скалу.
2 [Здесь в первоначальном тексте шли следующие слова, опущенные в 3-м издании (1852 г.): «..тогда он действительно может чувствовать то, о чем говорится в старых виршах:Сгинь, горе, прочь, заботы,Но если он не огражден подобным образом, поденщик...» и т. д.]
Приход обязан нас обеспечить.
§ 3. Положение крестьянина-собственника оказывает благотворное влияние не только на его умственное развитие. Оно в не меньшей мере благоприятствует нравственным добродетелям – благоразумию, умеренности и самоконтролю. Там, где класс трудящихся состоит в основном из поденщиков, они обычно непредусмотрительны – легкомысленно тратят все, что позволяют им их средства, не думая о будущем. Эта особенность столь хорошо известна, что многие люди, весьма заинтересованные в благоденствии трудящихся классов, придерживаются твердого мнения о том, что увеличение заработков, если оно не будет сопровождаться по меньшей мере соответствующим улучшением вкусов и нравов трудящихся, принесло бы им не много проку. Склонность чересчур много думать о завтрашнем дне, проявляемая в расходах крестьян-собственников и тех, кто надеется стать собственниками, представляет собой крайнюю противоположность поведению поденщиков. Крестьян-собственников чаще обвиняют в скупости, нежели в расточительности. Они отказывают себе в разумных удовольствиях и живут крайне скудно ради того, чтобы экономить. В Швейцарии почти каждый, кто имеет хоть какие-то возможности делать сбережения, делает их; бережливость фламандских фермеров уже была отмечена; у французов, хотя они и слывут народом, любящим удовольствия и наслаждения, дух бережливости среди сельского населения распространен, в общем, очень широко, и в своих отдельных проявлениях французы грешат скорее чрезмерностью, нежели недостаточностью. Среди тех людей, в ком путешественники, введенные в заблуждение лачугами, в которых они обитают, травами и кореньями, которые составляют их пропитание, видят доказательства и примеры общей нищеты, многие прячут в кожаных мешках целые состояния из пятифранковых монет. Эти состояния создаются и хранятся на протяжении жизни, может быть, целого поколения, пока не будут извлечены и потрачены на удовлетворение самой заветной мечты их владельцев – на покупку земли. Если и можно опасаться какого-нибудь нравственного вреда для общества, в котором крестьянство обладает землей, то этот вред заключается в том, что крестьяне слишком уж пекутся о своих денежных интересах и могут поэтому стать ловкими и расчетливыми в предосудительном смысле этих слов. Французский крестьянин – не сельский простачок и не чистосердечный «paysan du Danube» (крестьянин с берегов Дуная); и в действительности, и в литературе он теперь «le rusé paysan» (хитрый крестьянин). Это та стадия, которой он достиг в ходе постоянного развития ума и личной свободы, развития, обусловленного данным порядком вещей. Но проявляющаяся в этом направлении некоторая чрезмерность есть малое и преходящее зло по сравнению с безрассудством и непредусмотрительностью трудящихся классов и недорогая цена, уплаченная за бесценного достоинства добродетель независимости как общую для народа характерную черту, независимости, которая является одним из первых условий превосходства человеческой личности – тем стволом, без которого многие добродетели, будучи привиты человеку, редко укореняются сколько-нибудь прочно в его характере. Независимость необходима классу трудящихся хотя бы для достижения сносного уровня материального благосостояния. Она-то и составляет то качество, которым крестьянство Франции и большинства европейских стран с крестьянской земельной собственностью выгодно отличается от остального трудящегося населения.
§ 4. Возможно ли, чтобы экономическое состояние общества, столь благоприятствующее умеренности и благоразумию во всех прочих отношениях, оказалось бы пагубным для этих же качеств в главном вопросе – росте численности населения? Между тем такое мнение высказывается большинством английских политэкономов, касавшихся этой темы. Мнение Маккуллоха хорошо известно. Джонс утверждает*, что на крестьянское население, получающее свой доход с земли и потребляющее его в виде продуктов, натурой, внутренние сдерживающие моменты или мотивы, располагающие его к ограничению своей численности, оказывают, как правило, весьма слабое воздействие. В результате, если только некоторая внешняя причина, совершенно не зависящая от их воли, не заставит таких земледельцев замедлить темпы увеличения своей численности, они, проживая на ограниченной территории, очень быстро приблизятся к состоянию бедности и нужды и в конце концов будут остановлены лишь физической невозможностью обеспечить себе пропитание». В другом месте** он говорит об этих крестьянах, что они находятся «именно в том состоянии, при котором животная склонность к увеличению своего рода менее всего сдерживается теми уравновешивающими мотивами и желаниями, которые регулируют рост населения в высших сословиях или у более цивилизованных народов». «Причины этой особенности» Джонс обещал указать в последующей работе, которая, однако, так и не появилась. Я совершенно неспособен догадаться, из какой теории человеческой природы и мотивов, влияющих на человеческое поведение, он вывел бы эти причины. Артур Янг принимает ту же самую «особенность» за факт; но, хотя ему и не слишком свойственно смягчать свои мнения, он не доводит свое учение до такой чрезвычайной крайности, как это сделал Джонс. Потому что он, как мы уже видели, убедился на различных примерах в том, что крестьянское население, о котором говорит Джонс, не проявляет тенденции к погружению в «состояние бедности и нужды» и не находится в опасности дойти до «физической невозможности обеспечить себя пропитанием».
* «Essay on the Distributiou of Wealth», р. 146. [«Peasant Rents», р. 132.]
** Ibid., р. 68 («Peasant Rents», р. 59).
Легко поддается объяснению, почему относительно этого вопроса существует подобное разногласие. Добывают ли трудящиеся свое пропитание, обрабатывая землю или получая заработки, они всегда увеличивают свою численность до предела, установленного их привычным уровнем благосостояния. Когда этот уровень низок и не превышает потребности скудного существования, то размеры находящихся в собственности крестьян земельных наделов, также как и ставки заработной платы, настолько малы, что едва позволяют прокормиться. Крайне низкие представления о том, что необходимо для существования, вполне совместимы с крестьянской земельной собственностью; и если народ всегда жил в нищете и привычка примирила людей с нею, то будут иметь место перенаселение и чрезмерное раздробление земли. Но это не относится к сути дела. В действительности вопрос таков – если крестьяне имеют в собственности такую площадь земли, какой вполне достаточно для того, чтобы обеспечить зажиточное существование, то более или менее вероятно, что они утратят это состояние вследствие непредусмотрительного увеличения своей численности, чем если бы они были наемными работниками, имеющими такой же уровень благосостояния. Все соображения а priori (независимые от опыта, предшествующие ему) говорят в пользу меньшей вероятности утраты крестьянами этого состояния. Зависимость заработков от численности населения есть предмет размышлений и споров. То, что в случае значительного увеличения населения заработки снизятся, является вопросом, вызывающим действительные сомнения, и всегда предметом, для осознания которого рассудком требуется некоторое напряжение умственных способностей. Но каждый крестьянин в состоянии, исходя из очевидных фактов, оценить которые он полностью способен, удовлетворительно и самостоятельно ответить на вопрос, можно ли заставить его земельный надел обеспечивать несколько семейств таким же достатком, каким он обеспечивает одну семью. Мало найдется людей, желающих оставить своих детей в худшем положении, чем то, какое они сами занимали. Отец, имеющий землю, которую он передаст по наследству, вполне способен судить о том, даст ли она им достаточные средства к существованию или нет; по люди, существующие на заработки, не видят причин, почему бы их сыновьям не быть в состоянии обеспечить себя тем же самым образом, и соответственно вверяются случаю. «Даже в самых полезных и необходимых ремеслах и производствах, – пишет Лэйнт*, – спрос на работников не есть видимое, известное, постоянное измеримое требование; тогда как все заранее известно в земледелии» при мелкой земельной собственности. «Труд, который следует приложить, количество продовольствия, Которое даст этот труд с крестьянского надела, являются зримыми и известными в крестьянских вычислениях относительно средств к существованию. Сможет или не сможет участок имеющейся у него земли прокормить семью? Может ли он жениться или нет? вот вопросы, на которые каждый крестьянин-собственник в состоянии ответить без промедления, сомнений или размышлений. Эта зависимость от случайности, при которой суждения делают, не имея перед собой никаких ясных ориентиров, является причиною опрометчивых, непредусмотрительных браков как в низших, так и в высших классах и производит меж нами бедствия перенаселенности. А когда определенность полностью устранена из расчетов каждого человека, то в них неизбежно присутствует случайность; как это и есть там, где верные средства к существованию являются при нашем распределении собственности уделом лишь малой доли населения, вместо того чтобы быть уделом примерно двух третей народа».
* «Notcs of а Traveller», р. 4.6.
Не было еще автора, который бы острее сознавал бедствия, приносимые трудящимся классам избытком населения, нежели Сисмонди, и это одно из оснований его ревностной защиты крестьянской земельной собственности. Он имел обширные возможности на примере не только одной страны изучить воздействие крестьянской земельной собственности на народонаселение. Посмотрим же, что он пишет. «В тех странах, в которых сельское хозяйство по-прежнему ведут мелкие собственники, население увеличивается систематически и стремительно до тех пор, пока не достигает своих естественных границ; это означает, что наделы, передаваемые по наследству, продолжают делиться и дробиться между многочисленными сыновьями до тех пор, пока каждая семья, увеличивая затраты труда, может извлекать из меньшего земельного надела доход, равный прежнему. Отец, владеющий огромным естественным пастбищем, делит его между своими сыновьями, которые превращают это пастбище в поля и луга; эти сыновья делят свои наделы между своими сыновьями, которые уничтожают залежи; каждое улучшение агрономических знаний позволяет сделать еще один шаг в процессе дробления собственности. Но не существует никакой опасности, что мелкому землевладельцу придется растить детей лишь затем, чтобы сделать их нищими. Он точно знает, какое наследство должен им оставить; ему известно, что закон разделит это, наследство поровну между его детьми; он знает предел, за которым этот раздел обречет его детей на потерю того общественного положения, которое занимал он сам, и простая семейная гордость, общая и для крестьянина и для дворянина, заставляет ею воздерживаться от того, чтобы пускать на свет детей, которых он не может должным образом обеспечить. Если же детей рождается больше, они по меньшей мере не вступают в брак или договариваются между собой о том, кто из многочисленных братьев продолжит род. В швейцарских кантонах не найдешь крестьянских участков, которые постоянно бы дробились до такой степени, что низводили бы их владельцев ниже уровня, обеспечивающего почетный достаток; хотя обычай уходить на военную службу в другие страны, открывая перед детьми неопределенную и не поддающуюся расчету карьеру, иногда вызывает перенаселение»*.
* «Nouveaнx Princpcs», bооk III, ch. 3.
Сходное свидетельство есть и в отношении Норвегии. Хотя там нет закона или обычая первородства и производств, которые поглощали бы избыточное население, дробление земельной собственности не доводят до крайних пределов. «По-видимому, – говорит Лэйнг*, – раздел земли между детьми за тысячу лет своего действия не вызвал сокращения земельных владений до такого минимального размера, при котором они едва обеспечат человеческое существование. На фермах я насчитал от 25 до 40 коров – и это в стране, где фермер должен по меньшей мере семь месяцев в году держать скот на зимних кормах и в хлевах. Очевидно, что та или иная причина, влияющая на всю совокупность земельной собственности, противодействует ее разделу между детьми. Этой причиной может быть только та, которая, как я давно предположил, была бы действенна при подобном социальном устройстве; а именно в стране, где земля находится не в арендном пользовании, как в Ирландии, но в полной собственности; ее концентрация, происходящая вследствие смерти сонаследников и заключения наследницами браков в пределах группы землевладельцев, уравновесит ее дробление в результате предоставления всем детям равной доли наследства. При таком состоянии общества обнаружится, я полагаю, что общая масса земельной собственности будет слагаться из такого-то количества владений, дающих 1000 ф. ст. дохода в год, такого-то количества владений, дающих 100 ф. ст. годового дохода, и такого-то количества наделов, дающих 10 ф. ст. годового дохода, причем это число владений должно сохраняться постоянно». Существование такого факта предполагает распространение в обществе весьма действенного, налагаемого благоразумием препятствия росту населения; и будет правильным отнести часть похвал, полагающихся этой благо разумной сдержанности, на счет особенного приспособления, которым система крестьянской собственности на землю воспитывает такую сдержанность.
* «Residence in Norway», р. 18.
3 «В некоторых районах Швейцарии, – пишет Кэй**, как, например, в кантоне Ааргау, крестьянин не женится до 25 лет, а обычно женится в гораздо более позднем возрасте; женщины же в этом кантоне очень редко выходят замуж ранее, чем им исполнится 30 лет... Раздел земли и дешевизна способа, посредством которого она переходит от одного человека к другому, поощряет бережливость работников не только в сельских районах. Таким же образом, хотя и в меньшей степени, они воздействуют и на работников в мелких городках. В небольших провинциальных городках работник обычно владеет маленьким участком земли за пределами города. На этом участке он выращивает овощи и фрукты, зимой идущие в пищу его семьи. Закончив свою дневную работу, он и его семья приходит на огород на короткое время, которое они используют на посадку, сеянье, прополку или, в зависимости от времени года, подготовку к посеву или уборке урожая. Желание стать собственником одного из этих огородов оказывает весьма сильное воздействие, укрепляющее благоразумные привычки и ограничивающее непредусмотрительные браки. Некоторые предприниматели из кантона Ааргау говорили мне, что горожанин редко доволен жизнью, пока не купит огород или огород и дом, и что городские работники, как правило, откладывают свои браки на несколько лет для того, чтобы скопить сумму, достаточную для покупки либо одного, либо обоих этих предметов роскоши».
3 [Этот и два следующих абзаца были внесены в 3-е издание.]
** Кау. Ор. cit., vol. I, р. 67-69.
Этот же автор показывает на основании статистических данных*, что в Пруссии средний возраст вступления в брак не только намного выше, нежели в Англии, но «по степенно становится выше, чем ранее», а в то же время «незаконнорожденных детей в Пруссии рождается меньше, чем в любой другой европейской стране». «По какой бы части Северной Германии и Швейцарии я ни путешествовал, – пишет Кэй**, – всюду и все заверяли меня в том, что желание получить землю, испытываемое крестьянами, действует как сильнейшее из возможных препятствий к чрезмерному увеличению населения»***.
* Кау. Ор. cit., vol. I, р. 75-79.
** Ibid., р. 90.
*** Прусский министр статистики в работе «Der Volkswohlstand im Preussischen Staate», цитату из которой я вынужден заимствовать у Кэя, доказав цифрами значительное и прогрессирующее увеличение потребления продовольствия и одежды в расчете на душу населения, справедливо делает вывод о соответствующем увеличении производительности сельского хозяйства и далее продолжает: «После 1831 г. по всей стране все более и более развивается процесс раздела имений. Ныне мелких независимых собственников намного больше, чем прежде. И все же, как бы много мы ни слышали жалоб о пауперизме среди зависимых работников, мы никогда не слышим сетований по поводу усиления пауперизма среди крестьян-собственников». – Кау. Ор. cit., vol. I, р. 262-266.
По словам Фоша, консула Англии в Остенде*, во Фландрии «сыновья фермеров и те, кто имеет средства стать фермерами, откладывают женитьбу до тех пор, пока не вступят во владение фермой». Став фермерами, они стремятся к главной цели – стать собственниками. «Первое, что делает со своими сбережениями датчанин, – говорит Браун, консул в Копенгагене**, – это покупает часы, затем – лошадь и корову, которых он дает внаем и которые приносят хороший доход. Следующая его желанная цель – стать собственником, а этому классу людей в Дании живется лучше, чем любому другому. Поистине я не знаю ни в одной стране людей, которые бы с большей легкостью могли достичь все действительно необходимое для жизни, чем представители этого класса, очень многочисленного по сравнению с классом работников».
* В сообщении, представленном членам комиссии по изучению системы вспомоществования бедным, – «Foreign Communications», р. 640. Приложение F к первому докладу комиссии.** Ibid., р. 268.
Но опыт, самым решительным образом опровергающий утверждения о присущей крестьянской собственности тенденции порождать избыток населения, – это опыт Франции. В этой стране, где значительную часть крестьянских владений составляют владения мелкие, эксперимент проведен не в самых благоприятных условиях. Численность собственников земли во Франции точно не установлена, но по всем оценкам их немногим менее 5 млн.; это при минимальном исчислении количества душ в семье (а в отношении Франции следует руководствоваться таким расчетом) показывает, что более половины населения составляют люди, либо обладающие земельной собственностью, либо имеющие законное право на получение ее по наследству. Большинство земельных владений составляют наделы столь малые, что не обеспечивают пропитание своим собственникам, из которых, согласно некоторым под счетам, не менее 3 млн. Вынуждено кое-как восполнять средства к существованию, либо работая по найму, либо арендуя дополнительную землю, обычно на условиях испольщины. В тех случаях, когда имеющейся собственности недостаточно для того, чтобы владелец ее мог избежать зависимости от заработков, положение собственника утрачивает большую часть присущей ему эффективности как средства, препятствующего перенаселению; и если бы пророчество, которое так часто делали в Англии, сбылось и Франция превратилась в «страну бедняков», то этот эксперимент не доказал бы ничего, что свидетельствовало бы против тенденций, которые проявила бы та же самая система мелких собственников при других обстоятельствах. Но каковы же факты? Они говорят о том, что темпы роста населения во Франции самые низкие в Европе. В течение жизни того поколения, которое революция возвысила из крайности безнадежной нищеты к непривычному достатку, произошло значительное увеличение населения. Но выросло поколение, которое, родившись при улучшившихся обстоятельствах, не приучено к нужде; и именно на это поколение дух бережливости оказывает самое разительное действие, сдерживая рост населения в пределах роста национального богатства. Согласно составленной профессором Рау* таблице темпов ежегодного роста населения, темпы прироста населения во Франции с 1817 по 1827 г. составляли 0,63 %, в Англии в течении того же десятилетия – 1,6, а в Соединенных Штатах – приблизительно 3 %. Согласно проведенному Легуа анализу официальных отчетов**, темпы роста населения, составлявшие в период с 1801 по 1806 г. ежегодно 1,28 %, в период с 1806 по 1831 г. равнялись в среднем всего лишь 0,47, в 1831-1836 гг. темпы роста населения составляли в среднем 0,6, в 1936-1841 гг. – 0,41 и в 1841-1846 гг. – 0,68 % ***4. По переписи 1851 г. население за 5 лет увеличилось всего на 1,08 %, что дает темпы роста, равные 0,21 % в год; по переписи 1856 г. население за 5 лет увеличилось всего на 0,71, или на 0,14 % в год; так что, по словам Лаверня, «la population ne s’accгoît presque plus еn France» («население во Франции почти не увеличивается»)****. Даже этот медленный рост всецело является результатом снижения смертности; численность родившихся детей вовсе не возрастает, тогда как рождаемость постоянно снижается*****. Этот медленный рост численности населения при более быстром увеличении Капитала вызвал заметное улучшение положения класса трудящихся. Условия существования той части этого класса, которую составляют собственники земли, точно установить не легко, поскольку условия эти крайне разнообразны; но положение простых работников, не извлекших непосредственных выгод из происшедших при революции изменений в собственности на землю, несомненно и значительно улучшилось за прошедшее с тех пор время******. Д-р Рау свидетельствует о подобном же факте в другой стране, а именно в Пфальце, где дробление земельной собственности, вероятно, дошло до крайних пределов *******.
* Эта таблица такова (смотри с. 168 сделанного в Бельгии перевода известной работы Рау):
Страна, район Год % Соединенные Штаты 1820-1830 2,92 Венгрия (по Рореру) 2,40 Англия 1811-1821
1821-18311,78
1,60Австрия (по Рореру) 1,30 Пруссия 1816-1827
1820-1830
1821-18311,54
1,37
1,27Нидерланды 1821-1828 1,28 Шотландия 1821-1831 1,30 Саксония 1815-1830 1,15 Баден (по Хёйнишу) 1820-1830 1,13 Бавария 1814-1828 1,08 Неаполитанское королевство 1814-1824 0,83 Франция (по Матьо)
по более недавним данным (Моро де Жоннэ)1817-1827
&0,63
0,55Но Рау замечает, что цифра, данная Моро де Жоннэ, не заслуживает большого доверия.
Следующая таблица, данная Кетле (в работе «Sur l’Homme et le Développement de ses Facultés», vol. I, ch. 7), также со ссылкой на труд Рау, содержит дополнительные моменты и в некоторых пунктах отличается от предыдущей таблицы, вероятно, вследствие того, что автор использовал в этих случаях усредненные темпы роста населения за разные годы:
Страна, район % Ирландия 2,45 Венгрия 2,40 Испания 1,66 Англия 1,65 Рейнские провинции Пруссии 1,33 Австрия 1,3 Бавария 1,08 Нидерланды 0,94 Неаполитанское королевство 0,83 Франция 0,63 Швеция 0.58 Ломбардия 0.45 Весьма тщательно подготовленный Легуа и опубликованный в Journal des Economistes за май 1847 г. Отчет, сообщающий результаты проведенной во Франции в предыдущем, 1846 г. переписи населения, обобщен в следующей таблице:
** Journal des Economistes, March and Мау 1847.
Страна Согласно
переписи,
%Превышение
рождаемости
над
смертностью,
%Швеция 0,83 1,14 Норвегия 1,36 1,30 Дания — 0,95 Россия — 0,61 Австрия 0,85 0,90 Пруссия 1,84 1,18 Саксония 1,45 0,90 Ганновер — 0,85 Бавария — 0,71 Вюртемберг 0,01 1,00 Голландия 0,90 1,03 Бельгия — 0,76 Сардиния 1,08 — Великобритания (исключая Ирландию) 1,95 1,00 Франция 0,68 0,50 Соединенные Штаты 3,27 —
*** Легуа придерживается мнения, что в 1841 г. численность населения была занижена и рост населения за период с 1841 по 1846 г. соответственно преувеличен и что действительный прирост населения в течение всего этого периода представляет нечто среднее между этими двумя показателями или немногим более одного человека на две сотни жителей.
4 [Это предложение было внесено в 4-е издание.]
**** Journal des Economistes, February 1847. – [1865 г.]. В январском номере за 1865 г. того же журнала Легуа приводит некоторые цифры с незначительными изменениями, как я полагаю, правильными. Темпы роста населения в исправленном виде таковы (в % ): 1,28; 0,31; 0,69; 0,60; 0,41; 0,68; 0,22 и 0,20. Данные последней переписи 1861 г., включенные в таблицу, показывают некоторую реакцию – темпы роста населения, исключая недавно присоединенные департаменты, составляют 0,32 %. [Эмиль Левассёр (в работе «La Population Française», 1889, v. I, р. 315) приводит подсчеты Луа, согласно которым на территории, составляющей Францию после 1871 г., рост населения равнялся (в % ): 1801-1821 гг. – 0,56; 1821-1841 гг. – 0,59; 1841-1861 гг. – 0,36; 1861-1881 гг. – 0,27.]***** Легуа приводит следующие данные о числе ежегодно родившихся:
1834-1838 гг. – 981 914 т. е. 1 на 32,30 человек населения
1829-1833 гг. – 965 444 т. е. 1 на 34,00
1834-1838 гг. – 972 993 т. е. 1 на 34,39
1839-1843 гг. – 970 617 т. е. 1 на 35,27
1844-1845 гг. – 983 573 т. е. 1 на 35,58За последние два года рождаемость, по мнению Легуа, возросла в результате значительной иммиграции. «Вообще же снижение рождаемости, – замечает он, – при постоянном, хотя и не очень быстром увеличении населения и числа заключаемых браков можно отнести только на счет усиления благоразумия и предусмотрительности в семьях. Таково и должно быть естественное последствие действий наших гражданских и общественных учреждений, с каждым днем все более раздробляющих земельную и движимую собственность и таким путем пробуждающих у нашего народа инстинкты бережливости и благосостояния».
В четырех департаментах, среди которых находятся два наиболее процветающих департамента Нормандии, смертность даже в при таких условиях превышала рождаемость. [1857 г.] Перепись 1856 г. вскрывает примечательный факт абсолютного сокращения населения в 54 из 86 департаментов. Важное замечание в теории, утверждающей, что Франция представляет «страну бедняков». См. анализ результатов переписи, данный де Лавернем.
****** «Те классы нашего населения, которые живут только на заработки и, следовательно, более всего подвержены нищете, ныне (1846 г.) гораздо лучше обеспечены предметами первой необходимости – едой, жилищами и одеждой, чем в начале века, Это можно доказать свидетельствами всех лиц, кто помнит более ранний из упомянутых периодов. Если возникают какие-то сомнения по данному вопросу, их можно легко рассеять, спросив мнение старых земледельцев и работников, как это сделал я сам в различных местностях, не столкнувшись ни с одним показанием противоположного смысла; мы можем также обратиться к фактам, собранным внимательным и точным в своих наблюдениях Вил лерме («Таblеаu de l’Etat Physique et Moral des Ouvriers», liv. II, ch. I). Из опубликованной в 1846 г. книги: А. Сlémеnt. Recherches sur les Causes de'Indigence, р. 84-85. Этот же автор (с. 118) говорит о «значительном повышении заработков сельскохозяйственных поденщиков, имевшем место после 1789 г.», и приводит следующее доказательство повышения привычек, требований даже той части городского населения, состояние которой обычно изображают как самое прискорбное. «За последние 15 или 20 лет в привычках рабочих, проживающих в наших промышленных городах, произошла значительная перемена: ныне они тратят на одежду и наряды гораздо больше, чем прежде... Некоторые классы работников, как. например, лионские "canuts"» (которые. согласно всем описаниям, являются, подобно нашим ткачам-надомникам, весьма низкооплачиваемым классом ремесленников), «более не показываются, как раньше, в грязных лохмотьях» (с. 164).
[1862 г.] Предшествующие заявления, будучи лучшими из тех, к которым я имел доступ в то время, были взяты из раннего издания этой работы; но теперь в серьезном труде Леонса де Лаверня «Economie Rurale de la France depuis 1789» можно найти свидетельства, носящие более недавний и более подробный и точный характер. Согласно мнению этого усердного, хорошо осведомленного и в высшей степени беспристрастного исследователя, средние дневные заработки французского работника возросли с начала революции на 19-30 %, тогда как их общие, совокупные заработки увеличились благодаря более постоянной работе в еще большей пропорции, чуть ли не вдвое. Приведем следующие слова де Лаверня (издание 2, с. 57): «Артур Янг оценивает средний дневной заработок в 19 су (9,5 пенса); ныне средний дневной заработок должен равняться примерно 1 франку 50 сантимам (1 шилл. 3 пенсам), и это увеличение представляет лишь часть улучшений. Хотя численность сельского населения осталась примерно прежней, поскольку прирост населения, происшедший после 1789 х., сосредоточился в городах, фактическое количество. рабочих дней увеличилось – во-первых, потому, что продолжительность жизни увеличилась и численность трудоспособных возросла, и, во-вторых, потому, что работа лучше организована – частично посредством отмены нескольких праздников, частично просто вследствие более оживленного спроса. Если мы примем во внимание увеличение количества рабочих дней сельскохозяйственного рабочего, то совокупный годовой заработок его должен был удвоиться. Этому увеличению заработков соответствует по меньшей мере равное увеличение жизненных удобств, поскольку цены на основные предметы первой необходимости изменились незначительно, а цены на промышленные товары, например на ткани, существенно снизились. Жилища работников также улучшились – если не во всех, то по меньшей мере в большинстве провинций Франции».
Оценка де Лавернем средней величины дневных заработков основана на тщательном сравнении различных провинций Франции с этой и других экономических точек зрения.
*******В своей небольшой книге о сельском хозяйстве Пфальца, которую мы уже цитировали, он говорит, что дневные заработки работников в последние годы войны были необычайно высокими и оставались такими до 1817 г., впоследствии они сократились в денежном выражении, но, поскольку многие товары подешевели в еще большей пропорции, положение народа, несомненно, улучшилось. Пища, предоставляемая нанимателями своим сельскохозяйственным работникам, также значительно улучшилась и в количественном и в качественном отношениях. «Теперь она значительно лучше, чем лет 40 назад, когда беднейший класс получал меньше мяса и муки и совсем не получал сыра, масла и тому подобного» (с. 20). «Такое увеличение заработков, – прибавляет профессор, – которое необходимо определять не в денежном выражении, но в количестве предметов первой необходимости и удобств, которое работник в состоянии приобрести, является, по всеобщему согласию, доказательством того, что масса капитала возросла». Данное обстоятельство доказывает не только это, но также и то. что численность трудящегося населения не увеличилась в равной степени и что в этой стране, как и во Франции, даже чрезвычайное дробление земли совместимо с усилением благоразумного воздержания, препятствующего росту населения.
Мне неизвестно ни одного достоверного примера, подтверждающего справедливость утверждения о том, что крестьянская земельная собственность вызывает стремительный рост населения. Несомненно, можно привести в пример такие страны, где она не препятствует этому росту, и одна из них – Бельгия, виды на будущее у которой, в том, что касается населения, в настоящий момент представляются весьма и весьма неопределенными. Население Бельгии – самое быстрорастущее на континенте; и когда условия страны потребуют, как это вскоре должно случиться, сдержать этот стремительный рост, придется преодолеть значительную инерцию существующей привычки. Одним из неблагоприятных обстоятельств является огромная власть, которую имеет над умами бельгийцев католическое духовенство, повсеместно оказывающее сильное противодействие ограничению роста населения. Однако следует помнить, что до сих пор неутомимое трудолюбие и великое агрономическое искусство народа делали эти высокие темпы роста населения практически безвредными; огромное число все еще не разделенных крупных поместий представляет вследствие их постепенного расчленения возможность для необходимого увеличения валового продукта; кроме того, существуют крупные промышленные города, горнорудные и угледобывающие районы, привлекающие значительную часть ежегодного прироста населения и дающие ему работу.
§ 5. Но даже в тех случаях, когда крестьянская собственность на землю сопровождается избытком населения, этому злу не обязательно сопутствует дополнительная экономическая невыгода, проистекающая из слишком сильного дробления земли. Из того, что находящаяся в собственности земля поделена на мельчайшие участки, вовсе не следует, что и хозяйства должны быть мелкими. Подобно тому как крупная земельная собственность вполне совместима с мелкими хозяйствами, так и мелкая земельная собственность вполне совместима с хозяйствами адекватного размера; и дробление надела не является неизбежным следствием даже чрезмерного увеличения численности крестьян-собственников. Фламандские крестьяне, как и следовало ожидать, учитывая удивительное понимание ими вопросов, касающихся земельной собственности, давно усвоили этот урок. «Обычай не делить находящиеся в собственности земельные участки, – пишет д-р Рау *, – и мнение о том, что это выгодно, столь полно сохранились во Фландрии, что и теперь, в тех случаях, когда у умершего крестьянина остается несколько детей, они не помышляют о разделе вотчины, даже если она не закреплена за старшим из наследников без права отчуждения и не является собственностью, вверяемой наследникам на попечение; рассматривая вотчину как драгоценный камень, который, будучи разделен, потеряет свою ценность, они предпочитают продать ее целиком и поделить вырученные от продажи деньги». То, что такое же чувство должно быть широко распространено даже во Франции, доказывает значительная частота сделок по продаже земли, общая площадь проданных участков за 10 лет составила четверть всех обрабатываемых в этой стране земель; и Пасси в своей брошюре «Об изменениях в состоянии сельского хозяйства департамента Эр после 1800 г.»** приводит другие факты, подтверждающие тот же вывод. «Пример этого департамента, – пишет он, – свидетельствует о том, что между распределением земельной собственности и распределением земледелия не существует, как вообразили некоторые авторы, зависимости, которая имела бы неодолимую тенденцию уравнивать их. Ни в одной части этого департамента изменения собственности не оказали ощутимого воздействия на размеры наделов. В то время как в районах мелких хозяйств земли, принадлежащие одному собственнику, обычно распределены между многими арендаторами, в местах, где преобладает grande culture (крупное землевладение), вовсе не редки случаи, когда один и тот же фермер арендует земли, принадлежащие нескольким собственникам. В частности, на вексенских равнинах многие энергичные и богатые земледельцы не довольствуются одной фермой; другие расширяют площади основного землевладения за счет соседних земель, какие только они могут арендовать, и таким образом составляют хозяйства с общей площадью земель, в некоторых случаях достигающей или превышающей 200 га» (500 английских акров). «Чем больше поместий расчленяется, тем чаще возникают такого рода сделки; и поскольку они способствуют выгоде всех заинтересованных сторон, то, вероятно, со временем примут еще более широкое распространение».
* Р. 334 перевода, опубликованного в Брюсселе. Он цитирует в качестве авторитетного источника работу: Sсhwеrz. Landwirthschaftliche Mittheilungen, I, S. 185.
** Это одна из многих важных статей, помещенных в Journal des Economistes, органе ведущих экономистов Франции, статья, оказывающая честь их знаниям и способностям. Статья Пасси переиздана отдельной брошюрой.
5 «В некоторых местах, – пишет де Лавернь*, – например в окрестностях Парижа, где преимущества grande culture становятся очевидными, наблюдается тенденция к увеличению размеров хозяйств, несколько ферм сливают воедино и фермеры расширяют свои владения, арендуя parcelles (парцеллы, мелкие земельные наделы) у разных собственников. В других местах проявляется тенденция к разделу как слишком крупных ферм, так и слишком крупных участков земли, принадлежащих на правах собственности. Земледелие спонтанно находит ту организационную форму, которая соответствует ему наилучшим образом». Этот же известный автор констатирует поразительный факт**; департаменты Нор, Сомма, Па-де-Кале, Нижняя Сена, Эна и Уаза являются департаментами с максимальной численностью мелких côtes foncières (наделов, принадлежащих на правах собственности). Все они относятся к наиболее богатым департаментам с наилучшим земледелием во Франции, а первый из них – самый богатый и имеющий лучшее сельское хозяйство.
5 [Этот абзац был внесен в 5-е издание (1862 г.).]
* Economie Rurale de la France, р. 455.
** С. 117. Факты, свидетельствующие о сходной тенденции, см. на с. 141, 250 и в других местах того же важного трактата. С другой стороны, этот труд в равной степени изобилует доказательствами вредного влияния дробления земельной собственности, когда оно чрезмерно или когда оно неприемлемо вследствие природы почв и производимых ими продуктов.
Несомненно, чрезмерное дробление земельных владений и их слишком малые размеры являются широко распространенным злом в некоторых странах, в которых существует крестьянская земельная собственность – в частности, в отдельных районах Германии и Франции. Правительства Баварии и Нассау сочли необходимым в законодательном порядке положить предел дроблению земельных наделов, а прусское правительство безуспешно предлагало такую же меру на усмотрение сословий своих рейнских провинций. Но, по моему мнению, мы нигде не найдем доказательств того, что petite culture (мелкое землевладение) является системой крестьян-собственников, а grande culture (крупное землевладение) – системой крупных землевладельцев. Напротив, я уверен, что там, где мелкая земельная собственность распылена между слишком многими собственниками, крупная земельная собственность также распределена между слишком большим числом фермеров, и в обоих случаях причина одна и та же – недостаток капитала, агрономического искусства и сельскохозяйственного предпринимательства. Есть основания думать, что дробление земельной собственности во Франции не превышает тех размеров, какие обусловливаются этой причиной; что оно уменьшается, а не увеличивается и что искренние или мнимые опасения, высказываемые в некоторых кругах по поводу усиливающейся morcellement (парцелляция, дробление земельных участков), являются в высшей степени необоснованными*.
* [1852 г.] Лэйнг, в своей последней работе «Observations on the Social and Political State of the European People in 1848 and 1849» – книге, посвященной восхвалению Англии и унижению в других странах всего того, что другие авторы и даже он сам в предыдущих своих работах считали достойным похвалы, – утверждает, что, «хотя сама земля не подвергается разделу и раздроблению» по смерти собственника, «стоимость ее подвергается дроблению – с последствиями, почти столь же пагубными для общественного прогресса. Стоимость каждой наследственной доли ложится долговым бременем на землю». Вследствие этого положение сельского населения ухудшается; «каждому поколению живется хуже, чем предшествующему, хотя земля не более и не менее раздроблена и возделана не хуже». Это автор выдвигает в качестве объяснения огромной задолженности мелких земельных собственников во Франции (с. 97-99). Если б эти объяснения были правильны, они перечеркнули бы все, что Лэйнг утверждал столь решительно в других своих работах и что он повторяет в настоящей относительно свойственной земельной собственности силе предотвращать перенаселение. Но он совершенно заблуждается в том, что касается фактов. Единственная страна, о которой он пишет на основе личных наблюдений,– это Норвегия, однако он не утверждает, что в ней положение крестьян-собственников ухудшается. Уже приведенные нами факты доказывают, что в отношении Бельгии, Германии и Швейцарии его утверждение в равной мере бьет мимо цели; а данные, приведенные относительно медленного увеличения населения во Франции, показывают, что, если бы положение французского крестьянина и ухудшилось, это ухудшение нельзя было приписывать причине, указанной Лэйнгом. Истина, полагаю, состоит в том, что в каждой без исключения стране, в которой преобладает крестьянская собственность на землю, положение народа улучшается, продукция, получаемая от земли, и даже ее плодородие возрастают, и благодаря большому излишку продовольствия, остающегося после того, как прокормятся сельские классы, увеличиваются численность и благосостояние городского населения.
Если крестьянская земельная собственность и способствует раздроблению земельных владений сверх предела, который соответствует методам ведения сельского хозяйства и является обычным для крупных поместий в данной стране, то причина этого должна заключаться в одном из благотворных влияний системы крестьянской собственности на землю, а именно в той необычайно высокой степени, в которой эта система способствует развитию предусмотрительности среди тех людей, кто, не являясь пока крестьянами-собственниками, надеются стать таковыми. В Англии сельскохозяйственный работник не имеет каких-либо иных сфер приложения своих сбережений, кроме сберегательного банка, у него нет перспективы с помощью бережливости достичь в обществе какого-то положения, за исключением разве что положения мелкого лавочника, со всеми присущими ему шансами разориться. Поэтому в Англии нет ничего, что напоминало бы тот весьма сильный дух бережливости, который овладевает человеком, если он может благодаря сбережениям подняться из положения поденщика до положения собственника земли. По мнению почти всех специалистов, подлинной причиной morcellement является более высокая цена, которую можно получить за землю, продавая ее крестьянам в качестве объекта производительного вложения их небольших накоплений, нежели предоставляя ее целиком богатому покупателю, не имеющему никакой иной цели, кроме как жить на доходы с купленной земли, не улучшая ее. Для тех, кто не имеет земли, надежда получить ее для производительного помещения сбережений является самым мощным побуждением к трудолюбию, бережливости и самоограничению, от которых зависит успех в достижении этой желанной цели.
В результате этого анализа непосредственного функционирования и косвенных влияний крестьянской собственности на землю полагаю установленным, что между этой формой земельной собственности и несовершенством производственных знаний и навыков отсутствует какая либо необходимая, обязательная связь; что крестьянская собственность на землю благоприятствует самому эффективному использованию ресурсов почвы ровно в стольких же отношениях, в скольких не благоприятствует ему; что никакое другое из существующих состояний сельского хозяйства не оказывает столь благотворного воздействия на трудолюбие, мышление, бережливость и благоразумие населения и не имеет свойства в столь сильной степени отвращать непредусмотрительный рост его численности и что поэтому ни одно из существующих состояний не является, в общем, столь благоприятным и для нравственного, и для материального благоденствия населения. По сравнению с английской системой ведения сельского хозяйства с помощью наемной рабочей силы крестьянскую собственность на землю должно считать в высшей степени благотворной для класса тружеников*. В данном случае нам нет необходимости сравнивать крестьянскую земельную собственность с совместной собственностью на землю ассоциаций работников6.
* История Франции дает потрясающие подтверждения этим выводам. Трижды в течение веков крестьяне были покупателями земли – и все три периода приобретения земли крестьянами непосредственно предшествовали трем главным эпохам процветания французского сельского хозяйства.
В худшие времена,– говорит историк Мишле («Le Peuple, v. I, ch. I), – времена всеобщей нищеты, когда даже богатые бедны и вынуждены продавать, бедняки получают возможность покупать: поскольку других покупателей не появляется, приходит оборванный крестьянин со своей золотой монетой и приобретает немного земли. За этими периодами бедствий, во время которых крестьянин мог купить землю по низкой цене, всегда следовал внезапный и мощный всплеск процветания, объяснить который люди были неспособны. Например, около 1500 г., когда Франция. истощенная Людовиком XI, шла, казалось, к своей окончательной гибели в Италии. Отправившееся на войну дворянство было вынуждено продавать землю, которая, переходя в новые руки, внезапно начала процветать; люди принимались трудиться и строиться. Этот счастливый период был назван, в стиле придворных историков, временем доброго Людовика XII.
К несчастью, это время длилось недолго. Едва земля оправилась от разорения, как на нее набросились сборщики налогов; затем последовали религиозные войны и, казалось, разрушили все до основания; войны, сопровождавшиеся жуткой нищетой, периодами страшного голода, когда матери пожирали собственных детей. Кто поверил бы в то, что страна оправится от этого? Но едва закончилась война, как из опустошенных полей, хижин, все еще почерневших от пожаров, крестьяне извлекают свои потаенные сокровища. Крестьянин покупает – и через 10 лет Франция обретает новый лик; за 20 или 30 лет стоимость всех земельных владений удвоилась и утроилась. Этот момент, опять-таки окрещенный царственным именем, называют временем доброго Генриха IV и великого Ришелье».
Нет нужды снова говорить о третьей эпохе; это эпоха революции.
Любой, кто захотел бы изучить картину, противоположную нарисованной выше, может сравнить эти исторические периоды, характеризуемые расчленением крупной и созданием мелкой земельной собственности, с охватившими всю нацию страданиями, которые сопровождали крупнейшее экономическое событие английской истории XVI столетия – «расчистку» земли от мелких йоменов для освобождения пространства под крупные пастбищные хозяйства и с последовавшим за этим постоянным ухудшением положения трудящихся классов. [Первоначально эта цитата из Мишле была приведена в конце гл. Х «Средства уничтожения коттерской аренды». На свое нынешнее место она была перемещена в 5-м издании (1862 г.).]
6 [Последние два предложения в 3-м издании (1852 г.) заменили следующее заключительное предложение первоначального текста: «В одной из будущих глав будет рассмотрено, имеют ли эти соображения полезное применение к каким-либо социальным проблемам нашего времени, и в чем заключается такое их применение».
О положении крестьян-собственников в Германии в более поздние десятилетия можно узнать из работ: Вuсhеnbеrgеr. Agrarwesen (являющейся одним из томов изданного под редакцией: Wаgnеr. Lehrbuch der Politischen Oekonomie (1892), § 69, 70, 73); Вlоndеl. Études sur les Populations Rurales de l’Allemagne (1897); Dаvid. Sozialismus and Landwirthschaft (1903). О том, прогрессирует ли morcellement во Франции, см. работу: Gidе. Economic Sociale (1905)., р. 429, и далее.]
§ 1. Рассмотрев положение, в котором продукт земли и труда безраздельно принадлежит труженику, перейдем к рассмотрению положения, когда этот продукт подвергается разделу, но только между двумя классами – работниками и землевладельцами, причем характерные капиталистам признаки присущи, смотря по обстоятельствам, то первым, то вторым. Действительно, мы можем представить, что только оба класса людей участвуют в разделе продукта, и одним из этих классов является класс капиталистов; представители же второго класса совмещают характерные качества работников и землевладельцев. Это может происходить двумя способами. Работники, хотя они и являются собственниками земли, могут сдавать ее арендатору и работать на этого арендатора по найму. Но такое положение, даже в тех весьма редких ситуациях, которые могли бы способствовать его возникновению и развитию, не требует какого-либо особого рассмотрения, поскольку ни в каком существенном отношении не отличается от системы, слагающейся из трех составных элементов – работников, капиталистов и землевладельцев. Другой случай представляет довольно обычное явление и состоит в том, что крестьянин-собственник владеет землей и возделывает ее, получив небольшой необходимый капитал под залог своей земли. Однако и этот случай не представляет какой-то важной особенности. При таком положении только один человек, сам крестьянин, имеет какое-либо право или власть вмешиваться в управление хозяйством. Он выплачивает капиталисту определенную ежегодную ренту в качестве ссудного процента, также как выплачивает в виде налогов другую определенную сумму правительству. Не задерживаясь более на этих случаях, обратимся рассмотрению тех случаев, которые имеют определенные своеобразные черты.
В том случае, когда раздел продукта происходит между двумя сторонами – работником (или работниками) и землевладельцем, – вопрос в том, какая из двух сторон предоставляет капитал или, как это иногда случается, предоставляют ли они его совместно, каждая в определенной пропорции, не имеет особенно большого значения. Существенное различие состоит не в этом, а в другом обстоятельстве, а именно: что регулирует раздел продукта между этими двумя сторонами – обычай или конкуренция. Мы начнем с только что указанного случая, основным, а в Европе почти единственным, примером которого является испольщина.
Принцип системы половничества состоит в том, что работник или крестьянин заключает соглашение об аренде непосредственно с землевладельцем, которому, однако, не платит фиксированную денежную или натуральную ренту, а отдает известную долю продукта или, скорее, даже то, что остается от продукта за вычетом количества, считающегося необходимым для восполнения капитальных издержек. Эта уплачиваемая землевладельцу доля продукта составляет, как и подразумевает название системы, половину, но в некоторых районах Италии она равна двум третям продукта. В том, что касается обеспечения арендатора орудиями производства, обычай разнится от места к месту; в одних местах землевладелец предоставляет орудия производства полностью, в других – половину, в некоторых – известную конкретную часть средств производства, как, например, скот и семена, тогда как работник сам обеспечивает себя орудиями*. «Эти отношения, – отмечает Сисмонди, говоря главным образом о Тоскане**, часто определяются договором, перечисляющим те обязанности и те взымаемые время от времени платежи, которые берет на себя испольщик; тем не менее отличия одного подобного договора от другого незначительны. Обычай одинаково регулирует все эти соглашения, и стороны руководствуются им в случаях, не предусмотренных в тексте договора об аренде. Землевладелец, попытавшийся отойти от обычая, вымогавший у испольщиков больше своего, соседа, принявший в качестве основы для соглашения не равный раздел продукта, а какие-нибудь другие условия, сделался бы ненавистным и мог быть уверенным в том, что не заполучит к себе ни одного честного испольщика. Таким образом, арендные соглашения всех испольщиков можно считать тождественными – по крайней мере в каждой провинции, – их условия никогда не вызывают конкуренции среди ищущих найма крестьян; никто из них не предлагает возделывать земли на более выгодных землевладельцу условиях, чем другие испольщики». О том же свидетельствует и Шатовё***, говоря об испольщиках Пьемонта. «Они считают ее (ферму) своей вотчиной и никогда не помышляют о возобновлении соглашения об аренде, продолжают из поколения в поколение вести хозяйство на занимаемой земле – на одних и тех же условиях, без всяких записей или письменных документов»****.
* Согласно сообщениям Артура Янга (т. I указ. соч., с. 403) в дореволюционной Франции в этом отношении наблюдались огромные местные различия. В Шампани «землевладелец обычно предоставляет половину скота и половину семян, а испольщик – свою рабочую силу, орудия и средства для уплаты налогов, но в некоторых районах землевладелец участвует и в этого рода расходах. В Руссийоне землевладелец платит половину налогов; а в Гийэни, от Оша до Флерана, многие землевладельцы платят налоги полностью. Близ Огийона, в долине Гаронны, испольщики предоставляют половину скота. В Нанжи (Иль-де-Франс) мне встретилось соглашение, по которому землевладелец обеспечивал арендатора скотом, орудиями, упряжью и средствами для уплаты налогов, а испольщик предоставлял рабочую силу и из собственных средств выплачивал подушную подать, землевладелец оплачивал ремонт дома и ворот, испольщик чинил окна, землевладелец предоставлял семена в первый год аренды, испольщик – в последний, в остальные годы они обеспечивали семенной фонд поровну. В Бурбонне землевладелец обеспечивает испольщика всей живностью, однако испольщик продает, обменивает и покупает ее по своему усмотрению; управляющий ведет счетную книгу этих продаж и покупок, поскольку землевладелец получает половину выручки от продаж и оплачивает половину покупок». В Пьемонте, пишет Артур Янг, «землевладелец обычно платит налоги и оплачивает ремонт строений, а арендатор обеспечивает себя скотом, орудиями и семенами» (т. II, с. 151).
** «Études sur l’Économie Politique», 6me essai: De la Condition, des Cultivateurs en Toscane.
*** «Letters from Italy». Цитирую по переводу, сделанному д-ром Ригби, р. 22.
**** Эта фактически вечная аренда не является, однако, повсеместно распространенной даже в Италии; и именно отсутствием обусловленной сроками аренды Сисмонди объясняет скверное положение испольщиков в некоторых неаполитанских провинциях, в Лукке и на генуэзской Ривьере, где землевладельцы получают преобладающую (впрочем, все же фиксированную) долю продукта. Земледелие в этих странах превосходно, но народ крайне бедствует. «То же несчастье постигло бы, вероятно, и народ Тосканы, если бы общественное мнение не взяло земледельца под защиту; но собственник земли здесь не осмелился бы диктовать необычные для данной страны условия аренды и, даже заменю одного испольщика другим; он ничего не изменяет в условиях аренды».– «Nouveaux Princpes», liv. III, ch. 5.
§ 2. В тех случаях, когда раздел продукта является делом укоренившегося обычая, а не изменяющегося соглашения, отсутствуют и законы распределения, которые должна исследовать политическая экономия. Остается только рассмотреть, как и в случае с крестьянами-собственниками, те воздействия, которые оказывает испольщина, во-первых, на нравственное и материальное положение крестьянства и, во-вторых, на эффективность труда. В обоих этих отношениях испольщина обладает преимуществами, характерными для крестьянской земельной собственности, но только в меньшей степени. Поскольку испольщику принадлежит лишь половина плодов его собственного труда, а не весь произведенный им продукт, у испольщика более слабое побуждение к напряженному труду, чем у крестьянина-собственника. Но у испольщика побуждение к труду гораздо сильнее, нежели у поденщика, у которого нет никакой иной заинтересованности в результате своего труда, кроме того, чтобы не оказаться уволенным. Если испольщика нельзя согнать с занимаемой им земли, не нарушив каким-нибудь образом соглашения об аренде, то он имеет более сильное побуждение к упорному труду, чем любой фермер-арендатор, содержащий свою землю без соглашения об аренде. Испольщик является по меньшей мере партнером землевладельца, у которого он арендует землю и с которым делит пополам их совместные доходы. Там же, где постоянство его аренды гарантировано обычаем, у испольщика появляются местные привязанности и он обретает значительную часть тех чувств, которые присущи собственнику. По моему мнению, половины продукта достаточно для того, чтобы дать испольщику покой и пропитание. Ответ на вопрос, так ли это, зависит (при любом данном состоянии сельского хозяйства) от степени раздробленности земли, которая свою очередь обусловлена действием принципа народонаселения. Увеличение численности людей сверх того количества, которое может быть должным образом: обеспечено занятием в сельском хозяйстве или занято в производстве, свойственно даже крестьянам – собственникам земли – и, конечно же, не менее, но скорее более присуще населению, состоящему из испольщиков. Однако тенденция следовать благоразумию в этом вопросе, подмеченная нами в системе крестьянской земельной собственности, в немалой мере роднит эту систему с испольщиной. И при испольщине решение вопроса о том, можно ли прокормить семью или нет, является делом простого и точного подсчета. Если собственнику всего продукта нетрудно понять, сможет ли он увеличить производство настолько, чтобы также хорошо содержать большее число людей, то не менее простой проблемой является этот же вопрос и для собственника половины продукта*. Испольщина создает, по-видимому, еще одно препятствие чрезмерной рождаемости, помимо и сверх тех, что предоставляет система крестьянской земельной собственности. При испольщине существует землевладелец, который может осуществлять сдерживающее воздействие, отказывая в согласии на дальнейшее раздробление наделов. Впрочем, я не придаю очень большого значения этому препятствию, поскольку ферма может быть обременена лишними рабочими руками и не будучи раздробленной; а поскольку по мере увеличения числа рабочих рук увеличивается и валовой продукт, как бывает почти всегда, то землевладелец, получающий половину продукта, извлекает из этого прямую выгоду, тогда как неудобства ложатся только на работников. Несомненно, в конечном счете землевладелец страдает от нищеты своих испольщиков, будучи вынужден авансировать их, особенно во время больших недородов; и предвидение этого конечного неудобства может оказать благоприятное воз действие на тех землевладельцев, которые предпочитают обеспеченность в будущем сиюминутной прибыли.
* Бастиа утверждает, что даже во Франции, где испольщина бесспорно находится в самых неблагоприятных условиях, эта система оказывает весьма заметное воздействие, сдерживающее росу населения.
«Считается вполне установленным фактом, что стремление к чрезмерному умножению проявляется главным образом у того класса, который существует на заработки. На представителей этого класса предусмотрительность, замедляющая вступление в брак, оказывает небольшое воздействие потому, что бедствия, проистекающие из чрезмерной конкуренции, представляются им лишь в весьма превратном виде и в значительно отдаленной перспективе. Поэтому для народа самым благоприятным положением является такая организация общества, при которой не существовало бы постоянного класса наемных работников. В странах, где существует испольщина, заключение браков определено главным образом спросом на рабочую силу, возникающим в сельском хозяйстве. Число заключаемых браков увеличивается тогда, когда по какой бы то ни было причине в ущерб производству остаются незанятые наделы, и сокращается тогда, когда все наделы заняты. Соотношение между размером фермы и числом рабочих рук не трудно установить, и такой расчет действует сильнее всякой предусмотрительности. Поэтому в тех случаях, когда не происходит ничего, что открывало бы возможности к найму для избыточного населения, численность населения остается неизменной, как видим в наших южных департаментах». – «Considérations sпr le Мétayage». Journal des Economistes, February, 1846.
[Характеристика Бастиа как человека, пользующегося «высоким авторитетом среди французских политэкономов», была опущена в 3-м издании (1852 г.).]
Адам Смит очень точно отметил характерный недостаток испольщины. Указав на то, что испольщики «явно заинтересованы в том, чтобы весь продукт в целом был возможно более значителен и их доля была, таким образом, больше», он продолжает*: «Однако интересы землевладельцев этого последнего рода никогда не могут побуждать их затрачивать на дальнейшее улучшение земли хотя бы часть того небольшого капитала, который они могли накопить из своей доли продукта, потому что землевладелец, не принимавший участия в этих затратах, должен был все же получать половину того избыточного продукта, который мог получиться В результате этой затраты. Установлено, что десятина, составляющая только десятую часть всего получаемого продукта, служит весьма большим препятствием к улучшению. Поэтому платеж, доходивший до половины продукта, должен был фактически совершенно остановить их. В интересах половника было извлечь из земли все, что она была в состоянии дать при затрате капитала, предоставленного ему землевладельцем, но никогда интересы его не требовали добавления к этому капиталу хотя бы доли его собственных средств. Во Франции, где пять шестых королевства, как сообщают, заняты этой категорией земледельцев, помещики жалуются, что их половники не упускают ни одного представляющегося случая использовать помещичий скот для извоза вместо сельскохозяйственных работ, потому что в первом случае вся выручка целиком достается им, а в последнем делится с помещиком». Действительно, сама природа земельной аренды подразумевает, что все требующие капитальных расходов улучшения должны быть осуществлены на капитал землевладельца. Впрочем, дело обстоит, в сущности, так везде даже в Англии, где фермер держит землю без формального договора в течение неопределенного срока по воле землевладельца или (если Артур Янг прав) хотя бы на основании соглашений об аренде, заключенных сроком на 9 лет. Если землевладелец желает предоставить капитал для осуществления улучшений, испольщик в высшей степени заинтересован в том, чтобы способствовать этим улучшениям, ибо половина выгоды от них достанется ему самому. Однако согласие испольщика вследствие вечности аренды, которой в рассматриваемом нами случае он пользуется согласно обычаю, становится необходимым условием улучшений; несомненно, что дух рутины и нелюбовь к новшествам, присущие сельскому населению тогда, когда эти свойства не сглажены просвещением, являются серьезной помехой к улучшениям. Это, по-видимому, признают и сами защитники системы испольщины.
* А. Смит. Исследование о природе и причинах богатства народов. М., 1962, кн. III, гл. 2, с. 287-288.
§ 3. Английские специалисты удостоили испольщину беспощадных оценок. «Нет ни единого слова, которое можно было бы сказать в пользу этой практики, замечает Артур Янг*, – а против нее можно привести тысячу доводов. В ее пользу можно выдвинуть лишь единственно веское оправдание – необходимость; нищета фермеров столь велика, что землевладельцу приходится обеспечивать хозяйства всем необходимым для производства – или же хозяйства не будут обеспечены ничем; это – самое тяжкое бремя землевладельца, который вынужден, таким образом, брать на себя бóльшую часть риска, связанного с ведением хозяйства самым опаснейшим из всех способов – полностью вверяя свою собственность в руки невежественных в своей массе людей, многие из которых беззаботны, а некоторые, несомненно, злонамеренны... При этом самом жалком из всех способов сдачи земли в аренду обманутый землевладелец получает до смешного ничтожную ренту, фермер пребывает в состоянии крайней нищеты, земля обработана жалким образом, и вся нация страдает столь же жестоко, как и сами стороны, участвующие в таком порядке аренды... Можно считать доказанным, что повсюду, где бы ни преобладала эта система, население ни на что не способно и ввергнуто в нищету...** В округе Милана везде, где (как я видел) сельская местность скудна и страдает от недостатка воды, земля находится в рунах испольщиков; они почти всегда должны своим землевладельцам за семена или продовольствие, и «их положение более скверное, нежели положение поденщика... Существует лишь несколько районов*** (в Италии), где земли сданы занимающим их арендаторам за денежную ренту; но повсюду, где бы ни встречался этот порядок, собираемые арендаторами урожаи более значительны, что является неопровержимым доказательством несостоятельности системы половничества». «Повсюду, где бы она (испольщина) ни была принята, – пишет Маккуллох****, она положила конец всем улучшениям и низвела земледельца до самой крайней нищеты». Джонс***** разделяет общее Мнение, подтверждая его цитатами из Тюрго и Дестютта-Траси. Однако все эти авторы (за исключением случайного упоминания Артура Янга об Италии) черпали, по видимому, свои впечатления главным образом во Франции, причем Франции дореволюционной******. Положение же, в котором пребывали французские испольщики при старом порядке, никоим образом не представляет собой типичной формы данного рода соглашений об аренде. Для этой формы аренды существенно важно, чтобы землевладелец платил все налоги. Но во Франции свобода дворянства от прямого налогообложения заставила правительство взвалить бремя – все более возраставших фискальных вымогательств всецело на земледельцев – и именно воздействию этих вымогательств Тюрго приписывал крайнюю нищету испольщиков, нищету, в некоторых случаях столь чрезмерную, что в Лимузене и Ангумуа (провинциях, которыми он управлял) испольщики, согласно его сообщениям, после вычета всех платежей редко имели более 25-30 ливрав (20-24 шилл.) на душу для потребительских расходов в течение всего года: «le ne dis pas еn argent, mais еn comptant tout се qu’ils consomment еn nature sur ce qu’ils ont récolté» («Я говорю не о деньгах, но об эквиваленте всего, потребленного натурой из собранного урожая»)*******. К этому еще следует прибавить, что они не имели твердо установленной аренды, какую имели итальянские испольщики. («В Лимузене, – пишет Артур Янг ********, – испольщиков считают людьми, которые немногим лучше дворовых слуг, их можно прогнать, когда заблагорассудится, они обязаны во всем сообразовываться с волей землевладельцев».) Итак, очевидно, что пример французских испольщиков не может служить доказательством против испольщины в ее лучшей форме. Люди, у которых нет ничего, что они могли бы назвать своим собственным, которым, как ирландским коттерам, ни при каких обстоятельствах уже не может житься хуже, лишены всего, что удерживало бы их от размножения и дробления земли до тех пор, пока не на ступит фактическое вымирание от голода.
* «Travels», vol. I, р. 404-405.
** «Travels», vol. I, р. 151-153.
*** Ibid., vol. II, р. 217.
**** «Principles of Political Economy», 3rd ed., р. 471.
***** «Essay on the Distribution of Wealth», р. 102-104 («Peasant Rents», р. 90-92).
****** Де Траси отчасти является исключением, поскольку его наблюдения охватывают более поздний период, нежели период революции; по он признает (как Джонс указывает в другом месте), что знаком лишь с ограниченным районом, причем земля там слишком раздроблена и малоплодородна.
Пасси высказывает мнение, что при испольщине французские крестьяне должны пребывать в нищете, а земля должна быть скверно обработана потому, что доля продукта, на которую притязает землевладелец, слишком велика. Лишь при более благоприятных климатических условиях земля, не отличающаяся чрезвычайным плодородием, может приносить ренту, равную половине всего валового продукта, и оставлять еще крестьянам-фермерам достаточно средств для того, чтобы позволить им успешно выращивать более дорогие и ценные продукты сельского хозяйства («Systèmes de Culture»), р. 35). Данное возражение обращено только против определенного количественного соотношения в разделении продуктов, которое, будучи, действительно общим, при системе испольщины не является все же существенной чертой последней.
******* «Mémoire sur la Surcharge des Impositions qu’éprouvait la Généralite de Lmoges, adressé au Conseil d’État en 1766», р. 260-304 of the fourth volume of Turgot’s Works. Время от времени принимаемые землевладельцами обязательства уплачивать часть налогов (о чем упоминает Артур Янг) были, по сообщениям Тюрго, обязательствами недавнего происхождения, принятыми вынужденно, под давлением необходимости. «Землевладелец соглашается на это лишь тогда, когда не может найти испольщиков на других условиях; следовательно, даже в этом случае испольщик всегда низведен до такого уровня, какого едва достаточно для того, чтобы не умереть с голоду» (р. 275).
******** Young. Ор. cit., vol. I, р. 404.
Совершенно иную картину представляет, по свидетельству опытных ученых, система испольщины в Италии. Во-первых, о дроблении земельных участков. Согласно сообщениям Шатовё*, в Ломбардии не много ферм, площадь которых превышает 50 акров, но мало и таких, площадь которых меньше 10 акров. Все эти фермы заняты испольщиками, получающими половину дохода. На фермах всюду бросаются в глаза обширные и богатые постройки, редко встречающиеся в других европейских странах**. Планировка этих построек «представляет наибольшее внутреннее пространство при наименьшем размере здания; они прекрасно приспособлены для размещения и надежного хранения урожая и одновременно экономны и в минимальной степени подвержены угрозе возникновения пожара». Дворы этих ферм «представляют собой столь правильное и удобное целое, систему настолько ухоженную и приведенную в порядок, что наши грязные и скверно устроенные фермы не могут дать какого-либо адекватного представления о них». То же описание относится к Пьемонту. Севооборот здесь превосходен. «Думаю, что, пожалуй, ни одна страна не может отправить на рынок столь значительной доли продукции, как Пьемонт»***. Хотя почва от природы не очень плодородна, «число городов удивительно велико». Поэтому земледелие должно быть в высшей степени производительным как в отношении чистого, так и валового продукта земли. «За сельскохозяйственный сезон каждый плуг обрабатывает 32 акра... Ничто не может быть совершеннее или аккуратнее рыхления почвы и окучивания уже поднявшейся во весь рост кукурузы при помощи одного только плуга, запряженного парой волов, причем в ходе этих работ ни одному растению кукурузы не причиняют вреда, тогда как все сорняки уничтожаются самым действенным образом». Вот до чего доходит земледельческое искусство. «Ничто не может быть превосходнее урожая и предшествующего, и последующего». Пшеницу «обмолачивают катком, который тянет ведомая мальчиком-погонщиком лошадь, в то время как работники вилами переворачивают солому, а работа длится примерно полмесяца; эта работа очень быстрая экономная и позволяет полностью вымолотить зерно. Ни в одной части света экономику сельского хозяйства и управление им не понимают лучше, чем в Пьемонте. Этим и объясняется огромный вывоз продовольствия из Пьемонта при большой плотности населения». И все это при земледелии, ведущемся на основе испольщины.
* «Letters from ltaly», translated bу Rigby, р. 16.
** Ibid., р. 19, 20.
*** Ibid., р. 24-31.
О долине реки Арно на всем ее протяжении, как выше, так и ниже Флоренции, тот же автор пишет следующее*: «Нижняя часть горных склонов покрыта лесами оливковых деревьев, листва которых скрывает бесконечное множество мелких ферм, занимающих эту полосу; выше по склонам вздымают свои кроны каштановые деревья, сочная зелень которых контрастирует с бледной окраской листвы олив и придает яркость всему амфитеатру. Вдоль дороги по обеим ее сторонам расположены деревенские, дома, на расстоянии не более сотни шагов один от другого... Дома расположены на небольшом расстоянии от дороги и отделены от нее стеной и террасой шириною в несколько футов. По этим стенам обычно расставлено много античных ваз, в которых растут цветы, алоэ и молодые апельсиновые деревца. Сами дома совершенно скрыты виноградной лозой... Перед этими домами мы видели крестьянок, одетых в полотняные рубашки, шелковые корсеты и соломенные шляпки, украшенные цветами... Поскольку дома расположены столь близко друг от друга, очевидно, земельные участки, относящиеся к ним, должны быть малы и земельная собственность в этих долинах должна быть весьма сильно раздроблена; площадь здешних наделов колеблется в пределах от 3 до 10 акров. Земля, окружающая дома, поделена на поля маленькими канавками или рядами деревьев, некоторые из них – тутовые, но большинство составляют тополя, листья которых идут на корм скоту. Каждое дерево поддерживает виноградную лозу... Эти наделы, расположенные полосами, достаточно велики для того, чтобы их обрабатывать бесколесным плугом упряжкой из двух волов. Каждые 10 или 12 фермеров совместно держат пару волов, используя их по очереди при обработке всех хозяйств... Почти на каждой ферме содержат хорошую лошадь, которую запрягают в маленькую двухколесную повозку, аккуратно сделанную и выкрашенную в красный цвет. Эта лошадь выполняет все хозяйственные перевозки, а также доставляет дочерей фермеров в церковь и на танцы. Таким образом, по праздникам можно видеть сотни этих повозок, они мчатся во все концы и везут молоденьких, украшенных цветами и лентами женщин».
* «Letters from Italy», translated bу Rigby, р. 78-79.
Эта картина вовсе не говорит нам о нищете, и в отношении сельского хозяйства она решительно освобождает испольщину по крайней мере в том виде, в каком она существует в указанных странах, от упреков английских авторов. Но что касается положения самих земледельцев, свидетельства Шатовё в некоторых моментах не так благоприятны. «Ни естественное плодородие почвы, ни поражающее глаз путешественника изобилие продуктов не составляют благосостояния жителей. Благосостояние определяется численностью людей, между которыми делится весь продукт, и от этой численности зависит размер той доли, которой каждый может воспользоваться. Здесь эта доля очень мала. Действительно, до сих пор я изображал восхитительную страну, хорошо обводненную, плодородную, покрытую вечнозеленой растительностью; я показал ее поделенной на бесчисленные огороженные участки, которые, подобно многим садовым клумбам, демонстрируют тысячу разнообразных растений; я показал, что на каждом из этих участков находятся хорошо построенные дома, овитые виноградниками и украшенные цветами; но, войдя в эти дома, мы обнаруживаем полное отсутствие всех жизненных удобств, более чем скудную еду и все признаки лишений»*. Не сравнивает ли здесь Шатовё, сам того не сознавая, положение испольщиков с положением фермеров в других странах, тогда как надлежащей мерой сравнения является положение сельскохозяйственных по денщиков?
* «Letters from Italy», translated hy Righy, р. 73-76.
«Меня уверяли, – пишет Артур Янг*, – что эти испольщики (в особенности вокруг Флоренции) живут припеваючи, что по праздникам они хорошо одеваются и не лишены предметов роскоши, вроде серебра, золота и шелка, а при изобилии хлеба, вина и бобов хорошо питаются. В некоторых случаях это, возможно, и так, но в общем дело обстоит совершенно иначе. Нелепо думать, что испольщики, ведя хозяйство на такой площади, какую можно обработать парой волов, способны жить, не испытывая стеснений; и явным доказательством их нищеты является то, что землевладелец, обеспечивающий испольщиков половиной скота, зачастую вынужден ссужать крестьянина деньгами для того, чтобы тот смог приобрести свою поло вину... Испольщики, проживающие не в непосредственной близости от города, столь бедны, что землевладельцы ссужают им даже зерно для пропитания; их пищу составляет черный хлеб, выпеченный из муки с примесью вики; их питье, называемое aquarolle, представляет смесь небольшого количества вина с водой; мясо они едят только по воскресным дням; их одежда самая заурядная». Джонс признает, что испольщики, проживающие близ Флоренции, имеют весьма высокий уровень благосостояния, и объясняет это отчасти производством соломенных плетеных изделий, благодаря которому крестьянки, по словам Шатовё**, могут заработать от 15 до 20 пенсов в день. Но даже этот факт свидетельствует в пользу испольщины, ибо в тех частях Англии, где женщины и дети из класса работников занимаются либо плетением из соломки, либо вязанием кружев, как, например, в Бедфордшире и Букингемшире, положение этого класса не лучше, а, пожалуй, даже хуже, чем в других местах, причем заработки сельскохозяйственных рабочих занижены ровно на столько, сколько дают заработки от занятий указанными промыслами.
* «Travels», vol. II, р. 156.
** «Letters from Italy», р. 75.
Несмотря на собственное заявление о нищете испольщиков, Шатовё высказывается в пользу этой системы – по крайней мере в Италии. «Ведение сельского хозяйства на основе испольщины занимает и постоянно интересует собственников земли*, чего никогда не бывает с крупными землевладельцами, сдающими свои поместья в аренду на условиях выплаты фиксированных рент. Испольщина устанавливает общность интересов и отношения доброжелательности между землевладельцами и испольщиками; доброжелательности, свидетелем которой я часто был и которая привносит огромные преимущества в нравственное состояние общества. Землевладелец, при той системе всегда заинтересованный в урожае, никогда не отказывает в авансе под залог урожая, авансе, который земля обещает воздать с лихвой. Именно посредством этих авансов и под воздействием возбужденной таким образом надежды богатые землевладельцы постепенно улучшили все сельское хозяйство Италии. Это благодаря им существуют многочисленные ирригационные системы, обводняющие итальянские земли, а также возникло террасное земледелие на склонах холмов – постепенные, но постоянные улучшения, которые простые крестьяне по недостатку средств никогда бы не смогли осуществить и которые никогда бы не свершили ни фермеры, ни сдающие свои поместья в аренду на условиях выплаты фиксированных рент крупные землевладельцы, поскольку они недостаточно заинтересованы в этих улучшениях. Таким образом, эта система взаимной заинтересованности породила союз между богатыми землевладельцем, средства которого обеспечивают осуществление улучшений в сельском хозяйстве, и испольщиком, заботы и труд которого благодаря общим интересам направлены на то, чтобы навлечь максимальную пользу из этих предварительных вложений».
* Ibid., р. 295-296.
Но самое благоприятное для этой системы свидетельство мы встречаем у Сисмонди, оно обладает тем преимуществом, что основано на конкретных и точных данных; сообщения Сисмонди – это не заметки путешественника, а наблюдения землевладельца, проживающего в сельской местности и близко знакомого с деревенской жизнью. Его описания относятся к Тоскане вообще и особенно к долине Ньеволе, в которой находится его собственная земля. Эта местность лежит за пределами земель, непосредствен но прилегающих к Флоренции и находящихся предположительно в благоприятных условиях. Это один из тех районов, в которых размеры ферм, по-видимому, минимальны. Ниже следует данное Сиомонди описание жилищ и образа жизни испольщиков этого района *.
* Из его шестого очерка, на который уже дана ссылка.
«Дом с добротными, сложенными из известняка на известковом же растворе стенами, всегда имеет по меньшей мере еще один, иногда два этажа, помимо первого. На первом этаже обычно расположены кухня, хлев для двух: коров или волов и кладовая, получившая свое название – tinaia – от больших чанов (tini), в которых оставляют выбраживать на вино вовсе не давленный виноград; здесь же испольщик хранит бочки, масло и зерно. Почти всегда к дому пристроен навес, под прикрытием которого испольщик может чинить свои орудия или рубить корм скоту. На втором и третьем этажах расположены две, три, а часто и четыре спальни. Обычно самую просторную и хорошо проветриваемую из них испольщик отводит в мае и июне для выращивания тутового шелкопряда. Основными предметами меблировки комнат являются огромные сундуки для хранения одежды и белья и несколько деревянных стульев, но молодая жена всегда приносит в хозяйство шкаф из орехового дерева. Над кроватями нет пологов и занавесей, но на каждой кровати, помимо тюфяка, набитого эластичной кукурузной соломой, лежат один-два матраса, набитых шерстью или же у самых бедных крестьян очесами, хорошее одеяло, простыни из прочной холщовой ткани; лучшую семейную постель по праздникам застилают шелковым покрывалом. Единственный очаг находится в кухне, где стоят также большой деревянный стол, за которым семья обедает, скамьи, большой сундук, используемый для хранения хлеба и других пищевых продуктов, а также для замешивания теста; здесь же находится довольно полный набор сковородок, блюд и глиняных тарелок – посуды, впрочем, дешевой; одна или две металлические лампы, безмен и по меньшей мере два медных кувшина для ношения и хранения воды. Все белье и рабочая одежда членов семьи сделаны из ткани, сотканной женщинами, живущими в доме. Одежда и мужчин, и женщин сшита из материала, который, будучи толстым, называется mezza lana, а будучи тонким – mola и сделан из грубой конопляной или кудельной нити с хлопчатобумажной или шерстяной набивкой; ткань эту красят те же женщины, которые соткали ее. Едва ли можно поверить в то какое количество ткани и mezza lana могут накопить крестьянки благодаря неутомимому трудолюбию, сколько простыней припрятано у них; какое количество рубах, курток, брюк, юбок и платьев есть у каждого члена семьи. В качестве примера прилагаю В примечании опись личного имущества члена крестьянской семьи, которую я знаю наилучшим образом; эта семья не принадлежит к самым богатым, но и не самая бедная и благодаря собственному трудолюбию счастливо живет на половину продукта, получаемого с площади менее 10 арпанов земли*. Молодые женщины получают в приданое 50 крон 20 сразу, а остальное частями, по две кроны в год. Тосканская крона равна 6 франкам (4 шилл. 10 пенсам). В других районах Тосканы, где наделы, арендуемые на условиях испольщины, крупнее, самое обычное приданое крестьянской девушки составляет 100 крон, или 600 франков».
* Опись trousseau (приданого) Жанны, дочери Валенте Папини, при ее вступлении в брак с Джоваккино Ланди 29 апреля 1835 г. В Порта Веккья, что близ Пешьи:
«28 рубашек, 7 хороших платьев (из особой шелковой ткани), 7 платьев из набивной хлопчатобумажной ткани, 2 зимних рабочих платья (из mezza lana), 3 летних рабочих платья и 3 юбки (из mola), 3 белые юбки, 5 передников из набивного полотна, 1 – из черного шелка, 1 – из черной мериносовой шерсти, 9 цветных рабочих передников (из mola), 4 белых, 8 цветных и 3 шелковых, платка, 2 вышитые вуали и 1 тюлевая вуаль, 3 полотенца, 14 пар чулок, 2 шляпы (одна фетровая, другая соломенная); две оправленные золотом камеи, пара золотых серег, четки с двумя серебряными римскими кронами, 1 коралловое ожерелье с золотым крестиком... Все более богатые невесты того же класса имеют, помимо перечисленного, veste di seta – богатое праздничное платье, которое они одевают всего лишь четыре-пять раз в жизни».
Разве это нищета или похоже на нищету? Когда обычное – а де Сисмонди говорит даже «обычнейшее» – приданое дочери испольщика составляет сумму, равную в английских деньгах 24 ф. ст., что в Италии и среди указанного сословия эквивалентно по меньшей мере 50 ф. ст.; когда женщина, приданое которой составляет всего лишь половину этой суммы, имеет описанный гардероб, который Сисмонди представляет как самый средний, тогда, этот класс по своему общему положению вполне сравним даже со значительной частью фермеров-капиталистов из других стран и стоит несравнимо выше поденщиков любой страны, за исключением какой-нибудь новой колонии или Соединенных Штатов. Впечатления путешественников о плохом качестве пищи испольщиков, противопоставленные этим свидетельствам, позволяют сделать весьма ограниченные выводы. Дешевизна пищи испольщиков может быть следствием скорее бережливости, нежели необходимости. Дорогостоящее питание не является излюбленной роскошью южных народов, все классы которых питаются главным образом овощами, а крестьяне любой страны континентальной Европы не имеют пристрастия английского работника к белому хлебу. Но, по мнению Сисмонди, пища тосканского крестьянина «здорова и разнообразна: ее основу составляет пшеничный хлеб – хотя и грубого помола, но без отрубей и всяких иных примесей. Зимой крестьяне едят всего лишь два раза в день: в десять утра они едят полленту, вечером – суп, а затем – хлеб с какой нибудь закуской (companatico). Летом они едят три раза в день – в восемь утра, в час дня и вечером; но очаг растапливают лишь раз в день, в обед, который состоит из супа, солонины или вяленой рыбы, фасоли или зелени, которые едят с хлебом. Солонина занимает в их питании очень малое место, ибо считается, что 40 фунтов засоленной свинины в год вполне достаточно для одного человека; дважды в неделю маленький кусочек такой солонины кладут в похлебку. По воскресным дням на столе у них всегда появляется блюдо из свежего мяса, но (количество его невелико, и, как бы ни была многочисленна семья, мяса бывает не больше фунта или полутора фунтов. Нельзя забывать о том, что тосканские крестьяне обычно производят оливковое масло для собственного потребления и используют его не только для заправки ламп, но и для приправы всех идущих в пищу овощей, которые благодаря маслу становятся более вкусными и питательными. На завтрак они едят хлеб, а иногда сыр и фрукты; на ужин – хлеб и салат. Пьют они скверное местное вино, vinella или piquette, которое делают путем выбраживания залитых водой виноградных выжимок. Однако они всегда сохраняют несколько бутылок самого лучшего своего вина на день обмолота зерна и семейные праздники. Примерно 50 бутылок скверного вина и 5 мешков пшеницы (что равно примерно 1 тыс. фунтов хлеба) считаются припасом, необходимым для пропитания в течение одного года взрослого человека.
Не менее достойны внимания и замечания Сисмонди относительно нравственного воздействия этого состояния общества. Поскольку права и обязанности испольщика зафиксированы обычаем, а все государственные и местные налоги платит землевладелец, «испольщик обладает выгодами земельной собственности, не неся бремени ее защиты. Все связанные с землей спорные вопросы приходится решать землевладельцу; арендатор живет в мире со своими соседями – между ними нет никакого повода для вражды или недоверия, он сохраняет доброе взаимопонимание как с соседями-крестьянами, так и со своим землевладельцем, сборщиком налогов и церковью; он мало продает и мало покупает; он не соприкасается с крупными суммами денег, но редко должен оплачивать что-либо. О мягком и добром характере тосканцев часто говорят, в недостаточной, однако, степени отмечая ту причину, которая более всего способствует поддержанию этой мягкости, – порядок аренды, при котором весь класс сельских хозяев, составляющий более трех пятых населения, избавлен почти от всякой возможности к ссоре». Фиксированность аренды, которой испольщик обладает в соответствии с обычаем до тех пор, пока выполняет свои обязанности, придает ему местные привязанности и почти такое же сильное чувство заинтересованности, какое присуще собственнику. «Испольщик живет на сданном ему в аренду наделе, как в своем наследственном владении, преданно любя свое хозяйство, трудясь не покладая рук над его улучшением, веря в будущее и обеспечивая то, что после него его землю будут обрабатывать его дети и внуки. Действительно, большинство испольщиков живет на одних и тех же фермах из поколения в поколение; они знают свои фермы во всех подробностях с той скрупулезностью, дать которую может одно лишь чувство собственности. Делянки расположены одна над другой, террасами зачастую не более 4 футов шириной, но нет ни одного клочка земли, качества которого испольщик не изучил. Этот участок сухой, а другой – холодный и сырой; здесь почвенный слой глубок, а там лежит тонкой корочкой, едва покрывающей скалу; на одном участке лучше всего растет пшеница, на другом – рожь; здесь следовало бы затратить усилия на посев кукурузы, тут неподходящая почва для бобов и лупина, а дальше прекрасно будет расти лен, берег этого ручья подойдет для конопли. Таким образом, с удивлением узнаешь от испольщика о том, что почва участка площадью 10 арпанов имеет такое разнообразие свойств и качеств, какое не в состоянии обычно выявить богатый фермер в хозяйстве площадью 500 акров. Ибо такой фермер знает, что является всего-навсего временным владельцем, и, более того, он знает, что должен вести работы в соответствии с общими правилами и пренебрегать деталями. Но заинтересованность и любовь к земле настолько пробудили сообразительность опытного испольщика, что сделали его очень наблюдательным, и, располагая своим будущим, испольщик думает не только о себе одном, но и о своих детях и внуках. Поэтому, сажая оливу – дерево, которое простоит века, и прокапывая на дне лощины, где он сажает оливу, канаву, чтобы спускать воду, которая может повредить дереву, он изучает все слои земли, которые ему предстоит прокопать»*.
* О сообразительности этого смышленого народа де Сисмонди пишет в самых лестных выражениях. Немногие из них умеют читать, но почти всегда в семье есть мужчина, которого прочат в священники и который читает вслух зимними вечерами. Их язык мало отличается от чистейшего итальянского языка. Всеобщим среди них является пристрастие к стихотворным импровизациям. «Крестьяне долины Ньеволе летом по праздникам с 9 до 11 часов вечера часто посещают театр; входной билет стоит им немногим более 5 фр. су (2,5 пенса). Их любимым автором является Альфьери; этим людям, не умеющим читать и ищущим у этого сурового поэта отдохновения от своих тяжких трудов, известна вся история Атридов». В отличие от большинства сельских жителей они находят удовольствие в красоте своей местности. «В холмах долины Ньеволе перед каждым домом имеется ток площадью, редко превышающей 25-30 саженей; зачастую это единственное ровное место на всей ферме; одновременно эта площадка является террасой, господствующей над равнинами и долиной, с нее открывается вид на восхитительную местность. Кажется, всякий раз, когда я останавливался полюбоваться открывшимся с такой площадки видом, ко мне подходил хозяин-испольщик, чтобы насладиться моим восхищением и показать пальцем на красоты, которые, по его мнению, могли ускользнуть от моего внимания».
§ 4. Я не предлагаю эти цитаты в качестве доказательств превосходства, внутренне присущего испольщине; но они, несомненно, достаточны для того, чтобы доказать, что ни «земля, возделанная жалким образом», ни народ, пребывающий в «самой крайней нищете», не состоят в необходимой связи с испольщиной и что безмерные поношения, щедро излитые на эту систему английскими авторами, основаны на крайне узком видении данного предмета. Я смотрю на сельское хозяйство Италии просто как на значительное дополнительное свидетельство в пользу мелких наделов, находящихся в постоянной аренде. Это пример того, что может быть выполнено при этих двух условиях, учитывая помехи, проистекающие из специфической природы соглашения об аренде исполу, когда побуждения арендатора к труду лишь вполовину столь же сильны, как были бы, если бы он хозяйствовал на земле на той же основе вечности аренды, уплачивая денежную ренту, либо фиксированную, либо изменяющуюся в соответствии с некоторым правилом, которое оставляло бы арендатору всю выгоду от его собственных усилий. Аренда исполу не является такой арендой, которую мы желали бы ввести там, где потребности общества не вызвали ее к жизни естественным порядком, но нам не следует стремиться, уничтожить ее на основании просто априорного убеждения о ее неудобствах. Если в Тоскане испольщина функционирует на практике столь хорошо, как это представляет со всем видимым знанием мельчайших подробностей такой компетентный специалист, как Сиомонди; если образ жизни народа и величина ферм сохранились на протяжении веков и по-прежнему остаются такими*, как он пишет, то было бы жаль, если бы уровень благосостояния сельского населения, столь значительно превосходящий то, что имеет место в большинстве европейских стран, подвергся риску при попытке ввести под видом совершенствования сельского хозяйства систему денежных рент и создать класс фермеров-капиталистов. То, что такое изменение приведет к лучшему, не следует принимать за само собою разумеющуюся истину даже там, где испольщики бедны, а дробление наделов весьма значительно. Увеличение размеров ферм и введение того, что называют улучшениями сельского хозяйства, обычно сокращает численность работников, занятых в земледелии; и если рост торгового и промышленного капитала не предоставит вытесненному из села населению возможностей к найму или если нет пустошей, которые можно было бы поднять и на которых можно было бы расселить этих людей, то конкуренция снизит заработки настолько, что этим людям, в их новом положении поденщиков, будет житься, вероятно, хуже, чем тогда, когда они были испольщиками.
* «Никогда, – пишет Сисмонди, – не сыскать семьи испольщика, которая предлагала бы своему землевладельцу разделить занимаемый ею участок, если только объем работ на нем действительно не превышает способностей членов этой семьи и если они не уверены в том, что сохранят на меньшем участке земли те же самые блага. Мы никогда не встретимся с тем, чтобы в брак вступали несколько сыновей, создавая соответствующее число новых семей; лишь один из них женится и берет на себя хозяйство; никто из остальных не женится, если только первый не оказался бездетным или если кому-нибудь из них не предложат еще один надел на условиях испольщины». – «New Principles of Political Economy)>, bооk III ch. 5.
Джонc выдвигает против французских экономистов прошлого века весьма основательные возражения, состоящие в том, что экономисты эти, преследуя свою излюбленную цель – введение денежных рент, сосредоточили рассуждения единственно на замене испольщиков фермерами, вместо того чтобы рассмотреть пути превращения нынешних испольщиков в фермеров. Такое превращение, как он справедливо замечает, едва ли может осуществиться до тех пор, пока испольщикам не будет предоставлена возможность делать сбережения и стать собственниками всего необходимого для ведения хозяйства. Землевладельцы же должны в течение продолжительного времени смиряться с сокращением своих доходов вместо того, чтобы ожидать их роста, надежда на который является, вообще говоря, для землевладельцев непосредственным мотивом к участию в подобной попытке. Если бы это превращение было совершено и не сопровождалось бы какими-либо иными изменениями в положении испольщика, если бы испольщик, сохраняя все прочие права, обладание которыми гарантировано ему обычаем, попросту избавился от притязаний землевладельца на половину продукта, вместо которой испольщик уплачивал бы умеренную фиксированную ренту, он находился бы в лучшем положении, чем ныне, поскольку ему принадлежали бы все плоды сделанных им улучшений, а не половина их. Но даже в том случае выгода не была бы лишена некоторых отрицательных моментов, ибо испольщик, хотя он сам и не является капиталистом, имеет своим партнером капиталиста и пользуется, по крайней мере в Италии, значительным капиталом, что доказано превосходными постройками на их усадьбах. Однако невозможно предположить, что землевладельцы и впредь будут согласны подвергать свою движимую собственность риску, присущему предпринимательской деятельности в сельском хозяйстве, если получение фиксированных денежных рент гарантировано им и без этого риска. Так обстояло бы дело даже в том случае, если бы изменения оставили фактическую фиксированность аренды, которой пользуется испольщик, незыблемой и превратили испольщика в крестьянина-собственника, платящего фиксированную ренту. Но если мы предположим, что испольщик превращен в простого арендатора, которого землевладелец может согнать когда ему заблагорассудится и арендные платежи которого подвержены росту под влиянием конкуренции до любого размера, какой только может предложить или пообещать платить за занимаемую арендатором землю какой-нибудь несчастный, ищущий средства к существованию, то испольщик утратит все преимущества его нынешнего положения, которые предохранят его от ухудшений. Он будет лишен своего нынешнего положения, при котором он является наполовину собственником земли, и опустится до состояния арендатора-коттера.
§ 1. Общим названием коттерства я обозначу все без исключения случаи, в которых работник заключает соглашение об аренде земли без посредничества фермера-капиталиста, а условия соглашения об аренде, в особенности величина ренты, определены не обычаем, а конкуренцией. В Европе главный пример такою рода аренды дает Ирландия, и именно из этой страны заимствовано понятие «коттер»*. До самого недавнего времени можно было назвать1 арендаторами-коттерами подавляющее большинство сельского населения Ирландии; исключение составлял лишь Ольстер, где имущественные права арендаторов были ограждены обычаем. Правда, в Ирландии существовал многочисленный класс работников, которые (как можно предположить, вследствие отказа либо землевладельцев, либо уже снявших землю арендаторов допустить дальнейшее дробление участков) оказались не в состоянии получить в постоянную аренду даже маленькие клочки земли. Но из-за нехватки капитала обычай вознаграждать работников землей получил столь всеобщее распространение, что даже труд тех, кто временно работал на коттеров или на крупных фермеров, иногда встречавшихся в Ирландии, зачастую вознаграждали не деньгами, а разрешением возделывать в течение сельскохозяйственного сезона участок земли, который, как правило, фермер предоставлял работникам уже удобренным и который был известен под названием «конакр». Работники давали согласие платить за эти участки денежную ренту, часто в размере нескольких фунтов за акр, но в действительности денег не платили, возмещая долг трудом в соответствии с денежными расценками на труд.
* В своем первоначальном значении слово «коттер» характеризовало класс субарендаторов, снимавших у мелких фермеров коттедж и 1-2 акра земли. Но авторы, уже давно использующие этот термин, расширили его смысл, так что данное понятие включает ныне и самих этих мелких фермеров и вообще всех крестьян-фермеров, арендные платежи которых определяет конкуренция.
1 [«Можно назвать» в 1-м издании (1848 г.) изменено на современную форму в 5-м издании (1862 г.). Аналогичным образом описание работников в следующем предложении переведено из настоящего времени в прошлое.]
По коттерской системе продукт делится на две части – ренту и вознаграждение работника; очевидно, что размер одной части определяется размером другой. Работнику достается то, что не берет землевладелец; положение работника зависит от величины ренты. А поскольку ренту регулирует конкуренция, то величина ренты зависит от соотношения между спросом на землю и ее предложением. Спрос на землю зависит от численности конкурентов, а конкурентами является все сельское население. Поэтому данная система аренды ведет к тому, что принцип народонаселения воздействует не на капитал, как в Англии, а непосредственно на землю. При таком положении вещей рента зависит от соотношения между численностью населения и землей. Так как земля составляет величину постоянную, тогда как население наделено неограниченной способностью к увеличению, то, если ничто не сдерживает этот рост населения, конкуренция из-за земли вскоре взвинчивает ренту до той высочайшей точки, какая только совместима с выживанием населения. Последствия коттерства зависят, таким образом, от степени, в которой способность населения к росту сдерживается обычаем и личным благоразумием либо голодом и болезнями.
Было бы преувеличением утверждать, что коттерство абсолютно несовместимо с зажиточностью класса трудящихся. Если бы можно было предположить, что коттерство существует у народа, для которого привычен высокий жизненный уровень, запросы которого таковы, что ни кто не станет предлагать за землю ренты большей, чем та, что оставит земледельцу изрядные средства к существованию, и умеренное увеличение численности которого не создает безработных, своей конкуренцией стимулирующих рост ренты, за исключением случаев, когда происшедшее благодаря совершенствованию навыков увеличение продукта земледелия позволяло бы людям платить более высокую ренту без ущерба для себя, то и при коттерской системе аренды земледельцы могли бы получать столь же хорошее вознаграждение, обладать столь же большой долей предметов первой необходимости и удобств, как и при любой другой. Но все же, пока величина их арендных платежей будет определяться произвольно, они не будут пользоваться ни одним из тех преимуществ, которые извлекают из своей связи с землей испольщики при тосканской системе аренды. Они не будут иметь в своем распоряжении капитала, принадлежащего их землевладельцам, и недостаток капитала не восполнится у них теми сильными побуждениями к физическим и умственным усилиям, которые воздействуют на крестьянина, обладающего постоянной арендой. Напротив, любое увеличение ценности земли благодаря усилиям арендатора имело бы своим результатом не что иное, как наносящее ему ущерб повышение ренты – либо на следующий год, либо в дальнейшем, по истечении соглашения об аренде. Возможно, что у землевладельцев хватило бы совести или здравого смысла не пользоваться преимуществом, которое предоставляет им конкуренция, и что разные землевладельцы воспользовались бы этим преимуществом в разной степени. Но никогда нельзя с уверенностью рассчитывать на то, что какой-нибудь класс или какая-нибудь группа людей станут действовать в ущерб своим непосредственным денежным интересам; и в данном случае даже малейшее сомнение было бы столь же пагубно, как и уверенность, ибо когда человек взвешивает, предпринимать ли ему ныне усилия и приносить ли жертвы ныне ради сравнительно отдаленного будущего или же не делать этого, то самая малая вероятность того, что человека лишат плодов этих усилий и жертв, склоняет чашу весов не в их пользу. Единственной гарантией от такой неопределенности могло бы стать укоренение обычая, надежно обеспечивающего постоянство аренды тому земледельцу, который занимает данный участок земли, без повышения ренты, кроме тех случаев, когда такое повышение будет одобрено общественным мнением. Таким обычаем является действующее в Ольстере право арендатора. Весьма значительные суммы, которые уходящий арендатор получает от своих преемников в качестве платы за добровольный отказ от фермы*, во-первых, ограничивают круг конкурентов, оспаривающих друг у друга землю, людьми, имеющими возможность предложить такие суммы; во-вторых, этот факт доказывает еще и то, что землевладелец не извещает в полной мере выгоды даже из такой более ограниченной конкуренции, поскольку взимаемая им рента не составляет всей суммы, которую новый арендатор не только предлагает, но и фактически платит за снимаемую ферму. Новый арендатор платит эту значительную сумму в полной уверенности, что рента не будет повышена; гарантией тому арендатору служит обычай, не получивший признания со стороны закона, но черпающий свою обязательную силу в другой санкции, очень хорошо известной в Ирландии**. Без той или иной поддержки обычай, ограничивающий земельную ренту, вероятно, не может укорениться в развивающемся обществе. Если бы размеры богатства и численность населения были постоянны, рента также оставалась бы постоянной и, просуществовав долгое время без изменений, вероятно, стала бы считаться неизменной. Но любое увеличение богатства и населения ведет к росту ренты. При испольщине действует определенный метод, гарантирующий землевладельцу участие в прибыли от увеличения продукции, получаемой с принадлежащей ему земли. Но при коттерстве землевладелец может обеспечить себе получение такой возрастающей доли, только пересматривая условия арендных соглашений, причем в развивающемся обществе такой пересмотр условий сдачи земли в аренду почти всегда будет выгоден землевладельцу. Поэтому интересы землевладельца самым решительным образом противоположны укоренению любо го обычая, придающего ренте фиксированную Величину.
* «Нередки случаи, когда арендатор, не имеющий соглашения об аренде, продает просто привилегию занимать или держать его ферму, на которой незаметно каких-либо признаков осуществленных им улучшений, за сумму от 10 до 16, 20 и даже 40 годичных арендных платежей». – «Digest of Evidence taken bу Lord Devon’s Commission», Introductory Chapter. Составитель этого сборника прибавляет, что «сравнительное спокойствие, наблюдающееся в этом районе» (Ольстере), «По-видимому, может быть приписано преимущественно этому факту».
** «В огромном большинстве случаев это не компенсация за сделанные прежним арендатором вложения или за осуществленные им улучшения земли, но попросту страхование жизни или приобретение иммунитета, предотвращающего попрание прав арендатора». – См. указ. «Digest...». «Действующее ныне в Ольстере арендное право является, – справедливо замечает автор, – копигольдом в зародыше». «Даже там и в тех случаях, когда правом арендатора пренебрегают и арендатора изгоняют, не уплатив ему должного вознаграждения, последствиями этого обычно являются вспышки насилия» (Ch. VIII). «Охватившие Типперери беспорядки и сговоры крестьян по всей Ирландии являются не чем иным, как методично ведущейся войной с целью получения ольстерского арендного права».
§ 2. В тех случаях, когда величина ренты не ограничена ни законом, ни обычаем, коттерство обладает недостатками самой худшей испольщины и едва ль хотя бы одним из тех достоинств, которые компенсируют эти недостатки в лучших формах испольщины. Вряд ли возможно, чтобы ведущееся на основе коттерства сельское хозяйство не находилось в жалком положении. Положение же земледельцев необязательно должно быть таковым. Ибо достаточное ограничение населения может ослабить конкуренцию из-за земли и предотвратить крайнюю нищету; привычки к благоразумию и высокому жизненному уровню, установившись однажды, имеют хорошие шансы на то, чтобы укорениться; хотя даже при этих благоприятных обстоятельствах побуждения к благоразумию будут значительно слабее, нежели у испольщиков, которые (подобно тосканским испольщикам) защищены обычаем от сгона со своих ферм. И в самом деле, семья испольщика, пользуясь такой защитой, может обеднеть только в результате своего собственного непредусмотрительного увеличения, тогда как семья коттера при всем благоразумии и самоограничении ее членов может столкнуться с наносящим ей ущерб повышением ренты вследствие высокой рождаемости в других семьях. Предупредить это зло коттеры могут только путем распространения в их классе благотворного чувства долга и собственного достоинства. Во всяком случае, это чувство может послужить им достаточной защитой. Если обычный уровень запросов у этого класса будет высок, молодой человек не станет, возможно, предлагать ренту, величина которой поставит его в худшее положение, нежели то, какое имел его предшественник, арендовавший этот участок; может также возникнуть общий обычай, который действительно установился в некоторых странах, предписывающий не жениться, пока не освободится ферма.
Но нам никогда не представится возможность рассмотреть результаты коттерства там, где в привычках класса трудящихся сам по себе укоренился высокий жизненный уровень. Коттерство встречается лишь там, где запросы сельских работников по традиции настолько низки, на сколько это вообще возможно; там, где сельское население будет размножаться до тех пор, пока не окажется на грани голодной смерти, и его рост сдержат лишь болезни да малая продолжительность жизни, являющиеся следствием недостатка элементарнейших средств, необходимых для существования. Таким было2 положение значительного большинства ирландского крестьянства. В тех случаях, когда народ уже опустился до такого уровня, и в особенности если он пребывает в таком состоянии с незапамятных времен, коттерство является почти непреодолимым препятствием на пути к выходу из этого положения. Когда привычки народа таковы, что рост его численности всегда сдерживает лишь невозможность добыть самое скудное пропитание, и когда пропитание это можно добыть, лишь занимаясь сельским хозяйством, все условия и соглашения, касающиеся величины ренты, являются простой формальностью; конкуренция из-за земли вынуждает арендаторов брать на себя обязательства платить больше, чем им по силам, и, уплатив все, коттеры почти всегда остаются должны сумму большую, нежели уже выплаченная.
2 [До 5-го издания (1862 г.)-«К несчастью».]
«Поскольку об ирландском крестьянстве, – пишет Ривэнс, секретарь комиссии по изучению вспомоществования бедным в Ирландии*, – со всей справедливостью можно сказать, что в каждой семье, не имеющей достаточного количества земли для производства своей пищи, один или несколько членов живут подаяниями, то легко понять, что крестьяне всеми способами и силами стремятся получить маленькие участки. При этом размеры предлагаемых ими арендных платежей зависят не от плодородия земли и не от их собственной способности заплатить обещанную сумму, но единственно от желания предложить такую сумму. которая скорее всего позволит им получить участок. Почти всегда они неспособны уплатить обещанную ими же ренту и соответственно становятся должниками людей, у которых они арендуют землю, почти сразу же, как только вступают в пользование землей. В виде ренты они отдают весь продукт земли, за исключением количества картофеля, необходимого для пропитания; но так как весь продукт редко равняется обещанной ренте, задолженность арендаторов землевладельцам постоянно растет. В некоторых случаях обещанная рента превышает самое большое количество продукта, когда-либо полученное с участков, арендованных крестьянами, которые обязались уплатить эту ренту, или то количество продукта, которое при существующей системе возделывания земли эти участии могли бы дать в самые благоприятные сезоны. Поэтому, если бы крестьянин выполнял свои обязательства перед землевладельцем, на что он редко оказывается способен, он обрабатывал бы землю задаром да еще давал бы землевладельцу премию за разрешение обрабатывать землю. Рыбаки на морском побережье, а в северных графствах те, у кого есть ткацкие станки, зачастую платят в качестве ренты суммы большие, нежели рыночная стоимость всей продукции, получаемой с занимаемой ими земли. Можно, пожалуй, предположить, что при таких обстоятельствах им жилось бы лучше, если бы они вовсе не арендовали земли. Но неделю-другую уловы могут быть очень плохими; то же может случиться и со спросом на продукцию домашнего ткачества, и тогда эти люди, не имей они земли для производства пищи, могли бы умереть с голоду. Однако они редко выплачивают всю обещанную ренту. Крестьянин постоянно остается в долгу у своего землевладельца; его жалкого имущества – нищенской одежды его самого и членов семьи, двух-трех стульев и нескольких предметов глиняной посуды, находящихся в убогой лачуге, – не хватило бы, будь оно продано, для того, чтобы ликвидировать постоянный и вообще накапливающийся долг арендатора землевладельцу. По большей части крестьяне опаздывают с платежом на год, и извинением за то, что они не платят больших сумм, им служит нищета. Материальное положение крестьянина не улучшится, даже если продукция с арендуемого им участка в какой-нибудь год окажется обильнее обычного или если крестьянин случайно приобретет какую-нибудь собственность; он не может позволить себе питаться лучше или потреблять большее количество еды. Он не может прикупить мебель в дом, как не может и одеть получше жену и детей. Приобретенное им должно пойти человеку, у которого он арендует землю. Случайное увеличение дохода коттера позволит ему сократить задолженность по уплате ренты и тем самым отсрочить сгон с арендуемого участка. Но это и предел его надежд».
* «Evils of the State of lreland, their Causes and their Remedy». р. 10. Эта брошюра содержит между прочим отличную выборку из массы свидетельств, собранных комиссией, председателем которой был архиепископ Уотли.
В качестве крайнего примера ожесточенности конкурентной борьбы за землю и той чудовищной высоты, до которой эта конкуренция временами взвинчивает номинальную ренту, можно привести факт, который содержится в собранных комиссией лорда Девона показаниях и засвидетельствован Херли, коронным секретарем графства Керри*: «Я знаю случай, когда арендатор нанимал ферму, которая была мне хорошо известна и давала 50 ф. ст. в год; однако конкуренция достигла такого накала, что он пообещал платить ренту в 450 ф. ст. в год».
* «Evidence», р. 851.
§ 3. При таком положении вещей что может арендатор выиграть от какого бы то ни было трудолюбия и благоразумия и что он может потерять вследствие самого крайнего безрассудства? Если землевладелец в любой момент воспользуется своими законными правами в полном объеме, коттер не сможет даже существовать. Если бы ценою дополнительных усилий коттер удвоил продукцию со своего клочка земли или если бы он благоразумно воздержался от увеличения числа едоков, поглощающих эту продукцию, то единственным его выигрышем было бы то, что у него осталось бы больше средств для уплаты землевладельцу, тогда как, будь у него хоть 20 детей, все равно сначала получат пропитание члены его семьи, а землевладелец сможет взять лишь то, что останется. Из всех живущих на свете людей, кажется, один лишь коттер находится в таком положении, при котором он едва ли может улучшить или ухудшить свою участь каким-либо собственным поступком. Если коттер трудолюбив или благоразумен, то от этого выиграет только его землевладелец; если коттер ленив и невоздержан, то и убыток от этого будет только его землевладельцу. Самое богатое воображение неспособно представить положения, при котором побуждения к труду и к самоконтролю отсутствовали бы в большей степени. Побуждения, воздействующие на свободных людей, отняты и не заменены побуждениями, которые управляют рабами. Коттеру не на что надеяться и нечего бояться, за исключением сгона с арендуемого им участка, а от этой угрозы он защищается, прибегая к ultma ratio (последний, решительный, крайний довод) – оборонительной гражданской войне. «Рокизм» и движение «белых ребят» были3 проявлением решимости людей, которые не могли назвать своим ничего, кроме ежедневного пропитания самого скверного качества, и не желали лишиться и этой малости в угоду другим.
3 [До 5-гo издания (1862 г.) – «являются».]
В таком случае не со злою ли сатирой на способ, которым формируются мнения по важнейшим проблемам естества и жизни человека, мы сталкиваемся, обнаруживая, что наставники общества, претендующие на большую ученость, приписывают отсталость ирландской промышленности и недостаток энергии, проявляемый ирландцами в деле улучшения своего положения, особенной лености и insouciance (беззаботность, беспечность), свойственными кельтской расе? Из всех распространенных способов уклоняться от рассмотрения того, как воздействуют на ум и душу человека общественные и нравственные условия, самый пошлый состоит в том, что различия в поведении и характере людей приписываются их врожденным и природным особенностям. Какая раса не стала бы ленивой и безалаберной, когда положение дел таково, что люди не извлекают никаких преимуществ из своей предусмотрительности и усердия? Если люди живут и трудятся при таких порядках, нет ничего удивительного в том, что они не стряхивают с себя порожденные такими условиями апатию и безразличие сразу же, как только предоставляется возможность трудиться с действительной пользой? Вполне естественно, что такой любящий удовольствия и чувственный народ, как ирландцы, будет менее привержен к постоянному, рутинному труду, нежели англичане, поскольку для ирландцев жизнь и независимо от труда имеет большую привлекательность; но они не менее способны к напряженному постоянному труду, чем их кельтские сородичи французы, не менее, чем тосканцы или древние греки. Характер ирландцев, с присущей ему возбудимостью, является именно таким характером, в котором соответствующими побуждениями легче всего разжечь дух воодушевленного труда. Если люди не хотят работать без побудительной причины, это не дает еще никаких доказательств отсутствия у них трудолюбия. В Англии или Америке никто не трудится напряженнее ирландцев – но не при коттерской системе.
§ 4. Положение, в котором находится многочисленное земледельческое население Индии, почти аналогично положению коттеров и в то же время в достаточной степени отлично от него, чтобы сравнение этих двух систем стало поучительным. В большинстве районов Индии существуют и, вероятно, всегда существовали лишь две стороны, участвующие в соглашении об аренде, – землевладелец и крестьянин; обычно землевладельцем является носитель верховной власти, за исключением тех случаев, когда он особым документом уступил свои права какому-либо лицу, которое становится его представителем. Но размеры арендных платежей индийских крестьян, или, как их называют, райятов, редко, если вообще когда-либо регулирует конкуренция, как это происходит в Ирландии. Хотя местные обычаи бесконечно разнообразны и практически не существует обычая, который можно было бы успешно противопоставить воле государя, тем не менее в Индии всегда действовали некоторые общие для любого округа правила и сборщик налогов не заключал с каждым крестьянином отдельной сделки, но облагал всех налогом в соответствии с этим общим правилом. Таким образом, сохранялась идея принадлежащего арендатору права собственности или, во всяком случае, права на косвенное владение занимаемым им участком, и возникала аномалия сосуществования права крестьянина-хозяина на фиксированную вечную аренду занимаемой им земли и власти землевладельца произвольно увеличивать ренту.
Когда в большей части Индии индусских правителей сменили могольские завоеватели, они стали действовать на основании иного принципа. Была проведена подробнейшая поземельная опись, положенная в основу системы обложения, которая установила конкретную сумму арендных платежей, причитающихся правительству с каждого поля. Если бы в действительности взимаемые платежи никогда не превышали установленных размеров, райяты находились бы в сравнительно выгодном положении крестьян собственников, платящих тяжелую, но фиксированную ренту. Однако отсутствие реальной защиты от незаконных вымогательств сделало это улучшение положения райятов, скорее, номинальным, нежели действительным. За исключением тех редких случаев, когда местный правитель был гуманен и энергичен, вымогательства не имели иного практического предела, кроме неспособности самого райята платить больше.
Таково было положение дел, которое получили В наследство английские правители Индии, и они уже на ранней стадии своей деятельности ощутили настоятельную необходимость положить конец такому произвольному характеру поземельных сборов и установить определенные границы для правительственных требований. Англичане не пытались вернуться к сделанной моголами оценке земель. В общем, английская администрация в Индии действовала весьма рационально, обращая мало внимания на то, как представлялись туземные учреждения в теории, но изучая те права, которые существовали и были уважаемы на практике, ограждая и расширяя их. Однако в течение длительного времени английская администрация допускала грубые и достойные сожаления ошибки в деле установления фактов и самым превратным образом истолковывала существующие права и обычаи. Ошибки английской администрации проистекали из-за неспособности людей заурядного ума представить себе общественные отношения, коренным образом отличающиеся от тех, с которыми они хорошо были знакомы на практике. Поскольку в Англии привыкли к крупным поместьям и крупным землевладельцам, английские правители сочли само собой разумеющимся, что и Индия должна иметь крупное землевладение; и, осмотревшись в поисках какого-нибудь сословия, на котором можно было бы остановить выбор, они обратили внимание на сборщиков налогов, называемых заминдарами. «Заминдар, – пишет проницательный историк Индии*, – имел некоторые характерные для землевладельца признаки: он собирал арендные платежи с жителей определенного района, управлял земледельцами этого района, жил, окруженный сравнительным блеском, а когда умирал, то ему наследовал его сын. Поэтому незамедлительно сделали вывод о том, что заминдары были собственниками земли, землевладельческой аристократией и землевладельческим нетитулованным дворянством Индии. Не было принято во внимание то обстоятельство, что заминдары, хотя и собирали ренту, не удерживали ее в своих руках, а за малым вычетом передавали правительству. Не приняли во внимание и то, что, если заминдары управляли райятами и во многих отношениях пользовались над ними деспотической властью, все же они обращались с райятами не как со своими арендаторами, держащими участки принадлежащей заминдарам земли в соответствии с писаными или неписаными, срочными или бессрочными соглашениями. Райят был наследственным владельцем, и заминдар не имел законного права согнать его с занимаемой земли; заминдар должен был отчитываться за каждый фартинг, полученный им с райята; и если из всей собранной суммы заминдар удерживал сверх той не большой доли, которую ему было дозволено получать в качестве платы за сбор налогов, хотя бы одну ану, то удерживал ее посредством мошенничества».
* Мill. Нistory of British India, book VI, ch. 8.
«В Индии, – продолжает этот историк, – представилась возможность, не имеющая себе параллелей в мировой истории. После носителя верховной власти самую значительную часть права на землю имели люди, непосредствен но возделывающие ее. Заминдарам можно было бы легко предоставить полную компенсацию за те права, которыми они обладали. Было принято великодушное решение принести в жертву делу улучшения земледелия права собственности суверена. Побуждения к улучшению, даваемые собственностью и так справедливо оцененные правительственной властью, можно было сообщить тем людям, на которых эти побуждения воздействовали бы несравнимо сильнее, нежели на любой другой класс людей. Эти побуждения можно было сообщить тем людям, которые во всех странах являются единственными творцами главных улучшений в сельском хозяйстве, – тем самым людям, которые непосредственно заняты обработкой земли. И мера, достойная того, чтобы стать в один ряд с благороднейшими мерами, когда-либо предпринимавшимися во имя прогресса какой-либо страны, помогла бы вознаградить индийский народ за те страдания, которые он столь долго претерпевал вследствие дурного правления. Но законодателями были английские аристократы; и аристократические предрассудки возобладали».
Принятая мера оказалась совершенно неудачной в тех основных своих результатах, которых ожидали ее исполненные благих намерений творцы. Непривычные к оценке степени, в которой даже такое разнообразие обстоятельств, какое существует в пределах одного королевства, видоизменяет функционирование любого данного учреждения, эти люди обольщались той мыслью, что создали во всех провинциях Бенгалии землевладельцев английского типа, а в действительности оказалось, что они создали всего лишь землевладельцев ирландского типа. Эта новая землевладельческая аристократия обманула все возлагавшиеся на нее надежды. Она ничего не сделала для улучшения своих поместий, зато сделала все для собственного разорения. Поскольку в Индии не было приложено таких стараний, как в Ирландии, для того чтобы дать землевладельцам возможность избежать последствий их расточительности, почти всю землю в Бенгалии пришлось секвестровать и продать за долги и неуплату налогов, и в течение жизни одного поколения большинство прежних заминдаров перестали существовать. Теперь их место заняли другие семьи, по большей части потомки калькуттских заимодавцев или чиновников-индийцев, обогатившихся при английском правлении и живущих на доставшейся им земле бесполезными трутнями. Все те денежные выгоды, которыми правительство пожертвовало ради создания такого класса, в лучшем случае были растрачены впустую4.
4 [В первоначальном тексте далее следовали такие абзацы: «Но в этой плохо продуманной мере был один искупающий момент, которому, вероятно, можно приписать весь прогресс, достигнутый с тех пор бенгальскими провинциями в производстве и размерах доходов. Действительно, райятов низвели до положения арендаторов, снимающих землю у заминдаров, но арендаторов, обладающих правом постоянного, вечного владения землей. Заминдарам была предоставлена возможность определять размеры ренты по собственному усмотрению, но будучи установлены однажды, арендные платежи уже никогда не должны были изменяться. Это правило стало законом и соблюдаемой на практике нормой земельной аренды в самой процветающей части индийских владений Британии.
В тех районах Индии, где британское владычество было установлено позднее, избежали грубой ошибки – не одарили бесполезное сословие крупных землевладельцев пожалованиями из государственных доходов, но, не свершив дурного, не сделали и хорошего. Администрация сделала для райятов менее того, что требовали сделать для них созданные администрацией же землевладельцы».
Эти абзацы были опущены как неверные. – См. примечание 1871 г. далее на с. 20 в 3-м издании (1852 г.). В это издание были внесены упоминания о Мадрасе и Бомбее с утверждением о том, что «рента с земли каждого качества установлена навечно». Это не верное утверждение вычеркнуто в 4-ом издании (1857 г.), в которое внесено упоминание о северо-западных провинциях.]
В тех районах Индии, где британское владычество было установлено позднее, избежали грубой ошибки – не одарили бесполезное сословие крупных землевладельцев пожалованиями из государственных доходов. В большей части Мадрасского президентства и некоторой части Бомбейского президентства сам земледелец платит ренту непосредственно администрации. В северо-западных провинциях администрация заключала соглашение об аренде со всей деревенской общиной коллективно, определяя долю, которую должен платить каждый член общины, но налагая на всех ее членов солидарную ответственность за недоимки каждого. Но в большей части Индии сами земледельцы не получили вечной аренды и фиксированной ренты. Администрация управляет землей на основании того принципа, в соответствии с которым управляет своим поместьем хороший ирландский землевладелец, – не подчиняет поземельные отношения действию конкуренции, не спрашивает у земледельцев, какую арендную плату они обещают платить, но сама определяет, какие ренты они в состоянии выплатить, предъявляя требования в соответствии с этой оценкой. Во многих районах, в которых одна часть земледельцев считается арендаторами других крестьян, администрация предъявляет налоговые требования только к тем жителям, которых рассматривает как наследников первопоселенцев или завоевателей селения и которые зачастую образуют многочисленную группу. Иногда размер ренты устанавливается всего на 1 год, иногда на 3 года или на 5 лет; по нынешняя политика имеет неизменную тенденцию к установлению долгосрочных аренд, срок действия которых в северных провинциях Индии достигает 30 лет. Этот порядок не просуществовал в течение времени, достаточного для того, чтобы опыт показал, насколько стимулы к улучшению, порождаемые в земледельцах долгосрочной арендой, слабее воздействия, оказываемого правом вечного пользования землей*. Но две системы – годичная аренда и краткосрочная аренда – осуждены необратимо. Эти системы можно назвать удачными лишь по сравнению с существовавшим прежде безграничным угнетением. Их никто не одобрял и никто не смотрел на них иначе, как на временную меру, которая будет устранена тогда, когда более полное знание возможностей страны позволит иметь данные, необходимые для установления какого-нибудь более постоянного порядка.
* [1871 г.] После того как были написаны эти слова, администрация в Индии приняла решение о трансформации в северных провинциях долгосрочных аренд в вечные с уплатой фиксированных рент.
§ 1. Когда было написано и опубликовано первое издание этой работы1, вопрос о том, что делать с коттерским населением, был самым настоятельным из стоявших перед английским правительством. Большая часть (8 млн.) населения, долго пребывавшая в безнадежной инертности и крайней нищете в условиях коттерства, была доведена действием этой системы до того, что имела возможность питаться лишь самой плохой пищей и не была способна ни желать, ни делать что-либо для улучшения своей участи. Наконец, из-за неурожая и этой скудной пищи население было погружено в такое состояние, выходом из которого, по-видимому, была или смерть, или постоянное содержание на чужие средства, или радикальное изменение экономических порядков, при которых до той поры население имело несчастье жить. Такая настоятельная необходимость привлекла внимание законодательной власти и нации, но едва ли можно сказать, что это внимание имело серьезное последствие, ибо в то время, как бедствие было порождено системой земельной аренды, лишавшей людей всякого побуждения к усердию или бережливости, за исключением страха перед голодной смертью, парламент, даровав этим людям законное право притязать на помощь благотворительности, предоставил средство, которое должно устранить даже это побуждение; в то же время для уничтожения причины этого зла не было сделано ничего – ограничились пустыми сетованиями, хотя отсрочка решения проблемы обошлась государственной казне в 10 млн. ф. ст.
1 [Эти слова были внесены в 3-е издание (1852 г.), а следующее предложение переведено из настоящего времени в прошедшее.]
«Нет надобности, – заметил я тогда, – приводить доводы для доказательства того, что коренной причиной всех экономических бедствий Ирландии является коттерство; что ожидать трудолюбия, полезной деятельности, какого-либо иного ограничения роста населения, кроме смерти или хотя бы малейшего уменьшения нищеты, в то время как в стране господствует практика определения арендных платежей-крестьян конкуренцией, – значит ожидать винных ягод от репейника и гроздьев винограда от терновника. Если наши практические государственные мужи не созрели для признания этого факта или если, признавая его в теории, они ощущают его реальность недостаточно остро для того, чтобы найти в себе силы выработать на основании этого факта какую-нибудь линию поведения, то существует еще одно соображение, причем соображение чисто материального порядка, от которого они не найдут возможности уклониться. Если урожаи той единственной культуры, которой народ до сих пор кормился, по-прежнему будут ненадежны, то либо необходимо, дать новый и мощный импульс совершенствованию искусства ведения сельского хозяйства и трудолюбию, либо земля Ирландии не сможет более кормить население, численность которого будет хотя бы приблизительно равняться нынешней. Весь продукт западной половины этого острова, без каких-либо вычетов для уплаты ренты, ныне будет недостаточным для того, чтобы постоянно кормить все население этой части Ирландии; и из года в год эти люди по необходимости будут оставаться статьей расхода в имперском бюджете до тех пор, пока их численность не будет сокращена либо эмиграцией, либо голодной смертью до уровня, соответствующего низкому состоянию их производства, или когда не будут изысканы средства для того, чтобы сделать их промышленность более производительной».
2 С тех пор как были написаны эти слова, никем не предвиденные события спасли английских правителей Ирландии от трудностей, которые были бы справедливой карой за проявленные ими безразличие и недостаток предусмотрительности. Ирландия с ее сельским хозяйством, ведущимся на основе коттерства, не могла более обеспечивать свое население продовольствием. Парламент, думая помочь злу, создал только побуждения к росту численности населения, но вовсе не к улучшению производства. Однако помощь, которая не была предоставлена ирландскому параду мудростью политиков, пришла из неожиданного источника. Система самофинансирующейся эмиграции, предложенная Уэйкфилдом, была приведена в действие на основе принципа добровольности и в гигантском масштабе (заработки первых поселенцев пошли на оплату издержек перевозки последующих колонистов). К настоящему времени численность населения сократилась до уровня, когда при существующей системе ведения сельского хозяйства все оставшиеся могут найти себе работу и средства к жизни. Сравнение результатов переписей 1851 и 1841 гг. показывает, что население сократилось примерно на 1,5 млн. человек. Следующая перепись (перепись 1861 г.) показывает дальнейшее сокращение населения примерно на 500 тыс. человек. Таким образом, ирландцы нашли путь на тот цветущий континент, который сможет на протяжении жизни нескольких поколений обеспечивать одинаковым достатком прирост населения всего мира. Ирландское крестьянство научилось обращать взор на лежащий за океаном рай земной как на надежное убежище и от угнетения саксов, и от тирании природы. Не может быть сомнений, что с этих пор, как бы значительно ни сократились возможности найма сельскохозяйственных рабочих при общем внедрении по всей Ирландии английских методов ведения хозяйства или вследствие того, что всю Ирландию превратили бы в пастбище, подобно графству Сазерленд, лишние люди будут мигрировать в Америку с той же стремительностью и точно также не требуя от нации расходов, как это сделал миллион ирландцев, отправившихся туда в течение трех лет, предшествовавших 1851 г. Люди, полагающие, что земля страны существует ради нескольких тысяч землевладельцев и что, пока рента исправно платится, общество и правительство выполняют свое предназначение, могут увидеть в этом исходе счастливое завершение ирландских затруднений.
2 [Этот и два следующих абзаца внесены в 3-е издание (1852 г.) и заняли место § 2 первоначального текста.]
Но теперь иное время, да и человеческое сознание находится не в таком состоянии, чтобы можно было отстаивать подобные оскорбительные притязания. Земля Ирландии, земля любой страны принадлежит народу этой страны. Отдельные лица, называемые землевладельцами, не имеют никакого права, в силу нравственности и справедливости, на что-либо, кроме ренты или компенсации за ее рыночную стоимость. Что касается самой земли, то главный вопрос состоит в том, посредством ка кого способа присвоения и возделывания ее можно сделать наиболее полезной для всего населения в целом. Для собственников ренты может оказаться весьма удобным то, что основная масса жителей, отчаявшись найти справедливость в стране, где они и их предки жили и страдали, стала искать на другом материке ту земельную собственность, в которой им отказали на родине. Но законодательному собранию империи следует смотреть на вынужденную эмиграцию миллионов людей иными глазами. В тех случаях, когда население какой-либо страны покидает ее еn masse (целиком) потому, что правительство этой страны не желает дать им место для жизни, такое правительство осуждают и признают виновным. Нет никакой необходимости лишать землевладельцев хотя бы фартинга из денежной стоимости их законных прав; но справедливость требует, чтобы людям, непосредственно возделывающим землю, была предоставлена возможность стать в Ирландии тем, чем они станут в Америке, – собственниками той земли, которую они обрабатывают.
В не меньшей мере требует этого и политическое благоразумие. Люди, не знающие ни Ирландии, ни какой-либо другой страны, берут английскую практику в качестве единственной нормы социального и экономического совершенства и предлагают как единственное средство против ирландской нищеты превращение коттеров в наемных работников. Но это предложение является планом улучшения скорее ирландского сельского хозяйства, нежели положения ирландского народа. Состояние поденщика не имеет в себе волшебной силы, которая чудодейственным образом вселила бы предусмотрительность, бережливость или самоограничение в сознание народа, лишенного этих качеств. Если бы всех ирландских крестьян можно было обратить в наемных работников, а обычаи, привычки и нравственные особенности народа остались бы прежними, мы попросту увидели бы 4 или 5 млн. людей, живущих в состоянии поденщиков в той же самой нищете, в которой они жили ранее в состоянии коттеров, – столь же пассивных при отсутствии всяких удобств, столь же безрассудных в своем размножении и, возможно, даже столь же безразличных к выполняемой ими работе, поскольку их нельзя было бы уволить в массовом порядке, а если бы это и было возможно, то такое увольнение означало бы всего лишь перевод их на содержание за счет налога на вспомоществование бедным. Совершенно иной результат дало бы превращение этих людей в крестьян-собственников. Для возрождения народа, который в смысле трудолюбия и предусмотрительности должен учиться буквально всему, который, как признано всеми, является одним из самых отсталых европейских народов по своим рабочим качествам, требуются самые могущественные побуждения, которыми можно стимулировать эти качества; а нет стимула, который по силе своей был бы сравним с правом собственности на землю. Постоянные собственность на землю и заинтересованность в ней тех, кто ее обрабатывает, являются почти что гарантией самого неутомимого трудолюбия; земельная собственность является и наилучшим из всех известных на сегодня, хотя и не абсолютно надежным, средством предупреждения перенаселения, и там, где она оказалась несостоятельной в этом качестве, всякое иное устройство потерпело бы гораздо более вопиющую неудачу; чисто экономическими средствами это зло не устранить.
Потребности Ирландии сходны с потребностями Индии. В Индии, хотя администрация и совершала время от времени серьезные ошибки, никто никогда не предлагал согнать райятов или крестьян-фермеров с занимаемых ими наделов под предлогом улучшения сельского хозяйства; изыскиваемый путь улучшения сельского хозяйства состоит в том, чтобы сделать аренду индийских крестьян более надежной, гарантированной, и единственное расхождение во мнениях сводится к тому, что одни настаивают на предоставлении земли райятам в вечную аренду, а другие полагают, что достаточно будет и долгосрочных аренд. Тот же самый вопрос стоит и в отношении Ирландии; и было бы праздным делом отрицать, что долгосрочные аренды при таких землевладельцах, какие иногда встречаются, творят чудеса даже в Ирландии. Но в этом случае долгосрочные аренды должны предусматривать низкую ренту. Для избавления от коттерства ни в коем случае нельзя полагаться только на долгосрочные аренды. На протяжении всего существования коттерства сроки действия соглашений об аренде всегда были длительными: 21 год или срок трех жизней были обычными сроками. Но поскольку величину арендных платежей определяла конкуренция, поднимавшая их сверх того, что мог заплатить арендатор, последний не имел благотворной заинтересованности в земле, да и не мог приобрести ее никаким усердием, поэтому преимущество, предоставляемое соглашением об аренде, было практически номинальным. В Индии администрация – там, где она опрометчиво не передала свои права собственности заминдарам3, – способна предотвратить эту беду, потому что, будучи сама землевладельцем, она может определять величину ренты по своему собственному усмотрению; но если земля принадлежит частным лицам, а размер арендных платежей определяет конкуренция и конкурентами являются крестьяне, бьющиеся за существование, то номинальная рента неизбежна, если только население не так малочисленно, что сама конкуренция станет номинальной. Большинство землевладельцев будут стремиться заполучить те деньги и ту власть, которые предоставляются немедленно; и пока землевладельцы находят коттеров, готовых предложить им сколь угодно высокую арендную плату, бесполезно полагаться на самоотречение землевладельцев от их собственных выгод ради пользы других в деле ограничения этой порочной практики.
3 [Это придаточное предложение внесено в 3-е издание (1852 г.).]
Вечное владение служит более сильным стимулом к улучшению, нежели долгосрочная аренда – не только по тому, что даже самая долгосрочная аренда проходит, прежде чем истечет срок ее действия, через все многообразие краткосрочных аренд вплоть до полного их отсутствия, но и по более глубоким причинам. Было бы весьма поверхностным с нашей стороны не принимать во внимание, даже в чисто экономических рассуждениях, влияние воображения; в аренде «На вечные времена» присутствует некое положительное качество, которого нет даже в самой долгосрочной аренде. Даже если срок аренды достаточно продолжителен для того, чтобы охватить жизнь детей и всех дорогих человеку людей, все же до тех пор, пока человек не достигнет той высокой степени умственного и нравственного развития, при которой общественное благо (также объемлющее вечность) приобретает высшее господство над его чувствами и желаниями, он не будет напрягать свои силы с одинаковым на протяжении всего срока аренды рвением для того, чтобы увеличивать ценность владения, которое лично для него с каждым годом все более обесценивается. Кроме того, пока с земельной собственностью будет связана вечность владения, как это и есть во всех странах континентальной Европы, аренда земли на ограниченный срок, каким бы он ни был продолжительным, должна, разумеется, считаться чем-то менее важным и достойным. Стремление получить такую аренду на срок будет вызывать у людей меньшее рвение, а получив ее, они будут испытывать меньшую привязанность к арендуемой земле. Но в стране, где господствует коттерство, вопрос о вечности аренды имеет совершенно второстепенное значение по сравнению с более важным вопросом. Вопросом ограничения арендных платежей. Регулирование ренты, уплачиваемой капиталистом, который ведет хозяйство ради получения прибыли, а не ради пропитания, можно, ничем не рискуя, уступить конкуренции. Но этого нельзя делать в отношении ренты, уплачиваемой непосредственными производителями, если только они не станут более цивилизованными и развитыми, однако такого состояния трудящиеся пока нигде не достигли и не могут легко достичь при подобной системе аренды земли. Арендные платежи крестьян никогда не следует устанавливать произвольно, не следует также определять их размеры по усмотрению землевладельца; настоятельно необходимо, чтобы их размер определялся либо обычаем, либо законом; и там, где не установился взаимовыгодный обычай, такой, как тосканская испольщина, разум и опыт требуют, чтобы власть определила неизменную величину ренты, обратив, таким образом, произвольную ренту в фиксированную, а фермера – в крестьянина-собственника.
Наиболее эффективный способ осуществления этого изменения в достаточно значительном для полного уничтожения коттерства масштабе – прямое и полное выполнение принятого парламентом закона, который превратил бы всю землю Ирландии в собственность арендаторов, обязав их выплачивать в качестве фиксированной арендной платы ту ренту, которую они платят ныне в действительности, а не номинально. Это под названием «Постоянства владения» было одним из требований Ассоциации рипилеров в наиболее успешный период их агитации; и суть этого требования лучше сего была выражена словами «оценка и вечность», принадлежащими Коннеру, самому первому, рьяному и неутомимому проповеднику такого изменения*. При условии, что землевладельцам будет выплачена компенсация за теперешнюю стоимость возможного увеличения ренты, от которого их вынуждают отказаться, в такой мере не было бы ничего несправедливого. В этом случае нарушение существующих общественных отношений едва ли было бы более сильным, чем то, которое совершили министры Штейн и Гарденберг, когда в начале нашего столетия они серией эдиктов осуществили целый переворот в состоянии земельной собственности прусского государства и увековечили для потомства свои имена в числе величайших благодетелей своей страны. Фон Раумеру и Гюставу де Бомону, просвещенным иностранцам, пишущим об Ирландии, такого рода средство для излечения от недуга представлялось столь очевидным и верным, что им трудно было понять, как получилось, что это дело все еще не свершено.
* Автор многочисленных памфлетов, озаглавленных: «True Political Economy of Ireland», «Letter to the Earl of Devon», «Two Letters on the Rackrent Oppression of Ireland», и др. Коннер с 1832 г. Ведет агитацию в поддержку этой меры.
Однако эта мера означала бы прежде всего полную экспроприацию собственности высших классов ирландского общества; а если изложенные нами принципы справедливы, то такое преобразование может быть оправдано только в том случае, когда оно является единственным средством для достижения значительного общественного блага. Во-вторых, полное устранение всяких иных землевладельцев, кроме крестьян-собственников, само по себе было бы отнюдь не желательно. Важную часть хорошей сельскохозяйственной системы составляют крупные фермы, на которых возделывание земли осуществляется с применением значительных капиталов и которые являются собственностью людей, получивших наилучшее образование, какое только может дать страна; людей, способных благодаря своему образованию оценивать научные открытия и имеющих возможность проводить дорогостоящие эксперименты, несмотря на долгосрочную отдачу и сопряженный с этим риск. Таких землевладельцев много даже в Ирландии; и изгнание их из поместий было бы несчастьем для общества. Кроме того, среди находящихся ныне в аренде участков значительную часть составляют такие, которые, вероятно, все же слишком малы для того, чтобы, в случае их сохранения, систему крестьянской собственности на землю можно было испытать при максимально благоприятных для нее условиях; да и нынешние арендаторы не всегда являются теми людьми, каких было бы желательно видеть в качестве первых владельцев принадлежащих им на правах собственности крестьянских наделов. Среди нынешних арендаторов много людей, на которых появление надежды приобрести земельную собственность благодаря усердию и бережливости возымело бы более благотворное воздействие, нежели немедленное предоставление им самой земельной собственности4.
4 [Здесь в 3-м издании (1852 г.) был снят следующий раздел первоначального текста:
«§ 5. Некоторые люди, желающие избежать понятия «постоянство владения», но отказывающиеся удовлетвориться чем-либо, кроме той или иной меры, действие которой охватывало бы всю страну, выдвинули предложение о повсеместном введении «арендного права». Под этим двусмысленным выражением смешивают две вещи. В дискуссии по ирландским вопросам это выражение обычно означает господствующую в Ольстере практику, которая фактически является постоянством владения. Эта практика предполагает ограничение ренты обычаем, хотя и не законом, ограничение, не будь которого, арендатор не смог бы приобрести благотворной, отчуждаемой и пользующейся спросом доли в занимаемом им участке. Существование этой практики в высшей степени полезно и является одной из главных причин того превосходства в эффективности земледелия и благополучии населения, которым обладает Ольстер несмотря на то, что в этой области собственность подверглась более мелкому дроблению, чем в других. Но трансформировать это ограничение ренты обычаем в юридическое ограничение и придать этому юридическому ограничению всеобщую силу значило бы установить постоянство владения в законодательном порядке, возражения против чего уже изложены.
То же самое название (арендное право) в последние годы стали применять, особенно в Англии, по отношению к чему-то совершенно иному – и не достигающему настоятельной необходимости настолько, насколько превзошло бы необходимость принудительное проведение в жизнь ольстерского обычая. Это английское арендное право, с которым, стремясь добиться одобрения этого права законодательной властью, связал свое имя некий человек, пользующийся высоким авторитетом в науке о сельском хозяйстве, равносильно не чему иному, как положению, по которому землевладелец после истечения срока действия соглашения об аренде должен был бы выплачивать арендатору компенсацию за «неисчерпанные возможности улучшения». Разумеется, это весьма желательное положение, касающееся, однако, только фермеров-капиталистов и тех улучшений, которые осуществлены посредством вложения денег; улучшений, ценность и стоимость которых могли бы точно определить опытный земельный агент или жюри, составленное из фермеров. Однако улучшения, которых следует ожидать от земледельцев-крестьян, являются результатом не денежных расходов, но затрат крестьянского труда, приложенного в столь разные моменты и в таких незначительных количествах, что они не поддаются оценке. Компенсацию за такой труд нельзя предоставить на основе какого-либо иного принципа, кроме выплаты арендатору всей разницы между стоимостью, которую имела арендованная им собственность в момент, когда он вступил во владение ею, и стоимостью, которую эта собственность получила к моменту, когда арендатор перестал владеть ею; это столь же действенным образом уничтожило бы право собственности землевладельца, как если бы размер ренты был фиксирован на вечные времена, в то же время это не давало бы столь же сильных побуждений тому землевладельцу, который совершенствует свое хозяйство столько же по любви и страсти к земле, сколько по расчету, и для которого его собственная земля есть предмет весьма отличный от самой щедрой из всех возможных денежных компенсаций за нее.]
Однако есть меры более мягкие, которые неуязвимы для подобных возражений, хотя, если бы их осуществить в широких масштабах, какие только возможны, желаемая цель была бы в значительной степени достигнута. Одной из таких мер было бы принятие закона, в соответствии с которым любой человек, осваивающий участок пустоши, становится собственником этого участка при условии уплаты на вечно фиксированной ренты, равной умеренному проценту от стоимости этого участка в невозделанном виде. Разумеется, непременным условием этой меры было бы возложение на землевладельцев обязанности уступать пустующие земли (если они не находятся под [арками, садами и т. д.) во всех случаях, когда бы их ни потребовали в целях освоения. Другой целесообразной мерой – причем такой, в осуществлении которой могли бы участвовать отдельные лица, – была бы скупка возможно большего количества земли, предлагаемой в продаже, и перепродажа этой земли мелкими участками в качестве крестьянской собственности. Одно время проектировалось создание общества (хотя попытка учредить его оказалась неудачной), строящего свою деятельность на принципах в той мере, в какой это возможно, – обществ фригольдерского землевладения, столь успешно созданных в Англии главным образом не ради улучшения сельского хозяйства, но в целях оказания влияния на выборы5.
5 [От занимавших в 1-м издании 5 страниц доводов в пользу мер по освоению пустующих земель в 3-м издании (1852 г.) осталось немногим более того, что опубликовано здесь и что получило свою современную форму в 5-м издании (1862 г.). В 1-м издании эти до воды начинались так: «Нет надобности распространять их действие на все население или всю землю. Достаточно будет и того, чтобы имелась земля, на которой можно расселить столь значительную часть населения, что на остальной территории страны не придется содержать большее число людей, чем это совместимо с ведением сельского хозяйства на основе крупных ферм и наемного труда. Для достижения этой цели очевидные возможности предоставляют пустующие земли, которые, по счастью, столь обширны и в значительной своей части настолько легко поддаются освоению, что являют собой средство, при помощи которого можно было бы превратить почти все избыточное население в крестьян-собственников этих земель, не делал арендаторов собственниками».
После этого довода шел следующий отчет о проведенных в Англии и связанных с именем Фергуса О'Коннора экспериментах: «Существуют, впрочем, другие средства, при помощи которых можно было бы немало сделать для распространения крестьян-собственников даже на площади, уже возделываемой. В настоящее время в нескольких районах Англии проводится эксперимент по созданию хозяйств крестьян-собственников. Проект этот – чартистского происхождения, и первая основанная в соответствии с ним колония ныне действует в полную силу близ Риксмэнсворта в Хертфордшире. Замысел этого плана таков. Средства, собранные по подписке, вверяются акционерной компании. На часть этих средств было куплено поместье площадью несколько сотен акров. Это поместье было поделено на участки в 2, 3 и 4 акра, на каждом участке ассоциация строила дом. Эти участки сдавали в аренду определенным работникам, которым также авансировали такие суммы, которые считались достаточным капиталом для обработки земли лопатой. Ежегодные платежи на общую сумму, позволяющую акционерной компании получать доход в размере 5 % от вложенных в это предприятие средств, были разделены между этими участками и взимались в виде фиксированной умеренной ренты, которая никогда и ни при каких обстоятельствах не должна быть увеличена. Таким образом, арендаторы с самого начала являются собственниками занимаемых наделов, организаторы ассоциации хотят, чтобы арендаторы выкупили уплачиваемую ими ренту за счет сбережений из продукта своего труда, и рассчитывают на этот выкуп.
Инициатор этого эксперимента, по-видимому, успешно опроверг (перед судилищем, никоим образом не благоволившим к нему – комиссией палаты общин) обвинения, которые были щедро обрушены на его проект и избранный им способ его осуществления. Если даже окончательный результат этого эксперимента окажется неблагоприятным, то причина неудачи будет лежать в частных вопросах управления, а не в принципе. Эти хорошо продуманные организации предоставляют способ, посредством которого частный капитал может принять участие в реконструкцию);, и т. д. В 1-м издании было сказано, что «в настоящий момент как будто нет причин думать» о том, что исход эксперимента будет неблагоприятным; а во 2-м издании было введено упоминание о парламентском расследовании. О дальнейшей истории Национальной земельной компании см.: L. I. Jеbb. Small Holdings, 1907, р. 121.]
Это способ, посредством которого частный капитал может быть использован в деле перестройки общественного и сельского хозяйства Ирландии – не только без каких либо жертв со стороны собственника этого капитала, но и со значительной прибылью для него. Примечательный успех Общества по улучшению пустующих земель, которое действовало в соответствии с гораздо менее выгодным для арендаторов планом, является примером того, на что можно побудить ирландских крестьян, предоставив им достаточную гарантию в том, что сделанное ими пойдет им же на пользу. Нет даже необходимости принимать вечность владения в качестве непременного, не допускающего исключений правила; если предоставить фермерам возможность покупать занимаемые ими фермы на средства, которые они смогут приобрести, как быстро приобретали их арендаторы Общества по улучшению пустующих земель под воздействием благотворной системы, установленной этим обществом*, то достаточной мерой будет и сдача участков в аренду на длительные сроки при уплате умеренной ренты, подобной той, какую взимало указанное общество. При выкупе участков иммобилизованный капитал ассоциации будет высвобождаться, что позволит ей возобновить свою деятельность в каком-нибудь ином месте.
* [1857 г.] Хотя это общество в годы, последовавшие за голодом, было вынуждено прекратить свою деятельность, память о его достижениях следует сохранить. Привожу выдержку из отчета, представленного этому обществу в 1845 г. его способным управляющим полковником Робинсоном и включенного в: «Proceedings of Lord Devon’s Commission», р. 84.
«245 арендаторов – многие из которых всего лишь несколько лет назад пребывали в состоянии, граничащем с пауперизмом, занимал мелкие участки, площадью от 10 до 20 акров земли каждый, своим собственным свободным трудом при помощи общества осуществили улучшения своих хозяйств общей стоимостью 4396 ф. ст., причем 605 ф. ст. из этой суммы было прибавлено к стоимости ферм в течение последнего года, что на каждого арендатора составляет 17 ф. ст. 18 шилл. за весь срок и 2 ф. ст. 9 шилл. за последний год; выгодой от этих улучшений каждый арендатор будет пользоваться на протяжении времени, остающегося до истечения соглашений об аренде, которые заключены на 31 год.
Эти 245 арендаторов и члены их семей, обрабатывал землю лопатами, подняли и освоили для земледелия 1032 акра земли, прежде бывшей непроизводительной горной пустошью, и в прошлом году взрастили на этой площади урожай, оцененный компетентными, имеющими практический опыт лицами в 3896 ф. ст., что составляет 15 ф. ст. 18 шилл. В расчете на каждого арендатора. Фактически находящийся на их фермах скот, состоящий из коров, лошадей, овец и свиней, оценивается в соответствии с ценами, установившимися в настоящее время на соседних рынках, в 4162 ф. ст., из которых 1304 ф. ст. было добавлено к общей стоимости скота за период с февраля 1844 г., что составляет на каждого арендатора 16 ф. ст. 19 шилл. за весь период и 5 ф. ст. 6 шилл. – за прошлый год, в течение которого стоимость их скота увеличилась, таким образом, на сумму, равную их теперешней ежегодной ренте. Статистические таблицы и отчеты, на которые даны ссылки в предшествующих докладах, показывают, что арендаторы, в общем, улучшают свои маленькие хозяйства и увеличивают объем своих сельскохозяйственных работ и урожаи почти в прямой зависимости от численности трудоспособных лиц обоего пола, входящих в состав их семей».
Нельзя привести более убедительного показания, свидетельствующего о том, что при любой сносной системе землепользования сельское хозяйство, ведущееся на основе мелких хозяйств, дает большее количество валового и даже чистого продукта; и достойно внимания то обстоятельство, что у мелких держателей трудолюбие и настойчивость достигают наивысшего уровня. Полковник Робинсон указывает, как на исключение из примечательного и стремительного успеха в деле улучшения земледелия, на некоторых арендаторов, «занимавших фермы площадью более 20 акров. Эти арендаторы слишком часто не обладали тем настойчивым трудолюбием, которое необходимо для успешного проведения улучшений в гористой местности».
§ 2.6 Все предшествующее было написано мною в 1856 г. С тех пор великий кризис ирландского производства усугубился еще более, и необходимо рассмотреть, каким образом нынешнее состояние ирландского хозяйства влияет на высказанные в предшествующей части этой главы мнения относительно перспектив или практических мер устранения этого кризиса.
6 [Начинающийся с этого краткий раздел был внесен в 5-е издание (1862 г.). В 6-м издании (1865 г.) этот раздел был опущен и внесен публикуемый ныне § 2.]
Коренное изменение в ирландской ситуации заключается в огромном сокращении числа коттеров, порождающем надежду на их полное уничтожение. Число мелких владений значительно уменьшилось, а число владений средних размеров – возросло; это засвидетельствовано в статистических отчетах, что в достаточной мере доказывает всеобщность этого явления, и все данные показывают, что эта тенденция продолжает развиваться*. Вероятно, для осуществления этого переворота в землепользовании достаточной причиной оказалась отмена хлебных законов, вынудившая Ирландию перейти от экспорта продуктов земледелия к экспорту продуктов пастбищного животноводства. Управлять скотоводческим хозяйством может только фермер-капиталист или помещик. Но перемену, сопряженную со столь значительным вытеснением населения, в огромной мере облегчили и ускорили как массовая эмиграция, так и величайший из всех когда-либо предоставлявшихся Ирландии каким-либо правительством дар – закон об обремененных долгами поместьях, лучшие положения которого за время, истекшее с момента его принятия, включены в общественную систему этой страны деятельностью суда по делам земельной собственности. Есть основания полагать, что на значительнейшей части ирландской земли ныне хозяйствуют либо помещики, либо мелкие фермеры-капиталисты. Имеются веские доказательства того, что эти фермеры богатеют и накапливают капитал, о чем, в частности, свидетельствует огромное увеличение вкладов в тех банках, основную клиентуру которых они составляют. В той мере, в какой речь идет об этом классе, главным недостатком нынешних поземельных отношений является по-прежнему отсутствие гарантированности владения арендуемой землей или гарантированной компенсации за улучшения владений. Поиски средств удовлетворить эти потребности занимают ныне внимание наиболее компетентных людей. Обращение, сделанное судьей Лонгфилдом осенью 1845 г., и произведенная этим обращением сенсация составляют эпоху в решении этих проблем. И ныне положение таково, когда мы можем с уверенностью ожидать, что в течение ближайших лет будет сделано нечто существенное.
* Однако здесь существует отчасти и противоположное течение, о котором мне не приходилось встречать упоминания в печати. «Через суд по делам земельной собственности землею в Ирландии завладел класс, который, не будучи очень многочисленным, все же достаточно велик для того, чтобы причинить значительное зло, тот единственный из всех класс, представители которого менее всего склонны признать обязанности, сопряженные с положением землевладельца. Этот класс состоит из мелких городских торговцев, которые, занимаясь скопидомством, зачастую сочетающимся с раздачей денег в долг под ростовщические проценты, сумели в течение долгой жизни наскрести столько денег, что собранные суммы позволяют им купить участки земли площадью от 50 до 100 акров. Эти люди никогда не помышляли о том, чтобы превратиться в фермеров, но гордясь своим положением лендлордов, приступили к выжиманию из своих владений максимальной прибыли. Недавно моему вниманию представился пример такого рода. Арендаторы, снимающие землю в поместье, о котором идет речь, к моменту покупки этого поместья его нынешним владельцем лет 20 назад жили в состоянии вполне сносного достатка. В течение этого времени владелец поместья трижды повышал их арендные платежи; и ныне, как сообщил мне приходской священник, рента почти вдвое больше той, какую они платили вначале, когда поместье попало в руки нынешнего собственника земли. Результатом этого является то, что, люди, прежде жившие более или менее сносно, теперь низведены до нищеты; двое крестьян бросили арендуемую ими землю и поселились на прилегающем торфяном болоте, где и существуют, надеясь добыть себе пропитание случайными заработками. Если нынешнего собственника поместья не застрелят, то он нанесет себе ущерб ухудшением своей собственности, но тем временем выжмет из нее 8-10 % от суммы, затраченной на ее покупку. Это вовсе не редкий случай. Скандалы, вызываемые такими случаями, бросают тень и на дела совершенно отличного и законного порядка, когда удаление арендаторов с земли является попросту актом милосердия по отношению ко всем заинтересованным сторонам.
Страстное желание помещиков избавиться от коттеров в не которой степени нейтрализовано также и столь же сильным желанием посредников заполучить коттеров. Около одной четверти всей земли в Ирландии находится в долгосрочной аренде; в тех случаях, когда соглашение об аренде заключено давно, получаемая рента, в общем, гораздо ниже той, которая соответствовала бы действительной стоимости земли. Редко случается, чтобы землю, сданную в долгосрочную аренду, обрабатывал владелец аренды – вместо этого он пересдает снятую им землю в аренду беднякам на условии уплаты разорительной ренты и живет на складывающуюся в его пользу разницу между той рентой, которую он получает, и той, которую платит сам. Сроки некоторых таких соглашений всегда близятся к истечению, и, по мере того как они подходят к концу, у посредника не остается никакой иной заинтересованности в арендуемой земле, кроме выжимания из нее максимальной прибыли в течение остающегося до конца срока ценой какого угодно ухудшения земли. Для удовлетворения этой его цели как раз подходят мелкие арендаторы-коттеры. В силу этого арендаторы-посредники столь же сильно желают залучить к себе коттеров, сколь сильно помещики хотят избавиться от них. В результате происходит перемещение арендаторов этого рода из одного вида в другой. Это передвижение имеет ограниченные размеры, но оно существует, и до тех пор пока оно есть, оно нейтрализует общую тенденцию. Быть может, некоторые подумают, что эта система укоренится сама собой, что те же самые мотивы, которые привели к существованию посредников, увековечат этот класс, но такой угрозы нет. Теперь землевладельцы в высшей степени ясно осознают гибельные последствия этой системы, как бы выгодна ни была она в течение некоторого времени; и оговорка, направленная против субаренды, становится само собой разумеющимся положением каждого соглашения об аренде. – «Private Communication from Professor Cairnes».
Но в каком положении находятся тем временем вытесненные коттеры, до сих пор не эмигрировавшие, и каково положение всего класса людей, существующих трудом: в сельском хозяйстве, если они не имеют земли? Пока они пребывают в состоянии страшной нищеты и перспективы улучшения их положения весьма незначительны. Действительно, денежные заработки поднялись гораздо выше того нищенского уровня, на котором они находились поколение назад, но стоимость пропитания также поднялась настолько выше прежней нормы, когда трудящиеся питались картофелем, что реальное улучшение материального положения трудящихся не равно повышению номинальных денежных заработков; и, согласно наилучшей информации, к какой я имел доступ, повышение жизненного уровня этого класса маловероятно. Численность населения действительно сократилась, хотя, возможно, жителей все еще гораздо больше, чем может прокормить Ирландия, будучи просто пастбищным районом Англии. Впрочем, предположение о том, что если нынешнее число жителей придется содержать на родине, то это можно сделать только двумя способами: либо на основе старой порочной системы коттерства, либо превратив ирландцев в мелких земельных собственников, которые сами себя обеспечивают продовольствием, возможно, не совсем справедливо. Если будут предоставлены достаточные гарантии капиталовложениям, но несомненно, что площади, которые останутся под пахотными угодьями, позволят мелким фермерам-капиталистам расширить найм работников; а это, по мнению некоторых компетентных судей, могло бы позволить Ирландии обеспечить пропитанием нынешнее число ее жителей. Но никто не будет утверждать того, что имеющиеся ресурсы достаточны для содержания нынешнего числа жителей Ирландии в состоянии, в котором должна бы существовать основная масса крестьян этой страны. Поэтому эмиграция, сократившись на время, возобновилась со всей своей силой под дополнительным стимулирующим воздействием неурожайных лет. Подсчитано, что в течение 1864 г. не менее 100 тыс. человек покинули ирландские берега. Что касается самих мигрантов, или их потомков, а также общих интересов человечества, то было бы глупо сожалеть о таком результате. Дети ирландских иммигрантов получают американское образование и приобщаются к благам более высокой цивилизации быстрее и полнее, чем это было бы возможным в той стране, откуда они сами родом. Через 20 или 30 лет по умственному развитию их нельзя отличить от других американцев. Этот исход – потеря для Англии и ее позор; и именно англичане и их правительство главным образом должны задать себе вопрос, послужит ли их чести и выгоде, если они сохранят одну лишь землю Ирландии и лишатся всего ее населения. При нынешнем настроении ирландского народа и при том направлении, которое приобретает – по-видимому, навсегда, – его надежда на лучшее будущее, Англия, вероятно, может выбирать только между полным исчезновением ирландского населения или превращением части трудящегося населения в крестьян-собственников. Истинно островное невежество, проявляемое английскими государственными деятелями по отношению к форме сельского хозяйства, которая преобладает почти во всех прочих цивилизованных странах, делает весьма вероятным то, что Англия изберет худшую сторону этой альтернативы. И все же существуют зачатки стремления к образованию на ирландской земле класса крестьян-собственников; для поддержания этого стремления требуется только помощь благожелательного законодателя, как это и показано в следующей выдержке из частного послания моего знаменитого и уважаемого друга профессора Кэйрнса.
«При продаже поместий в Томонде, Портарлингтоне и Кингстоне, состоявшейся в суде по делам обремененных долгами земельных владений 8 или 10 лет назад, было замечено, что значительное число снимавших в указанных поместьях землю арендаторов приобрели фермы в собственность. Мне не удалось получить каких-либо сведений о том, что последовало за этим – продолжали ли покупатели обрабатывать свои маленькие участки, или же под влиянием мании представлять из себя землевладельцев пытались избавиться от своего прежнего образа жизни. Но есть другие факты, имеющие отношение к этому вопросу. В тех районах Ирландии, где преобладает право арендатора, суммы, вносимые за право занимать фермы, огромны. Следующие цифры, взятые из описи одного поместья, находящегося в окрестностях Ньюри и ныне поступившего в ведение суда по делам земельной собственности, дадут представление – впрочем, весьма приблизительное – о том, какие цены устанавливает это всего лишь обычное право.
Данные таблицы показывают, за какую сумму продавалось право пользования некоторыми фермами близ Ныори.
| Участок | Площадь (акры) | Рента (ф. ст.) | Сумма, уплаченная за приобретение права пользования (ф. ст). |
| 1 | 23 | 74 | 33 |
| 2 | 24 | 77 | 240 |
| 3 | 13 | 39 | 110 |
| 4 | 14 | 34 | 85 |
| 5 | 10 | 33 | 172 |
| 6 | 5 | 13 | 75 |
| 7 | 8 | 26 | 130 |
| 8 | 11 | 33 | 130 |
| 9 | 2 | 5 | 5 |
| Всего: 9 | 110 | 334 | 980 |
Приведенные здесь цены, в общем, представляют собой сумму ренты, капитализированной примерно за 3 года; но, как я уже сказал, эти цены дают лишь приблизительное представление о суммах, которые зачастую – и по сути дела, как правило, – платят за право занимать сдаваемый в аренду участок. Это право, обязанное своим происхождением всецело обычаю, находится в зависимости от доверия, в общем питаемого арендаторами к порядочности землевладельца. В данном случае в ходе судебного разбирательства, связанного с продажей поместья, обнаружились обстоятельства, которые дают основания полагать, что фермеры не питали высокого доверия к владельцу этого поместья; соответственно приведенные выше цены можно считать значительно более низкими, чем те, что обычно преобладают. Как мне сообщили с полной достоверностью, в суде по делам земельной собственности всплыли также фанты, касающиеся других районов Ирландии, факты, согласно которым цена права занимать сдаваемые в аренду участки равнялась их полной стоимости. Примечательно, что должны встречаться люди, готовые уплатить за землю, которая все равно облагается изрядной рентой, сумму, равную капитализированной ренте, примерно за 20 или 25 лет. Спросят, почему же они не выкупают землю полностью за такую же или чуть большую сумму? Полагаю, что ответ на этот вопрос следует искать в состоянии наших земельных законов. По отношению к сумме, вносимой при приобретении земли, издержки, связанные с оформлением перемещения мелких земельных участков из рук в руки, весьма значительны, даже если эти сделки оформляются в суде по делам земельной собственности, тогда как право занимать ферму может быть продано без всяких дополнительных издержек. Самое дешевое оформление сделки по продаже земли, какое только возможно в этом суде, где в соответствии с нынешней формой вознаграждения юридических услуг строжайшим образом соблюдается жесткая экономия, будет стоить, не считая гербовых сборов, 10 ф. ст., что составляет весьма ощутимый дополнительный расход при покупке мелкого крестьянского владения; юридическое оформление сделки по продаже участка площадью в 1 тыс. акров может стоить не больше, а если и больше, то, вероятно, ненамного. Но, по правде говоря, издержки юридического оформления сделок с недвижимостью представляют лишь незначительную часть препятствий при покупке мелких земельных участков. Гораздо более серьезным препятствием является то запутанное состояние, в котором пребывает земельная собственность и которое зачастую исключает практическую возможность дробления поместья на такие наделы, какие оказались бы доступными для мелких покупателей. Исправление такого положения вещей заключается, однако, в мерах настолько радикального характера, что, по всей вероятности, ни одна из тех палат общин, какие нам придется увидеть в ближайшем будущем, не захочет их даже рассмотреть. Возможно, составлением описи документов, дающих право собственности на землю, удастся свести это усложненное состояние земельной собственности к его простейшему выражению; но там, где существует запутанная ситуация, вытекающая из действительной жизни, от нее не избавиться одним лишь упрощением формы; и пока та власть распоряжаться собственностью, которой пользуются ныне землевладельцы, не ограничена; пока любой завещатель или любой человек, устанавливая порядок наследования, имеет почти неограниченную привилегию усложнять права своих наследников сообразно с тем, что подскажут ему гордость, властолюбие или простая прихоть, опись документов, дающих право собственности на землю, будет, по моему мнению, не способна изничтожить корень зла. Влияние этих обстоятельств равносильно установлению огромной премии за крупные сделки с землей – премии, которая в большинстве случаев поистине предотвращает все прочие сделки с недвижимостью, кроме крупных; и очевидно, что, пока закон находится в таком состоянии, нельзя создать справедливых условий для проведения опыта с крестьянской собственностью на землю. Изложенные мною факты, однако, показывают – думаю, исчерпывающим образом, – что для введения системы крестьянской собственности на землю в свойствах самого народа нет никаких помех».
Я закончил рассмотрение вопроса, занявшего гораздо больше места, чем позволяли размеры данной работы; и на этом я заканчиваю исследование тех наиболее простых форм общественного хозяйства, при которых продукт земли либо безраздельно принадлежит одному классу, либо делится только между двумя классами. Теперь мы переходим к гипотезе раздела продукта на три части – между работниками, землевладельцами и капиталистами; и для того чтобы наиболее тесным образом увязать последующее изложение с тем, которое до сих пор занимало нас, я начну с вопроса о заработной плате.
§ 1. В разделе о заработной плате следует рассмотреть, во-первых, причины, которые определяют плату за труд или воздействуют на нее вообще, и, во-вторых, различия, существующие в заработках людей различных профессий. Эти два вопроса удобнее рассмотреть отдельно один от другого и при обсуждении закона образования заработной платы рассмотреть сначала дело так, как будто бы не существует никакого иного вида труда, кроме простого неквалифицированного труда средней степени тяжести и неприятности.
Подобно другим экономическим элементам, заработки могут регулироваться либо конкуренцией, либо обычаем. В Англии есть весьма немного видов труда, вознаграждение за которые было бы ниже, чем оно есть, если бы предприниматели в полной мере использовали преимущества, предоставляемые конкуренцией. Однако при нынешнем состоянии общества конкуренцию должно считать главным регулятором заработной платы, а обычай или способности отдельных лиц – всего лишь обстоятельством, модифицирующим, да и то в сравнительно малой степени, действие конкуренции1.
1 [Свой нынешний вид текст этого абзаца получил в 3-м издании (1852 г.). Первоначально после слова «обычай» шел следующий текст: «..но регулирование заработной платы последним встречается нечасто. Обычай как регулятор заработной платы, даже если бы и установился, не смог бы легко просуществовать, не подвергаясь изменениям ни при каком ином состоянии общества, кроме застойного. Рост или спад спроса на рабочую силу, увеличение или сокращение трудящегося населения вряд ли могут не породить конкуренции, которая сломает любой касающийся заработков обычай, дав той или другой стороне сильную не посредственную заинтересованность в ограничении этого обычая. Во всех случаях мы можем сказать, что в обычных обстоятельствах заработки определены конкуренцией».]
Таким образом, размер заработной платы зависит в основном от спроса на рабочую силу и ее предложения, или, как часто говорят, от соотношения между численностью населения и капиталом. Под численностью населения здесь имеют в виду численность только класса трудящихся, или, точнее говоря, людей, работающих по найму, а под капиталом – только оборотный капитал, и даже не весь оборотный капитал, а лишь ту его часть, которую расходуют непосредственно на покупку рабочей силы. К этой величине надлежит, однако, прибавить все денежные средства, которые, не составляя части капитала, платятся в обмен за труд, – такие, как жалованье солдат, домашней прислуги и всех прочих непроизводительных работников. К сожалению, нет способа обозначить одним общепринятым термином совокупность того, что называют фондом заработной платы страны; и поскольку заработки трудящихся, занятых в производительной сфере, составляют почти всю массу этого фонда, то обычно меньшую по объему и значению часть этого фонда оставляют без внимания и говорят, что размеры заработков зависят от численности населения и капитала. Для удобства мы будем пользоваться этим выражением, памятуя, однако, о том, что в своем буквальном значении оно не вполне соответствует действительности. Учитывая оговорки, сделанные в отношении указанных терминов, следует сказать, что размер заработной платы не только зависит от количественного соотношения между капиталом и численностью населения, но при господстве конкуренции2 и не может зависеть ни от чего другого. Заработки (т. е., разумеется, общая норма заработков) не могут возрасти иначе, чем вследствие увеличения совокупности средств, затрачиваемых на найм работников, или сокращения численности людей, конкурирующих за работу по найму; не могут заработки и снизиться иначе, чем вследствие сокращения средств, предназначенных на оплату рабочей силы, или увеличения численности работников, которым следует заплатить.
2 [Эта оговорка внесена в 3-е издание (1852 г.).]
§ 2. Имеются, однако, некоторые факты, которые как будто явно противоречат этой доктрине и которые мы обязаны рассмотреть и объяснить.
Например, бытует мнение о том, что в периоды высокой экономической активности высоки и заработки. В любой отдельной отрасли производства спрос на рабочую силу становится более настоятельным, и работникам платят более высокие заработки тогда, когда оживляется спрос на производимый этой отраслью товар, а когда наступает то, что называют застоем, стагнацией, происходит обратное – рабочих увольняют, а тем, кто сохранил работу, приходится смириться с сокращением заработков, хотя и в том, и в другом случае величина капитала одинакова. Это верно, и приведенный пример является одной из тех присущих конкретным явлениям сложностей, которые затемняют и маскируют действие главных и общих причин, но в действительности этот пример не противоречит наложенным принципам. Капитал, который его собственник не использует на покупку рабочей силы, а удерживает в бездействии в своих руках, представляет собой на данный момент для работников такую же величину, как если бы его не существовало вовсе. Вследствие колебаний экономической конъюнктуры в таком состоянии время от времени оказывается всякий капитал. Столкнувшись со слабым спросом на производимый им товар, промышленник воздерживается от использования работников для увеличения запаса товаров, которые, как он обнаруживает, трудно сбыть; или если даже промышленник продолжает производство до тех пор, пока весь его капитал не будет вложен в нереализованные товары, то по крайней мере в этот момент он должен по необходимости прервать производство до тех пор, пока не получит денег за некоторую часть имеющихся у него товаров. Но ни один промышленник не думает, что подобное состояние вечно; если бы промышленник думал так, он при первой же возможности перевел бы свой капитал в какую-нибудь иную сферу, в которой по-прежнему бы использовал этот капитал для найма рабочей силы. Капитал остается в бездействии на некоторое время, в течение которого рынок рабочей силы перенасыщен и заработная плата падает. Впоследствии спрос возобновляется и, вероятно, становится оживленнее обычного, давая промышленнику возможность сбывать товар даже быстрее, чем он может производить его; в этом случае весь капитал промышленника введен в производство, и, если промышленник может занять средства, он занимает дополнительный капитал, который в другом случае нашел бы себе какое-нибудь иное применение. В такие времена заработная плата в данной отрасли растет. Если предположить, что один из таких пароксизмов оживления или застоя поразил бы все отрасли промышленности одновременно, что, говоря по всей строгости, не является совершенно невозможным событием, то и вся заработная плата вообще и повсеместно могла бы либо возрасти, либо уменьшиться. Однако это повышение и понижение является всего лишь временным колебанием: капитал, лежащий ныне мертвым грузом, на следующий год найдет активное применение, а тот капитал, который в этом году не в состоянии полностью удовлетворить спрос, на следующий год будет в свою очередь вложен в товары, переполнившие склады, и заработки занятых в этих нескольких отраслях людей будут падать и возрастать соответственно, но ничто не сможет вызвать постоянного изменения общих норм заработной платы, кроме увеличения или сокращения самого капитала (под этим термином мы всегда разумеем разнообразные средства, предназначенные на оплату труда) в сравнении с количеством предлагающейся к найму рабочей силы.
Бытует также другое распространенное мнение, что высокие цены обусловливают высокий уровень заработков, поскольку промышленники и торговцы, находясь в лучшем положении, могут согласиться платить больше своим работникам. Я уже сказал, что оживление спроса, вызывающее временное повышение цен, вызывает также и временное повышение заработной платы. Но, взятые сами по себе, высокие цены могут способствовать повышению заработков лишь в том случае, если предприниматели, получая больше, имеют побуждения и склонность увеличивать сбережения и делать приращения к своему капиталу или по меньшей мере к средствам, затрачиваемым на покупку рабочей силы. Как кажется, вся суть дела заключается именно в этом, и если бы высокие цены нисходили прямо с небес или хотя бы являлись из-за границы, то класс трудящихся мог бы быть в выгоде не от повышения самих цен, а от того, что вследствие повышения цен увеличивается капитал. То же самое действие часто приписывают, однако, таким высоким ценам, которые являются результатом ограничительных законов, или таким, какие должны быть оплачены остальными членами общества – людьми, которые имеют на эту оплату не больше средств, чем прежде, до введения таких цен. Подобные высокие цены если и приносят выгоду одной группе работников, то могут принести ее лишь за счет других трудящихся. Если предприниматели, получая за свои товары более высокие цены, имеют возможность увеличивать сбережения или затраты на покупку рабочей силы, то все прочие люди, платя эти высокие цены, в равной степени сокращают свои сбережения или затраты на покупку рабочей силы; и то, какое из этих двух изменений окажет более сильное воздействие на рынок рабочей силы, является делом случая. Возможно, что на какое-то время заработная плата в той отрасли, цены на продукцию которой повысились, возрастет и несколько снизится в других отраслях; в данном, случае, обращая внимание на первую половину этого явления, обычно упускают из виду вторую, а если даже и замечают ее, то не приписывают той причине, которая породила ее в действительности. Но и указанное частичное повышение заработков длится недолго, ибо, хотя предприниматели, действующие в этой одной отрасли, получают более высокие прибыли, из этого не следует, что на их собственном предприятии имеется возможность использовать больший объем сбережений; их возрастающий капитал устремится, вероятно, в другие отрасли и создаст там противовес тому уменьшению спроса на рабочую силу, которое произошло ранее вследствие сокращения сбережений других классов.
Часто также утверждают, что заработная плата (т. е., разумеется, ее денежное выражение) изменяется с колебаниями цен на продовольствие: повышаясь тогда, когда повышаются цены на продовольствие, и понижаясь тогда, когда эти цены падают. Полагаю, что это мнение справедливо лишь отчасти, и в той мере, в какой оно справедливо, оно никоим образом не влияет на зависимость размера заработной платы от соотношения между капиталом и рабочей силой, поскольку цена на продовольствие в тех случаях, когда она влияет на заработки, оказывает свое воздействие через этот закон. Сезонные вздорожания и подешевления продовольствия не влияют на размеры заработков (если только это влияние не установлено искусственным образом, посредством закона или благотворительности); или, скорее, стоимость продовольствия имеет некоторую тенденцию воздействовать на размеры заработков образом, противоположным обычно предполагаемому, поскольку в голодные времена люди, как правило, более ожесточенно конкурируют за работу по найму, создавая невыгодные для себя условия на рынке рабочей силы. Но в тех случаях, когда дороговизна или дешевизна продовольствия носит постоянный характер и ее можно принять в расчет заранее, она может влиять на заработки. Во-первых, если работники получают, как это зачастую бывает, не более того, что достаточно для поддержания их собственной трудоспособности и скудного пропитания обычного числа детей в их семьях, то из этого следует, что, если продовольствие постоянно дорожает, а заработки не увеличиваются, большее число детей будет умирать преждевременно; и, таким образом, заработки в конечном счете повысятся – но повысятся только потому, что численность населения станет меньше, чем была бы, если бы продукты питания остались дешевыми. Во-вторых, даже если заработная плата достаточно высока, чтобы допускаемое вздорожание продовольствия не лишило работников и их семьи предметов первой необходимости, то, хотя чисто физически трудящиеся и смогли бы перенести ухудшение своего материального положения, они, возможно, не пожелают этого сделать. Они могут иметь привычки к комфорту, которые стали для них необходимостью, и скорее прибегнут к дополнительному ограничению своей способности к размножению, чем откажутся от этих привычек. Таким образом, заработки повысятся вследствие сокращения рождаемости, а не увеличения смертности. В результате заработная плата действительно приходит в соответствие с ценами на продовольствие, но происходит это спустя некоторое время, почти равное жизни одного поколения. Рикардо полагает, что иных случаев, кроме этих двух, быть не может. Он исходит из убеждения, что повсюду существует некая минимальная норма заработной платы. Этот размер соответствует или той сумме, какая физически необходима, чтобы поддерживать численность населения, или той, при какой народ сам предпочтет поддерживать свою численность. Рикардо исходит из того, что общая норма заработной платы всегда стремится к этому минимуму, что заработки никогда не могут быть ниже этой нормы в течение более длительного периода, чем необходимо для того, чтобы снизившиеся темпы роста населения дали себя почувствовать, и никогда не могут в течение долгого времени превышать эту норму. Это исходное предположение содержит в себе достаточно истины, что бы считаться приемлемым для целей абстрактной науки; и заключение, выводимое Рикардо из этого исходного положения, а именно заключение о том, что в долговременной перспективе заработки повышаются и падают сообразно с устойчивыми ценами на продовольствие, справедливо, подобно почти всем его выводам, гипотетически, т. е. при условии соблюдения посылок, из которых он исходит в своих рассуждениях. Но, применяя его заключения на практике, необходимо иметь в виду, что минимум, о котором он говорит, особенно в том случае, когда этот минимум является не физическим, но тем, что можно назвать нравственным минимумом, сам по себе подвержен изменениям. Если прежде заработки были столь высоки, что их можно было бы и снизить, препятствием к чему был привычный для работников высокий уровень комфорта, то повышение цен на продовольствие или какая-либо иная невыгодная для работников перемена обстоятельств могут проявиться двояким образом. Эти изменения могут уравновеситься повышением заработной платы, вызванным постепенным воздействием обстоятельств на благоразумие, которое налагает препятствие росту населения; или же эти изменения могут привести к постоянному снижению жизненного уровня класса трудящихся в случае, если прежние привычки трудящихся в вопросах рождаемости оказываются сильнее их прежних привычек к комфорту. В этом случае ущерб, причиненный трудящимся, окажется продолжительным, и их ухудшившееся положение станет новым минимумом, имеющим тенденцию упрочиться, как закрепился прежде более достаточный минимум. Следует опасаться, что из двух способов, которыми может проявиться данная причина, второй способ встречается чаще всего или во всяком случае достаточно часто для того, чтобы лишить всякой состоятельности все утверждения о том, что бедствия, постигающие трудящиеся классы, обладают свойством самоисцеляться. Имеется значительное число свидетельств того, что положение сельскохозяйственных рабочих в Англии более, нежели один раз на протяжении истории нашей страны, подвергалось существенному постоянному ухудшению вследствие причин, которые обусловливали сокращение спроса на рабочую силу и которые смогли бы оказать лишь временное воздействие, если бы население воспользовалось своей способностью саморегулирования для соблюдения прежнего уровня довольства; но нищета, в которую этот класс был ввергнут в течение долгого ряда лет, к несчастью, отлучила его от прежнего уровня благосостояния; и следующее поколение, которое выросло, не располагая этими первоначальными удобствами, стало в свою очередь размножаться, не сделав никакой попытки возвратить прежний уровень жизни*.
* См. исторический очерк о положении английских крестьян, опубликованный крупным специалистом. У. Торнтоном (William Thornton) в его работе «Over-Population and its Remedy». Это произведение наилучшим образом отличается от большинства других опубликованных в настоящее время работ правильным рассмотрением вопросов касающихся экономического положения трудящихся классов.
Нечто совершенно противоположное описанному выше происходит тогда, когда вследствие улучшений сельского хозяйства, отмены хлебных законов и иных тому подобных причин предметы первой необходимости дешевеют и работники получают возможность при прежних заработках пользоваться большими удобствами, чем прежде. Заработная плата сократится не сразу; возможно, что она даже увеличится; но в конце концов она сократится настолько, что трудящиеся окажутся в положении не лучше прежнего, если только за период процветания не будет навсегда установлен новый, более высокий уровень благосостояния, который класс трудящихся будет считать непременным и неотъемлемым. К сожалению, на этот благотворный результат никак не следует рассчитывать; поднять жизненный уровень, который работник будет считать более необходимым, нежели возможность вступать в брак и иметь семью, гораздо труднее, чем снизить его. Если трудящиеся удовлетворяются тем, что будут пользоваться большим комфортом, пока последний существует, но не научатся считать его необходимым, они будут размножаться до такой степени, что вернутся к своему прежнему уровню жизни. Прежде из-за постоянной нищеты детей трудящихся недостаточно хорошо кормили и ухаживали за ними, теперь же в живых их останется больше и, когда эти дети вырастут, их конкуренция за работу по найму снизит заработную плату, быть может, в полном соотношении с удешевлением продовольствия. Если этот результат не будет достигнут таким образом, то к нему приведут более ранние и многочисленные браки или увеличение числа детей в каждой семье. Весь накопленный опыт свидетельствует о том, что в периоды дешевизны продуктов питания и полной занятости постоянно и неизменно наблюдается значительное увеличение числа заключаемых браков. Поэтому я не могу признать ту важность, которую столь часто придают отмене хлебных законов с точки зрения одной лишь проблемы положения трудящихся, или согласиться с каким-либо из тех планов небольшого улучшения материального положения трудящихся, которые, сменяя друг друга, постоянно бывают в моде. Изменения, лишь в малой степени воздействующие на поведение трудящихся, не налагают прочного отпечатка на их привычки и потребности, и трудящиеся вскоре погружаются в свое прежнее состояние. Для того чтобы произвести заметный сдвиг к лучшему, воздействующая на трудящихся временная причина должна быть достаточно сильной, чтобы совершить значительное изменение в их положении – такое изменение, которое будет ощущаться на протяжении многих лет, несмотря на сколь угодно мощный стимул к росту населения, сообщенный этим же изменением одному поколению трудящихся. Действительно, в тех случаях, когда совершается улучшение такого выдающегося порядка и вырастает поколение, навсегда привыкшее к повысившемуся жизненному уровню, привычки этого нового поколения в вопросах рождаемости и численности населения складываются на основе более высокого минимума, и улучшение положения трудящихся становится постоянным. Самый замечательный из примеров такого рода дает послереволюционная Франция. Поскольку большинство французов внезапно поднялось из нужды к независимости и сравнительному достатку, то непосредственным результатом явился беспримерно стремительный рост населения, происходивший несмотря на разрушительные войны того периода, отчасти потому, что улучшившееся материальное положение позволяло выкормить больше детей, которые при иных обстоятельствах умерли бы, а отчасти потому, что увеличилось число рождений. Следующее поколение выросло, однако, со значительно изменившимися по сравнению с прежними привычками; и, хотя никогда еще Франция не знала такого высокого уровня благосостояния, число рождающихся из года в год остается почти неизменным* и население растет крайне медленно**.
* См. ранее, т. 1, с. 458-461.
** Сходное, хотя и не столь значительное повышение уровня жизни трудящихся произошло в Англии на протяжении тех замечательных 50 лет, с 1715 по 1765 г., которые отличались столь необычайной последовательностью богатых урожаев (в течение всего этого периода было не более 5 явно неурожайных лет), что средняя цена пшеницы в эти годы была гораздо ниже, чем в течение 50 лет, предшествовавших этому периоду. Мальтус подсчитал, что в среднем в течение 60 лет, предшествовавших 1720 г., работник мог купить на свой дневной заработок только 1/6 бушеля пшеницы, тогда как в период с 1720 по 1750 г. работник на свой дневной заработок мог купить1/4 бушеля пшеницы. Согласно итонским статистическим таблицам, средняя цена пшеницы за полувековой период, заканчивающийся 1715 г., составляла 41 шилл. 7 1/4 пенса за квартер, а за последние 23 года этого периода – 45 шилл. 8 пенсов, тогда как за последующие 50 лет средняя цена квартера пшеницы не превышала 34 шилл. 11 пенсов. Столь значительное улучшение положения класса трудящихся, хотя и возникшее вследствие случайного стечения урожайных лет, но все же продлившееся в течение периода, который превысил срок жизни одного поколения, было достаточно продолжительным для того, чтобы произвести перемену в привычных запросах и потребностях класса трудящихся; и этот период всегда отмечают как время «заметного улучшения в качестве потребляемого продовольствия и решительного повышения уровня благосостояния и удобств, которыми пользовались работники». – Маlthus. Pгinciples of Political Economy, р. 225. Характеристику этого периода см. в превосходной работе: Тооkе. History of Prices, vol. I, р. 38-61, а цены на зерно – в приложении к этому труду.
§ 3. Итак, размер заработной платы зависит от соотношения между численностью трудящегося населения и капиталом или другими средствами, предназначенными для покупки рабочей силы – краткости ради будем говорить просто «капитал». Если в данное время или в данном месте заработная плата выше, нежели в другое время и в другом месте, если класс наемных работников пользуется более обильным пропитанием и большим достатком, то причина этого не что иное, как более высокая доля капитала по отношению к численности населения. Для рабочего класса важны не абсолютный объем накопления или абсолютный объем производства, даже не абсолютная величина средств, предназначенных для распределения среди работников, а соотношение между этими средствами и численностью людей, между которыми делятся эти средства. Положение класса работников нельзя улучшить каким-либо иным способом, кроме изменения этого соотношения в пользу трудящихся; и любой план улучшения положения работников, построенный не на основе этого принципа, с точки зрения, предусматривающей постоянные положительные сдвиги, является заблуждением. В странах, подобных Северной Америке и австралийским колониям, где знания и искусство цивилизации и высокоэффективное стремление к накоплению сосуществуют с безграничными просторами незаселенных, незанятых земель, рост капитала легко идет вровень с самым стремительным ростом населения, какой только возможен, и замедляется лишь вследствие практической невозможности заполучить достаточное число работников. Следовательно, все люди, сколько бы их ни родилось, могут получить работу, не переполняя рынок рабочей силы; каждая рабочая семья в изобилии имеет предметы первой необходимости, пользуется многими удобствами и некоторыми предметами роскоши; бедность и зависимость составляют здесь удел только тех лиц, которые или скверно ведут себя, или действительно не способны трудиться. Подобным преимуществом в старых странах пользуются, хотя и в меньшей степени, работники какой-либо особой профессии вследствие необычайно быстрого роста не капитала вообще, но того капитала, который вложен в соответствующую отдельную отрасль производства. После изобретений Уатта и Аркрайта развитие хлопчатобумажной промышленности происходило в столь гигантских масштабах, что вложенный в эту отрасль капитал увеличился, вероятно, в 4 раза за то время, которое потребовалось для того, чтобы численность населения удвоилась. Поэтому, хотя эта отрасль привлекла из других промыслов те рабочие руки, какие были доступны благодаря географическим обстоятельствам и привычкам или склонностям людей, и хотя порожденный развитием этой отрасли спрос на детский труд обратил непосредственные материальные интересы рабочих в направлении увеличения численности населения вместо ее ограничения, тем не менее заработная плата в крупных центрах производства хлопчатобумажных тканей в общем была на столько высока; что совокупный заработок всех членов семьи, выведенный как средняя за ряд лет величина, составляет весьма удовлетворительную сумму. До сих пор нет никаких признаков устойчивого снижения заработной платы в этом производстве, тогда как воздействие роста заработков в текстильной промышленности проявилось также и в повышении общего уровня заработной платы сельскохозяйственных рабочих в графствах, прилегающих к центрам производства хлопчатобумажных тканей.
Но такие обстоятельства, обусловленные необычным положением отдельной страны или отрасли производства и позволяющие населению безнаказанно расти предельно высокими темпами, редки и преходящи. Существует очень немного стран, где наблюдается необходимое для такого роста населения единство условий. В некоторых странах ремесла находятся в состоянии отсталости и застоя и по тому капитал возрастает медленно, в других – рост населения вскоре достигает своего предела, поскольку эффективное стремление к накоплению весьма невелико; или же, хотя оба указанные элемента достигли наивысшей из известных степеней развития, возрастание капитала приостановлено потому, что в стране нет неосвоенных земель столь же хорошего качества, как те, что уже заняты и являются сферой приложения капитала. Хотя капитал и может в течение некоторого времени удваиваться одновременно с населением, однако в тех случаях, когда этот капитал и население должны найти себе применение на той же, что и прежде, площади земли, продукция сельского хозяйства не будет постоянно удваиваться без целого ряда беспримерных агрономических изобретений. Поэтому, если заработная плата не снижается, должны снизиться прибыли; а когда прибыли падают, возрастание капитала замедляется. Кроме того, даже если заработная плата не снизилась бы, цены на продовольствие (как будет подробнее показано далее) при этих обстоятельствах неизбежно поднялись бы, что равносильно падению заработной платы.
Следовательно, за исключением тех весьма необычных случаев, которые я только что отметил и из которых сколько-нибудь практическое значение имеет лишь положение новой колонии или страны, находящейся в аналогичных условиях, невозможно, чтобы население возрастало предельно высокими темпами без снижения заработной платы. И это падение заработной платы будет неудержимо продолжаться вплоть до того уровня, физическое или нравственное воздействие которого сдерживает рост населения. Поэтому ни в одной из старых стран население не возрастает темпами, приближающимися к предельно высоким, в большинстве старых стран население увеличивается весьма умеренными темпами, а в некоторых и вовсе не возрастает. Эти факты можно объяснить лишь двумя моментами: либо тем, что в действительности не рождается все то число детей, какое допускает природа и какое бывает при некоторых обстоятельствах, либо тем, что, хотя рождаемость и высока, значительная часть родившихся умирает. Замедление роста населения обусловлено или смертностью, или благоразумием – по выражению Мальтуса, либо положительным, либо превентивным препятствием, – и во всех старых обществах обязательно должно существовать и действительно существует, обладая к тому же весьма сильной действенностью, то или другое из этих препятствий. Повсюду, где рост населения не сдерживается благоразумием отдельных лиц или правительственными мерами, его сдерживает смертность от голода и болезней.
Мальтус приложил огромные старания к тому, чтобы установить почти для всех стран мира, какое же именно из указанных препятствий в них действует; и даже теперь можно с пользой прочитать собранные им в «Опыте о законе народонаселения» свидетельства по этому вопросу. Во всей Азии – а в прошлом и в большинстве европейских стран, в которых трудящиеся классы не находились в состоянии личной зависимости от господ, – не существует или не существовало – иного ограничения численности населения, кроме смерти. Смертность не всегда была следствием нищеты; в значительной мере она происходила от неумелого и незаботливого обращения с детьми, от нечистоплотных или нездоровых в иных отношениях жизненных привычек взрослого населения и от почти что регулярных вспышек опустошительных эпидемий. По всей Европе сила действия этих причин, вследствие которых сокращалась продолжительность жизни, значительно уменьшилась, по сами они не исчезли. До сравнительно недавнего времени едва ли хоть один из крупных городов Англии мог сохранить численность своего населения без притока людей, которые всегда устремляются в города из сельских районов. Вплоть до самого недавнего времени так было в Ливерпуле, да и в Лондоне смертность выше, а средняя продолжительность жизни меньше, нежели в сельских районах, где нищета гораздо сильнее. В Ирландии даже самый незначительный неурожай картофеля всегда сопровождается вспышками эпидемических лихорадок и смертью людей от истощения вследствие недостаточности питания. Однако нельзя сказать, что ныне численность населения какого-либо района Европы сдерживается прямо или косвенно заболеваниями, а тем более голодом. По утверждению Мальтуса, численность населения Европы ограничена главным образом превентивным, а не положительным препятствием. Думаю, однако, что превентивное средство, продиктованное мотивами благоразумия, редко может без посторонней помощи оказать воздействие на класс, который целиком или преимущественно состоит из наемных работников, не ждущих от будущего никакой иной для себя участи. Например, я питаю самые сильные сомнения по поводу того, что основная масса английских сельскохозяйственных работников практиковала какие бы то, ни было меры благоразумного ограничения рождаемости. Обычно они вступают в брак столь же рано и в их семьях так же много детей, как если бы они были поселенцами в Соединенных Штатах. На протяжении жизни поколения до принятия ныне действующего закона о бедных они получали самое непосредственное поощрение к такого рода непредусмотрительности. Они имели не только гарантию на получение в случае потери работы пропитания, предоставлявшегося на легких для них условиях, но даже при наличии работы они обычно получали от прихода еженедельную дотацию, размеры которой устанавливались пропорционально числу детей в их семьях. Кроме того, женатым и имеющим большие семьи работникам при найме всегда отдавали, по причине близорукой экономии, предпочтение перед неженатыми. Эта последняя премия за рождаемость до сих пор существует. При таком поощрении сельскохозяйственные работники приобрели привычки к безрассудству, которые настолько прочно укореняются в неразвитом уме, что, раз появившись, они обыкновенно надолго переживают причины, непосредственно их породившие. В обществе, даже в самых глубоких его слоях, недоступных внешним влияниям, распространяющимся только по поверхности, действует так много факторов, что рискованно делать какие-либо положительные утверждения относительно умственного и нравственного состояния или практических импульсов классов и общественных групп – утверждения сегодня, может быть, правильные, через несколько лет будут, возможно, нуждаться в значительных модификациях. Однако представляется, что, если бы темпы роста населения зависели всецело от рождаемости у сельскохозяйственных работников и не сдерживались бы высокой смертностью, эти темпы были бы в южных графствах Англии столь же стремительны, как в Америке. Главным ограничивающим рост населения Англии фактором является очень высокая доля, которую составляют в населении средние классы и квалифицированные ремесленники, почти равные по численности простым рабочим и в действительности подверженные – и в значительной степени – воздействию мотивов, продиктованных благоразумием.
§ 4. Там, где класс трудящихся живет на одну заработную плату, не имея ни собственности, ни надежды приобрести ее, и все же воздерживается от чрезмерно быстрого размножения, там причиной тому до сих пор были, как я полагаю, либо действительное юридическое ограничение, либо того или иного рода обычай, которые независимо от воли и сознательных намерений трудящихся формируют их поведение или сообщают им непосредственные побуждения не вступать в брани. Обычно не знают, как много в Европе стран, где на пути заключения непредусмотрительных браков ставятся всевозможные правовые препоны. Сообщения, представленные первой комиссии по изучению действия системы вспомоществования бедным; нашими посланниками и консулами в различных районах Европы, содержат значительное количество информации по этому вопросу. В предисловии к этим сообщениям* Сениор пишет, что в странах, где признается законное право на получение вспомоществования, «вступление в брак лиц, фактически получающих пособие, по-видимому, повсеместно запрещено, а вступление в брак лиц, которые вряд ли обладают средствами к независимому существованию, допускается очень редко. Так, например, нам сообщают, что в Норвегии никто не может вступить в брак, не показав священнику убедительных свидетельств того, что устроен прочно и, таким образом, какой открывал бы хорошие перспективы на его возможности содержать семью». В Мекленбурге «браки откладываются вследствие призыва на обязательную военную службу мужчин, которым исполнился 21 год, а служба длится 6 лет; кроме того, собирающиеся вступить в брак должны иметь жилье – в противном случае священникам не разрешается венчать их. Мужчины вступают в брак в возрасте 25-30 лет, женщины – немногим ранее, так как те и другие должны сначала заработать достаточно средств, чтобы устроить свою семейную жизнь».
* Приложение F к общему отчету комиссии, изданному также по особому распоряжению отдельным томом.
В Саксонии «мужчина, если он подлежит призыву в армию, не может жениться прежде, чем ему исполнится 21 год. В Дрездене «профессионалы» (этим словом обозначают, вероятно, ремесленников) не могут вступать в брак до тех пор, пака не станут мастерами в своем ремесле».
Сообщают, что в Вюртемберге «ни одному мужчине не разрешается жениться до 25 лет – по причине его воинских обязанностей, если только он не получит или не купит особого разрешения; по достижении указанного возраста он также должен получить разрешение на вступление в брак, которое дают при представлении доказательств, что он вместе со своей женой будет иметь достаточные для содержания семьи и ее устройства средства; в крупных городах такая сумма составляет от 800 до 1000 флоринов (от 66 ф. ст. 13 шилл. 4 пенсов до 84 ф. ст. 3 шилл. 4 пенсов); в городах поменьше – от 400 до 500 флоринов, в деревнях – 200 флоринов (16 ф. ст. 13 шилл. и 4 пенса)»*.
* Предисловие к общему отчету комиссии, с. XXXIX.
Главная причина, вследствие действия которой в этой стране число бедняков так незначительно, сообщает посланник в Мюнхене, заключается «в запрещении на основании закона браков в тех случаях, когда вступающие в брак не могут доказать наличия достаточных средств к существованию; и это предписание строго выполняется всегда и повсюду. Действительно, результат постоянного и строгого соблюдения этого правила оказывает значительное влияние на сдерживание роста населения в Баварии, которое в настоящее время невелико для площади страны, по это правило имеет самые благотворные последствия в деле предотвращения крайней нищеты и обусловленных ею страданий»**.
** Там же, с. XXXIII, или Приложение с. 554.
В Любеке «браки между бедняками откладываются в силу необходимости для каждого жителя, во-первых, предварительно доказать, что он имеет постоянно занятие, работу или профессию, которые позволят ему содержать жену, и, во-вторых, стать бюргером и приобрести мундир городской гвардий, что все вместе стоит почти 4 ф. ст.»*. Во Франкфурте «правительство не налагает никаких возрастных запретов на вступление в брак, но разрешение на брак предоставляется только при доказательстве наличия средств к существованию»**.
* Приложение к общему отчету комиссии, с. 419.
** Там же, с. 567.
Упоминание о воинской повинности, встречающееся в некоторых из вышеприведенных заявлений, указывает на косвенное препятствие к заключению браков, налагаемое законами некоторых стран, где нет никаких прямых юридических ограничений. Например, в Пруссии законы, принуждающие каждого здорового мужчину в обязательном порядке отслужить несколько лет в армии как раз в тот период жизни, когда наиболее вероятно заключение не благоразумных браков, по своему воздействию на рост населения являются, вероятно, абсолютно равносильными правовым ограничениям, действующим в мелких германских государствах.
4 «Швейцарцы, – пишет Кэй, – по опыту так хорошо понимают целесообразность для своих сыновей и дочерей отложить время вступления в брак, что государственные советы четырех или пяти самых демократических кантонов, избранные, о чем не следует забывать, на основе все общего избирательного права, приняли законы, в соответствии с которыми все молодые люди, вступающие в брак прежде, чем докажут перед должностным лицом своего района способность содержать семью, обязуются к уплате крупного штрафа. Законы такого рода уже многие годы действуют в Люцерне, Ааргау, Унтервальдене и, сколько мне помнится, в Санкт-Галлене, Швице и Ури»*.
4 [Этот абзац был внесен в 3-е издание (1852 г.).]
* Кау, ор. cit., vol. I, р. 68.
§ 5. Там, где нет общего закона, ограничивающего заключение браков, часто имеются равносильные такому закону обычаи. В те времена, когда существовали средневековые гильдии или цехи, их постановления и регламенты были составлены с весьма значительным расчетом на достижение выгоды, которую та или иная отрасль извлекала из ограничения конкуренции; и эти цеховые правила весьма действенным образом заинтересовывали ремесленников в том, чтобы они не вступали в брак до тех пор, пока не продут через две степени – ученика и подмастерья – и не достигнут статуса мастеров* – В Норвегии, где преобладает труд в сельском хозяйстве, законом запрещено [1848 г.] нанимать на ферму работника сроком менее чем на год. Это было обычной практикой и в Англии до тех пор, пока законы о вспомоществовании бедным не уничтожили ее, предоставив фермерам возможность бросать своих работников на содержание прихода всякий раз, когда исчезала непосредственная необходимость в их труде. Вследствие этого обычая и проведения его в жизнь силой закона весь довольно ограниченный по численности класс сельскохозяйственных рабочих пользуется в Норвегии контрактами на годичный по крайней мере срок, которые естественным образом становятся постоянными контрактами, если стороны довольны друг другом; поэтому-то в каждой местности известно, имеется ли свободное рабочее место или вероятно ли появление такого места, и до тех пор, пока нет вакансии, молодой человек не женится, зная, что не сможет получить работы по найму. Такой же обычай – с той разницей, что срок трудового соглашения равен полугоду вместо года, – по прежнему [1848 г.] существует в Камберленде и Уэстморленде и, по-видимому, сопровождается теми же последствиями. Сельскохозяйственные рабочие, постоянно служащие на фермах, «живут и питаются в домах своих хозяев, редко покидая эти фермы до тех пор, пока после смерти кого-либо из родственников или соседей не наследуют маленькой фермы на правах собственности или аренды. Так называемых лишних рук здесь не существует»**. В одной из предыдущих глав я упоминал, что препятствием к росту населения в Англии в течение прошлого столетия служили трудности с получением отдельных жилищ***. Можно привести примеры и других обычаев, ограничивающих численность населения: по словам Сисмонди, в некоторых районах бедняки придерживаются той практики, которая, как хорошо известно, существует среди высших сословий, а именно правила, по которому все сыновья, кроме одного, остаются неженатыми. Но маловероятно, чтобы такое семейное правило существовало у поденщиков. Это правило позволяет владельцам мелкой земельной собственности и испольщикам предотвращать раздробление земли на слишком мелкие участки.
* «Вообще, – пишет Сисмонди, – численность мастеров в каждой корпорации была определена и никто, кроме мастера, не мог держать мастерскую или вести торговлю за свой собственный счет. Каждый мастер мог обучать только определенное число учеников, которых он наставлял в своем ремесле; в некоторых корпорациях мастерам было разрешено держать только по одному ученику. Каждый мастер мог также нанимать ограниченное число работников, которых называли компаньонами или подмастерьями, и в тех отраслях, в которых мастерам разрешалось брать только одного ученика, мастера могли держать одного или, самое большее, двух подмастерьев. Никому не разрешалось покупать, продавать или работать в цехе, если только он не был учеником, подмастерьем или мастером; никто не мог стать подмастерьем, не отработав определенного числа лет учеником, или мастером, не отработав такого же числа лет подмастерьем и не создав так называемого chef. d’oeuvre (шедевра) – образчика работы в избранном им ремесле, который должен был получить оценку корпорации. Понятно, что эта организация отдавала всецело в руки мастеров пополнение цеха новыми работниками. Только мастера могли брать себе учеников, хотя и не были обязаны это делать; поэтому, они требовали платы, и нередко очень высокой, за свое согласие принять ученика; а юноша не мог заняться ремеслом, если не имел для начала суммы, требуемой в уплату за обучение, и средств, необходимых для того, чтобы существовать в течение срока ученичества, поскольку на протяжении четырех, пяти или семи лет вся его работа принадлежала его мастеру. В течение этого времени ученик находился в полной зависимости от мастера, ибо воля или даже каприз последнего мог ли закрыть передним дверь к доходному ремеслу. После того как ученик становился подмастерьем, он получал немного больше свободы: он мог наниматься к любому мастеру по собственному выбору или переходить от одного мастера к другому; а так как положения подмастерья можно было достигнуть только через ученичество, то подмастерье начинал теперь получать пользу от той монополии, от которой он прежде страдал, и практически имел гарантию получения хорошей оплаты за работу, выполнять которую никому более не разрешалось. Однако переход подмастерья в мастера зависел от корпорации, и потому подмастерье еще не считал свое будущее обеспеченным, а положение прочным. В общем, он не женился до тех пор, пока не получал звание мастера.
Известно как из теории, так и из практики, что существование ремесленных корпораций препятствовало и не могло не препятствовать рождению избыточного числа людей. Согласно уставам почти всех цехов, человек не мог быть принят в мастера прежде, чем ему исполнится 25 лет; во если у него не было капитала, если он не сделал значительных сбережений, он продолжал работать в качестве подмастерья гораздо дольше: некоторые ремесленники, а может быть, и большинство их, оставались подмастерьями всю жизнь. Однако вряд ли имеется хоть один пример вступления ремесленника в брак прежде, чем его признают мастером; да если бы ремесленники и были столь неблагоразумны, чтобы желать этого, ни один отец не выдал бы свою дочь за человека без положения». – «Nоuvеаuх Princpes», liv. IV, ch. 10. См. также: А. Смит. Исследование о природе и причинах богатства народов, кн. 1, гл. 10, отдел 2.
** См.: Тhоrntоn. Over-Population, р, 18, и работы упомянутых там известных специалистов.
*** См. т. I, с. 339.
Вообще говоря, ныне в Англии едва ли остался хотя бы след от этих косвенных препятствий росту населения. Исключение составляют лишь приходы, в которых вся земля принадлежит одному или немногим землевладельцам, здесь землевладельцы все еще сдерживают увеличение численности проживающих рабочих, не допуская строительства новых домов или разрушая уже существующие, ограничивая тем самым численность населения, которое может стать бременем для данной местности. Однако это не оказывает сколько-нибудь значительного воздействия на общую численность населения, поскольку необходимую работу в этих приходах выполняют рабочие, имеющие постоянное место жительства в других районах. Прилегающие к этим приходам округа всегда очень страдают от подобной практики, против которой они не могут защищаться сходными средствами, так как собственник хотя бы одного акра земли, не вступивший в соглашение с остальными землевладельцами, имеет возможность со значительной выгодой для себя провалить их попытку, застроив свой акр земли домами. В связи с этими жалобами в течение последних нескольких лет в парламенте обсуждался закон, согласно которому местный налог на вспомоществование бедным должен взиматься не с прихода, а с объединения нескольких приходов, образующих союз5. Эта законодательная мера, будучи во всех прочих отношениях весьма благотворной, устраняет последние пережитки тех порядков, которые некогда служили препятствием к росту населения, но теперь потеряли почти всю свою силу по причине крайней ограниченности их действия.
5 [Предложение об обложении всех входящих в союз приходов единым налогом на вспомоществование бедным было упомянуто в 1-м издании (1848 г.); соответствующий закон упомянут в 7-м издании (1871 г.). По поводу закона о налогообложении союзов, принятом в 1865 г., и о предшествующих ему и последовавших за ним законодательных мерах см.: «Majority Report» комиссии по расследованию действия системы вспомоществования бедным (1909 г.), ч. IV, гл. 4.]
§ 6. Таким образом, можно считать, что среди простых сельскохозяйственных рабочих препятствий к росту населения почти не существует. Если бы рост городов и находящих в них применение капиталов, благодаря которому сохраняется нынешняя средняя норма заработной платы фабричных работников, несмотря на стремительное увеличение их численности, не поглощали бы также и значительной части ежегодного прироста сельского населения, то в нынешних привычках этих людей нет, по-видимому, никаких моментов, препятствующих им оказаться в столь же жалком положении, в каком находились ирландцы до 1846 г.; и нет никакой уверенности в том, что эта судьба не уготована нам6 в случае, если рынок для наших промышленных товаров – не говорю уже – сократится, но хотя бы перестанут расширяться теми же стремительными темпами, как в течение последних 50 лет. Не будем, однако, предсказывать такого бедствия. Можно надеяться, что оно будет предотвращено высоким и постоянно растущим сознанием фабричного населения, которое изменит свои привычки согласно обстоятельствам. Нынешнее положение рабочих в некоторых сугубо сельскохозяйственных графствах – Уилтшире, Сомерсетшире, Дорсетшире, Бедфордшире, Бакингемшире – вызывает достаточно тягостные размышления. Проживающие в этих графствах рабочие с их большими семьями и заработками в 8 или, может быть, 9 шилл.7 в неделю при условии полной занятости в течение некоторого времени являются одним из главных объектов всеобщего сострадания; настало время, когда они должны наконец почувствовать пользу от выводов, основанных на здравом смысле.
6 [В первоначальном тексте далее следовали такие слова: «В особенности учитывая то, насколько сильно способствуют этой нищете сами ирландцы, эмигрирующие в Англию и снижающие таким образом заработки ее собственных жителей»; эти слова были опущены в 5-м издании (1862 г.).]
7 [Так с 5-го издания (1862 г.). В 1-м издании (1848 г.) «семь или, может быть, восемь».]
К несчастью, при обсуждении этих вопросов обычно господствует скорее сентиментальность, нежели здравый смысл; и в то время, как усиливается сочувствие к тяготам бедняков и увеличивается готовность признать за ними право на помощь со стороны других людей, существует тем не менее почти всеобщее нежелание смело взглянуть на подлинную сложность положения бедняков или вообще обратить внимание на условия, которые природа сделала непременным залогом улучшения их участи в ее материальном аспекте. Никогда ни в одной стране не получали еще такого широкого распространения дискуссии о положении рабочих, стенания по поводу их крайней нищеты, обличения всех, кого считают безразличным к этой нищете, того или иного рода проекты улучшения их положения, какое получили эти явления в Англии при жизни нынешнего поколения. Но существует молчаливое согласие полностью игнорировать закон заработной платы или уклоняться от него заключенными в скобках упоминаниями, оснащенными такими выражениями, как «жестокосердное мальтузианство». Как будто сказать людям, что они могут пустить на свет массы существ, которые, несомненно, будут прозябать в нищете и, скорее всего, испытывать лишения, не в тысячу раз более жестоко, чем сказать тем же людям, что они не могут делать этого. Те, кто так думает, забывают о том, что поведение, порицать которое считается столь жестоко, представляет собой унизительное порабощение одних людей животным инстинктов и чаще всего беспомощное подчинение других отвратительному злоупотреблению силой8.
8 [В 3-м издании (1852 г.) здесь был снят абзац первоначального текста, содержащий критику «Поведения значительной части партии тори в течение 10 важных лет» по отношению к «введению в силу закона» (реформы закона о бедных 1834 г.), «в высшей степени благотворного в принципе, с которым согласилась их собственная партия, но номинальными авторами которого почти случайно стали их соперники».]
До тех пор пока люди оставались в полуварварском состоянии, обладая свойственными дикарям праздностью и немногими потребностями, ограничивать рост населения было, вероятно, нежелательно. При том состоянии человеческого мышления давление материальной необходимости могло быть обязательным стимулом к напряжению физических и умственных способностей, тому напряжению, которое требовалось для свершения величайшего из всех изменений в образе существования людей, благодаря которому производительная жизнь получила преобладание над охотой, пастушеством, войнами и грабежами. В ту эпоху мировой истории нужда была полезна, как полезно было даже рабство; и до сих пор, может быть, существуют уголки на земном шаре, где такое положение еще сохраняется, хотя его легко можно устранить при содействии более цивилизованных обществ. Но в Европе такое время, когда исполненная лишений жизнь хоть сколько-нибудь способствовала развитию трудолюбия и цивилизации, давно прошло, если когда-либо и существовало. Напротив, очевидно, что, если бы сельскохозяйственные рабочие жили лучше, они и трудились бы более эффективно, и были бы лучшими, нежели сейчас, гражданами. Теперь спрашивается, верно ли то, что, если бы их численность была меньше, они бы получали более высокую заработную плату. В этом, а ни в чем другом и заключается вопрос; бесполезно отвлекать внимание от этого вопроса критикой того или иного второстепенного положения, высказанного Мальтусом или каким-нибудь другим автором, и воображать, что, опровергнув такое второстепенное положение, вы докажете ложность принципа народонаселения. Например, некоторые люди одержали легкую победу над брошенным мимоходом, главным образом в качестве излишне смелой иллюстрации, предположением Мальтуса о том, что производство продовольствия увеличивается в арифметической прогрессии, тогда как население возрастает в геометрической. Любой беспристрастный читатель знает, что Мальтус отнюдь не придавал значения этой неудачной попытке – определить с математической точностью вещи, которые не допускают такого определения, а любому способному к рассуждениям человеку должно быть понятно, что по отношению к основной линии доказательств Мальтуса это определение совершенно излишне. Другие придавали безмерную важность поправке, внесенной лишь в терминологию ранних последователей Мальтуса политэкономами недавнего времени. Некоторые авторы заявили, что население имеет тенденцию возрастать быстрее, чем средства к существованию. Данное утверждение было правильным в том смысле, какой эти авторы вклады вали в него, а именно: в большинстве случаев население возрастало бы быстрее, чем средства существования, если бы рост населения не сдерживался смертностью или благоразумием. Но ввиду того, что эти препятствия в разное время и в разных местах действуют с неодинаковой силой, утверждение этих авторов оказалось возможным истолковать так, как будто они подразумевали, что население обычно возрастает быстрее средств к существованию и нищета народа все увеличивается. При таком толковании смысла этого тезиса противники стали настойчиво утверждать, что истина заключается в обратном – что по мере прогресса цивилизации налагаемое благоразумием препятствие к росту населения имеет свойство становиться более действенным, а темпы роста населения относительно темпов роста производства продовольствия имеют тенденцию снижаться; и ошибочно отстаивать мнение о том, что в любом развивающемся обществе население имеет тенденцию увеличиваться быстрее, чем возрастает производство продовольствия, или хотя бы с такой же быстротой. В данном случае слово «тенденция» используют в совершенно ином смысле, чем использовали его авторы, отстаивающие указанное положение. Но оставим в стороне вопрос о словоупотреблении – разве обе стороны не допускают того, что в старых странах население оказывает слишком уж сильное давление на средства существования? И хотя давление это уменьшается по мере того, как удается совершенствовать представления и привычки беднейшего класса тружеников – к чему, надо надеяться, в развивающейся стране всегда имеется некоторая тенденция, – все же пока что эта тенденция была и по-прежнему остается крайне слабой; и (если мы обратимся к действительности) мы заметим, что она пока еще не развилась настолько, что бы дать уилтширским сельскохозяйственным рабочим заработную плату, превышающую 8 шилл. в неделю. Единственным вопросом, который необходимо рассмотреть, является вопрос о том, составляет ли такой заработок достаточное и приемлемое обеспечение для работника, ибо если не составляет, то население действительно – и это реальный факт – слишком несоразмерно по отношению к средствам, предназначенным на выплату заработков. Стало ли давление численности населения на величину средств к существованию более сильным, чем в какой-нибудь прошлый период, или же нет, не имеет никакого практического значения, за истечением того, что если соотношение между численностью населения и средствами к существованию улучшается, то имеется большая надежда на то, что посредством должных содействующих и поощрительных мер можно заставить это соотношение изменяться к лучшему в более значительной степени и более быстро.
При обсуждении этого вопроса приходится бороться, однако, не против разума, но против чувства недовольства, которое примирится с неприятной правдой лишь тогда, когда будут исчерпаны все средства, позволяющие уклониться от признания этой истины. Необходимо поэтому приступить к подробному рассмотрению этих способов и опровергнуть каждое положение, подхваченное противниками принципа народонаселения в решимости найти для рабочих какое-то прибежище, какие-то внушающие доверие средства улучшения их положения, не требующие от трудящихся какого-либо, вынужденного или добровольного, усилия по самоограничению или сколько-нибудь большего, чем в настоящее время, контроля над животной способностью к размножению. Это и будет предметом следующей главы.
§ 1. Самое простое средство, какое только можно вообразить, поддержания заработной платы трудящихся на желаемом уровне, – установление ее в законодательном порядке; в сущности, это и является целью, достичь которую стремятся создатели различных, в разное время получивших и по-прежнему получающих распространение планов перестройки отношений между рабочими и нанимателями рабочей силы. Вероятно, никто и никогда не предлагал, чтобы размер заработной платы был постоянно фиксированным и оставался совершенно неизменным, так как интересы всех участвующих сторон часто требуют, чтобы заработная плата изменялась. Но кое-кто выдвинул предложения установить твердый минимальный уровень заработной платы, предоставив конкуренции определять ее изменения выше этого уровня. Другой проект, нашедший много защитников среди рабочих лидеров, состоит в создании советов, в Англии получивших название «местные промышленные советы», во Франции – «conseil des prud’hommes» («посреднические советы») и др. В такие советы входили бы делегаты от рабочих и предпринимателей, которые, собравшись на конференцию, договаривались бы относительно нормы заработной платы и с помощью правительственной власти провозглашали бы эту норму обязательной как для предпринимателей, так и для рабочих. Основой для таких соглашений должны служить не состояние рынка рабочей силы, а естественная справедливость. Совет должен обеспечить, чтобы рабочие получали справедливую заработную плату, а капиталисты – справедливую прибыль.
Однако есть люди (но это, скорее, филантропы, интересующиеся положением трудящихся, нежели сами трудящиеся), которые с подозрением относятся к вмешательству власти в трудовые соглашения; они боятся, что вмешательство закона будет опрометчивым и невежественным. Эти люди убеждены в том, что обе стороны, участвующие в таких соглашениях и имеющие противоположные интересы, в попытках привести эти интересы к равновесию посредством переговоров между своими представителями, ведущихся на основе принципов справедливости при отсутствии какого-либо формального правила для определения того, что является справедливым, лишь усугубят имеющиеся между ними разногласия, вместо того чтобы устранить их. Но то, чего нельзя добиться юридическими санкциями, эти люди хотят осуществить при помощи санкций нравственных. Они полагают, что каждый предприниматель должен платить достаточную, заработную плату; и, если предприниматель не делает этого по собственной воле, его следует принудить к выплате таких заработков силой общественного мнения, причем мерилом достаточности заработной платы являются личные взгляды этих людей или то, что они считают мнением общественности. Думаю, что я верно представил здесь значительную часть мнений, существующих по данному вопросу.
В своих замечаниях я хочу ограничиться принципиальной стороной всех этих предложений, не принимая во внимание практические трудности, какими бы серьезными на первый взгляд они ни казались. Я буду исходить из того предположения, что при помощи того или иного из этих планов заработную плату можно было бы поддерживать на уровне более высоком, нежели тот, до которого она доведена действием конкуренции. Это предположение равносильно заявлению о том, что заработная плата будет иметь норму, превышающую тот максимум, который только можно допустить при имеющемся объеме капитала и предоставлении работы всем трудящимся. Ибо ошибочно предполагать, будто бы конкуренция попросту снижает заработную плату. В равной мере она является и тем средством, которое способствует росту заработной платы. В тех случаях, когда имеется определенное число безработных, эти безработные, если только их не содержат за счет благотворительности, вступают в конкурентную борьбу за получение работы, и заработная плата падает; но в тех случаях, когда все лишившиеся работы нашли себе занятия, заработная плата, даже в условиях полнейшей свободы конкуренции, не будет более сокращаться. Относительно природы конкуренции имеют хождение странные представления. По-видимому, некоторые люди воображают, что действие конкуренции как бы безгранично: что конкуренция продавцов может понизить цены, а конкуренция работников свести заработную плату почти до нуля или же до некоторого неопределенного минимума. Ничто не может быть более необоснованным, чем это представление. Конкуренция может снизить цены на товары только до того уровня, который побуждает достаточное число покупателей приобрести эти товары, а заработную плату конкуренция может уменьшить только до того уровня, при котором всем работникам представится возможность получить некоторую долю при распределении фонда заработной платы. Если заработки снизятся ниже этого уровня, то часть капитала останется неиспользованной вследствие нехватки работников; в таком случае со стороны капиталистов началась бы контрконкуренция, и заработная плата стала бы расти.
Итак, мы видим, что, когда размер заработной платы устанавливается конкуренцией, весь существующий фонд заработной платы распределяется среди всего трудящегося населения, поэтому, если бы при помощи закона или общественного мнения удалось бы установить заработную плату на более высоком уровне, некоторые работники остались бы без занятия, а поскольку в намерения филантропов вовсе не входит, чтобы эти оставшиеся без работы люди голодали, их необходимо обеспечить посредством вынужденного увеличения фонда заработной платы – посредством принудительного сбережения. Установление минимального уровня заработной платы ни к чему не приведет, если не будет положения, предусматривающего предоставление работы или по меньшей мере заработков всем, кто обратится с просьбой о предоставлении того или другого. Соответственно такое положение всегда является частью данного плана и совместимо с мнениями большего числа людей, чем те, кто одобрил бы либо юридический, либо нравственный минимум заработной платы. В народе распространена склонность смотреть на изыскание работы для всех бедняков как на обязанность богатых людей или государства. Если моральное влияние общественного мнения не побуждает богатых людей ограничивать свое потребление настолько, чтобы сберечь средства, достаточные для предоставления всем беднякам работы за приемлемые заработки, то предполагается, что государство обязано установить с этой целью налоги – местные или общенациональные. Таким образом, соотношение между трудом и фондом заработной платы было бы изменено в пользу рабочих не за счет ограничения численности населения, а за счет увеличения капитала.
§ 2. Если бы это предъявляемое к обществу требование могло быть ограничено сроком жизни нынешнего поколения; если бы необходимо было только обязательное накопление, достаточное для обеспечения существующего числа людей постоянной работой за хорошую плату, то такое предложение не имело бы более ревностного сторонника, чем автор этих строк общество состоит по преимуществу из людей, живущих физическим трудом; и если общество, т. е. трудящиеся, предоставляет свои физические силы для того, чтобы обеспечить отдельным лицам возможность пользоваться роскошью, то трудящиеся должны сохранять за собой право устанавливать налоги на эту роскошь в интересах общественной пользы; среди же этих интересов самым главным является поддержание жизни народа. Поскольку никто не несет ответственности за то, что по явился на свет, то для обеспечения средств, достаточных для существования всех уже живущих людей, никакие денежные жертвы, принесенные теми, кто имеет более, чем достаточно, не являются чрезмерно большими.
Но совершенно иное дело, когда тех, кто создал и накопил капитал, призывают воздержаться от потребления до тех пор, пока они не предоставят пропитание и одежду не только всем, кто существует ныне, но и всем, ному ныне живущие или их потомки сочтут возможным дать жизнь. Признание и исполнение подобного обязательства устроило бы все препятствия, стоящие на пути увеличения численности населения – как положительные, так и предупредительные; ничто не мешало бы населению начать увеличиваться с максимальной скоростью; и так как естественное увеличение капитала происходило бы, в самом лучшем случае, не быстрее, чем прежде, то для покрытия возрастающего дефицита налоги должны были бы увеличиваться такими же гигантскими темпами, как и население. Разумеется, была бы предпринята попытка требовать работы в обмен на вспомоществование. Но опыт показал, какого рода работы следует ожидать от людей, живущих за счет общественной благотворительности. В тех случаях, когда плата дается не за работу, а работа изобретается для оправдания платы, неэффективность труда несомненна: заставить поденщиков работать по-настоящему, не имея права увольнять их, практически возможно лишь при помощи плети. Можно, конечно, придумать, как устранить это возражение1. Средства из собранного за счет налогообложения фонда можно было бы распространять по всему рынку рабочей силы, как, по-видимому, намереваются поступить сторонники droit an travail (права на труд) во Франции, – не предоставляя любому безработному права требовать вспомоществования в каком-то конкретном месте или у определенного должностного лица. В этом случае сохранялось бы право увольнять отдельных работников; правительство обеспечивало бы создание дополнительных рабочих мест только в случае их нехватки, сохраняя за собой, подобно другим работодателям, право выбора своих работников. Но как бы эффективно ни трудились работники, растущее население не смогло бы, как мы столь часто отмечали, расширять производство в соответствующей пропорции; излишек продукта, остающийся после того, как все были бы накормлены, составлял бы все меньшую и меньшую долю по отношению ко всему продукту и к населению; и поскольку население продолжало бы увеличиваться в постоянной пропорции, тогда как увеличение продукта происходило бы в убывающей, то со временем весь этот излишек был бы поглощен; налог в пользу бедных поглотил бы весь доход страны; и те, кто платит этот налог, и те, кто живет за счет собранных этим налогом средств, слились бы в одну массу. И тогда уже смертность или благоразумие стали бы сдерживать рост населения – причем это препятствие нельзя было бы устранить, и оно возникло бы внезапно и сразу, так как к этому времени погибло бы все, что возвышает род человеческий над муравейником или колонией бобров.
1 [Это и два следующих предложения были внесены во 2-е издание (1849 г.) и сохранены в последующих изданиях.]
Известные авторы в своих хорошо знакомых и вполне доступных сочинениях указывали на эти последствия столь часто и ясно, что такого рода незнание не является более простительным для образованных людей. Вдвойне позорно, если какой-либо человек, притязающий на роль наставника общества, игнорирует эти соображения, обходя их молчанием или, упражняя свое красноречие и рассуждая о заработной: плате и вспомоществовании бедным, не только не опровергает эти доводы, а просто не принимает их во внимание.
Каждый имеет право жить. Это мы считаем само собою разумеющимся. Но никто не имеет права давать жизнь существам, содержать которых должны будут другие люди. Всякий человек, намеревающийся настаивать на первом из этих прав, должен отказаться от любых притязаний на второе. Если человек не может содержать даже самого себя без помощи других, то эти другие имеют право сказать, что не берутся содержать также и потомство, которое он физически способен произвести на свет. Однако есть множество писателей и ораторов, и в том числе людей с самыми тщеславными претензиями на возвышенность чувств, которые видят жестокосердие в том, что нищим не позволяют производить на свет наследственных нищих в самом работном доме. Когда-нибудь потомки с изумлением спросят, что же это был за народ, в котором такие проповедники могли находить горячих сторонников?
Государство могло бы гарантировать всем уже родившимся на свет работу с получением хорошей заработной платы. Но если государство сделает это, то оно должно ради самозащиты и во имя исполнения всех целей, для которых оно существует, поставить условие, чтобы без его согласия не рождался ни один человек. Если обыкновенные и добровольные побуждения к самоограничению устранены, их место должны занять другие. Необходимы будут ограничения на вступление в брак, по меньшей мере равносильные существующим [1848 г.] в некоторых германских государствах, или суровые наказания для тех, кто плодит детей, будучи не в состоянии содержать их. Общество может кормить нуждающихся, если берет под свой контроль их размножение, или, будучи лишено всякого нравственного чувства по отношению к несчастным детям, общество может оставить размножение на усмотрение бедняков, предоставляя им самим заботиться о своем пропитании. Но общество не может безнаказанно взять на себя прокормление бедняков, оставляя им свободу размножения.
Щедро раздавать народу под девизом «благотворительность» или «предоставление работы» вспомоществование, не оказывая при этом на бедняков такого влияния, какое усилит у этих людей действие мотивов, продиктованных благоразумием, – значит расточать средства благотворительности, не достигая цели. Оставьте народ в таком положении, при котором его материальный достаток явным образом зависит от его численности – и тогда можно будет извлекать постоянно максимальную выгоду из любой жертвы, принесенной ради улучшения материального благосостояния нынешнего поколения, и тем самым закрепить привычки у подрастающего поколения. Но отнимите у трудящихся возможность самостоятельно регулировать свою заработную плату, гарантируйте им получение определенного вознаграждения либо в законодательном порядке, либо вследствие влияния общественного мнения – и никакое количество материальных благ, которые вы можете дать им, не заставит ни их, ни их потомков видеть в своем собственном самоограничении надлежащее средство сохранения этого благополучия. Вы лишь заставите их с негодованием требовать, чтобы вы продолжали обеспечивать их самих и все потомство, которое только они могут иметь.
По этим причинам некоторые авторы подвергли огульному осуждению английскую систему вспомоществования бедным и вообще любую систему помощи трудоспособным людям, по крайней мере в тех случаях, когда это вспомоществование не сочетается с рядом законодательных мер, направленных на предупреждение перенаселения. В соответствии со знаменитым законом, принятым на 43-м году царствования Елизаветы, общество брало на себя обязанность обеспечивать работой и заработком всех трудоспособных бедняков; и не приходится особенно сомневаться в том, что если бы цель этого закона была в полной мере достигнута, а лица, ведавшие вспомоществованием, не прибегли бы к каким-то средствам нейтрализации естественных последствий этого закона, то налог в пользу бедных к данному моменту поглотил бы весь чистый продукт земли и труда в нашей стране. Поэтому вовсе не удивительно, что Мальтус и другие авторы сначала выступали вообще против каких бы то ни было законов в пользу бедных. Потребовались значительный опыт и тщательное изучение различных способов управления делом вспомоществования, чтобы убедиться, что признание абсолютного права на получение содержания за счет других людей может существовать юридически и фактически, не ослаблял роковым образом пружин трудолюбия и налагаемых благоразумием ограничений. Однако это было полностью доказано исследованиями, проведенными членами первой комиссии по изучению функционирования системы вспомоществования бедным. Хотя эту комиссию несправедливо обвиняли во враждебном отношении к принципу предоставления законного права на вспомоществование, ее члены первыми доказали полную совместимость любого закона о бедных, признающего право на вспомоществование, с прочными интересами класса трудящихся и их потомства. На основе ряда фактов, истинность которых была проверена путем опытов, проведенных в приходах, разбросанных по всей Англии, доказано, что обеспеченное содержание за счет благотворительности может быть лишено своего вредного влияния на умы и привычки народа, если вспомоществование, хотя и удовлетворяющее все необходимые потребности, сопровождается неприятными для рабочих условиями, заключающимися в некотором ограничении их свободы и лишении их некоторых удовольствий. Можно считать доказанным, что при соблюдении таких условий нет нужды бросать кого-либо из членов общества на произвол судьбы; что общество может, а потому обязано предохранить каждого принадлежащего к нему члена от крайней нищеты; что положение даже тех людей, которые неспособны самостоятельно найти средства к существованию, не должно заключать в себе физические страдания или страх; эти люди должны лишь ограничить свои прихоти и подчиняться строгой дисциплине. Это, безусловно, составляет определенный выигрыш с точки зрения человечности, который, будучи важен сам по себе, приобретает еще большее значение как шаг по направлению к дальнейшему развитию; и человечество не будет иметь более злейших врагов, чем те, кто заведомо или бессознательно старается возбудить ненависть к законам о бедных или принципам, на основе которых эти законы возникли.
§ 3. Мы рассмотрели попытки регулировать размеры заработной платы и принимать искусственные меры к тому, чтобы все желающие работать получали достаточное вознаграждение за свой труд. Теперь Мы должны рассмотреть другую разновидность популярных средств избавления от низкой заработной платы, которые не претендуют на вмешательство в свободу заключения соглашений между рабочим и работодателем. Эти средства предоставляют рыночной конкуренции возможность определять размер заработной платы, но, когда этот размер признается недостаточным, предусматривают возмещение из некоторых дополнительных источников. Такой, в сущности, была мера, к которой прибегали приходские власти на протяжении 30 или 40 лет, вплоть до 1834 г., и которая известна под названием «система дотаций». Впервые эта мера была применена тогда, когда вследствие непрерывного ряда неурожайных лет и обусловленных этим высоких цен на продовольствие заработная плата трудящихся стала недостаточной для того, чтобы семьи сельскохозяйственных рабочих могли позволить себе привычное количество пропитания. Гуманные чувства в сочетании с привитым в то время сознанию высших сословий представлением о том, что не следует допускать, чтобы народ, обогативший страну многочисленным населением, терпел за это страдания, побудили управлявших сельскими районами начать выдачу приходского вспомоществования людям, уже работавшим по найму у частных лиц; и, когда такая практика получила одобрение, непосредственные интересы фермеров которым эта мера позволила переложить часть бремени содержания своих работников на прочих обитателей прихода, привели к огромному и стремительному ее распространению. Поскольку в основу этого плана был положен, как открыто признавали, принцип приведения средств каждой семьи в соответствие с ее потребностями, то естественным выводом из этого принципа было то, что женатым следует давать больше, чем одиноким, а тем, у кого большая семья, – больше, чем малосемейным; по сути дела, доплата обычно давалась за каждого ребенка. Такое прямое и положительное поощрение роста населения не является, впрочем, неотъемлемым последствием этой системы, размеры доплаты к заработной плате могли бы быть постоянны и одинаковы для всех рабочих, и так как из всех возможных форм существования данной системы эта вызывает наименьшее количество возражений, то мы и предположим, что данная система существует именно в такой наиболее выигрышной для нее форме.
Очевидно, что эта система является попросту другим способом установления минимальной заработной платы, ее отличие состоит лишь в том, что работодателю позволяется покупать рабочую силу по ее рыночной цене, с восполнением рабочему недостачи за счет выплат из общественных средств. Против данной формы поддержания определенной заработной платы можно возразить все то, что мы приводили против предыдущей. Она дает трудящимся уверенность, что, как бы многочисленны они ни были, они все получат заработную плату определенного размера. Поэтому данный вид гарантии устраняет как положительные, так и диктуемые благоразумием препятствия к неограниченному росту населения. Но помимо уязвимых мест, общих для всех попыток регулировать заработную плату, не регулируя при этом численность населения, система пособий имеет специфическую, только ей присущую нелепость. Нелепость эта заключается в том, что данная система неизбежным образом одной рукою изымает из заработков то, что прибавляет к ним другой рукой. Существует некая норма заработной платы – либо минимальная, при которой люди могут жить, либо такая минимальная, при которой люди будут согласны жить. Предположим, что этот минимум равен 7 шилл. в неделю. Потрясенные ничтожностью этих жалких заработков и движимые человечностью, приходские власти восполняют этот минимум, доводя его до 10 шилл. в неделю. Но трудящиеся привыкли к 7 шилл. и, хотя с радостью стали бы получать больше, будут, скорее, жить на эти 7 шилл. (как доказано фактами), нежели ограничат свой инстинкт размножения. Выдача им приходских пособий не изменит их привычки к лучшему. Получая 3 шилл. в неделю от прихода, они будут жить, пользуясь тем же достатком, какой имели и прежде, и конечно, их численность увеличится настолько, чтобы снизить заработки до 4 шилл. Соответственно они и размножатся до этого предела; а может быть, в работном доме уже достаточно бедняков для того, чтобы мгновенно, не дожидаясь увеличения численности населения, привести к такому же результату. Хорошо известно, что система пособий имела именно такие практические последствия и что под ее воздействием заработная плата упала до такого низкого уровня, который никогда ранее не был известен в Англии. В течение прошлого века при довольно жестком отправлении законов о бедных население увеличивалось медленно и заработная плата сельскохозяйственных рабочих была значительно выше границы голодной смерти. При системе же пособий население возрастало так быстро, а заработная плата упала до такого низкого уровня, что семьям, получавшим и заработную плату, и пособие, жилось хуже, чем прежде, когда они существовали только на свою заработную плату. В тех случаях, когда работник живет исключительно на свой заработок, существует реальный минимальный уровень заработной платы. Если заработная плата падает ниже минимальной нормы, которая позволяет поддерживать численность населения, то по крайней мере вымирание части населения восстанавливает эту минимальную норму заработной платы. Но если образующийся вследствие падения заработной платы ниже минимальной нормы недостаток восполняется принудительным сбором со всех, имеющих возможность что-нибудь дать, то заработная плата может упасть до того предела, за которым наступает голодная смерть; она может дойти почти до нуля. Принятый в 1834 г. закон о бедных наложил жесткое ограничение на существование этой достойной глубочайшего сожаления системы, являющейся худшей из всех доселе изобретенных разновидностей злоупотребления идеей вспомоществования бедным, так как система эта обращает в нищих не только безработных, но и все население. И как бы я хотел иметь возможность сказать, что нет признаков ее возрождения2.
2 [Настоящий вариант текста появился лишь в 7-м издании (1871 г.). До этого текст был таков: «Эта достойная глубочайшего сожаления система... уничтожена, и можно сказать, что никто открыто не высказывает желания возродить по крайней мере это отдельное злоупотребление».]
§ 4. Но в то время как описанная выше система в общем отвергнута, существует другой, по-прежнему пользующийся весьма значительной популярностью способ вспомоществования, являющийся дополнением к заработной плате, – способ, в нравственном и социальном отношениях гораздо более предпочтительный, нежели система приходских пособий, но чреватый, надо опасаться, тенденцией порождать очень сходный экономический результат. Я имею в виду удостоенную многочисленных похвал систему предоставления огородных участков. Система эта также имеет целью возместить работнику недостаточность получаемой им заработной платы; но вместо восполнения недостаточных заработков за счет налога в пользу бедных рабочему дают возможность восполнить свой заработок самостоятельно, за счет клочка земли, который он арендует и возделывает, как огород, лопатой, выращивая на этом участке картофель и другие овощи для потребления в собственной семье, а возможно, и с некоторым избытком, идущим на продажу. Если рабочий арендует уже удобренную землю, то иной раз платит за нее сумму, доходящую до 8 ф. ст. за акр; но поскольку его собственный труд и труд членов его семьи не стоит ему ничего, то даже при такой высокой арендной плате он может заработать несколько фунтов*. Защитники этой системы придают особенно важное значение тому, чтобы такой надел служил дополнением к заработной плате, а не заменял ее; размер надела не должен быть настолько велик, чтобы рабочий мог прожить лишь возделыванием своего огорода, но вместе с тем он должен быть достаточен для того, чтобы мужчина, имеющий более или менее постоянную работу по найму в сельском хозяйстве, с помощью жены и детей мог использовать свободные часы и дни. Сторонники этой системы обычно ограничивают размер одного надела 1/4 акра, иногда – чем-то средним между 1/4 и 1/2 акра. Они считают, что если участок превысит указанные размеры, то, не будучи достаточно велик для того, чтобы полностью занять своего владельца, он сделает его плохим и ненадежным наемным работником. Если же участок будет достаточно велик для того, чтобы полностью вывести своего владельца из класса наемных работников и стать для него единственным источником добывания средств к существованию, то он обратит своего владельца в ирландского коттера; учитывая высокий размер ренты, обычно требуемый за аренду таких наделов, следует признать, что для последнего утверждения имеются некоторые основания. Но, принимая меры предосторожности против возникновения коттерства, эти исполненные благих намерений люди не понимают, что если система, которой они оказывают покровительство, и не является коттерством, то она, в сущности, не что иное, как система конакров.
* См. свидетельства по вопросу о наделах, собранные члена ми комиссии, занимающейся изучением функционирования системы вспомоществования бедным.
Несомненно, имеется существенная разница между восполнением недостаточных заработков за счет средств, собранных благодаря налогообложению, и достижением того же самого средствами, дающими явное увеличение валового продукта страны. Есть также разница и между оказанием работнику помощи через его собственный труд и предоставлением ему доплат способом, развивающим в нем беззаботность и праздность. В обоих этих отношениях система наделов обладает неоспоримым преимуществом перед системой приходских пособий. Но я не вижу причин считать, будто бы эти две системы существенно отличаются друг от друга своим воздействием на заработную плату и рост населения. Все доплаты к заработку дают рабочему возможность жить, получая меньшее вознаграждение за свой труд, и потому в конечном счете снижают цену за труд на всю ту сумму, которую доплачивают рабочим в виде пособий, если в представлениях и потребностях рабочего класса не происходит изменений – изменений в относительной ценности, которую трудящиеся придают, с одной стороны, удовлетворению своих инстинктов, а с другой – увеличению материального благополучия для самих себя и я своих близких. Мне представляется, что не следует ожидать, будто система наделов произведет в характере трудящихся подобное изменение. Нам часто приходится слышать, что владение землей делает работника предусмотрительным. Действительно, его делают таким собственность на землю или, что равносильно ей, прочное владение землей на неизменных условиях. Но нам никогда не приходилось встречать, чтобы подобное влияние оказывала простая, возобновляемая из года в год аренда. Разве владение землей делает предусмотрительными ирландцев? Правда, имеется множество свидетельств – и я не хочу оспаривать их – благотворной перемены, произведенной в поведении и положении рабочих получением наделов. Такого результата и следует ожидать, пока численность владельцев наделов невелика и эти люди составляют привилегированный класс, обладая положением, которое поднимает их над общим уровнем и которое они не желают утратить. Кроме того, поначалу это, несомненно, почти всегда избранный класс, состоящий из лучших представителей рабочего люда; этому обстоятельству, впрочем, сопутствует то неудобство, что данная система облегчает заключение браков и рождение детей как раз среди тех людей, которые при иных обстоятельствах с наибольшей вероятностью ограничивали бы свое воспроизводство в соответствии с велениями благоразумия. Что же касается влияния этой системы на общее положение класса трудящихся, то, как мне кажется, оно будет либо ничтожным, либо вредным. Если наделами обладают лишь очень не многие рабочие, то это, естественно, те люди, которые жили бы лучше других и без наделов, а класс рабочих в целом не извлечет никакой пользы; тогда как если бы эта система получила общее распространение и каждый или почти каждый рабочий имел бы надел, то результат, полагаю, был бы в значительной мере такой же, как если бы каждый или почти каждый рабочий получал пособие в дополнение к заработной плате. Думаю, не может быть никаких сомнений в том, что если бы в конце прошлого века по всей Англии вместо системы пособий была принята система наделов, то она в одинаковой степени уничтожила бы практические препятствия к росту населения, реально существовавшие в то время; население стало бы увеличиваться точно так же, как это и произошло в действительности; и через 20 лет заработная плата в сочетании с доходом, получаемым с наделов, не превышала бы прежние заработки, не пополнявшиеся доходами с участков, как не превысила прежних заработков и заработная плата в сочетании с пособиями. Единственное положительное отличие системы наделов состоит в том, что она заставляет рабочих производить свое вспомоществование.
В то же время я готов вполне допустить, что при некоторых обстоятельствах, если основная масса наемных работников владеет землей на условии уплаты умеренной ренты, даже не обладая правом собственности, это ведет не к понижению, а к повышению заработной платы. Однако это происходит только в тех случаях, когда земля, которой владеют рабочие, делает их – в смысле удовлетворения насущных потребностей – независимыми от рынка рабочей силы. Между положением людей, которые живут на заработки, извлекая из земли лишь дополнительный доход, и положением людей, которые в случае необходимости могут прожить одним продуктом своей земли, нанимаясь на работу только ради увеличения своего достатка, имеется громадное различие. Там, где никто не принужден крайней необходимостью продавать свой труд, заработная плата, по всей вероятности, должна быть высока. «Люди, имеющие в своем хозяйстве какую-нибудь собственность, к которой они могут приложить свой труд, не станут продавать его за заработки, не позволяющие им питаться чем-то лучшим, нежели картофель и кукуруза, хотя в стремлении составить сбережения они могут питаться преимущественно картофелем и кукурузой. Путешествуя по континенту, мы часто удивляемся, когда узнаем, как высока норма дневных заработков сравнительно с изобилием и дешевизной продовольствия. Именно отсутствие острой необходимости или недостаточное желание работать по найму делает оплачиваемый поденно наемный труд столь дорогим по сравнению с ценами на продукты питания во многих районах континента, где земельная собственность рассредоточена среди массы людей»*. На континенте есть такие страны, где даже среди горожан, по-видимому, едва ли найдется хотя бы один человек, который добывает средства к существованию исключительно своим основным занятием – только этим можно объяснить высокие цены, запрашиваемые ими за услуги, и проявляемую ими беззаботность к тому, имеют ли они вообще работу по найму. Но если бы земля или другие источники получения дохода давали бы им лишь часть средств к существованию, не уменьшая для них необходимости продавать свою рабочую силу за плату, то результат был бы совершенно иным. В этом случае их земля лишь позволила бы им существовать на меньшую заработную плату и размножаться до тех пор, пока их благосостояние не упадет до уровня, ниже которого люди либо не смогут, либо не пожелают опускаться.
* Lаing. Notes of а Traveller, р. 456.
Я не знаю ни одного довода, который можно противопоставить моему мнению о последствиях системы наделов – за единственным исключением довода, использованного Торнтоном*, с которым в данном вопросе я не согласен. Его защита системы наделов основана на той общей теории, которая утверждает, что только очень бедные люди плодят детей, не обращая внимания на вытекающие отсюда последствия, и что если бы можно было значительно улучшить положение нынешнего поколения трудящихся – а это он считает возможным достичь посредством системы наделов, – то трудящиеся следующего поколения выросли бы с более высоким уровнем запросов и не стали бы обзаводиться семьями до тех пор, пока не смогли бы со держать свои семьи в таком же достатке, в каком выросли сами. Я согласен с этим доводом в той мере, в какой он доказывает, что резкое и очень значительное улучшение положения бедноты в силу своего воздействия на жизненные привычки бедняков всегда имеет шанс закрепиться и стать постоянным. Одним из примеров тому является изменение, происшедшее в период Французской революции. Но я не могу поверить в то, что присоединение к жилищу каждого рабочего 1/4 или даже 1/2 акра земли, к тому же на условии уплаты разорительной ренты, произведет (после необходимого для поглощения уже имеющейся массы пауперизованных рабочих снижения заработной платы) столь значительное изменение в материальном положении рабочей семьи на протяжении жизни будущего поколения, чтобы удалось вырастить население, с детства обладающее действительно более высоким уровнем потребностей и привычек. Столь малые земельные участки могли бы постоянно приносить пользу только в том случае, если бы поощряли трудящихся усердием и бережливостью приобретать средства для покупки этих наделов в полную собственность; и разрешение выкупать наделы стало бы при условии его широкого использования своего рода воспитанием у всего класса трудящихся предусмотрительности и умеренности, последствия которого, возможно, не перестанут ощущаться и после того, как исчезнет породившая их причина. Однако рабочие извлекли бы в этом случае пользу не из того, что им дали, а из тех качеств, к выработке которых их побуждают.
* См.: Тhоrntоn. Over-Population, ch. VII.
Ни одно из средств избавления от низкой заработной платы, не влияющее на ум и привычки народа и не действующее через них, не имеет ни малейшего шанса принести ощутимый результат. Пока ум и привычки народа не претерпели изменений, любое средство временного улучшения положения беднейших слоев общества, даже будучи успешным, приведет всего лишь к ослаблению узды, сдерживавшей прежде рост населения, и потому сможет оказывать постоянное воздействие только в том случае, если при помощи самых крутых налоговых мер удастся заставить капитал возрастать столь же ускоренными темпами, каким растет население. Но этот процесс одновременного и равноускоренного роста населения и капитала не смог бы, вероятно, продолжаться долго, и, когда он остановится, страна останется с численно возросшим беднейшим классом и с сократившейся долей всех прочих слоев, кроме беднейшего, – или же если указанный процесс продлится достаточно долго, то и вовсе с одним беднейшим классом. Ибо «такое обличье должны приобрести в конце концов» все общественные устройства, которые, устранив естественные препятствия к росту населения, не заменили их препятствиями искусственными.
§ 1. Какими же средствами следует в таком случае бороться с нищетой? Как следует исцелять бедствие, заключающееся в низкой заработной плате? Если средства, обычно рекомендуемые для Достижения этой цели, непригодны, нельзя ли придумать иные? Поддается ли вообще эта проблема решению? Неужели политическая экономия не способна ни на что, кроме как на одни лишь возражения против всех предложений и демонстрацию того, что ничего нельзя сделать?
Будь это так, политическая экономия имела бы, возможно, необходимую, но печальную и неблагодарную задачу. Если бы подавляющее большинство человеческого рода должно было навсегда оставаться в своем нынешнем состоянии, состоянии порабощения тяжким трудом, от которого занимающиеся им люди не получают какой-либо выгоды и потому не ощущают, не осознают никакой в нем заинтересованности, если бы люди были обречены заниматься тяжелым, отупляющим трудом с раннего утра до позднего вечера ради удовлетворения самых насущных своих потребностей, обладая всеми предполагаемыми таким состоянием умственными и нравственными недостатками, будучи лишены умственного и эмоционального потенциала и невежественны, ибо их нельзя просветить в большей степени, чем степень их сытости; если бы люди были эгоистичны, поскольку все их мысли поглощены только их собственными делами, лишены интересов и чувств, присущих гражданам и членам общества, но обладали мышлением, снедаемым чувством несправедливости, которое в равной мере возбуждалось бы и тем, чего у этих людей нет, и тем, что есть у других, – тогда не знаю, что могло бы заставить сколько-нибудь разумного человека заботиться о судьбах человечества. Тогда бы для любого человека высшая и единственная мудрость заключалась лишь в том, чтобы с эпикурейским безразличием получать от жизни так много удовлетворения для себя лично и для близких людей, как это только возможно, не причиняя вреда другим, не обращая при этом внимания на бессмысленную суету так называемого цивилизованного бытия. Но для подобного взгляда на дела человеческие нет оснований. Подобно большинству социальных бедствий, нищета существует потому, что люди без должной рассудительности следуют своим животным инстинктам. Но общественная жизнь именно потому и возможна, что человек отнюдь не должен быть животным. Цивилизация во всех ее аспектах есть борьба против животных инстинктов. Она показала, что над некоторыми, даже самыми сильными из них, способна приобретать весьма действенный контроль. Своим искусственным влиянием цивилизация так преобразила значительную часть людей, что от большинства их естественных склонностей едва ли остался какой-либо след или воспоминание. Если цивилизация не обуздала инстинкты размножения в той степени, в какой это необходимо, то следует помнить о том, что она никогда и не пыталась делать этого всерьез. Предпринимавшиеся же попытки имели по большей части противоположную направленность. Религия, мораль и государственная деятельность соперничали друг с другом, побуждая людей к заключению браков и размножению, лишь бы оно происходило в законном браке. Религия и теперь продолжает действовать в том же направлении. Католическое духовенство (о прочих священнослужителях нет необходимости говорить, поскольку они не имеют сколько-нибудь значительного влияния на беднейшие классы) повсеместно считает своим долгом способствовать браку, дабы воспрепятствовать прелюбодеянию. В сознании многих людей по прежнему силен религиозный предрассудок, направленный против научной истины. Богатые – при условии, что последствия чрезмерного увеличения населения не затрагивают их самих, – считают предположение о том, что нужда может быть результатом естественных склонностей, равносильным отрицанию мудрости провидения; бедняки же думают, что «Бог никогда не создаст лишних ртов, не создав пищи». Слушая подобные суждения, никто не догадался бы о том, что человек имеет в данном вопросе возможность и право выбора. Такое полное смешение понятий относительно этого предмета в значительной мере обусловлено той таинственностью, которой окутана эта проблема в силу этой мнимой деликатности, предпочитающей, чтобы правда и неправда в одном из самых важных вопросов человеческого благоденствия не различались, а смешивались, только бы не позволить свободно говорить и рассуждать о нем. Люди плохо понимают, во что обходится человечеству такая чопорность речи. Общественные болезни, так же как и телесные, не могут быть предупреждены или излечены, если не говорить о них прямо и ясно. Весь опыт показывает, что основная масса людей никогда не составляет суждений по вопросам морали самостоятельно, не видит, что является правильным, а что неправильным, до тех пор, пока ей не будут беспрестанно говорить, хорошо это или плохо; а пока люди пребывают В законном браке, кто говорит им, что у них и тут есть известные обязанности? Кто встречает хотя бы малейшее осуждение, или, точнее, кто не встречает сочувствия и благожелательности, по поводу известного зла, которое он, возможно, сам же навлек на себя и своих близких такого рода невоздержанностью? В то время как к человеку, проявляющему невоздержанность в потреблении спиртного, все, считающие себя нравственными людьми, относятся с неодобрением и презрением1, одним из главных оснований, используемых в призывах к занимающимся благотворительностью людям, является то, что просящий вспомоществования имеет большую семью и неспособен прокормить ее*.
1 [Остальная часть этого предложения впервые появилась в 3-м издании (1852 г.). В 1-м (1848 г.) и во 2-м (1849 г.) изданиях, продолжение было таково: «Разве до ceгo момента наличие большой семьи и неспособность прокормить ее не являются излюбленной рекомендацией для занятия любой выборной должности в приходах? Разве кандидаты на эти должности не расклеивают на стенах плакаты, вещающие об их невоздержанности, и не извещают о ней весь город посредством циркулярных писем?» – Ср. с рассказом Ч. Диккенса «Выборы приходского надзирателя»; в «Очерках Боза». См. Собр. соч. В 30 томах, т. 1, с. 68.]
* До тех пор пока к рождению в семьях большого числа детей не будут относиться с теми же чувствами, с какими относятся к пьянству или любой другой физической невоздержанности, нельзя надеяться на значительное улучшение нравственности. Но что можно ожидать от бедняков, когда аристократия и духовенство первыми подают пример невоздержанности этого рода?
Нельзя удивляться, что молчание по столь важному моральному вопросу приводит к незнанию нравственных обязанностей, когда это молчание заставляет забывать даже реальные факты. Большинство людей охотно допускают, что откладывать время вступления в брак и до брака жить в воздержании вполне возможно, но в Англии, по видимому, никому и никогда не приходило в голову, что уж если люди вступили в брак, то вопросы о том, иметь или не иметь детей и сколько их будет в семье, зависят только от самих супругов. Можно подумать, что дети ниспосланы супружеским парам прямо с небес и сами они ни сном, ни духом не причастны к появлению детей, что численность их потомства и вправду определяется, как обычно говорится, волей божьей, а не их собственной. По смотрим, какого мнения по этому вопросу придерживается французский философ – один из самых гуманных людей своего времени, счастливая супружеская жизнь которого не раз упоминалась.
«В тех случаях, – пишет Сисмонди*, – когда опасные предрассудки не получили общего признания, когда противоречащая нашим истинным обязанностям по отношению к другим, и в особенности к тем, кому мы дали жизнь, мораль не внедрена в сознание именем самой священной власти, ни один благоразумный человек не вступает в брак прежде, чем оказывается в положении, которое дает ему верные средства к существованию, и ни один женатый мужчина не имеет больше детей, чем он может надлежащим образом воспитать. Глава семьи не без оснований считает, что его дети могут довольствоваться тем положением, в котором живет он сам; и его желание будет заключаться в том, чтобы подрастающее поколение в точности представляло поколение уходящее, чтобы сын или дочь по достижении брачного возраста заняли место его родителей, чтобы его внуки в свою очередь заняли место его самого и его жены, чтобы его дочь нашла в другой семье точно такую же судьбу, какая уготована в его собственной семье для девушки из другой семьи, и чтобы доход, которого хватало для родителей, был в будущем достаточен и для детей». В стране, богатство которой возрастает, некоторое увеличение численности населения было бы допустимо, но это вопрос частный, а не принципиальный. «Когда образовалась такая семья, справедливость и гуманность требуют, чтобы муж подчинялся такой же воздержанности, какой подчиняются неженатые мужчины. Когда мы поразмыслим о том, насколько мала численность незаконнорожденных детей в каждой стране, то должны будем признать, что эта воздержанность в целом достаточно действенна. В стране, где нет свободных пространств для растущего населения, или в такой стране, где увеличение численности населения должно быть почти незначительным, отец восьмерых детей должен ожидать: или шестеро из его детей умрут в детстве, или трое мужчин и три женщины из его поколения, а в следующем поколении трое его сыновей и три его дочери не вступят в брак по его вине».
* «Nouveaux Princpes», liv. VII, ch. 5.
§ 2. Люди, считающие, что побуждать трудящиеся классы к проявлению достаточного благоразумия в отношении увеличения их семей – безнадежное занятие, потому что до сих пор трудящиеся не обращали никакого внимания на это, показывают свою неспособность оценивать обычные принципы человеческих действий. Для того чтобы обеспечить такое благоразумие, вероятно, не потребовалось бы ничего, кроме общего распространения мнения о том, что благоразумное ограничение рождаемости желательно. Как моральный принцип, такое мнение еще никогда не существовало ни в одной стране; любопытно, что в указанном качестве это мнение не существует и в тех странах, в которых под влиянием стихийного, самопроизвольного воздействия личной предусмотрительности людей рост населения сдерживается довольно успешно. То, чему следуют в силу благоразумия, пока не признано в качестве долга; общественные ораторы и писатели по большей части занимают противоположную позицию – даже во Франции, где сентиментальный ужас перед теорией Мальтуса распространен почти так же, как и в Англии. То, что доктрина ограничения рождаемости все еще не овладела умами людей, можно приписать многим причинам, помимо того, что она возникла совсем недавно. В некоторых отношениях сама ее истинность пошла ей во вред. Можно усомниться в том, существовало ли когда-нибудь у какого-либо класса общества, за исключением самого бедного (понять предрассудки которого в этом вопросе не составляет труда), искреннее и сильное желание, чтобы заработная плата была высокой. Многие добивались снижения налога в пользу бедных, но люди очень горячо желали, чтобы после снижения этого налога рабочие классы остались бы крайне бедны. Почти все люди, сами не являющиеся работниками, являются работодателями, нанимают рабочую силу и не сожалеют по поводу дешевизны этою товара. Остается фактом, что даже комитеты попечителей, которые, как предполагают, являются официальными защитниками учений, направленных против чрезмерного роста населения, редко будут с терпением слушать о чем-либо, что им угодно определить как «мальтузианство». В сельских районах комитеты попечителей состоят главным образом из фермеров, а фермеры, как хорошо известно, в целом не одобряют даже систему огородных наделов, так как эти участки делают рабочих «слишком независимыми». От представителей джентри, интересы которых меньше вступают в непосредственные контакты и столкновения с интересами рабочих, можно было бы ожидать лучшего отношения, и английское джентри обычно проявляет склонность к благотворительности. Но у людей, склонных к благотворительности, есть свои человеческие слабости и очень часто они были бы втайне немало огорчены, если бы никто не нуждался в их благотворительности, – именно от таких людей чаще всего слышишь пошлое утверждение о том, что божьей волей бедные никогда не переведутся. Если к этому прибавить, что почти каждый человек, наделенный действенным мотивом к труду ради достижения той или иной общественной цели, имеет какую-то свою излюбленную реформу, которую он хочет осуществить – отменить хлебные законы, сократить налоги, выпустить банкноты малого достоинства, ввести хартию, возродить или упразднить церковь, ниспровергнуть аристократию и т. д. и которую, как он считает, признание великого принципа народонаселения отодвинет на второй план; что почти каждый смотрит как на врагов на всех, кто считает важным что-либо другое, то едва ли удивительно, что с тех пор, как была обнародована теория народонаселения, девять десятых выступлений всегда были обращены против нее, а оставшаяся десятая часть была слышна лишь изредка. Эта теория пока еще не распространилась достаточно широко среди тех людей, которые, как можно было ожидать, с наименьшею охотой восприняли бы ее – среди самих трудящихся.
Но давайте попытаемся вообразить, что произошло бы, если бы среди класса трудящихся получила общее признание мысль о том, что главной причиной нищеты является конкуренция между слишком большим числом рабочих, и каждый рабочий смотрел бы (как и Сисмонди) на своих товарищей, имеющих большее число детей, чем позволяют общественные условия, как на людей, причиняющих ему вред и занимающих то место, на которое и он сам имеет право. Всякий, кто предполагает, что такое состояние общественного мнения не оказало бы огромного воздействия на поведение людей, должен быть глубоко невежествен в вопросах человеческой природы и никогда не сможет понять, сколь значительная часть мотивов, побуждающих массу людей заботиться даже о своих собственных интересах, проистекает из уважения и к общественному мнению – из опасения, что пренебрежение своими интересами вызовет неодобрение или презрение окружающих. Что касается занимающего нас вопроса, то без преувеличения можно сказать, что полное потворствование инстинкту размножения обусловлено в столь же большой степени стимулом общественного мнения, как и просто животной склонностью, постольку общественное мнение вообще, а среди самых необразованных классов в особенности связало представления о духовной и физической мощи человека с силой этого инстинкта, а умеренность или отсутствие его – с ущербностью. Такое извращение понятий произошло оттого, что энергичное проявление инстинкта служит средством и признаком господства над другими человеческими существами. Одно лишь устранение этого искусственного стимула имело бы огромный эффект; и как только общественное мнение при обретет противоположную направленность, последует и полный переворот в данной сфере человеческого поведения. Нам часто приходится слышать, что если бы рабочий как нельзя лучше понимал зависимость уровня заработной платы от численности населения, то и тогда он не изменил бы своего поведения, потому что те дети, каких он может иметь сам, не окажут сколько-нибудь заметного влияния на ухудшение положения на рынке рабочей силы. Это действительно так; но столь же справедливо и утверждение о том, что бегство одного солдата с поля брани не ведет к проигрышу битвы. Следовательно, не это воображение удерживает каждого солдата В строю; он страшится позора, естественным и неизбежным образом сопутствующего такому поведению отдельного лица, которое, если бы ему последовало большинство людей, имело бы очевидный для каждого фатальный исход. Редко можно встретить людей, которые пренебрегали бы общественным мнением своего класса, если только таких людей не поддерживает более высокий, нежели уважение к общественному мнению, принцип или мнение какой-нибудь сильной общественной группы.
Необходимо также помнить о том, что, как только мнение, о котором идет речь, получит хотя бы незначительное распространение, оно обретет могущественных помощниц среди огромного большинства женщин. Слишком большое число детей редко бывает следствием желания жены, на плечи которой ложится (помимо всех физических страданий и доли лишений, по меньшей мере равной той, что достается мужу) все бремя невыносимо утомительной и нудной работы по дому, обусловленной чрезмерным числом детей. Множество женщин, которые ныне никак не осмеливаются выдвинуть подобное требование, но выдвинули бы его, если бы получили поддержку в нравственном мнении общественности, приветствовало бы избавление от этих тягот как благодеяние. Из всех пока еще освящаемых законом и общественной нравственностью пережитков варварства самым отвратительным, безусловно, является то, что какому-то человеку дозволено думать, будто у него есть право на личность другого человека.
Если бы среди трудящихся однажды утвердилось мнение о там, что их благосостояние требует соответствующего ограничения численности детей, то порядочные и благоразумные представители этого класса подчинились бы такому требованию, а уклонились бы от него только те рабочие, которые вообще привыкли легкомысленно относиться к своим обязанностям перед обществом; и тогда появилось бы очевидное оправдание превращения нравственной обязанности не производить на свет детей, которые стали бы обузой для общества, в обязанность законную. Совершенно также во многих случаях по мере прогресса общественного мнения закон в конце концов силой принуждает упорствующее меньшинство признать обязанности, которые могут быть полезны только тогда, когда их соблюдают все, и которые значительное большинство людей возложило на себя добровольно, по убеждению в их полезности. Впрочем, если бы женщинам были предоставлены равные с мужчинами гражданские права, что было бы вполне справедливо и по многим другим основаниям, не было бы даже необходимости в юридических санкциях. Пусть только обычай перестанет ограничивать возможности женщин сферой одной лишь физической функции, служащей им средством к существованию и источником влияния, и женщины впервые обретут равный с мужчинами голос в решении вопросов, касающихся этой функции. И из всех улучшений, которые остаются еще в запасе у человечества и которые можно ныне предвидеть, пожалуй, ни от одного нельзя ожидать, чтобы оно было настолько плодотворно почти во всех нравственных и социальных отношениях, как это2.
2 [Два последних предложения были добавлены в 3-е издание (1852 г.).]
Остается рассмотреть, есть ли надежда на то, что среди трудящихся классов распространятся мнения и чувства, основанные на законе зависимости уровня заработной платы от численности населения, и какими средствами можно породить у них такие мнения и чувства. Прежде чем приступить к рассмотрению оснований питаемой в этом отношении надежды – надежды, которую многие люди, несомненно, с готовностью и не вникая в дело объявят химерической, – замечу, что, если на два поставленных мной вопроса нельзя дать удовлетворительного ответа, господствующий в Англии экономический строй, почитаемый многими писателями как nec plus ultra (непревзойденный, самый лучший) цивилизации и ставящий весь класс трудящихся английского общества в зависимость от платы за работу по найму, должен подвергнуться бесповоротному осуждению. Рассматриваемый нами вопрос состоит в том, являются ли перенаселение и состояние деградации, в котором пребывает класс трудящихся, неизбежными следствиями подобного положения вещей. Если благоразумное регулирование численности населения несовместимо с системой наемного труда, то эта система является помехой и главной целью экономической политики должно стать стремление (любыми переустройствами права собственности и изменениями способов производства) сообщить трудящимся определенный стимул к такого рода благоразумию, стимул более сильный и очевидный, чем тот, который возможен при нынешних отношениях между рабочими и работодателями.
Но такой несовместимости не существует. Причины нищеты не так очевидны с первого же взгляда населению, состоящему из наемных работников, как очевидны они для населения, состоящего из собственников, или как были бы очевидны для членов социалистического общества. Однако эти причины отнюдь не покрыты тайной. Факт зависимости уровня заработной платы от численности людей, конкурирующих за получение работы по найму, далеко не таков, чтобы трудящиеся классы понимали его с трудом; значительные группы трудящихся уже признали ату зависимость и обычно действуют сообразно с ней. Эта зависимость хорошо известна всем тред-юнионам: каждое удачное объединение рабочих, созданное с целью поддерживать заработную плату на высоком уровне, обязано своим успехом мерам, направленным на ограничение численности конкурентов; профессиональные союзы квалифицированных рабочих проявляют озабоченность в связи с необходимостью ограничивать численность своих членов, и многие из них налагают или пытаются наложить на предпринимателей обязательства не принимать больше определенного числа учеников. Разумеется, есть огромная разница между ограничением рабочими своей численности посредством отлучения от своего ремесла других людей и достижением того же результата путем самоограничения рабочих; но как то, так и другое показывают ясное понимание рабочими связи между их численностью и размерами получаемого ими вознаграждения. Но этот принцип понят рабочими в применении его к какой-нибудь отдельно взятой работе, а не по всей совокупности их. Это объясняется несколькими обстоятельствами. Во-первых, действие причин легче и отчетливее заметно в более ограниченной сфере; во-вторых, квалифицированные ремесленники составляют более развитый в умственном отношении класс, нежели обыкновенные работники физического труда, а их привычка действовать согласованно и обозревать общее положение всех занятых в одном ремесле способствует лучшему пониманию ими своих коллективных интересов; и, наконец, в-третьих, квалифицированные рабочие наиболее предусмотрительны, поскольку они находятся в лучшем положении и у них есть больше, чем у других рабочих, того, что они хотят сохранить. Однако можно надеяться, что вещи, ясно понятые и признанные в частных случаях, будут поняты и признаны как общая истина. Признание этой истины, по крайней мере в теории, представляется тем событием, которое обязательно должно произойти немедленно после того, как трудящиеся по своему умственному развитию окажутся в состоянии рассматривать общее положение своего класса в совокупности и сколько-нибудь рациональным образом. До настоящего времени огромное большинство трудящихся было неспособно этому либо по причине своей неразвитости, либо вследствие нищеты, которая, лишая их как страха перед возможностью ухудшения, так и малейшей надежды на улучшение положения, делает трудящихся равнодушными в отношении последствий их собственных действий и заставляет не думать о будущем.
§ 3. Поэтому, для того чтобы изменить привычки трудящихся, необходимо принять двоякие меры, обращенные одновременно и против неразвитости трудящихся, и против их нищеты. Прежде всего необходима действенная общенациональная система образования детей трудящихся, а вместе с этим необходима и система мер, которая уничтожит крайнюю нищету на срок жизни целого поколения (как это сделала революция во Франции).
Здесь не место для обсуждения, хотя бы в самом общем виде, принципов и приемов общенациональной системы образования. Надо признать, что прогресс в деле образования идет медленно даже в тех классах, в которых, по общему мнению, оно поставлено наилучшим образом; однако можно надеяться, что общественное мнение по этому вопросу совершенствуется и что образование, состоящее из одних словесных поучений, теперь не будет считаться достаточным. Не вдаваясь в спорные вопросы, можно не колеблясь утверждать, что цель умственного воспитания народных масс должна состоять в развитии здравого смысла, воспитание должно сделать трудящихся способными вырабатывать здравые практические суждения относительно окружающих обстоятельств. Все, что можно прибавить к этому в интеллектуальном отношении, носит главным образом характер украшений, тогда как воспитание здравого смысла является тем непременным фундаментом, на котором должно основываться образование. Пусть же эту цель признают и имеют в виду как первую и главную, и тогда не возникнет особых трудностей при решении вопросов о том, чему и каким образом учить народ.
Образование, направленное на то, чтобы распространить здравый смысл в народе, вместе с таким количеством знаний, которое сделало бы людей способными судить о возможных последствиях собственных поступков, безусловно, даже без всяких прямых внушений создало бы такое общественное мнение, которое считало бы позором невоздержанность и непредусмотрительность любого рода, а непредусмотрительность, которая перенасыщает рынок рабочей силы, осуждало бы самым суровым образом, как преступление против общего блага. Если бы такого рода общественное мнение сложилось, то, я думаю, оно, несомненно, имело бы достаточно силы для того, чтобы сдерживать рост населения в должных пределах, однако нельзя надеяться, что такое мнение возникнет благодаря одному только образованию. Образование несовместимо с крайней нищетой. Невозможно успешно обучать нуждающееся население. И трудно заставить людей почувствовать цену благосостояния, если они никогда им не пользовались, или заставить людей, которые вследствие того, что, всегда живя впроголодь, кое-как перебиваясь со дня на день, стали безрассудными, понять ограниченность и ненадежность их средств к существованию. Отдельные рабочие часто собственными усилиями добиваются достатка; но самое большее, чего можно ожидать от всего народа, так это то, чтобы он сохранил уже имеющийся достаток. Улучшение привычек и потребностей основной массы неквалифицированных поденщиков будет трудным и медленным процессом, если нельзя будет изобрести средств, которые позволят поднять весь класс рабочих до уровня сносного достатка и поддержать его на этом уровне до тех пор, пока не вырастет новое поколение.
Для достижения этой цели есть две возможности, не причиняющие никому вреда, не сопряженные с каким либо злом, которое сопутствует добровольной или предписанной законом благотворительности, и не только не ослабляющие, но, напротив, усиливающие любое побуждение к усердному труду и любое стремление к предусмотрительности.
§ 4. Первой из этих возможностей является великая национальная мера – колонизация. Я имею в виду выделение из казны средств, достаточных для того, чтобы единовременно вывезти из Англии и расселить в колониях значительную часть проживающей в сельской местности молодежи. Отдавать предпочтение, согласно мнению Уэйкфилда, молодым супружеским парам или, в тех случаях, когда таких не имеется, семьям с почти взрослыми детьми, следует для того, чтобы эти затраты позволили бы в максимально возможной степени достичь указанной цели, обеспечив в то же время колонии величайшим количеством того, чего там не хватает и что в избытке имеется здесь, – наличной и будущей рабочей силой. Другие авторы продемонстрировали – и в одной из последующих частей данной работы будут представлены обоснования этого мнения, – что колонизацию, проводимую в должном масштабе, можно осуществлять таким образом, чтобы она не стоила Англии ничего или чтобы расходы, произведенные с этой целью, были бы наверняка возмещены в будущем. Необходимые для осуществления такой колонизации средства, даже если бы их пришлось авансировать, будут привлечены не из капитала, предназначенного на содержание рабочих, а из того избыточного капитала, который не может найти приложения в стране с получением такой прибыли, какая составляет адекватное вознаграждение владельцу капитала за его бережливость, и потому вывозится за границу или же растрачивается в Англии на безрассудные спекуляции. Эта часть национального дохода, которую обычно не используют в каких-либо полезных для класса трудящихся целях, могла бы дать все необходимые средства для обеспечения эмиграции в таких масштабах, о каких здесь идет речь.
3 Вторая возможность состоит в том, чтобы употребить всю общинную землю, которая отныне будет освоена для земледелия, и образовать на ней класс мелких земельных собственников. Изъятие этих земель из общего пользования единственно в целях расширения владений богатых людей практикуется уже достаточно давно. Настало время, когда то, что осталось от общинных земель, надлежит сохранить как священное достояние, которое должно служить на благо бедным. Механизм для выполнения этого дела уже существует, он создан Генеральным актом об огораживании. Я бы предложил (хотя, сознаюсь, не питаю особых надежд на то, что это предложение будет вскоре принято), чтобы в дальнейшем во всех случаях, когда будут предоставляться разрешения на огораживание общинных земель, прежде всего продавали бы или отделяли бы такую часть отчуждаемой площади, которая была бы достаточна для компенсации в пользу собственников манориальных или общинных прав, а остальную часть делили бы на участки площадью 5 акров или около того и даровали бы эти участки в полную собственность отдельным лицам из рабочего класса, которые поднимали бы эти земли и возделывали их своим собственным трудом. Следовало бы отдавать предпочтение таким рабочим – а их найдется много, – которые составили сбережения, позволяющие просуществовать до следующего урожая, или которые пользуются настолько хорошей репутацией, что какой-нибудь зажиточный человек согласится дать им взаймы необходимую сумму под их собственное поручительство. Снабжение таких крестьян-собственников сельскохозяйственными орудиями, удобрениями, а в некоторых случаях и пропитанием могли бы взять на себя приходы или государство; проценты, взимаемые с авансированных таким мелким земельным собственникам сумм, следовало бы установить в том же размере, в каком выплачивают дивиденды по государственным ценным бумагам, и взимать их в виде умеренной, постоянной ренты, предоставив крестьянину в любой момент право выкупа за сумму, равную капитализированной ренте за известное число лет. Можно было бы, если это сочтут необходимым, принять закон, запрещающий раздел этих мелких земельных участков. Хотя при условии, что данный план будет действовать именно так, как задумано, я не стал бы опасаться, что процесс дробления наделов дойдет до сколько-нибудь нежелательной степени. В случае когда собственник такого участка умирает, не оставив завещания, а его наследники не могут прийти к полюбовному соглашению по вопросу о разделе участка, правительство могло бы покупать такие участки по их стоимости и вновь предоставлять их другим трудящимся, которые давали бы гарантию выплатить цену этих участков. Желание обладать одним из таких маленьких участков, возможно, стало бы, как на континенте, стимулом к благоразумию и бережливости, и этими качествами прониклось бы все трудящееся население. Тем самым был бы восполнен огромный пробел в массе наемных работников – между ними и их работодателями появился бы промежуточный класс. Существование этого класса было полезным для наемных работников в двух отношениях: оно служило бы предметом их надежд и, как не без основания можно ожидать, примером для подражания.
3 [В 3-м издании (1852 г.) в начале этого абзаца были опущены следующие предложения первоначального текста: «Для Ирландии, переживающей в настоящий момент кризис, который вызван переходом к новой системе землепользования, колонизация в качестве единственного средства избавления от нищеты, по моему мнению, непригодна. Из всех европейских народов ирландцы практически менее всего приспособлены для выполнения роли первопоселенцев в дикой, необжитой местности; да и основателей наций, которым, возможно, судьбою предначертано стать могущественнейшими в мире, не следовало бы рекрутировать главным образом среди наименее цивилизованных и наиболее отсталых обитателей старых стран. Поэтому наличие в самой Ирландии незанятых земель в количестве, почти настолько соответствующем обусловленным критической ситуацией потребностям, что эмиграцию можно низвести до ранга вспомогательного средства, является в высшей степени удачным обстоятельством. Для Англии и Шотландии, перенаселенность которых гораздо меньше и жители которых более приспособлены к жизни поселенцев, колонизация должна являться главным средством уменьшения конкуренции на рынке рабочей силы и столь существенного улучшения материального положения нынешнего поколения трудящихся, что окажется возможным добиться прочного повышения привычного уровня жизни в следующем поколении. Но пустующие земли есть также и в Англии, хотя они менее обширны, чем ирландские пустоши; а вторая возможность...» – и т. д.]
Впрочем, ни та ни другая возможность, ни обе они вместе взятые не принесут особого облегчения трудящимся, если только этими средствами не воспользуются в таких масштабах, какие позволили бы всей массе наемных работников, остающихся на родной земле, получить не просто работу, но и значительную прибавку к их нынешним заработкам – такую прибавку, чтобы рабочие смогли жить и воспитывать своих детей при той степени достатка и независимости, какой до сих пор они не знали. Когда цель состоит в том, чтобы добиться прочного улучшения условий жизни народа, незначительные средства приносят не просто незначительные результаты – они вовсе не приносят никаких результатов. До тех пор, пока благосостояние нельзя сделать настолько же привычным для целого поколения трудящихся, насколько привычка теперь нужда, не будет достигнуто ровным счетом ничего, ничтожные же полумеры всего лишь расточают по мелочам ресурсы, которые гораздо лучше сберечь, пока общественное мнение и образование не достигнут более высокой степени развития и те породят политических деятелей, которые не будут пренебрегать тем или иным проектом реформы только потому, что этот проект многое обещает.
4 Я оставил предыдущие параграфы в том виде, в каком они были написаны, поскольку в принципе они остаются правильными, хотя настоятельной необходимости применять изложенные в них конкретные рекомендации к современному состоянию Англии более не существует. Необычайное удешевление средств сообщения, являющееся одним из величайших научных достижений нашего времени, и знание конъюнктуры на рынке рабочей силы в отдаленнейших частях света, знание, которое приобрели ныне – или приобретают – почти все классы общества, сделали возможной добровольную эмиграцию с наших островов в новые, лежащие за океаном страны. И эта тенденция не к сокращению, но к усилению эмиграции без каких-либо правительственных мер, направленных на проведение постоянной колонизации, может оказаться достаточной для того, что-бы вызвать существенный рост заработной платы в Англии – как это уже произошло в Ирландии – и способствовать поддержанию достигнутого уровня без каких-либо спадов на протяжении жизни одного или более поколений. Эмиграция, выполнявшая функцию лишь время от времени снижающего давление клапана, превращается ныне в постоянно действующий канал оттока избыточного населения; и этот новый факт современной истории вместе с увеличением благосостояния вследствие свободы торговли доставил нашей переполненной людьми стране передышку, которой можно воспользоваться для свершения во всех классах народа, включая самый беднейший, тех нравственных и интеллектуальных улучшений, которые сделают невозможным возвращение к прежнему положению. Воспользуются ли этой драгоценной возможностью надлежащим образом – зависит от мудрости правящих нами людей, а все, что от них зависит, всегда в высшей степени ненадежно. Основанием для надежд служит то, что в нашей истории не было еще периода, когда бы духовный прогресс в столь малой мере зависел от правительства и в столь значительной степени от общего настроения народа, когда дух улучшений распространялся бы одновременно на столь многие сферы деятельности людей, как не было еще в истории Англии периода, когда бы люди с меньшим предубеждением выслушивали всевозможные предложения, направленные к общему благу во всех сферах – от самых скромных материальных до самых возвышенных нравственных или интеллектуальных, – и когда бы существовала столь большая вероятность того, что подобные предложения получат известность и удостоятся справедливого рассмотрения.
4 [Этот абзац внесен в 6-е издание (1865 г.).]
§ 1. Рассматривал проблему заработной платы, мы до сих пор ограничивались изучением причин, оказывающих воздействие на заработную плату вообще и еn masse (в целом), а также законов, регулирующих вознаграждение за обычный или средний труд, не касаясь при этом существования различных видов работы, которые, как правило, оплачиваются по разным ставкам, в известной мере зависящим от различных законов. Теперь же мы примем эти различия во внимание и займемся исследованием того, каким образом они видоизменяются под воздействием наших выводов или сами видоизменяют эти последние.
До сих пор лучше всего этот вопрос изложен в хорошо известной и весьма популярной главе сочинения Адама Смита*. Правда, я не могу признать его рассуждения столь полными и исчерпывающими, как их некогда считали, но в той мере, в какой Адам Смит углубляется в данный вопрос, предложенный им анализ довольно удачен.
* А. Смит. Исследование о природе и причинах богатства народов. Кн. I, гл. 10.
Различия в заработной плате, пишет Адам Смит, частично проистекают из проводимой в Европе политики, которая нигде не предоставляет полной свободы естественному ходу дел, а частично «От некоторых условий, которые присущи самим этим отраслям и которые в действительности или только в воображении людей компенсируют малую денежную выгоду в одних и уравновешивают большую выгоду в других». Он полагает, что этими обстоятельствами являются «1) приятность или неприятность самих занятий, 2) легкость и дешевизна или трудность и дороговизна обучения им, 3) постоянство или непостоянство занятий, 4) большее или меньшее доверие, оказываемое тем лицам, которые занимаются ими, и 5) вероятность или невероятность успеха в них».
Некоторые из этих положений Адам Смит обильно подкрепил примерами, к сожалению, однако, последние иногда взяты из жизненных условий, которые теперь уже не существуют: «..заработная плата изменяется в зависимости от легкости или трудности, чистоты или неопрятности, почетности или унизительности самого занятия. Так, в большинстве мест портной зарабатывает в среднем за год меньше ткача. Его труд много легче». Со времен Адама Смита положение в том, что касается вознаграждения, получаемого ткачами, весьма сильно изменилось; и, думаю, никогда обыкновенный ткач не был тем ремесленником, работа которого была намного труднее, чем работа портного. «Ткач зарабатывает меньше кузнеца, его труд не всегда легче, но много чище». Более вероятное объяснение различия в заработной плате кузнеца и ткача состоит в том, что работа ткача требует меньшей физической силы. «Кузнец, хотя он и ремесленник, редко зарабатывает за двенадцать часов работы столько же, сколько зарабатывает в восемь часов рудокоп, который является простым рабочим. Дело в том, что его работа не так грязна, менее опасна и производится на поверхности земли и при дневном свете. Почет составляет значительную часть вознаграждения во всех особо уважаемых профессиях; с точки же зрения денежного вознаграждения эти профессии, принимая во внимание все обстоятельства», оплачиваются, по мнению Адама Смита, ниже среднего уровня., «Презрение, проявляемое к некоторым занятиям, ведет к противоположному результату. Промысел мясника – грубая и отталкивающая профессия, но почти везде он выгоднее большей части промыслов. Самое отвратительное из всех занятий – это должность палача, и, однако, она, принимая во внимание количество выполняемой работы, оплачивается лучше всех других простых занятий».
Говорят, что одной из причин, побуждающих ткачей надомников цепляться (1848 г.) за свое занятие, несмотря на скудость приносимого им ныне вознаграждения, является особая привлекательность, проистекающая из той свободы действий, которую дает это ремесло занимающимся им рабочим. «Рабочий может играть или бездельничать, – говорит недавно снискавший репутацию компетентного в данном вопросе специалиста автор *, – как велят ему чувство или склонность; просыпаться рано или поздно, работать усердно или небрежно, как ему заблагорассудится, и в любое время отрабатывать ценою большего напряжения те часы, которые он прежде пожертвовал на развлечения или отдых. Едва ли существует еще какая-то группа нашего трудящегося населения, положение которой было бы настолько же свободно от внешнего контроля. Фабричного рабочего не только лишают заработной платы за прогулы, но если он часто совершает их, то его вовсе увольняют с работы. Каменщик, плотник, маляр, столяр, каменотес, работающий на улице подсобник – у каждого из них есть установленные часы ежедневного труда, пренебрежение которыми привело бы к тому же результату». Поэтому «ткач будет держаться за свой ручной ткацкий станок, пока тот позволит ему существовать, хотя бы и в крайней нищете; и многие ткачи-надомники, временно вынужденные оставить свое ремесло, возвратились к нему, когда появилась работа».
* Доклад, представленный Маггериджем комиссии по изучению положения ткачей-надомников.
«В некоторых отраслях промышленности, – продолжает Адам Смит, – работа отличается гораздо большим постоянством, чем в других. В большей части мануфактур поденщик может быть почти уверен, что будет иметь работу круглый год, если только он сам будет работоспособен; (перерывы в производстве, вызванные затовариванием рынка, временным прекращением спроса или торговым кризисом, должны быть исключены). «Напротив, каменщик или штукатур не могут работать ни в сильный мороз, ни в плохую погоду, но и, помимо того, они будут иметь работу лишь в зависимости от случайных заказов их клиентов, а это означает частое сидение без работы. Поэтому заработка такого рабочего в те дни, когда он работает, должно не только хватать на существование в дни безработицы, но и давать ему некоторую компенсацию за тревожные моменты и волнения, вызываемые подчас столь тяжелым положением. Поэтому в тех случаях, когда средняя заработная плата мануфактурных рабочих держится почти на одном уровне с поденной заработной платой простых чернорабочих, заработок каменщиков и штукатуров обыкновенно превышает ее в полтора-два раза... Между тем из всех видов квалифицированного труда легче всего, кажется, обучиться труду каменщика и штукатура. Как передают, в Лондоне во время летнего сезона в качестве штукатуров и каменщиков часто употребляют носильщиков.
Таким образом, высокая заработная плата этой группы рабочих представляет собою не столько вознаграждение за особое их искусство, сколько возмещение за непостоянство работы».
«Когда непостоянство работы соединяется с особой трудностью, неприятностью и нечистоплотностью ее, это иногда повышает заработную плату за самый грубый труд сравнительно с платой за труд самых искусных ремесленников. Рудокоп, работающий сдельно, зарабатывает обыкновенно в Ньюкасле вдвое больше, а во многих местах Шотландии почти втрое больше, чем простой рабочий. Такая высокая заработная плата объясняется вообще трудностью, неприятностью и нечистоплотностью его работы. В большинстве случае в этот рабочий может всегда иметь работу, если только он этого хочет. Грузчики угля в Лондоне заняты работой, которая в отношении трудности, нечистоплотности и неприятности не уступает труду углекопов, и ввиду неизбежной нерегулярности прибытия судов с углем большинство их по необходимости имеет весьма непостоянную работу. И потому если углекопы обычно зарабатывают вдвое и втрое больше простого чернорабочего, то не должно казаться странным, что грузчики угля зарабатывают иногда вчетверо и впятеро больше. При произведенном несколько лет тому назад обследовании их положения было установлено, что при расценке, по какой они тогда оплачивались, грузчики могли зарабатывать от шести до десяти шиллингов в день. Шесть шиллингов составляют почти вчетверо больше заработной платы чернорабочего В Лондоне, а в каждой профессии наименьшим обычным заработком следует признавать заработок значительного большинства рабочих данной профессии. Как бы эти заработки ни казались чрезмерными, но если бы они превышали размер, достаточный для вознаграждения рабочего за все неприятности, связанные с его работой, в данной профессии, не представляющей исключительной привилегии, появилось бы так много конкурентов, что быстро уменьшило бы заработную плату до более низкой нормы».
Эти неравенства в вознаграждениях, являющиеся предположительно компенсацией за неприятные особенности тех или иных занятий, при известных обстоятельствах были бы естественными результатами совершенно неограниченной конкуренции; и что касается занятий примерно одного и того же разряда и исполняемых людьми почти одного и того же уровня, то эти различия, несомненно и по большей части, действительно существуют. По представлять это как всеобщую зависимость заработной платы от приятности или неприятности труда – значит рисовать искаженную картину подлинного положения вещей. Действительно истощающие силы и действительно отталкивающие виды труда, вместо того чтобы оплачиваться лучше других занятий, почти неизменно оплачиваются хуже всего, потому что их выполняют люди, лишенные какого-либо выбора. При благоприятной конъюнктуре на всем рынке рабочей силы было бы совершенно иначе. Если бы общая численность рабочих не только не превышала количества рабочих мест, но была бы меньше его, то за работу, которая никому не нравится, не брались бы иначе, чем за более высокую, нежели обычно, заработную плату. Но когда предложение рабочей силы в столь большой степени превосходит спрос на нее, что трудящиеся не уверены, удастся ли им вообще найти работу, и считают милостью предложение работы на любых условиях, дело принимает совершенно иной оборот. Хорошие рабочие, заполучить которых желает всякий, еще могут иметь выбор. Те же рабочие, которых не желают нанимать, должны браться за ту работу, какую могут получить. Чем отвратительнее занятие, тем вернее, что за него придется получать минимальное вознаграждение, ибо оно ложится на плечи беспомощных и опустившихся людей – на тех, кто вследствие крайней нищеты или отсутствия навыков и образования отлучен от всех прочих занятий. Частично по этой причине, а частично в силу естественных и искусственных монополий, о которых будет сказано немного позже, неравенства заработной платы, в общем, имеют направленность, противоположную тому справедливому принципу компенсации, который ошибочно представлен Адамом Смитом как всеобщий закон вознаграждения за труд. Вместо того чтобы заработки находились в прямой зависимости от тяжести труда, как было бы при любом справедливом общественном устройстве, заработки и тяжесть труда, в общем, находятся в обратной пропорции друг к другу1.
1 [Этот абзац был внесен в 3-е издание (1852 г.). Одновременно с предшествующей страницы был снят следующий абзац: «Не представляет труда понять действующий во всех тих случаях принцип. Если в условиях полнейшей свободы конкуренции труд, пользующийся у работодателей различной степенью спроса, оплачивался бы одинаково, то конкурирующие за получение работы люди хлынули бы в наиболее привлекательные профессии, покинув менее привлекательные занятия и тем самым снижая заработную плату в первых и поднимая ее во-вторых до тех пор, пока не возникло бы такое различие в вознаграждениях, которое уравновесило бы, по общей оценке, различие в привлекательности занятий. Под воздействием ничем неограниченной конкуренции заработная плата имеет тенденцию саморегулироваться таким образом, что положение занятых во всех профессиях работников и их виды на будущее уравниваются, по общей оценке, настолько, насколько это возможно».]
Одним из моментов, проиллюстрированным Адамом Смитом наилучшим образом, является положение о влиянии, оказываемом на вознаграждение за то или иное занятие неверностью шансов на достижение в этих занятиях успеха. Если шансы на полный провал велики, вознаграждение, получаемое в случае успеха, должно быть достаточным, чтобы, по общей оценке, покрыть эти неблагоприятные шансы. Но если вознаграждение выступает в форме весьма ограниченного числа больших премий, то благодаря другому свойству человеческой натуры это занятие обычно привлекает конкурентов в таких количествах, что величина среднего вознаграждения может быть низведена не только до нуля, но даже до отрицательной величины. Успех, которым пользуются лотереи, доказывает, что это возможно: ведь вся масса рискнувших принять участие в лотереях непременно должна оказаться в проигрыше – в противном случае организаторы лотерей не смогли бы извлечь прибыли. Сходная ситуация складывается и в не которых рассматриваемых Адамом Смитом профессиях. «Вероятность, что данное лицо окажется подходящим для занятия, которому оно обучается, весьма неодинакова для различных профессий. В большей части механических занятий успех в этом отношении почти обеспечен, но он весьма ненадежен в либеральных профессиях. Поместите своего сына учеником к сапожнику, и вы можете почти не сомневаться, что он выучится шить башмаки; но пошлите его изучать юриспруденцию, и можно поставить по крайней мере двадцать против одного, что он не достигнет таких успехов, которые позволили бы ему жить этой профессией. В правильно организованной лотерее вынимающие выигрышные номера должны выигрывать все то, что теряют вынувшие пустые билеты. В профессии, в которой приходится двадцать терпящих неудачу на одного удачника, этот один должен выиграть все то, что должны были бы получить двадцать неудачников. Адвокат, начинающий, может быть, в сорок лет кое-что зарабатывать своей профессией, должен получить вознаграждение не только за свое столь продолжительное и дорогое образование, но и за образование тех двадцати с лишним других лиц, которым никогда не удастся что-нибудь извлечь из него. Как ни могут казаться иногда чрезмерными гонорары адвокатов, их действительное вознаграждение никогда не достигает указанного размера. Подсчитайте для какого-нибудь города приблизительный годовой заработок и годовой расход всех рабочих какой-либо обычной профессии, положим, сапожников или ткачей, и вы увидите, что сумма заработка превышает, как общее правило, сумму расходов. Но произведите такой же подсчет относительно всех адвокатов и студентов в различных юридических школах, и вы увидите, что их годовой доход составляет лишь незначительную долю их годового расхода, даже если вы преувеличите первый и преуменьшите второй».
Остается ли это верным в наши дни, когда прибыли немногих избранных стали неизмеримо больше, чем во времена Адама Смита, но также весьма значительно возросла и численность неудачливых претендентов, – это должны решить люди, располагающие соответствующими сведениями. Представляется, однако, что Адам Смит в недостаточной мере учел тот факт, что выгоды, о которых он говорит, включают не только получаемые адвокатами гонорары, но и доходные и почетные должности, к которым дает доступ их профессия, а также завидное отличие заметного положения глазах общества.
Даже в тех профессиях, которые не сулят крупных выгод, простой любви к сильным ощущениям иной раз оказывается достаточно для того, чтобы вызвать избыточное предложение рабочей силы в каком-нибудь рискованном занятии. Это со всей очевидностью заметно «в готовности простонародья завербоваться в солдаты или отправляться в море... жизнь, полная приключений и опасностей, среди которых человек находится постоянно на волосок от смерти, не только не устрашает молодых людей, но часто, кажется, привлекает их к профессии моряка. Нежная мать из низших слоев народа часто не решается отправить своего сына в школу в портовый город, так как опасается, что вид кораблей и рассказы матросов о приключениях побудят его пуститься в море. Отдаленная перспектива опасностей, из которых мы можем надеяться вы путаться благодаря мужеству и ловкости, не неприятна нам и ни в одной профессии не повышает заработную плату. Иначе обстоит дело с теми профессиями, в которых не помогают мужество и ловкость. В профессиях, известных своей чрезвычайной вредностью для здоровья, заработная плата всегда очень высока. Вредность работы для здоровья представляет собою особый вид неприятности, и ее влияние на заработную плату подчиняется общим условиям».
§ 2. В предыдущем параграфе рассмотрены случаи, в которых неравенство вознаграждения необходимо для придания занятиям равной привлекательности, все это – примеры уравнивающего действия свободной конкуренции. Ниже следуют случаи действительного неравенства, которое порождено иным принципом: «..заработная плата изменяется в зависимости от большего или меньшего доверия, которым должен пользоваться рабочий.
Заработная плата золотых дел мастеров и ювелиров повсюду выше заработной платы многих других рабочих, труд которых предполагает не только одинаковое, но и гораздо большее искусство: это объясняется дороговизной драгоценных металлов, которые им доверяются.
Мы вверяем наше здоровье врачу, наше состояние, а иногда нашу жизнь и репутацию – поверенному и адвокату. Такое доверие нельзя безопасно оказывать людям, не занимающим солидного общественного положения. По этому вознаграждение должно достигать таких размеров, чтобы обеспечивать им общественное положение, требуемое столь серьезным доверием».
В данном случае превосходство вознаграждения является результатом не конкуренции, но ее отсутствия, не компенсацией за присущие рассматриваемому занятию неудобства, а дополнительным преимуществом – своего рода монопольной ценой, следствием не установленной законом монополии, но того, что получило название «естественная монополия». Если бы все работники были надежны и достойны доверия, то не было бы необходимости давать ювелирам дополнительную плату в счет оказываемого им доверия. В тех случаях, когда предполагают, что необходима необычайная степень честности, люди, которые могут создать впечатление, что они обладают такой степенью честности, способны извлекать из этой своей особенности выгоды и получать более высокую плату соответственно редкости этого качества. Это обстоятельство вводит нас в круг соображений, которые в слишком малой мере были учтены Адамом Смитом и большинством других политэкономов и вследствие невнимания к которым Адам Смит дал самое несовершенное истолкование значительных различий между вознаграждением за неквалифицированный труд и вознаграждением за занятия, требующие квалификации.
Овладение некоторыми специальностями требует гораздо более длительного времени и само обучение стоит гораздо дороже, чем в других специальностях, и, как объяснил Адам Смит, в этой мере существует имманентная и неустранимая причина, в силу которой они вознаграждаются гораздо выше. Если ремесленнику, прежде чем он сможет зарабатывать хоть что-нибудь, приходится трудиться несколько лет, обучаясь своему ремеслу, а затем работать еще несколько лет прежде, чем он обретет достаточное искусство в выполнении наиболее тонких операций, то он должен иметь надежду на то, что в конце концов будет зарабатывать достаточно для того, чтобы получить плату за весь этот прошлый труд, с возмещением за отсрочку платы и расходы на обучение своему ремеслу. Следовательно, на протяжении того ряда лет, в течение которых ремесленник надеется прожить и сохранить трудоспособность, его заработная плата должна приносить, помимо обычного заработка, еще и ежегодный доход, достаточный для возмещения указанных сумм вместе с обычными процентами по ним. Эта дополнительная оплата, которая, если принять во внимание все обстоятельства, необходима для того, чтобы уравнять преимущества квалифицированных работников по сравнению с неквалифицированными, является минимальным различием, какое может существовать между вознаграждениями квалифицированных и неквалифицированных работников в течение какого-то времени, поскольку в противном случае никто не стал бы обучаться профессиям, требующим высокой квалификации. И величина этой разницы между заработками квалифицированных и неквалифицированных работников является единственным моментом, объясняемым Адамом Смитом. По-видимому, он полагает, что в тех случаях, когда разница эта довольно значительна, ее величину надлежит объяснять действием законов об ученичестве и цеховых уставов, ограничивающих допуск ко многим требующим высокой квалификации занятиям. Но независимо от этих или любых иных искусственных монополий, устанавливаемых в пользу квалифицированных работников, действует определенная естественная монополия, которая увеличивает разницу вознаграждений так, что она превышает, иногда во много раз, сумму, достаточную для простого уравнивания выгод, которыми пользуются квалифицированные и неквалифицированные работники. Будь неквалифицированные работники в состоянии вступить в конкурентную борьбу с квалифицированными, попросту попытавшись выучиться ремеслу, различие в заработных платах, получаемых этими двумя группами работников, возможно, не превысило бы суммы, которая составила бы компенсацию обучившихся ремеслу за то, что они побеспокоились сделать это, при сохранении обычной нормы вознаграждения за труд. Но повсеместно тот факт, что обучение ремеслу требует от желающих пройти курс ученичества, хотя бы и весьма недорогой, или что подвизающийся в сложных ремеслах работник должен в течение значительного времени получать средства к существованию из каких-то посторонних источников, оказывается достаточным для того, чтобы исключить возможность вступления огромной массы трудящихся в какое-либо подобие такой конкурентной борьбы. До недавнего времени2 работников всех специальностей, требовавших хотя бы весьма скромного образования, заключающегося в умении читать и писать, можно было набирать лишь из представителей избранного класса, так как большинство людей не имело возможности приобрести такие знания. Поэтому все такие должности оплачивались сравнительно с обыкновенным вознаграждением за труд чрезвычайно высоко. С тех пор как умение читать и писать сделалось доступным для большинства людей, эта монопольная цена за выполнение работ, требующих низкого уровня образованности, существенно сократилась, а конкуренция за получение такого рода работ обострилась почти что в неправдоподобной степени. Однако существующее неравенство в вознаграждении все еще гораздо больше, чем это можно было бы объяснить исходя из принципа конкуренции. Если клерк, от которого не требуется ничего, кроме чисто механического труда по переписи бумаг, получает заработную плату, равную заработной плате каменщика, то он получает больше, нежели эквивалент за свои усилия. Его работа по крайней мере в 10 раз легче работы каменщика, обучиться ей столь же легко, как и профессии каменщика, а положение клерка более надежно, ибо его должность обычно является пожизненной. Следовательно, более высокую ставку, по которой вознаграждают труд клерка, следует приписать отчасти монополии, ибо малая степень образованности, требуемая; для выполнения обязанностей клерка, даже теперь все еще не стала настолько общераспространенной, чтобы появилось естественное число людей, конкурирующих между собой за получение должностей клерков, отчасти же более высокие ставки оплаты клерков следует приписать сохранившемуся влиянию древнего обычая, требовавшего, чтобы клерки одевались как представители более высокооплачиваемого класса и поддерживали соответствующий внешний вид. В некоторых разновидностях физического труда, требующих такой ловкости рук, обрести которую можно лишь благодаря длительной практике, трудно, даже любой ценой, найти достаточное число рабочих, способных выполнять самые тонкие операции. И величина заработной платы, получаемой этими рабочими, ограничена лишь ценой, которую соглашаются платить за производимые ими то ары покупатели. Таким примером могут служить некоторые мастера часовых дел и мастера по изготовлению отдельных астрономических и оптических приборов. Если бы рабочих, способных к выполнению таких операций, было в 10 раз больше, чем сейчас, то на всю продукцию, какую они смогли бы произвести, нашлись бы покупатели, правда, последние стали бы расплачиваться за эти товары не по нынешним ценам, а по более низким, являющимся естественным результатом снижения заработной платы в этих отраслях. В еще большей мере сходные соображения применимы к тем видам деятельности, заниматься которыми пытаются разрешить лишь ограниченному кругу людей, имеющих определенное общественное положение. Таковы, например, так называемые свободные профессии, к которым человек, считающийся принадлежащим к низшему классу общества, не легко получает доступ, а если и получает, то с трудом добивается успеха.
2 [Написано в 1848 г.]
Действительно, разделение между различными категориями работников до сих пор остается столь жестким, а линия разграничения между ними столь резка, что эти разграничения почти что равносильны наследственным кастовым отличиям: каждое ремесло пополняется главным образом детьми людей, уже работавших по этой специальности или занимавшихся какими-то другими профессиями, которые, по мнению общества, равны ей, или же детьми людей, которые, даже если и родились в более низком сословии, благодаря собственным усилиям преуспели в жизни и достигли более высокого положения в обществе. Свободные профессии пополняются преимущественно сыновьями людей, занимающихся этими профессиями, или сыновьями представителей праздных классов; требующие наиболее высокой квалификации виды физического труда пополняются сыновьями квалифицированных рабочих и ремесленников или же стоящих на одной ступени с ними торговцев; сходным образом привлекается рабочая сила и для занятий, требующих меньшей квалификации; а неквалифицированные рабочие, за некоторыми исключениями, из поколения в поколение остаются в своем исконном состоянии. Следовательно, величину заработной платы в каждой из этих профессиональных групп до сих пор определял скорее рост численности занятых в каждом ремесле, нежели общий рост населения страны. Если в каких-то профессиях наблюдается избыток работников, то происходит это потому, что численность того класса общества, из которого в основном привлекается рабочая сила для этих профессий, значительно возросла, и потому, что в большинстве семей этого класса много детей и по меньшей мере некоторые сыновья занятых в этих профессиях работников приобщаются к профессиям своих отцов. Если заработная плата ремесленников и квалифицированных рабочих остается гораздо более высокой, чем заработки чернорабочих, то это происходит потому, что ремесленники составляют класс, отличающийся большим благоразумием, и не вступают в браки в столь раннем возрасте и столь неосмотрительно, как чернорабочие. Однако изменения, столь стремительно происходящие ныне в обычаях и понятиях, подрывают все эти различия; привычки или препятствия, приковывавшие людей к тому положению, которое досталось им по наследству, быстро стираются, и каждый класс сталкивается с усилившейся и продолжающей усиливаться конкуренцией со стороны по меньшей мере того класса, который стоит непосредственно ниже этого первого класса. Общее ослабление традиционных барьеров и увеличившиеся возможности получить образование, которые уже находятся в пределах досягаемости всех людей, имеют тенденцию, в дальнейшем все более сильную, производить наряду со многими превосходными результатами один отрицательный эффект – они ведут к понижению заработной платы квалифицированных рабочих. Неравенство вознаграждений, получаемых квалифицированными и неквалифицированными рабочими, несомненно, гораздо больше такого неравенства, которое оправдывалось бы справедливостью, но это положение желательно было бы исправить не посредством снижения заработков квалифицированных рабочих, а повышением заработков неквалифицированных рабочих. Впрочем, если другие происходящие в обществе изменения не будут сопровождаться ужесточением мер, направленных на ограничение роста населения и практикуемых всей массой трудящихся, то проявится тенденция к распространению сферы воздействия темпов роста населения, обусловленных более низким уровнем жизни, нежели жизненный уровень полуквалифицированных рабочих, на самих полуквалифицированных рабочих и, таким образом, к ухудшению их положения без какого-либо улучшения положения общей массы трудящихся. Стимул, данный размножению самого низшего класса, окажется достаточным для того, чтобы его представители без труда заполнили то дополнительное пространство, которое они отвоюют у групп, стоящих непосредственно выше их.
§ 3. Остается отметить одно обстоятельство, которое в известной мере накладывает отпечаток на действие вышеизложенных принципов. Хотя, как общее правило, справедливо утверждение о том, что заработки квалифицированных рабочих, и в особенности занимающихся теми профессиями, которые требуют школьного образования, определены по монопольной ставке – вследствие того, что основная масса людей лишена возможности получить такое образование, – но та же справедливо и то, что политика государств или щедрые пожертвования частных лиц в прошлом сделали многое для противодействия этому ограничению конкуренции, предоставив бесплатное обучение гораздо более широкому кругу лиц, чем тот, что составляли люди, которые могли получить те же преимущества, если бы им пришлось платить за обучение. Адам Смит указал на то, что эта причина привела к снижению вознаграждения за все вообще научные литературные занятия, и в частности к снижению оплаты труда священников, литераторов, учителей или других наставников молодежи. Я привожу слова Адама Смита, так как лучше его невозможно изложить этот вопрос.
«Считалось настолько важным, чтобы должное число молодых людей получало образование, позволяющее заниматься определенными профессиями, что и общество, и благочестивые частные лица постоянно учреждали с этой целью всевозможные пособия и стипендии, привлекавшие к этим профессиям гораздо больше людей, чем те, которые могли бы претендовать на эти занятия при других обстоятельствах. Полагаю, что во всех христианских странах образование, которое получает большая часть духовенства, оплачивается именно таким образом. Весьма немногие священнослужители получают образование всецело за свой счет. Длительное, утомительное и дорогостоящее образование далеко не всегда обеспечивает людям, получившим его, приемлемое вознаграждение, поскольку духовная служба переполнена людьми, которые ради получения места готовы согласиться на вознаграждение гораздо более скромное, нежели то, на какое им давало бы право их образование, и, таким образом, конкуренция бедных лишает богатых вознаграждения. Конечно, было бы непристойно сравнивать викария или капеллана с подмастерьем, занимающимся каким-нибудь обычным ремеслом. Однако вполне можно считать, что получаемое викарием или капелланом жалованье имеет тот же характер, что и заработная плата подмастерья. Все три вышеуказанных лица получают плату за свою работу в соответствии с соглашением, которое им удалось заключить с их начальством. До середины XIV в. обычная в Англии плата викарию или получающему жалованье приходскому священнику составляла, как явствует из определявших эту плату постановлений различных государственных инстанций, 5 марок, которые содержали серебра столько же, сколько содержат современные 10 ф. ст. В то же самое время законом* было установлено, что дневной заработок мастера-каменщика составлял 4 пенса, который по количеству серебра равняется современному шиллингу; заработок же квалифицированного каменщика, работавшего по найму и не являвшегося мастером, был определен законом в 3 пенса в день, что равно современным 9 пенсам. Таким образом, если предположить, что эти работники имели постоянную занятость, их заработная плата была гораздо выше, чем плата, получаемая викарием. Если предположить, что мастер каменщик треть года не имел работы, то его заработки были бы как раз равны плате, которую получал викарий. Законом, принятым в двенадцатый год царствования королевы Анны, провозглашено, «что, поскольку в некоторых местах вследствие недостаточности содержания и поощрения младших приходских священников приходы заняты неподходящими людьми, епископу предоставляется право назначать распоряжением, за его собственноручной подписью и с приложением печати, определенное достаточное жалованье или пособие викариям, не выше 50 и не ниже 20 ф. ст. В год». В настоящее время 40 ф. ст. в год считаются весьма хорошей платой младшему приходскому священнику, но, несмотря на этот принятый парламентом закон, во многих приходах они получают менее 20 ф. ст. в год. Эта последняя сумма не превышает того, что зачастую зарабатывают поденщики во многих сельских приходах. Как бы закон ни пытался регулировать заработную плату рабочих, он всегда стремился скорее понизить, нежели повысить ее. Но неоднократно предпринимались попытки в законодательном порядке увеличить заработки младших приходских священников и во имя достоинства церкви обязать приходских священников давать своим помощникам более крупное вознаграждение, чем то убогое содержание, на которое они, возможно, сами охотно соглашались. И в обоих случаях закон был, по-видимому, одинаково неэффективен и никогда не был способен ни поднять заработную плату младших приходских священников, ни снизить заработную плату работников в той мере, в какой это предусматривалось, потому что никогда не был властен помешать младшим приходским священникам с готовностью соглашаться по причине их крайней бедности и множества конкурентов, оспаривающих эти должности, на содержание меньшее, нежели то, что установлено законом, как не мог помешать и рабочим получать за свой труд больше, чем предписано, вследствие имеющей противоположный эффект конкуренции между теми людьми, которые рассчитывали извлечь из найма рабочих либо прибыль, либо удовольствие от применения их труда».
* См. «Тhe Statute of Labourers». 25 Edw. III.
«Если бы для профессий, в которых нет бенефициев, таких, как право (?) и медицина, за казенный счет было бы обучено столько же людей, сколько получают образование для духовной карьеры, то конкуренция между представителями этих профессий вскоре стала бы настолько сильна, что весьма существенно снизила бы получаемое врачами и юристами денежное вознаграждение. Возможно, что тогда ни один человек не считал бы выгодным делом оплачивать из собственных средств образование, которое позволило бы его сыну заняться одной из этих профессий. Эти профессии были бы всецело предоставлены людям, получившим образование с помощью общественной благотворительности, такие специалисты в силу своей многочисленности и стесненного положения вынуждены были бы довольствоваться в общем весьма жалким вознаграждением».
«То несчастное племя людей, которое обычно известно под именем литераторов, находится приблизительно в том же положении, в каком, вероятно, оказались бы юристы и врачи в случае осуществления указанного выше предположения. Во всех странах Европы бóльшая часть этой публики получила образование, подготовившее ее для духовной карьеры, однако различные обстоятельства помешали таким людям вступить в духовное звание. Поэтому эти люди, в общем, получили образование на общественный счет, и их численность повсюду столь велика, что низводит цену на их труд до весьма жалкого вознаграждения».
«До изобретения книгопечатания, единственное занятие, из которого образованный человек мог извлечь кое какую выгоду благодаря своим дарованиям, была профессия школьного или частного учителя, сообщавшего другим людям любопытные и полезные знания, приобретенные им самим, и это занятие по-прежнему является более почетным, полезным и в целом даже более прибыльным, чем всякое сочинительство для книгопродавца – порожденное возникновением книгопечатания. Затрачиваемые на получение образования время, труд, одаренность, знания и усердие, которые требуются для того, чтобы стать выдающимся наставником, по меньшей мере равны тем затратам и качествам, которые необходимы прославленнейшим из практикующих юристов или врачей. Но обычное вознаграждение выдающегося преподавателя никоим образом не соизмеримо с вознаграждением юриста или врача, потому что учительство является одной из тех профессий, которые переполнены нуждающимися людьми, получившими образование за казенный счет, тогда как профессии юриста и врача обременены весьма немногими людьми, получившими образование не за собственный счет. Впрочем, обычное вознаграждение школьных и частных учителей, каким бы малым оно ни казалось, несомненно, было бы еще меньше, если бы на рынке, где учителя предлагают свои услуги, не была устранена конкуренция еще более нуждающихся людей, занимающихся сочинительством ради куска хлеба. До изобретения книгопечатания понятия «ученый» и «нищий» были, по видимому, почти что синонимами. Известно, что в то время ректоры различных университетов частенько выдавали своим студентам разрешения просить милостыню».
§ 4. С тех пор как Адам Смит написал это, спрос на литературный труд возрос столь существенно, что, хотя возможности к получению бесплатного образования нигде значительно не увеличились, а в странах, переживших революцию, сильно сократились, бесплатное образование оказывает на снижения вознаграждения за литературный труд ныне лишь незначительное влияние. Но теперь почти что равносильное действие производится до некоторой степени сходной причиной – конкуренцией лиц, которых по аналогии с другими искусствами можно назвать дилетантами. Литераторство является одним из тех занятий, в которых могут добиться успеха люди, отдающие большую часть своего времени другим профессиям; а образование, необходимое для литературных занятий, является обычным образованием всех просвещенных людей. При нынешнем состоянии общества и независимо от материальных интересов все люди, стремящиеся либо удовлетворить свое тщеславие, либо достичь каких-то личных или общественных целей, испытывают сильные побуждения к сочинительству. Ныне эти мотивы привлекают на литературную стезю огромное и продолжающее нарастать число людей, которые не нуждаются в приносимых сочинительством денежных выгодах и которые все равно обратились бы к этому занятию, даже если бы оно вовсе не приносило никакого вознаграждения. В нашей стране (сошлемся лишь на известные примеры) наиболее влиятельный и в целом наиболее знаменитый писатель-философ нашего времени (Бентам), величайший политэконом (Рикардо), самые прославленные в свое время и действительно величайшие поэты (Байрон и Шелли) и имевший чрезвычайный успех прозаик (Скотт) – все они не были профессиональными сочинителями, и лишь двое из пяти перечисленных людей, Скотт и Байрон, могли жить на гонорар за написанные ими произведения. В значительной мере сходным образом обстоит дело во всех высших литературных сферах. Вследствие этого, хотя самые крупные денежные вознаграждения, получаемые за произведения, пользующиеся успехом, ныне несравнимо выше, чем в прежние времена, все таки при любом разумном исчислении шансов на успех, учитывая современную конкуренцию, едва ли кто-нибудь из писателей может надеяться на то, что извлечет средства. К существованию из сочинения книг; а добывать эти средства работой в периодических изданиях становится [1848 г.] с каждым днем все более трудным делом. Ныне образованный человек может рассчитывать получить средства к жизни, лишь занимаясь наиболее беспокойными и неприятными видами литературного труда, причем такими, какие не приносят никакой личной известности, – вроде работы в газетах или второстепенных периодических изданиях. Вознаграждение за работу такого рода в целом довольно высоко, потому что, хотя это поприще и открыто для конкуренции со стороны тех, кого принято называть «бедными учеными» (людей, получивших хорошее образование за казенный счет или за счет частной благотворительности), оно все же избавлено от конкуренции дилетантов, которые, имея другие средства к существованию, редко притязают на подобные занятия. Вопросы о том, не связаны ли эти соображения с каким-то коренным изъяном в представлении о писательстве как профессии, пригодно ли любое общественное устройство, при котором наставниками человечества являются люди, занимающиеся изложением учений ради получения хлеба насущного, для того, чтобы быть вечным, или возможно ли, чтобы такое общественное устройство способно было просуществовать вечно, составили бы предмет, в высшей степени достойный внимания мыслителей.
Карьеру священнослужителя, как и литературную карьеру, часто избирают люди, обладающие независимостью в материальном отношении, делающие этот выбор либо под влиянием религиозного рвения, либо ради почета или пользы, которые присущи этой деятельности, либо уповая на возможность получить высокие награды. Главным образом по этой причине жалованье викариев ныне столь низко. Несмотря на то что под давлением общественного мнения это жалованье существенно повысили, в общем, как единственный источник дохода, оно недостаточно для человека, который должен поддерживать внешний вид, ожидаемый от служителя государственной церкви.
В тех случаях, когда каким-то видом деятельности занимаются люди, извлекающие основную часть средств к существованию из других источников, вознаграждение за такую деятельность может быть почти что в любой степени ниже заработков, получаемых занятыми в других профессиях людьми за равно тяжелый труд. Главным примером этого рода является домашняя мануфактура. Когда люди, извлекавшие основную часть средств к существованию из занятий земледелием, пряли и вязали в каждом деревенском домишке, цена, по которой продавалась их продукция (и которая составляла вознаграждение за труд), зачастую была настолько низкой, что, для того чтобы снизить ее еще более, потребовалось огромное усовершенствование машин. В подобных случаях размеры вознаграждения зависят главным образом от того, достаточно ли количество товара, произведенного данной разно видностью труда, для удовлетворения спроса. Если оно недостаточно и, следовательно, имеется необходимость в том, чтобы некоторые работники всецело посвятили себя данному занятию, то цена на производимый ими товар должна подняться настолько, чтобы эти работники получали обычную заработную плату; в этом случае рабочие надомники будут получать очень хорошее вознаграждение. Но если спрос настолько ограничен, что домашняя мануфактура может дать продукции больше, чем требуется, то цена на производимые ими товары, естественно, упадет до самого низкого уровня, при котором крестьянская семья еще сочтет возможным продолжать работу. Несомненно, что именно поэтому швейцарские ремесленники не извлекают средств к существованию всецело из работы на своих домашних ткацких станках, Цюрих оказывается в состоянии выдерживать на европейском рынке конкурентную борьбу с английским капиталом, английским топливом и английскими станками*. До сих пор мы говорили о вознаграждении за побочные занятия, но результатом, который оказывает на работников наличие у них этой дополнительной возможности к заработку, почти наверняка является пропорциональное сокращение заработной платы, получаемой работниками за их основное занятие (если только этому не противодействуют какие-то специфические причины). Привычки народа (как мы уже столь часто отмечали) повсюду требуют – как непременного условия, без соблюдения которого люди не станут обзаводиться детьми и растить их, – некоторого определенного уровня жизни, и не более того. Извлекают ли люди доход, который позволяет им поддерживать этот жизненный уровень, из одною источника или из двух, им безразлично: если имеется второй источник дохода, они требуют меньшего от первого и размножаются (по крайней мере до сих пор) так было всегда до такой степени, при которой оба занятия дают им не больше, чем они, вероятно, получали бы от любого из этих двух занятий, будь оно единственным источником получения ими средств к существованию.
* Четыре пятых занимающихся промыслами в кантоне Цюрих составляют мелкие фермеры, являющиеся, вообще говоря, собственниками своих ферм. В производстве хлопчатобумажных тканей занято полностью или отчасти 23 тыс. человек, примерно 1/10 часть населения, и в расчете на одного жителя они потребляют большее количество хлопка, чем потребляют его во Франции, или в Англии. См. «Statistical Account of Zürich», р. 105, 108, 110, на который ранее уже дана ссылка.
Обнаруживается, что по той же самой причине, caeteris paribus (при прочих равных условиях), в общем, хуже всего оплачиваются те занятия, в которых труду ремесленника помогают жена и дети. Доход, которого требуют привычки данного класса и до которого почти непременно должны снизиться заработки его представителей вследствие размножения, в этих ремеслах складывается из заработков всего семейства, тогда как, в других профессиях тот же самый доход должен быть получен трудом одного лишь мужчины. Вероятно даже, что совокупный заработок всего семейства будет составлять меньшую сумму, нежели заработок, получаемый одним мужчиной в других ремеслах, потому что налагаемое благоразумием препятствие к вступлению в брак необычайно слабо в тех случаях, когда единственным непосредственно ощущаемым последствием вступления в брак является улучшение материального положения, ибо, объединив свои заработки, мужчина и женщина могут после вступления в брак жить лучше, чем до брака. Именно такое положение наблюдается среди ткачей-надомников. В большинстве видов ткачества женщины могут заработать, и в действительности зарабатывают, столько же, сколько мужчины, а дети начинают работать в весьма раннем возрасте; по совокупный заработок семейства меньше, чем заработки почти во всех прочих видах производств, а в брак ткачи-надомники вступают раньше, чем представители других профессий. Заслуживает внимание также то обстоятельство, что существуют известные отрасли надомного ткачества, в которых заработная плата гораздо выше обычной в этом ремесле нормы, и это как раз те отрасли, в которых не заняты ни женщины, ни дети. Истинность этих фактов засвидетельствована расследованиями, проведенными комиссией по изучению положения ткачей-надомников, которая представила свой доклад в 1841 г.3 Из этого, однако, нельзя заключить, что женщины должны быть лишены права свободно конкурировать на рынке рабочей силы, поскольку даже в тех случаях, когда мужчина и женщина зарабатывают вместе не больше, чем мог бы заработать один мужчина, преимущество, которое дает женщине работа и которое заключается в том, что существование женщины не зависит от господина, составляет, возможно, нечто большее, нежели эквивалент ее труда. Нельзя, однако, считать желательным сохранение в качестве постоянного элемента в условиях существования рабочего класса такого положения, при котором матери семейства (ситуация, в которой находится незамужняя женщина, совершенно отлична) приходилось бы под давлением необходимости работать ради получения средств к пропитанию – по крайней мере работать где бы то ни было вне дома. Что же касается детей, которые по необходимости находятся в зависимом положении, то влияние их конкуренции на понижение цены за труд является важным моментом в вопросе ограничения их труда в целях создания более благоприятных условий для их образования.
3 [Первое и третье из следующих далее предложений были внесены в 3-е издание (1852 г.), второе – в 6-е издание (1865 г.).]
§ 5. Заслуживает рассмотрения вопрос о том, почему заработная плата женщин в общем ниже, причем гораздо ниже, чем заработная плата мужчин. Впрочем, она не везде бывает ниже. В тех случаях, когда мужчины и женщины занимаются одинаковой работой, к которой они в смысле физической силы равно пригодны, они не всегда получают неравную оплату4. На фабриках женщины иногда5 зарабатывают столько же, сколько и мужчины; то же самое имеет место и в надомном ткачестве, которое, при системе поштучной оплаты, служит верным доказательством эффективности женского труда. Когда эффективность труда одинакова, но плата за труд неравна, это можно объяснить только обычаем, основанным на предрассудке или на современном общественном устройстве, которое, превращая почти каждую женщину в социальном отношении в какой то придаток к мужчине, дает мужчинам возможность систематически поглощать львиную долю всего, что бы ни принадлежало им вместе и наравне с женщинами6. Но главный вопрос относится к конкретным занятиям женщин. Я уверен, что вознаграждения за эти виды работ, выполняемых женщинами, всегда гораздо ниже вознаграждений за работы, которые требуют равной квалификации и столь же неприятны, но которые выполняют мужчины. Объяснение некоторым из этих случаев, очевидно, уже дано так, например, случаю с оплатой домашней прислуги, заработная плата которой, вообще говоря, не определена конкуренцией, но значительно превосходит рыночную стоимость этого рода труда, и из этой положительной разницы слуги мужского пола получают гораздо большую долю, как, это происходит почти во всех ситуациях, определяемых обычаем. В тех отраслях промышленности, в которых предприниматели в полной мере используют преимущества, предоставляемые им конкуренцией, низкая заработная плата женщин по сравнению с обычными заработками мужчин является доказательством перенасыщенности данных отраслей рабочей силой; доказательством того, что, хотя женщин, живущих на заработки, гораздо меньше, чем мужчин, закон и обычай открыли женщинам доступ к столь узкому кругу занятий, что отрасли использования женского труда еще более переполнены рабочей силой. Следует заметить, что при современном положении вещей известная степень перенасыщения рынка труда рабочей силой может вызвать понижение заработной платы женщин до более низкого минимального уровня, чем заработная плата мужчин. Заработная плата по крайней мере одиноких женщин должна быть достаточной для юго, чтобы обеспечить им необходимые средства к существованию, но необязательно должна быть больше, чем достаточно для этого; следовательно, минимальной заработной платой женщин являются те жалкие гроши, которые совершенно необходимы для поддержания существования одного человека. Самый низкий уровень, до которого сильная конкуренция может сократить на весьма продолжительный срок заработную плату мужчин, будет все таки несколько выше минимального уровня заработной платы женщин. Там, где жена рабочего, в соответствии с господствующим обычаем, не дополняет его заработки своим заработком, заработная плата мужчины должна быть по меньшей мере достаточной для содержания его самого, его жены и такого числа детей в семье, которое необходимо для поддержания численности населения, ибо, если заработная плата мужчин будет меньше указанной суммы, численность населения будет сокращаться. Даже если жена и зарабатывает что-то, общие заработки мужа и жены должны быть достаточными, чтобы содержать не только их самих, но также и их детей (по крайней мере в течение нескольких лет) поэтому nec plus ultra (предельно малый размер) низкая заработная плата едва ли может (исключая периоды временных кризисов или упадка какой-нибудь отрасли промышленности) иметь место в какой-либо профессии, из занятия которой человек должен извлекать средства к жизни – за исключением женских специальностей.
4 [Так, начиная с 3-го издания (1852 г.). Первоначальный текст был таков: «... не представляется, чтобы их оплата в общем была неодинакова».]
5 [Слово «иногда» внесено в 3-е издание.]
6 [Здесь из 3-гo издания был опущен следующий отрывок: «В тех случаях, когда какая-то работа подразделяется на несколько операций (как это имеет место во многих производствах) и считается, что выполнять некоторые отдельные элементы этой работы могут только мужчины, тогда как выполнением других операций заняты женщины или дети, естественно, что те, без кого нельзя обойтись, должны иметь возможность выговаривать себе лучшие условия найма, чем те, без кого можно обойтись».]
§ 6. До сих пор на протяжении всего обсуждения данной проблемы мы исходили из предположения о том, что конкуренция свободна от вмешательства людей и ограничена лишь естественными причинами или непреднамеренными воздействиями общих социальных обстоятельств. Но закон или обычай могут оказывать ограничивающее воздействие на конкуренцию. Если законы об ученичестве или уставы ремесленных корпораций делают доступ к какому-то определенному занятию долгим, дорогостоящим и трудным, то возможно, что заработная плата, которую получают занятые в этом виде деятельности работники, поддерживается в гораздо более высоком, нежели естественное, соотношении с заработной платой за обычный труд. Если бы не те обстоятельства, что превышающая обычную норму заработная плата требует соответствующего роста цен и что существует предел этого роста, по достижении которого даже ограниченное число производителей определенного товара не может сбыть всего ими произведенного, заработная плата работников, занятых в отраслях, допуск в которые ограничен, могла бы подниматься беспредельно. В большинстве цивилизованных стран некогда существовавшие ограничения такого рода либо отменены, либо существенно ослаблены и вскоре, несомненно, исчезнут полностью. Однако в некоторых ремеслах до известной степени сходный эффект производят объединения рабочих. Эти объединения оказываются не в силах поднять заработную плату выше ее естественного размера, если только они не ограничивают численность конкурентов. Впрочем, иногда им удается достигнуть этого. Рабочие многих специальностей смогли сделать почти что невозможным для посторонних лиц доступ к этим занятиям в качестве поденщиков или учеников, разве что в ограниченном количестве и при условии соблюдения посторонними лицами таких ограничений, какие решат наложить на них члены объединений. В показаниях, данных комиссии по расследованию положения ткачей-надомников, указано на то, что эти ограничения являются одним из зол, усугубляющих прискорбное положение этого угнетенного класса. Их собственная отрасль страдает от избытка рабочей силы и практически пришла в упадок, во существует много других специальностей, научиться которым для ткачей-надомников не составило бы труда; однако говорят, что действующие в этих других ремеслах объединения рабочих ставят такому переходу пока еще непреодолимые препятствия.
Несмотря на жестокость, с которой действует характерный для этих объединений принцип исключительности в данном случае, решение вопроса о там, чего больше несут эти объединения – пользы или вреда, – требует рассмотрения более широкого круга последствий их существования, среди которых факт, подобный упомянутому, не является одним из важнейших моментов. Оставим в стороне жестокость, которую иногда совершают рабочие в порядке запугивания или насилия над отдельными лицами и для пресечения которой никакие меры не могут быть слишком суровыми. Если бы господствующим в народе нравам предстояло навсегда оставаться в их нынешнем состоянии, тогда эти объединения, охватывающие узкий круг рабочих, можно было бы рассматривать просто как укрепления, ограждающие отдельные места от посягательств избыточного населения и обеспечивающие зависимость величины заработной платы отдельных профессиональных групп от темпов увеличения численности населения внутри этих групп, а не от темпов увеличения численности класса, представители которого отличаются большим безрассудством и непредусмотрительностью. Возникающее на первый взгляд впечатление несправедливости отлучения более многочисленной массы людей от участия в разделе выгод, достающихся сравнительно немногим, исчезает, как только мы принимаем во внимание то обстоятельство, что, будучи допущена к такому разделу, эта масса улучшит свое материальное положение лишь на очень непродолжительное время; единственным постоянным результатом, который возымеет этот допуск, станет снижение благосостояния других групп до уровня жизни самой этой массы. Вопросы о том, в какой мере это соображение утрачивает свою силу в том случае, когда начинает действовать тенденция к сокращению избытка рабочей силы во всей совокупности различных профессиональных групп, и какие основания иного рода могут иметь место для того, чтобы считать существование профессиональных объединений явлением скорее желательным, нежели заслуживающим резкого осуждения, будут рассмотрены в одной из последующих глав этой работы вместе с проблемой законов об объединениях7.
7 [Публикуемый ныне текст этого абзаца относится к 5-му изданию (1862 г.). В первоначальном варианте (1848 г.) после слов «в данном случае» следовало: «При нынешнем состоянии господствующих в народе нравов полагаю невозможным желать того, чтобы не существовало каких-нибудь подобных объединений. Акты жестокости, иногда совершаемые ими в порядке... пресечены; и даже своей законной привилегией отказываться от работы до тех пор, пока работодатели не дадут согласия на определенные объединениями условия труда и оплаты, они зачастую пользуются неблагоразумным, свидетельствующим об их непросвещенности образом, который в конечном счете наносит большой ущерб им же самим. Но в той мере, в какой им все же удается поддерживать на высоком уровне заработную плату рабочих какой-либо специальности посредством ограничения численности работающих по этой специальности, я рассматриваю их просто как укрепления ... От темпов увеличения численности самих этих групп. И я был бы рад, если бы благодаря цеховым регламентам или даже тред-юнионам численность защищенных таким образом занятий могла увеличиться в гораздо большей степени, чем, как показывает опыт, это практически возможно. Возникающее, на первый взгляд, впечатление несправедливости... до уровня жизни самой этой массы. Поистине, если бы основная масса людей испытала бы такое улучшение своего жизненного уровня, что перестала бы оказывать на сферы найма давление более сильное, чем то, что оказывают эти ремесла; другими словами, если бы вне указанного барьера существовал небольшой уровень избытка рабочей силы, по сравнению со сферами, огражденными этим барьером, – тогда бы не было необходимости в каких-либо барьерах, и если бы такие барьеры вообще производили какие-то эффекты, то эффекты эти непременно были бы скверны, но в этом случае барьер, производящий такие эффекты, рухнул бы сам собою, поскольку более не существовало бы каких-либо мотивов к его сохранению. По сходным основаниям, если бы от пагубного наплыва ирландцев, в столь значительной степени способствовавшего ухудшению положения нашего сельского населения и некоторых категорий городского населения, не было другого спасения, в сдерживании этого разрушительного вторжения посредством запрещающих иммиграцию законов я бы не усмотрел никакой несправедливости, а видел бы акцию. наиболее целесообразную из всех возможных. По существует более совершенный способ положить конец этому злу, а именно – улучшение положения самих ирландцев; и Англия обязана предоставить Ирландии за прошлые обиды такое искупление, что ей надлежит скорее претерпеть практически любые трудности, нежели упустить возможность сделать благое дело, используя для возвышения этого несчастного народа свою мощь столь же решительным образом, каким на протяжении многих мрачных столетий она использовала свои силы для его угнетения.
В 3-м издании (1852 г.) этот текст был заменен следующим (содержащимся также и в 4-м издании 1857 г.): «... Вероятно, что в прошлом их существование принесло больше пользы, чем вреда. Оставим в стороне жестокость, которую иногда совершают рабочие в порядке... От темпов увеличения численности населения внутри этих групп. Прошло, однако, то время, когда друзья прогресса человечества могли благополучно взирать на попытки мелких групп общества – безразлично, относятся ли эти группы к классу трудящихся или к какому-либо иному классу, – организовать отдельный, частный классовый интерес в ущерб основной массе трудящихся и оградить этот интерес посредством отлучения всех конкурентов от своей более высоко оплачиваемой работы, даже если этого отлучения они добиваются методом нравственного принуждения. Нельзя более сбрасывать со счетов массу людей по той причине, что масса эта слишком-де безнадежно груба для того, чтобы оказаться в состоянии извлечь для себя хоть какую-то пользу любой предоставленной ей возможностью, и что если она будет допущена к конкурентной борьбе, то лишь наверняка снизит положение других до своего собственного уровня. Цель всех попыток ныне должна заключаться не в поддержании монополии отдельных замкнутых групп рабочих, монополии, направленной против остальных трудящихся, но в том, чтобы повысить нравственное состояние и общественное положение всей массы трудящихся».]
§ 7. Завершая рассмотрение данного предмета, я должен повторить уже высказанное замечание о том, что существуют разновидности труда, заработная плата за которые установлена обычаем, а не конкуренцией. К такого рода заработкам относятся гонорары или вознаграждения лиц свободных профессий, – врачей, хирургов, адвокатов и даже поверенных. Вознаграждения, получаемые этими специалистами, как правило, не изменяются, и, хотя конкуренция воздействует на эти профессиональные группы точно так же, как и на любые другие, ее воздействие проявляется в общем не в сокращении ставок оплаты, а в разделе между этими специалистами клиентуры. Возможно, что причиной такой стабильности размеров вознаграждений, получаемых представителями свободных профессий, является преобладание мнения о том, что если предоставлять таким специалистам высокую в соотношении с объемом выполняемой ими работы плату, то им можно больше доверять; господство этого убеждения настолько сильно, что если адвокат или врач предлагают свои услуги за плату меньше обычной, то вместо расширения практики они, вероятно, потеряют и тех клиентов, которые у них уже есть. В силу аналогичных причин труд всех тех лиц, на которых работодатель желает возложить особое доверие или от которых он требует чего-то помимо их прямых обязанностей, обычно оплачивается гораздо выше его рыночной стоимости. Например, большинство людей состоятельных платят своей прислуге больше того, за сколько они могли бы купить на рынке труд людей, совершенно в такой же мере способных для выполнения требуемой работы. Работодатели идут на эти расходы не просто ради того, чтобы произвести впечатление на окружающих, но также и в силу более рациональных мотивов: они или хотят, чтобы нанятые ими люди служили им охотно, беспокоясь о том, чтобы остаться в услужении у своих хозяев; или потому, что им не нравится принуждать людей, с которыми они находятся в постоянном общении, к тяжелым для них условиям работы; или потому, что им не нравится иметь подле себя постоянно на виду людей, внешность и привычки которых являются обычными результатами скромных вознаграждений. Сходными соображениями руководствуются и предприниматели в отношении своих клерков и других служащих. Щедрость, великодушие, забота о своем добром имени являются теми мотивами, которые, в какой бы степени они ни действовали, мешают предпринимателям в полной мере воспользоваться преимуществами, предоставляемыми конкуренцией между претендентами на должности клерков; и несомненно, что подобные мотивы могли бы оказывать воздействие – и даже теперь оказывают его – на работодателей, нанимающих рабочую силу во всех главнейших отраслях производства, и в высшей степени желательно, чтобы так оно и было. Но эти факторы никогда не смогут увеличить размеры средней заработной платы выше того уровня, который определен соотношением между численностью населения и величиной капитала. Предоставляя каждому работающему большее вознаграждение, эти факторы ограничивают возможности предоставления работы большему числу людей, и, каким бы превосходным ни был их нравственный эффект, до тех пор, пока нищета тех, кто отлучен от этих благ, не приведет косвенным образом к определенной общей перестройки, осуществленной посредством усиленного ограничения роста населения, в экономическом отношении эти факторы будут приносить мало пользы.
§ 1. Рассмотрев, какая часть продукта приходится на долю работника, перейдем далее к рассмотрению доли капиталиста – прибыли на капитал, или основной фонд, – т. е. доходов, получаемых тем человеком, который авансирует издержки производства, который из имеющихся в его собственности средств выплачивает заработную плату рабочим или содержит их в период работы, который обеспечивает производство необходимыми строениями, материалами и орудиями или машинами и которому по обычным условиям трудового соглашения принадлежит продукт, коим капиталист распоряжается по своему усмотрению. После того как капиталист возместит свои издержки, обычно остается некоторый излишек, составляющий его прибыль, чистую прибыль на вложенный им в дело капитал – ту величину, которую он может позволить себе тратить на удовлетворение своих потребностей или прихотей или за счет которой он может увеличить свое богатство посредством дальнейшей экономии.
Подобно тому, как заработная плата рабочего является вознаграждением за труд, прибыль капиталиста, согласно удачно подобранному Сениором выражению, также является, собственно говоря, вознаграждением за воздержание. Прибыль является тем, что выгадывает капиталист, воздерживаясь от расточения имеющегося у него капитала на собственные нужды и разрешая непосредственным производителям потреблять этот капитал для удовлетворения их нужд. За это воздержание капиталист требует возмещения. В смысле личного пользования капиталист зачастую выигрывал бы больше, растрачивая свой капитал, – капитал, по размерам превосходящий общую сумму прибыли, которую этот капитал принесет своему владельцу за то число лет, какое капиталист может рассчитывать прожить. Но пока капиталист сохраняет свой капитал в целости, он всегда имеет право и возможность употребить его при желании или необходимости, после смерти передать его другим людям, при жизни извлекать из этого капитала доход, который можно использовать для удовлетворения своих потребностей или склонностей, не уменьшая своего богатства от этих расходов.
Впрочем, собственно эквивалент, уплачиваемый капиталисту за пользование самим капиталом, составляет всего лишь некоторую часть тех доходов, получение которых возможно благодаря обладанию капиталом, а именно такую часть этих доходов, величина которой равна сумме, какую пожелал бы уплатить за получение этого капитала в долг платежеспособный человек. Эта сумма, которую, как всякому известно, называют ссудным процентом, и составляет все, что может получить владелец капитала просто за то, что воздерживается от немедленного расточения своего капитала и разрешает другим использовать его в производительных целях. В любой стране величина вознаграждения, предоставляемого за одну лишь воздержанность, измеряется существующей в данный момент нормой процента за ссуды, предоставленные под наилучшее обеспечение. Такое обеспечение, которое исключает сколько нибудь значительную возможность потери ссудного капитала. Капиталист, лично контролирующий применение своего капитала, всегда рассчитывает извлечь из него доход больший, причем в общем гораздо больший, нежели ссудный процент. Норма прибыли весьма значительно превышает норму процента. Положительную разницу между нормой прибыли и нормой процента частично составляет компенсация за риск. Ссужая свой капитал под залог, безусловно надежного обеспечения, капиталист рискует не многим или вовсе не рискует ничем. Но если он открывает собственное дело, он всегда подвергает себя некоторому, а во многих случаях весьма значительному риску утраты части или всего своего капитала. За эту опасность он должен быть вознагражден – в противном случае он не станет подвергать себя атому риску. Подобным же образом он должен получить вознаграждение затрату времени и труда. Контроль за производственными операциями обычно осуществляет тот человек, который обеспечивает данное производство большей частью или всем тем капиталом, что делает возможным выполнение этих производственных операций, и который в соответствии с обычным порядком является либо единственным заинтересованным в результате этих операций лицом, либо лицом, имеющим наибольшую заинтересованность в этом результате. Если предприятие велико и сложно, то для того, чтобы осуществлять такой контроль эффективно, требуется величайшее усердие, а часто и незаурядное искусство. Эти усердие и искусство должны быть вознаграждены.
Общая сумма прибыли на капитал, т. е. дохода, полученного людьми, которые обеспечивают производство капиталом, должна быть достаточна для удовлетворения трех следующих целей. Эта прибыль должна предоставить достаточный эквивалент за воздержание, возмещение за риск и вознаграждение за труд и искусство, необходимые для осуществления контроля над производством. Капитал или некоторая его часть могут быть взяты взаймы, могут принадлежать человеку, который не берет на себя сопряженные с предпринимательской деятельностью риск и беспокойства. В этом случае заимодавец или собственник капитала является тем самым человеком, который практикует воздержанность в расходах и за это получает вознаграждение в виде выплачиваемого ему ссудного процента, тогда как разница между ссудным процентом и валовыми прибылями составляет вознаграждение за усилия предпринимателя и сопряженный с его деятельностью риск*. Иногда капитал или часть его предоставляют лица, называемые пассивными партнерами. Это люди, которые разделяют сопряженный с производительным использованием капитала риск, но не связанные с этим заботы и которые в вознаграждении за этот риск получают не просто процент за пользование принадлежащим им капиталом, но некоторую оговоренную долю валовой прибыли. Иногда один человек обеспечивает предприятие капиталом и берет на себя сопряженный с предпринимательской деятельностью риск – тогда предприятие функционирует только под его именем, хотя все хлопоты по управлению песет другой человек, нанятый с этой целью и получающий за свою работу жалованье определенного размера. Однако общеизвестно, что правление, осуществляемое наемными служащими, которые не имеют иной заинтересованности в результате своей работы, кроме заботы о сохранении своего жалованья, малоэффективно без наблюдающего глаза и сдерживающей хозяйской руки того человека, который главным образом заинтересован в успешности предприятия, и благоразумие почти всегда рекомендует давать наемному управляющему, не подчиненному такого рода контролю, вознаграждение, величина которого частично зависела бы от прибылей, что фактически сводит данный случай к случаю компаньона, не принимающего активного участия в делах. Или, наконец, один и тот же человек может быть собственником капитала и вести дело, вкладывая в него, если у него есть к тому желание и возможности, капиталы тех лиц, которые пожелают доверить ему свои капиталы. Но при любом из перечисленных порядков и при каждом из них одни и те же факторы – воздержание, риск, напряженный труд – требуют соответствующего вознаграждения и должны получить его из валовой прибыли. Три части, на которые, можно считать, разделяется прибыль, могут быть представлены как процент на капитал, страховая премия и заработная плата за управление предприятием.
* Приходится сожалеть о том, что это слово, в данном его смысле, непривычно для английского слуха. Французские политэкономы, имеющие возможность постоянно говорить о «les profits de l’entrepreneur» (предпринимательской прибыли), пользуются огромным преимуществом перед английскими политэкономами.
§ 2. Самой низкой нормой прибыли, какая только может существовать продолжительное время, является такая норма, которая в данном месте и в данное время достаточна для того, чтобы предоставить эквивалент за воздержание, риск и усилия, сопряженные с производительным использованием капитала. Из валовой прибыли прежде всего должна быть отчислена такая сумма, которая составит фонд, в среднем достаточный для покрытия всех связанных с производством издержек капитала. Затем из валовой прибыли владельцу капитала должен быть предоставлен такой эквивалент за то, что он воздерживается от расточения своей собственности, чтобы в целом у капиталиста сохранялся достаточно сильный мотив оставаться бережливым. Насколько велика будет доля прибыли, которая потребуется для того, чтобы составить данный эквивалент, зависит от сравнительной ценности, которую придают в данном обществе настоящему и будущему, или (употребляя термины, которыми пользовались ранее) от силы эффективного стремления к накоплению. Далее, после покрытия всех издержек и вознаграждения, предоставляемого капиталисту за то, что он воздерживается от расточения имеющихся у него средств1, должна остаться сумма для вознаграждения труда и искусства человека, посвятившего делу свое время. Вознаграждение это также должно быть по меньшей мере столь значительным, чтобы собственники крупных капиталов могли получить за свои хлопоты – или дать управляющим В качестве платы за их хлопоты – такие суммы, какие будут достаточным стимулом к тому, чтобы стоило брать на себя такой труд. Если величина прибавочного продукта не превышает описанного минимума, то производительно использоваться станут лишь крупные массы капитала; а если величина прибавочного продукта не оказалась бы равной даже этому минимуму, то капитал изъяли бы из производства и непроизводительно потребляли бы его до тех пор, пока вследствие косвенного эффекта от сокращения его количества – эффекта, который будет объяснен далее, – норма прибыли не возрастет.
1 [Так начиная с 3-го издания (1852 г.). В первоначальном тексте «за его самоотречение».]
Такова, следовательно, минимальная норма прибыли, но минимум этот в высшей степени непостоянен, и иногда в некоторых странах он бывает крайне низок – по причине значительного непостоянства, присущего двум из трех составляющих прибыль элементов. То, что норма обязательного вознаграждения за воздержание – или, другими словами, эффективное стремление к накоплению – существенно разнится при различных состояниях общества и цивилизации, было показано в одной из предшествующих глав. Еще более значительные различия присущи элементу, заключающемуся в компенсации за риск. Я говорю сейчас не о различиях в мере риска, сопряженного с применением капитала в разных отраслях в пределах одного общества, но о весьма неодинаковой степени защиты собственности в различных состояниях общества. Там, где постоянно существует угроза захвата собственности тираническим правительством или состоящими у него на службе хищными и плохо контролируемыми чиновниками, как это имеет место во многих азиатских государствах, там, где владеть собственностью или быть подозреваемым в обладании ею значит стать объектом не только ограбления, но и физического насилия, применяемого к личности собственника с целью вынудить у него ’признание в наличии припрятанных ценностей и отказ от них, или же там, где правительство, даже если само оно и не склонно к угнетению, по слабости своей оставляет подданных беззащитными и бессильными получить удовлетворение за нанесенные им обиды перед любым могущественным частным лицом, активно занимающимся грабежами и нагло попирающим справедливые права, как это было в средневековой Европе, – там норма прибыли должна быть очень велика, чтобы заставить обычного человека воздерживаться от немедленного потребления того, чем ему случилось обладать, и подвергать свою собственность и самого себя подобным опасностям. Эти обстоятельства воздействуют как на тех, кто живет просто на проценты со своих капиталов, так и на тех, кто непосредственно занимается производством. В обществе, пребывающем в целом в состоянии безопасности и гарантированности прав, риск, который, возможно, сопутствует определенным занятиям в силу самой их сути, редко ложится на человека, который ссужает свой капитал, – если он предоставляет ссуду под надежное обеспечение, но в общественном состоянии, подобном тому, что существует во многих странах Азии, ни какое обеспечение (за исключением, пожалуй, предоставления в залог золота и драгоценных камней) не является надежным и сам факт обладания потаенными сокровищами, в тех случаях, когда о них знают или подозревают, подвергает богатство и его обладателя таким опасностям, эквивалентом за которые едва ли будут любые прибыли, на какие только мог бы рассчитывать собственник богатства. Поэтому накопление богатства в этих условиях было бы гораздо меньше, чем оно есть в действительности, если бы подобное состояние ненадежности и небезопасности не умножало бы также и случаи, при которых обладание сокровищем может оказаться средством спасения жизни или предотвращения серьезных бедствий. Люди, ссужающие деньги при таких плохих формах правления, делают это, подвергаясь предельной степени риска никогда не получить свои деньги обратно. В большинстве туземных государств Индии самые льготные условия, на каких люди соглашаются давать взаймы деньги, даже правительству, таковы, что, если кредитор будет в течение нескольких лет получать одни лишь проценты, без возмещения самой ссуженной суммы, он все же получит изрядную компенсацию. Если в конце концов кредитор и должник достигают договоренности, по которой должник выплачивает несколько шиллингов с каждого фунта стерлингов суммы, образовавшейся из ссуды и нарастающего на нее сложного процента, то это означает, что кредитор заключил, в общем, выгодную для себя сделку.
§ 3. Вознаграждение за капитал в различных сферах деятельности в гораздо большей степени2, нежели вознаграждение за труд, изменяется соответственно обстоятельствам, которые делают одно занятие более привлекательным или более отталкивающим, – чем другое. Например, прибыли в розничной торговле, соотнесенные с величиною вложенных в дело капиталов, превышают прибыли, получаемые купцами-оптовиками или промышленниками, по той, между прочим, причине, что занятие розничной торговлей пользуется меньшим уважением. Однако наибольшими различиями в норме прибыли являются те, которые обусловлены неодинаковой степенью риска в разных видах деятельности. Прибыли промышленника, занимающегося производством пороха, должны быть гораздо выше средней нормы прибыли для того, чтобы компенсировать особую опасность, которой постоянно подвергаются он сам и его собственность. Однако в тех случаях, когда, как это имеет место в рискованных предприятиях, например в мореплавании, известный риск можно уменьшить за плату определенного размера, что обычно и делают, страховая премия занимает постоянное место среди издержек производства и компенсация, которую получает за этот платеж судовладелец или владелец груза, не входит в счет его прибылей, а предназначается для возмещения его капитальных затрат.
2 [Слова «в гораздо большей степени»; в 3-м издании (1852 г,) заменили слово «подобно», присутствовавшее в первоначальном тексте. Ср. с § 1, гл. XIV, кн. II.]
Та доля валовой прибыли, которая составляет вознаграждение, получаемое торговцем или промышленником за его труды и искусство, также весьма неодинакова в различных сферах деятельности. Это как раз тот момент, которым всегда объясняют необычайно высокую норму прибыли, получаемой аптекарями, как замечает Адам Смит; большей частью этой прибыли является не более чем умеренная плата за специальное и квалифицированное обслуживание, за которое до недавнего изменения законов аптекарь не мог требовать вознаграждения ни в какой иной форме, кроме как в форме высоких цен за свои лекарства. Некоторые профессии требуют значительного объема научных или технических знаний, и заниматься ими могут лишь те люди, которые сочетают такую образованность с обладанием значительным капиталом. Такова профессия инженера в обоих смыслах этого слова – перво начальном, подлинном, означающем создателя машин, и в обиходном, или производном, обозначающем предпринимателя, занимающегося выполнением общественных работ. Эти занятия всегда являются наиболее выгодными. Бывают также случаи, когда для ведения дела, которое по необходимости имеет ограниченные масштабы, требуются немалые затраты труда и значительное искусство. В таких случаях для того, чтобы занимающиеся этой деятельностью люди получили вознаграждения всего лишь по обычной, общей норме, необходима норма прибыли несколько выше обычной. «В небольшом портовом городе, пишет Адам Смит, – какой-нибудь бакалейщик извлечет из своей единственной сотни фунтов стерлингов 40 или 50 % прибыли, тогда как крупный оптовый торговец в том же самом городе получит едва ли 8 или 10 % прибыли на капитал в 10 тыс. ф. ст. Торговля бакалейными товарами может быть необходима для удобства жителей города, а узость рынка не допускает, возможно, применения в этом деле более крупного капитала. Однако из своей торговли бакалейщик должен извлекать не только средства к существованию, но и средства, позволяющие ему жить в соответствии с теми обязательными требованиями, которые предъявляет его занятие. Помимо обладания небольшим капиталом, бакалейщик должен уметь читать, писать и считать, а также должен неплохо разбираться, может быть, в 50 или 60 различных видах товаров, в ценах на эти товары, в их качестве и неплохо знать рынки, где эти товары должны быть дешевле всего. 30 или 40 ф. ст. в год нельзя считать слишком большим вознаграждением для человека, настолько подготовленного. Вычтите эти 30-40 ф. ст. из тех кажущихся огромными прибылей, которые он получает на свой капитал, и, возможно, останется немногим больше того, что составляет обычную прибыль на капитал. В этом случае большая часть того, что кажется прибылью, является заработной платой».
Все естественные монополии (т. е. монополии, порожденные не законом, а обстоятельствами), которые производят или усугубляют неравенства вознаграждений за различные виды труда, сходным образом действуют и в различных сферах приложения капитала. Если какое-то дело можно с выгодою вести лишь благодаря применению крупного капитала, это обстоятельство в большинстве стран настолько сужает круг людей, которые могут им заняться, что последние имеют возможность поддерживать норму получаемой ими прибыли выше общего уровня. Возможно также, что круг лиц, подвизающихся в какой-то отрасли, столь сильно ограничен, что соглашение между торговцами, занимающимися сбытом продукции данной отрасли, позволяет поддерживать высокую норму прибыли на вложенный в эту отрасль капитал. Хорошо известно, что такого рода объединение издавна существует между членами даже столь многочисленной группы, какой являются лондонские книготорговцы3. Я уже приводил примеры газовых компаний и компаний по водоснабжению.
3 [Так начиная с 4-го издания (1857 г.). В предшествующих изданиях – «такого рода сговоры существуют, хотя частный интерес иногда оказывается сильнее устанавливаемых ими правил, да такие объединения и не охватывают всей отрасли».]
§ 4. С должной скидкой на эти разнообразные причины неравенства норм прибыли, а именно на различия в степени риска или привлекательности разных занятий и на естественные или искусственные монополии, необходимо отметить, что норма прибыли на капитал во всех сферах его приложения имеет тенденцию к уравниванию. Этого положения обычно придерживаются все политэкономы, и при надлежащих объяснениях оно справедливо.
Та часть прибыли, которую составляет собственно процент и которая образует вознаграждение за воздержание, является в одно и то же время и в одном и том же месте, строго говоря, одинаковой, какова бы ни была сфера приложения капитала. При условии предоставления равно надежного обеспечения норма ссудного процента не изменяется в зависимости от целей, для которых предназначается ссудный капитал, хотя и весьма сильно колеблется время от времени в связи с изменением рыночной конъюнктуры. При нынешнем состоянии производства нет другой сферы, в которой конкуренция столь сильна и постоянна, как в сфере предоставления и получения денежных ссуд. Все предприниматели время от времени, а большинство из них постоянно прибегают к займу денег, в то время как все люди, не участвующие в предпринимательской деятельности, но обладающие денежными средствами, являются кредиторами. Между этими двумя большими группами людей находится класс многочисленных проницательных, энергичных и умных посредников, состоящий из банкиров, биржевых маклеров, дисконтеров и прочих лиц, чутких к малейшему признаку вероятной прибыли. Незначительное обстоятельство или событие, произведшее на общественное мнение мимолетное впечатление, способствует увеличению или уменьшению спроса на займы как в настоящий момент, так и в перспективе и немедленно сказывается на величине нормы процента; а в общей экономической конъюнктуре постоянно происходят изменения, обусловливающие эти колебания спроса на капитал, по временам их влияние бывает весьма значительно; известен случай, когда норма процента по надежным коммерческим векселям за период немногим более года (в течение которого не случалось даже так называемого торгового кризиса) изменилась с 4 % или менее до 8-9 %. Но для всех, кто может предоставить одинаково надежное обеспечение, норма процента в одно и то же время и в одном и том же месте одинакова. Установившаяся на рынке норма процента всегда известна и определенна.
Совершенно иначе обстоит цело с валовой прибылью, норма которой (как вскоре будет показано) хотя и не слитном сильно изменяется в зависимости от отрасли, но весьма значительно разнится у разных предпринимателей и вряд ли может быть одинакова в любых двух случаях. Норма прибыли зависит от знаний, талантов, бережливости и энергии самого капиталиста или нанимаемых им управляющих, от особенностей личных связей и даже от удачи. Едва ли у каких-нибудь двух подвизающихся в одной отрасли торговцев издержки или периоды оборота капитала одинаковы, даже если товары, которыми они торгуют, имеют одно и то же качество и цену. Считать общим правилом утверждение о том, что равные капиталы дают равные прибыли, было бы столь же ложным, как и утверждать, что одинаковый возраст или одинаковые размеры тела дают одинаковую физическую силу или что одинаковая начитанность или одинаковый опыт дают равные знания. Результат в столь же значительной мере зависит от двадцати прочих факторов, как и от данной единичной причины.
Но хотя норма прибыли, таким образом, колеблется, в общем (при отсутствии каких-либо естественных или искусственных монополий) в определенном и весьма важном смысле поддерживается равенство нормы прибыли, получаемой при различных способах приложения капитала. В целом (каковы бы ни были время от времени случающиеся колебания) различные сферы приложения капитала сулят обладающим средними способностями и преимуществами людям если и не равные прибыли, то равные надежды на получение прибыли. Когда я говорю о равенстве, я подразумеваю, что степень привлекательности и безопасности той или иной отрасли принята в расчет. Если бы это было не так, если бы обыденный опыт со всей очевидностью свидетельствовал о том, что в одной сфере имеются более благоприятные возможности к достижению успеха в деле приобретения денег, чем в других сферах, то в эту сферу большее число людей вложило бы свои капиталы или подготовило своих сыновей для деятельности в ней. Так в действительности всегда и происходит с каким нибудь занятием, которое, как, например, инженерное дело в настоящее время [1848 г.] или любая только что возникшая и процветающая отрасль промышленности, переживает очевидный для всех период подъема и бурного развития. Напротив, если то или иное занятие не считают процветающим, если полагают, что шансы на получение прибыли в данной отрасли хуже, нежели в других отраслях, то капитал постепенно покидает эту отрасль или же по меньшей мере она не привлекает к себе новые капиталы. Посредством этого изменения в распределении капитала между менее и более прибыльными отраслями восстанавливается своего рода равновесие. Поэтому расчеты на прибыли в различных сферах приложения капитала не могут долгое время оставаться весьма различными, они тяготеют к среднему уровню, хотя, в общем, и отклоняются от него в сторону повышения или понижения.
Этот уравнивающий процесс, обычно известный под названием «Перемещение капитала из одной отрасли в другую», необязательно является той обременительной, медленной и почти неосуществимой на практике операцией, какой ее частенько представляют. Во-первых, этот процесс не всегда предполагает физическое изъятие из той или иной сферы уже вложенного в нее капитала. В условиях стремительного роста капитала это регулирование часто происходит благодаря новым ежегодным накоплениям, устремляющимся предпочтительно в более процветающие отрасли. Даже в тех случаях, когда необходимо действительное перемещение капитала, такая необходимость никоим Образом не предполагает того, чтобы кто-либо из предпринимателей, занимающихся деятельностью в не прибыльной сфере, бросал свое дело или ликвидировал его. Многочисленные и разнообразные каналы кредитования, по которым в торговых странах свободный капитал разливается по объемлющей все отрасли и занятия сфере приложения капиталов, устремляясь в большем изобилии на ее низшие уровни, являются средствами достижения рассматриваемого нами выравнивания. Процесс выравнивания заключается в ограничении одной группой торговцев или промышленников и в расширении другой группой торговцев или промышленников той доли их дел, которую они ведут на капиталы, полученные в кредит. Среди сколько нибудь крупных торговцев и промышленников едва ли найдется предприниматель, оплачивающий масштабы своего дела соответственно своим личным капиталам. Когда конъюнктура благоприятна, предприниматель не только до предела использует свой собственный капитал, но в дополнение к нему широко применяет средства, полученные в кредит, который он имеет благодаря своему капиталу. Когда же предприниматель обнаруживает, что вследствие либо чрезмерного предложения его товара, либо некоторого сокращения спроса на него товар сбывается медленнее или за меньшую цену, он сокращает масштабы своих операций и не обращается к банкирам или другим финансистам с просьбами о предоставлении ему новых ссуд в таком же размере, как прежде. Напротив, какое-то переживающее подъем дело открывает виды на прибыльное применение этого оборотного капитала в больших, нежели прежде, количествах, и занимающиеся этим делом предприниматели обращаются к финансистам с просьбами о предоставлении им бóльших кредитов, в получении которых они благодаря улучшившейся для них конъюнктуре не испытывают трудностей. Изменение в распределении оборотного капитала между двумя отраслями в деле восстановления равновесия между получаемыми в этих отраслях прибылями имеет такой же эффект, какой имел бы место в том случае, если бы собственники капитала, равного по объему оборотному, покинули одну отрасль и переместили свой капитал в другую. Этот легкий метод в сущности стихийного, спонтанного приспособления производства к спросу вполне достаточен для исправления любых неравенств, вызываемых колебаниями конъюнктуры или другими обычными причинами. В том случае, когда дело касается приходящей в упадок отрасли и когда необходимо не просто изменять время от времени объем производства, но существенно и надолго сокращать его или, возможно, вовсе прекратить это производство, процесс извлечения помещенного в этой отрасли капитала, несомненно, замедлен и труден и почти всегда сопряжен со значительными потерями, поскольку существенная часть капитала иммобилизована в станках, строениях, сооружениях длительного пользования и т. п., которые либо не пригодны ни для какой иной цели, либо могут быть использованы по другому назначению только после дорогостоящих модификаций. Время, необходимое для осуществления данного изменения тем способом, при котором оно было бы совершено с минимальными потерями, а именно посредством восстановления основного капитала по мере его изнашивания, предоставляется редко. Кроме того, при полном изменении назначения капитала приносится столь значительная жертва в виде установившихся связей и приобретенных навыков и опыта, что люди решаются пойти на эту жертву очень не скоро и обыкновенно лишь тогда, когда все надежды на перемены к лучшему окончательно утрачены. Впрочем, подобные случаи весьма исключительны, и даже в подобных случаях выравнивание в конце концов достигается. Может также произойти, что восстановление равновесия затянется на долгое время, если, прежде чем исправлено одно неравенство, появляется другая причина неравенства. В таком, например, положении, говорят, находилось в течение долгого ряда лет производство хлопка в южных штатах Северной Америки. Цена на хлопок поддерживалась на монопольном уровне потому, что обусловленное серией улучшений в производстве хлопчатобумажных тканей увеличение спроса на хлопок происходило со стремительностью, настолько превосходившей всякие ожидания, что в течение многих лет предложение этого товара не могло вполне угнаться за спросом на него. Однако редко бывает, чтобы нарушающие равновесие причины появлялись целой серией, действуя в одном направлении и следуя одна за другой почти без перерыва. Там, где не существует монополии, прибыли, получаемые в той или иной отрасли, скорее всего, колеблются, подобно маятнику, в известных пределах: иногда выше, иногда ниже общего уровня, но всегда обнаруживая тенденцию возвращаться к нему.
Поэтому, хотя прибыли весьма неодинаковы у разных людей или у одного и того же человека в разные годы, и общем для данного времени и места в средних прибылях, получаемых в разных сферах, не может быть значительного различия (иного, чем постоянные различия, необходимые для того, чтобы компенсировать неравенства в степени привлекательности разных отраслей); исключение составляют лишь краткие периоды времени или случаи, когда какая-то отдельная отрасль промышленности претерпевает значительные и резкие изменения. Если и бытует мнение о том, что независимо от монополии или таких редких случаев, какой был отмечен в отношении торговли хлопком, одни отрасли прибыльнее других, то мнение это, по всей вероятности, ошибочно. Если бы его разделяли люди, которые имеют возможность получать самые достоверные сведения и точно их проверять, то в эти более прибыльные отрасли произошел бы такой приток капиталов, который вскоре понизил бы получаемые в них прибыли до общего уровня. Правда, людям, располагающим одинаковыми исходными капиталами, некоторые сферы предоставляют большие возможности сколотить крупные состояния, чем другие. Но следовало бы заметить, что в этих более прибыльных сферах и банкротства случаются чаще, и шансы на больший успех уравновешены большей вероятностью полного краха. Зачастую вероятность краха даже превышает вероятность успеха, ибо, как было отмечено в другом месте, шанс на получение крупных наград привлекает конкурентов с большей силой, чем это оправдано расчетами. Поэтому я не сомневаюсь в том, что средняя прибыль получаемая в отрасли, в которой можно нажить крупные состояния, ниже средней прибыли, получаемой в тех отраслях, в которых капиталы растут медленными, хотя и сравнительно уверенными темпами и в которых в конечном счете не следует надеяться на что-то необыкновенное. Торговля канадским лесом являет собой [1848 г.] пример использования капитала в деле, которое настолько сродни лотерее, что создалось заслуживающее доверия мнение о там, что если взять всех решившихся принять участие в этом рискованном предприятии людей в совокупности, то в этой отрасли торговли они теряют больше денег, чем приобретают, другими словами, средняя норма прибыли ниже нуля. В случаях, подобных этому, многое зависит от характеров, присущих различным народам, – соответственно от того, в большей или меньшей мере различные народы наделены склонностью к риску, или, как называют это свойство тогда, когда стремятся осудить его, азартному духу. В Соединенных Штатах Америки этот дух гораздо сильнее, чем в Англии, а в Англии – гораздо сильнее, чем в какой-либо континентальной стране. В некоторых континентальных странах наблюдается столь сильная противоположная тенденция, что средняя норма прибыли на капитал, занятый в безопасных и спокойных отраслях, вероятно, ниже, чем в отраслях, которые сулят получение больших доходов, но только ценой большего риска.
Нельзя, однако, забывать о том, что даже в тех странах, где конкуренция наиболее сильна, значительную роль в определении величины прибылей той или иной отрасли играет обычай. Иногда в обществе бытует мнение о том, какими должны быть прибыли в той или иной отрасли, – мнение, которое по-прежнему оказывает определенное воздействие на деятельность предпринимателей, хотя и не все они придерживаются его, а возможно, никто из предпринимателей не придерживается его со всей строгостью, но оно оказывает воздействие на их операции. В Англии было распространено – насколько широко, не знаю – мнение о том, что надлежащая и удовлетворительная норма прибыли в розничной торговле равна 50 %: заметьте – не 50 % со всего капитала, а 50 % сверх оптовых цен; из этой прибыли должны быть покрыты торговые обязательства, плата за аренду лавки, заработки приказчикам и продавцам, всевозможным агентам – короче, все издержки розничной торговли. Если бы этот обычай господствовал абсолютно и повсеместно и если бы его строго придерживались, то конкуренция все же действовала бы, но потребитель не извлекал бы из нее никакой выгоды, по крайней мере в отношении цен. Способ, посредством которого конкуренция уменьшала бы преимущества людей, занимающихся розничной торговлей, заключался бы в более сильном разделении данной сферы между большим числом торговцев. В некоторых странах континентальной Европы норма прибыли в розничной торговле достигает 100 %. Однако усиление конкуренции, по крайней мере в Англии, стремительно ведет к уничтожению такого рода обычаев. В большинстве отраслей (по меньшей мере в крупных центрах торговли) ныне действует множество дельцов, девиз которых – «маленькие прибыли, но часто», лучше большее количество сделок по низким ценам, чем малое число сделок по высоким ценам; добиваясь более быстрого оборота своих капиталов и при необходимости увеличивая их за счет кредита, отдельные торговцы часто получают более высокие прибыли, хотя неизбежным образом снижают прибыли тех своих конкурентов, которые не восприняли того же принципа5. Тем не менее конкуренция, как отмечено в одной из предшествующих глав*, пока лишь в ограниченной мере воздействует на розничные цены; и, соответственно, доля всего продукта земли и труда, поглощаемая вознаграждением тех людей, которые занимаются всего лишь распределением, остается непомерно большой; и в народном хозяйстве нет сферы деятельности, которая содержала бы столь непропорционально большое число людей по отношению к объемам выполняемой ими работы.
5 [Остальная часть этого параграфа внесена в 3-е издание (1852 г.).]
* См. ранее кн. II, гл. IV, § 3.
§ 5. Предшествующие замечания, надеюсь, в достаточной мере разъяснили, что имеют в виду, когда употребляют общее выражение «обычная норма прибыли», а также в каком именно смысле и при каких условиях эта обычная норма прибыли существует в действительности. Остается рассмотреть вопрос о том, какие причины определяют величину этой обычной нормы прибыли.
6 Непосвященной публике кажется, что прибыли предприятия зависят от цен. Производитель или торговец получает прибыль, по-видимому, благодаря тому, что продает свой товар по цене большей, чем та, в какую этот товар обошелся ему самому. Люди склонны думать, будто прибыль вообще является результатом купли-продажи. Они полагают, будто производители товара может извлечь какую-то прибыль только потому, что на этот товар есть покупатели, будто бы спрос—покупатели—рынок составляют причину прибылей, получаемых капиталистами, будто бы благодаря сбыту своих товаров предприниматели возвращают свои капиталы и увеличивают их.
6 [Остальная часть этого раздела была внесена в 4-е издание (1857 г.) .]
Однако думать таким образом – значит смотреть лишь на внешнюю поверхность экономического механизма общества. Мы обнаруживаем, что ни в одном случае сами деньги, переходящие от одного лица к другому, не составляют сущности какого-либо экономического явления. Если мы глубже вникнем в деятельность производителя, то поймем, что деньги, получаемые им за товар, являются не причиной того, что он получает прибыль, по лишь способом, посредством которого производителю выплачивается его прибыль.
Причиною прибыли является то, что труд производит больше, чем требуется для содержания выполнивших его работников. Вложенный в сельское хозяйство капитал приносит прибыль именно потому, что люди могут произвести больше продовольствия, чем необходимо для их собственного пропитания в течение того времени, пока созревает урожай и пока люди занимаются изготовлением орудий и выполнением других необходимых приготовлений; из этого следует, что если капиталист берется кормить работников на условии получения произведенного ими продукта, то после того, как он получит возмещение за свои предварительные затраты, ему достается еще какая то часть продукта. Изменим формулировку этой теоремы: капитал приносит прибыль потому, что период использования продовольствия, одежды, материалов и орудий длительнее периода, потребовавшегося для производства этих вещей. Так что если капиталист снабжает группу рабочих этими предметами на условии получения всего производимого рабочими продукта, то у рабочих, помимо времени, которое они затрачивают на воспроизводство потребленных ими предметом первой необходимости и орудий, остается какая-то часть времени для работы на капиталиста. Таким образом, мы видим, что прибыль возникает не следствие обмена, являющегося побочным обстоятельством, а вследствие производительной силы труда; и величина общей прибыли страны всегда такова, какой ее делают производительные силы труда, независимо от того, происходит обмен или нет. Не будь разделения труда, не было бы и никакой купли-продажи, но прибыль существовала бы все равно. Если продукт, производимый всеми трудящимися страны, на 20 % больше продукта, потребляемого трудящимися в виде заработной платы, то прибыль составит 20 %, каковы бы ни были цены. Случайности ценообразования на какое-то время могут позволить одной группе производителей получать более 20 % прибыли, тогда как другая группа производителей будет получать менее 20 % прибыли, если один товар котируется выше его естественной стоимости относительно других товаров, а другой ниже, и так будет продолжаться до тех пор, пока цены вновь не выровняются относительно друг друга; но в общем между производителями будет распределено 20 % прибыли. Для разъяснения этих кратко изложенных соображений я приступаю к более подробному показу способа определения нормы прибыли.
§ 6. Я предполагаю общеpаспространенным господство такого порядка вещей, который, за немногими исключениями, преобладает там, где рабочие и капиталисты составляют обособленные классы, а именно такого порядка вещей, при котором капиталист авансирует все издержки производства, включая и все вознаграждение, выплачиваемое рабочему. В том, что капиталист должен выплачивать вознаграждение рабочему авансом, нет внутренней и не устранимой необходимости – рабочий мог бы и подождать до завершения производства с той частью своей заработной платы, которая превышает его расходы на предметы первой необходимости, или даже со всей заработной платой, если он располагает средствами, достаточными для того, чтобы прожить на них это время. Но в этом последнем случае рабочий в той мере, в какой он располагает необходимыми для самообеспечения средствами, по сути дела, является капиталистом, который, предоставляя часть необходимых для ведения дела средств, вкладывает в данное предприятие свой капитал; и даже в первом случае рабочего можно рассматривать также как капиталиста, поскольку он предоставляет свой труд по цене меньше рыночной и можно считать, что он эту разницу между рыночной и фактической ценой своего труда ссужает своему работодателю, получая ее впоследствии с процентами (исчисленными на основе ого или иного принципа) из доходов предприятия.
Таким образом, допустим, что капиталист несет все предварительные затраты и получает весь продукт. Его прибыль составляет положительная разница между произведенным продуктом и предварительными затратами на производство этого продукта; норма прибыли капиталиста есть соотношение, складывающееся между этой положительной разницей и общей суммой предварительных затрат. Но из чего складываются эти предварительные затраты?
В данном случае необходимо предположить, что капиталист не платит никаких арендных платежей и не должен покупать право на пользование каким-нибудь необходимым ему естественным фактором. В действительности такое предположение едва ли когда-нибудь может полностью соответствовать истине. Подвизающийся в сельском хозяйстве капиталист – за исключением случаев, когда он является собственником земли, на которой ведет хозяйство, – всегда или почти всегда платит ренту за аренду земли; и даже в промышленности на некоторой стадии производства приходится платить за использование употребляемых в производстве материалов (не говоря уже о плате за аренду земли). Впрочем, пока мы не принимаем во внимание природу ренты, и в дальнейшем обнаружится, что пренебрежение ею при рассмотрении данного вопроса не вызывает каких-либо грубых ошибок в результатах анализа.
Если, исключив, таким образом, из сферы нашего рассмотрения арендные платежи, мы займемся выяснением вопроса о том, из чего же состоят предварительные затраты, которые несет капиталист в целях производства, мы обнаружим, что они состоят из платы за труд.
Значительную часть расходов каждого капиталиста составляет непосредственно выплата заработков. Остальная часть расходов состоит из затрат на материалы и орудия, включая здания. Но материалы и орудия производятся трудом, и так как наш воображаемый капиталист должен представлять собою не отдельную специализированную отрасль, а быть своего рода символом производительных отраслей всей страны, то можно предположить, что он сам производит необходимые ему орудия и сырье. Он делает это посредством еще более ранних предварительных затрат, которые опять-таки всецело состоят из заработной платы. Если предположить, что капиталист вместо того, чтобы производить сырье и орудия, покупает их, то суть дела не меняется, в этом случае он возмещает капиталисту, произведшему сырье и орудия, средства, затраченные этим вторым капиталистом на выплату заработной платы. Правда, первый капиталист выплачивает второму средства, ранее затраченные этим вторым капиталистом, вместе с прибылью, которую принесли эти средства, а если бы первый капиталист сам произвел необходимые ему вещи, то сам должен был бы получить эту прибыль на ту часть средств, которая была авансирована на производство этих продуктов, как получает прибыль на любую другую часть своих предварительных затрат. Остается, однако, фактом, по во всем процессе производства, начиная с изготовления материалов и орудий и кончая готовым продуктом, все предварительные затраты состоят всецело из расходов на заработную плату – за исключением того, что некоторые из участвовавших во всем этом процессе капиталистов ради общего удобства получили свою долю прибыли раньше, чем процесс этот был завершен. Вся та часть конечного продукта, которая не является прибылью, есть возмещение предварительных затрат капиталиста на выплату заработков.
§ 7. Таким образом, мы видим, что доходы капиталистов зависят от двух – и только от двух – элементов: во-первых, от величины продукта, другими словами, от производительной силы труда, и, во-вторых, от того, какая часть продукта достается самим рабочим, от соотношения между частью продукта, образующей вознаграждение рабочих, и всем объемом произведенного ими продукта. Эти два элемента составляют данные для определения общего объема той части валового продукта, которая делится между всеми капиталистами страны в виде прибыли; но норма прибыли, выражаемая в процентном отношении к капиталу, зависит только от второго из этих двух элементов – от того, какую часть продукта получают рабочие, а не от общей величины подлежащего разделу продукта. Если бы продукт труда удвоился, а рабочие получали бы ту же самую долю продукта, какую получали прежде, т. е. если бы их вознаграждение также удвоилось, то капиталисты и вправду получили бы вдвое большие прибыли, но поскольку им пришлось бы вдвое увеличить предварительны затраты, то норма получаемой ими прибыли осталась бы всего-навсего такой же, какой была прежде.
Таким образом, мы пришли к выводу Рикардо и других экономистов о том, что норма прибыли зависит от заработной платы – возрастает при падении заработной платы и сокращается при ее росте. Принимая эту теорию, я со всей решительностью настаиваю, однако, на осуществлении одного крайне необходимого изменения в ее формулировке. Вместо того чтобы говорить, что прибыль зависит от заработной платы, давайте скажем, что прибыль зависит от стоимости труда (что в действительности и имел в виду Рикардо).
Заработная плата и стоимость труда – то, что труд приносит рабочему, и то, во что он обходится капиталисту, – это понятия совершенно различные, и предельно важно не смешивать их. Для этого надлежит не обозначать их одним и тем же термином, как это почти всегда делается. Поскольку люди, участвующие в ведущихся устно и в печати дискуссиях на общественные темы, гораздо чаще смотрят на заработную плату с точки зрения тех, кто ее платит, чем тех, кто ее получает, то для них нет ничего необычного сказать, что заработная плата высока или низка, имея при этом в виду лишь то, что стоимость труда высока или низка. Истина заключается, скорее, в обратном: стоимость труда зачастую бывает максимально высока тогда, когда заработная плата минимальна. Это может происходить по двум причинам. Во-первых, труд, хотя бы и дешевый, может быть малоэффективным. Ни в одной европейской стране нет столь низкой заработной платы, как в Ирландии (или по крайней мере не было прежде)7; на западе Ирландии вознаграждение сельскохозяственного рабочего составляет не более половины заработной платы, получаемой даже наиболее низкооплачиваемым из англичан – сельскохозяйственным рабочим из Дорсетшира. Но если по причине более низкого мастерства или меньшего усердия ирландский сельскохозяйственный рабочий за два дня выполняет не больше работы, чем англичанин за один день, то труд ирландца стоит столько же, сколько стоит труд англичанина, хотя самому ирландцу его труд приносит гораздо меньший заработок. Прибыль капиталиста определена первым, а не вторым из двух указанных моментов. То, что в степени эффективности труда действительно существует такое различие, доказано не только многочисленными свидетельствами, но и тем, что, несмотря на низкую заработную плату в Ирландии, люди не считают, что прибыль на капитал в Ирландии выше, чем в Англии.
7 [Это уточнение внесено в 4-е издание (1857 г.).]
Другой причиной, по которой заработная плата не может служить подлинным критерием стоимости труда и наоборот, являются изменения стоимости предметов, потребляемых рабочими. Если эти предметы дешевы, заработная плата может быть высокой в том смысле, какой важен для рабочих, а стоимость труда может между тем быть низкой; если же предметы эти дороги, то рабочему может житься скверно, хотя капиталисту труд рабочего может обходиться дорого. Это последнее положение наблюдается в странах, население которых слишком велико по отношению к их площади: вследствие дороговизны продуктов питания труд стоит здесь покупателю дорого, несмотря на то что действительное вознаграждение рабочего недостаточно; поэтому в этих странах низкая заработная плата и низкая прибыль сосуществуют. Примером противоположного характера являются Соединенные Штаты Америки. Рабочий там пользуется большим количеством удобств, чем в любой другой стране мира, за исключением некоторых, основанных в самое недавнее время колоний; но благодаря низким ценам на эти удобства (сочетающимся с высокой эффективностью труда) стоимость, в которую обходится труд капиталисту, по крайней мере не выше – да и норма прибыли не ниже, – чем в Европе8. Итак, говоря математическим языком, стоимость труда есть функция трех переменных – эффективности труда, заработной платы (т. е. реальной заработной платы рабочего) и величины стоимости, по которой можно произвести или приобрести предметы, составляющие это реальное вознаграждение. Очевидно, что на стоимость, в которую обходится труд капиталисту, должны оказывать влияние каждое из этих трех обстоятельств – и никакие другие. Следовательно, это также те обстоятельства, которые определяют норму прибыли; и на норму прибыли нельзя воздействовать каким-либо иным образом, кроме как путем одного из этих обстоятельств. Если труд в общем стал более эффективным, а вознаграждение за труд не повысилось; если вознаграждение за труд, который не стал менее эффективным, сократилось, а стоимость предметов, составляющих это вознаграждение, не возросла или же если предметы эти подешевели, но рабочие не стали потреблять их в большем, нежели прежде, количестве – в любом из этих трех случаев прибыли возрастут. Напротив, если труд стал менее эффективным (что могло произойти вследствие уменьшения физической силы людей, ухудшения их под готовки, уничтожения основного капитала); или если рабочий стал получать более высокое вознаграждение, но предметы, из которых слагается это вознаграждение, не подешевели; или если эти предметы вздорожали, а рабочий получает такое же вознаграждение, какое получал прежде, – во всех этих случаях прибыли сократятся. И не существует других сочетаний обстоятельств, при которых общая норма прибыли, господствующая во всех без исключения отраслях хозяйства страны, может падать или повышаться.
8 [Так начиная с 6-го издания (1865 г.). Текст более ранних изданий был таков: «..стоимость, в которую обходится труд капиталисту, значительно ниже, чем в Европе. Так и должно быть, поскольку норма прибыли выше, на что указывает норма процента, которая в Ныо-Йорке равна 6, тогда как в Лондоне составляет 3 или 3,25 %».]
На данной стадии рассмотрения этого вопроса доказательства истинности этих теорем можно изложить лишь в общей, хотя, надеюсь, убедительной, форме. С большей полнотой и очевидностью эти доказательства предстанут тогда, когда мы, рассмотрев теорию стоимости и цены, получим возможность показать, как проявляется закон прибыли в его конкретном виде – в том сложном сплетении обстоятельств, в котором этот закон и функционирует в действительности. Но это можно сделать лишь в следующей книге. В этой же книге остается рассмотреть еще одну тему, рассмотреть ее в той мере, в какой это возможно, не принимая во внимание соображения, касающиеся стоимости; этой темой является рента, к рассмотрению которой мы теперь и переходим.
§ 1. Поскольку непременные условия производства составляют труд, капитал и естественные факторы, то, по мимо трудящегося и капиталиста, единственным лицом, согласие которого необходимо для ведения производства и которое в качестве платы за это согласие может требовать ту или иную долю продукта, является тот человек, который в соответствии с господствующими в обществе порядками обладает исключительным правом на некоторый естественный фактор. Главным из поддающихся присвоению естественных факторов является земля, и компенсацию, уплачиваемую за пользование землей, называют рентой. Землевладельцы составляют единственный сколько-нибудь значительный по численности или важности класс, который при распределении продукта имеет право притязать на какую-то его долю, так как обладает собственностью на нечто такое, что не произведено ни его членами, ни кем-либо еще. Если и возникнут случаи сродни этому, то их легко будет понять, постигнув природу и законы ренты.
Сразу же становится очевидным, что рента есть следствие монополии; это – естественная монополия; ее можно регулировать, на нее можно смотреть даже как на опору общественного строя, но ее существование нельзя предотвратить. Землевладельцы могут требовать ренту за свои земли потому, что земля является товаром, в котором нуждаются многие, но который никто не может заполучить у кого-либо еще, кроме землевладельцев. Если бы вся земля в стране принадлежала одному человеку, он мог бы установить ренту по своему желанию. Весь народ такой страны относительно добывания предметов первой жизненной необходимости зависел бы от воли этого единственного землевладельца, который мог бы диктовать любые условия, какие только пожелает. Так в действительности и обстоят дела в тех восточных монархиях, где земля считается собственностью государства. В этих странах рента и налоги смешались в единый побор, и деспот может вымогать у несчастных землевладельцев все, что только они в состоянии отдать. Поистине, никто, кроме правящего страной деспота, не мог бы быть абсолютным и единственным собственником всей земли страны. Почти такое же положение имело бы место в том случае, если бы земля принадлежала столь узкому кругу людей, что они могли действовать сообща, как один человек, и поступали бы так, устанавливая размеры ренты путем соглашения между собой. Но до сих пор неизвестно, чтобы такое положение где-либо существовало; и единственным из возможных положений остается положение свободной конкуренции, предполагающее, что землевладельцы должны быть – как это и есть в действительности – слишком многочисленны для того, что бы объединиться.
§ 2. Предмет, имеющийся в ограниченном количестве, все равно является монополизированным предметом, хотя бы его владельцы и не действовали согласованно. Но, даже будучи монополизированным, предмет, являющийся даром природы и не требующий в качестве условия своего существования затрат труда или средств при наличии конкуренции между людьми, располагающими им, приобретет какую-то стоимость только в том случае, если он имеется в количестве, не удовлетворяющем спрос. Если бы для возделывания потребовалась вся территория страны, то вся имеющаяся в стране земля могла бы приносить ренту. Но ни в одной стране любой величины потребности населения не создают необходимости в том, чтобы вся пригодная для обработки земля была непременно возделана. Про довольствие и другие сельскохозяйственные продукты, в которых нуждаются люди и за которые они готовы и в состоянии заплатить ту или иную цену, всегда можно получить, и не возделывая всю землю, а иногда возделывая не более, чем малую ее часть, причем на ранних стадиях существования общества люди отдают предпочтение тем землям, которые легче всего поддаются обработке1, а на стадиях более высокого общественного развития – наиболее плодородным или наиболее удобно расположенным. Следовательно, всегда имеются какие-то земли, которые при существующих обстоятельствах не приносят ренты; и никогда ни один участок земли не приносит ренту, если только участок этот не относится к тем наиболее выгодным в смысле плодородия или местоположения категориям земли, площади которых недостаточны для удовлетворения имеющегося на них спроса, – если этот участок нельзя заставить производить любой необходимый обществу продукт иначе, чем на условиях еще менее выгодных, чем те, что сопряжены с обращением к не столь благодатным землям.
1 [Это предложение внесено в 6-е издание (1865 г.).]
Есть земли, подобные аравийским пустыням, которые при любых затратах труда не принесут никакого урожая; и есть земли, подобные тяжелым песчаным почвам наших пустошей, которые и произвели бы какую-то продукцию, но в количествах, при нынешнем состоянии этих почв не достаточных для покрытия издержек производства этой продукции. До тех пор пока к таким землям не будет применена химия каким-то образом, который еще предстоит изобрести, их нельзя возделывать в целях извлечения прибыли, если только кто-нибудь не займется созданием – в прямом смысле этого слова – почвы, рассеивая по поверхности неплодородных участков отсутствующие в их земле ингредиенты или перемешивая их с имеющимися в этой земле веществами. Если пригодные для этой цели ингредиенты залегают под почвенным слоем или находятся где-нибудь поблизости, улучшение даже самых малообещающих участков может оказаться выгодным предприятием; но если ингредиенты эти дороги и их приходится привозить издалека, то, как предприятие, начатое в расчете на получение прибыли, улучшение почв редко будет удачным делом, хотя иной раз «магия собственности» и даст желаемый результат. Землю, из которой, скорее всего, нельзя извлечь прибыль, земледельцы иногда возделывают в убыток себе, частично удовлетворяя свои нужды за счет других источников дохода. Так поступают бедняки, а также некоторые монастыри и благотворительные учреждения, к которым можно причислить бельгийские колонии для бедных. Самой худшей землей, какую можно возделывать ради извлечения средств к существованию, является такая земля, урожаи с которой только возмещают семена, посеянные для производства этих урожаев, и продовольствие, потребляемое обрабатывающими эту землю тружениками, а также теми, кого д-р Чалмерс называет помощниками этих тружеников, – т. е. работниками, труд которых требуется для обеспечения земледельцев орудиями и остальными предметами жизненной необходимости. Ответ на вопрос о том, может ли данный участок земли произвести объем продукции больше указанного количества, лежит за пределами политической экономии, являясь фактом материального порядка. Согласно исходному предположению, произведенный на такой земле продукт не оставляет никакой прибыли, да и произведшие этот продукт работники не получают ничего, кроме количества продукта, позволяющего им удовлетворить свои насущные потребности; следовательно, эту землю могут возделывать только сами трудящиеся на ней люди иначе возделывание этой земли обязательно сопряжено с денежными убытками и a fortiori (тем более) в любом случае исключает существование ренты. Самой плохой землей, какую можно возделывать, рассматривая возделывание земли как способ капиталовложения, является земля, урожаи с которой, возместив затраченные для их производства семена, не только обеспечивают пропитанием сельскохозяйственных рабочих и их помощников, но и дают им общепринятую заработную плату, которая по своей величине иногда бывает даже намного больше того, что необходимо для удовлетворения самых насущных потребностей рабочих. Кроме того, эта земля должна дать людям, которые авансировали этим двум группам рабочих их заработную плату, излишек продукта, по стоимости равный той прибыли, на получение которой они могли рассчитывать при любом ином использовании своего капитала. Может ли данный участок земли принести нечто большее, будет зависеть не только от физических условий, но отчасти также от рыночных цен на сельскохозяйственную продукцию. Величина прибыли, какую данная земля может дать рабочим и капиталисту сверх того, что прокормит всех тех, кто прямо или косвенно участвует в ее обработке, зависит, разумеется, от того, по каким ценам можно продать остаток продукта. Чем выше рыночные цены на сельскохозяйственную продукцию, тем хуже могут быть почвы, на которые распространяется земледелие, не нарушая получение обычной нормы прибыли на капитал, используемый в сельском хозяйстве.
Впрочем, поскольку плодородие земли – как и доступность различных земельных участков, т. е. их удаленность от рынков, – изменяется постепенными, почти незаметными переходами и поскольку имеются земли настолько бесплодные, что при любых ценах на сельскохозяйственные продукты полученные с этих земель урожаи не окупят их возделывание, то очевидно, что, каковы были были цены, в любом обширном районе непременно есть какие-то угодья, которые при текущих ценах дадут продукции как раз столько, чтобы земледельцы смогли получить заработную плату, а капиталист – прибыль по обычной норме, и не более того. Поэтому до тех пор, пока цены не поднимутся еще выше или пока благодаря некоторому улучшению данные участки земли не станут плодороднее, эти участки не могут давать какой-либо ренты. Однако очевидно, что общество испытывает потребность в продукции с земель того рода, ибо если бы для удовлетворения потребностей общества хватало продукции, получаемой с земель более плодородных или лучше расположенных, то цены на сельскохозяйственную продукцию не поднялись бы настолько высоко, что и возделывание менее благодатных участков стало приносить прибыль. Поэтому такие участки будут возделывать; и мы можем сформулировать своего рода принцип, гласящий, что, до тех пор пока какие-то имеющиеся в стране, пригодные для земледелия и не изъятые из его сферы в силу юридических или иных искусственных препон не возделываются, самые плохие (в смысле и плодородия, и расположения) земли из тех, что уже возделываются, не приносят никакой ренты.
§ 3. Итак, если та часть возделываемой земли, которая приносит минимальную отдачу на затраченные при ее обработке труд и капитал, дает всего лишь обычную прибыль на капитал, ничего не оставляя для уплаты ренты, то мы получаем мерило, позволяющее оценивать величину ренты, которую принесут все прочие земли. Любой участок земли приносит настолько больше обычной прибыли на капитал, насколько этот участок дает больше, чем самый скверный из возделываемых участков. Этот излишек и составляет то, что фермер в состоянии уплатить владельцу занимаемой им земли в виде ренты. Если бы фермер не уплатил этого излишка землевладельцу, то получил бы прибыль по более высокой, чем обычно, норме и конкуренция других капиталистов, та конкуренция, которая уравнивает нормы прибыли, получаемой на разные капиталы, дала бы землевладельцу возможность присвоить этот излишек. Следовательно, рента, которую при несет любой участок земли, есть положительная разница между полученным с этого участка продуктом и тем доходом, который принес бы тот же самый капитал, будь он использован на возделывание самой худшей из обрабатываемых земель. Эта величина не является предельной величиной арендных платежей, уплачиваемых испольщиками или коттерами, да ее никогда и не считали пределом рент, выплачиваемых этими двумя категориями земледельцев. Но это предельная величина рент, уплачиваемых фермерами. Ни один участок земли, сданный в аренду фермеру-капиталисту, не будет приносить большей ренты в течение сколько-нибудь продолжительного времени, а если сданная в аренду фермеру-капиталисту земля приносит меньшую ренту, то это происходит потому, что землевладелец отказывается от части платежа, которую он при желании мог бы получить.
Такова теория ренты, которая впервые была выдвинута в конце прошлого века Андерсоном и которая осталась тогда не замеченной; 20 лет спустя она была почти одновременно открыта заново – Эдуардом Вестом, Мальтусом и Рикардо. Это одна из основных теорий политической экономии, и до тех пор, пока она не была усвоена, нельзя было дать и логичного объяснения многим наиболее сложным явлениям, наблюдаемым в сфере производства. Справедливость теории ренты приобретет гораздо большую ясность тогда, когда мы обратимся к выявлению законов, присущих понятиям стоимости и цены. До тех пор пока это не сделано, нельзя избавить эту теорию от всевозможных возражений или дать людям, которые прежде не были знакомы с проблемой ренты, нечто большее, чем просто общее представление о рассуждениях, посредством которых вы ведена эта теорема. Впрочем, на некоторые из обычно выдвигаемых против вышеизложенной теории возражений даже настоящая стадия нашего исследования позволяет дать полный ответ.
Кое-кто отрицает тот факт, что может существовать возделываемая земля, которая не приносит ренты, поскольку (как утверждают) землевладельцы не позволили бы занимать принадлежащие им земли бесплатно. Люди, делающие какой-то акцепт на том обстоятельстве как на возражении против вышеизложенной теории ренты, должно быть, думают, что земли того качества, при котором урожаи как раз покрывают издержки возделывания этих земель, лежат вместе, крупными массивами, обособленно от земель сколько-нибудь лучшего качества. Если все земли какого-нибудь поместья такого же или худшего качества, то вполне вероятно, что владелец этого поместья не станет предоставлять свою землю в бесплатное пользование; возможно, владелец поместья (если он богат) предпочтет оставить свои владения для иных целей – например, для всевозможных прогулок, для парка или для охоты. Ни один фермер не смог бы предложить владельцу этого поместья какой-нибудь платы за аренду земли в целях ее возделывания, хотя кое-что и можно было бы получить за использование этой земли в качестве естественного пастбища или за иной продукт, который эта земля производит сама, без затрат труда и средств. Но даже и такая земля не останется непременно невозделанной. На ней может вести хозяйство сам ее владелец, что нередко случается даже в Англии. Отдельные участки такой земли могут быть предоставлены в качестве наделов во временное пользование семьям трудящихся – либо по филантропическим мотивам, либо с целью экономии средств, поглощаемых налогом в пользу бедных; кроме того, землевладелец может разрешить поселенцам занимать его земли без уплаты ренты в надежде на то, что когда-нибудь в будущем его земли приобретут ценность благодаря их труду. Оба эти случая встречаются очень часто. Таким образом, даже если какое-то поместье полностью состоит из тех самых плохих земель, которые можно еще возделывать, то эти земли вовсе не обязательно должны оставаться невозделанными потому, что не приносят ренту. Однако плохие земли обычно не занимают целиком площадь в несколько квадратных миль – они рассеяны тут и там, вперемежку с участками более плодородной земли, и тот же человек, который арендует хорошую землю, вместе с нею получает и плохие участки, с которыми эта хорошая земля перемежается. Арендатор платит ренту – номинально за всю площадь своего хозяйства, но фактически эта рента исчислена по продукту, производимому лишь на тех участках арендуемой земли (сколь малую часть общей арендуемой площади ни составляли бы они), которые позволяют получить более высокую, чем обычная, норму прибыли на капитал, затраченный на их возделывание. Таким образом, с научной точки зрения, утверждение о том, что остальные части арендуемой земли не приносят ренту, остается справедливым.
§ 4. Но предположим, что указанное возражение не лишено некоторой справедливости, с чем, однако, ни в коем случае нельзя согласиться. Допустим, что спрос общества на продовольствие взвинчивает цены на продукты питания до такого уровня, при которой издержки производства этих продуктов на почвах определенного качества вознаграждаются, и тем не менее оказывается, что все земли данного качества остаются невозделанными из-за упрямства их владельцев, требующих за аренду таких земель ренту не номинальную, не пустячную, но достаточно обременительную для того, чтобы составлять существенную статью расхода в расчетах фермера. Что произошло бы в таком случае? Только то, что в течение известного времени увеличение производства сельскохозяйственной продукции, потребность в котором обусловлена нуждами общества, достигалось бы не за счет расширения возделываемых площадей, но всецело за счет увеличения затрат труда и капитала на обработку уже освоенных для земледелия площадей.
Мы уже видели, что при неизменности всех прочих условий это увеличение затрат всегда сопровождается пропорциональным снижением доходов на вкладываемый в земледелие капитал. Исключим допущение о том, что как раз в этот момент сделано какое-то новое, касающееся сельского хозяйства изобретение или что благодаря внезапному распространению сельскохозяйственных навыков и знаний изобретения, уже частично используемые, именно в этой ситуации, получают более широкое практическое применение. Мы должны предположить, что, кроме увеличения спроса на зерно и обусловленного этим увеличением роста цен, никаких иных изменений не происходит. Рост цен позволяет в целях увеличения производства зерна принять меры, которые нельзя было с выгодой осуществить при прежних цепах. Фермер использует более дорогие удобрения или удобряет ту землю, которую оставлял прежде обогащаться естественным путем; обеспечивает доставку издалека извести или мергеля для удобрения почвы или более тщательно разрыхляет и пропалывает землю; осушает, обводняет или наращивает почвенный слой на тех участках арендуемой земли, возделывание которых при прежних ценах не окупило бы этих операций, и т. д. Все эти меры – или некоторые из них – предпринимаются тогда, когда при росте потребностей в продовольствии земледелие лишено возможности распространяться на новые, еще не освоенные земли. А в тех случаях, когда дан импульс к получению большего объема продукта с земли, фермер или предприниматель, занимающийся улучшением почв, будут учитывать лишь одно обстоятельство – возместятся ли сделанные им затраты на улучшение земли с обычной нормой прибыли, пренебрегая вопросом о том, останется ли какой-то излишек для уплаты ренты с этих участков. Поэтому даже если бы положение, гласящее о том, что никогда не бывает какой-либо возделываемой земли, за которую не уплачивали бы ренты, причем в размере, заслуживающем того, что бы его принимали во внимание, было истинным, то тем не менее оставалось бы также истинным утверждение о том, что всегда существует какой-то вложенный в сельское хозяйство капитал, который не приносит ренты, поскольку норма прибыли, получаемой с этого капитала, равна обычной, нисколько не превышая ее; капитал этот является той частью используемого в сельском хозяйстве капитала, которая была вложена в эту сферу в последнюю очередь, – той частью, благодаря которой достигнуто последнее увеличение сельскохозяйственного продукта, или (выразим сущность дела одной фразой) той частью используемого в сельском хозяйстве капитала, которая применена при наименее благоприятных обстоятельствах. Но та же величина спроса и те же цены, которые позволяют этой наименее производительной части капитала только возмещаться, принося обычную прибыль, позволяют любой другой части используемого в сельском хозяйстве капитала приносить избыток прибыли, пропорциональный преимуществам, которыми эта часть капитала обладает по сравнению с наименее производительной его частью. И этот избыток как раз и составляет то, что землевладелец может присвоить благодаря конкуренции. Величина ренты, взимаемой со всей земли, соответствует величине, на которую доход, получаемый со всего используемого в сельском хозяйстве капитала, превышает доход, необходимый для восполнения затрат капитала с получением обычной нормы прибыли, или, другими словами, тот доход, который принес бы весь используемый в сельском хозяйстве капитал, будь он использован при столь же невыгодных обстоятельствах, при каких применяется наименее производительная ее часть, независимо от того, чем обусловлена минимальная производительность этой части капитала – тем ли, что ее прилагают к самым неблагодатным почвам, или же тем, что ее применяют для получения большего объема продукции с земли, которая на более выгодных условиях уже дала столько продукции, сколько могла дать.
Я не утверждаю, что в любом конкретном случае факты с абсолютной точностью соответствуют этому или любому другому научному принципу. Никогда нельзя забывать о том, что истины политической экономии имеют только общее значение: они также достоверны, как и выводы точных наук, но не так определенны, как последние2. Например, утверждение о том, что фермер не станет возделывать землю и затрачивать капитал, если труд и затраты принесут ему прибыль меньше нормальной, не является абсолютно верным. Фермер рассчитывает получить нормальную прибыль на основную часть своего капитала. Но если фермер связал судьбу со своей фермой, раз и навсегда обменяв свое искусство и усилия на то, что эта ферма принесет ему, то он, вероятно, с готовностью потратит капитал на ведение своего хозяйства любым (сулящим немедленную прибыль) способом, который даст ему избыточную прибыль сколько угодно малую, но превышающую стоимость его рискованной операции и процент, который он должен уплатить за использование капитала, если капитал этот получен им в кредит, или который, если это собственный капитал фермера, он сам получил бы на этот капитал при ином его применении. Но уже фермер, вновь заключающий договор об аренде, ведет свои расчеты иначе и не пойдет на риск, если не надеется на получение прибыли по полной обычной норме на весь капитал, который он намеревается пустить в дело3. Опять-таки и цены в течение срока действия договора об аренде могут колебаться в каких-то пределах, будучи выше или ниже тех цен, на которые рассчитывали стороны при заключении договора об аренде, и потому рента может стать либо чрезмерной, либо недостаточно высокой; и даже тогда, когда невыгодный фермеру договор об аренде истекает, землевладелец может проявить нежелание пойти на необходимое сокращение ренты и фермер может скорее дать согласие по-прежнему платить слишком высокую ренту, нежели бросить занимаемую землю и искать ферму в другом месте. Мы должны постоянно иметь в виду аномалии, подобные указанным; в политической экономии невозможно вывести общие теоремы, объемлющие то сплетение обстоятельств, которое может повлиять на результат в каком-нибудь частном случае. Далее, когда фермеры, располагающие лишь небольшим капиталом, занимаются земледелием скорее ради получения средств к пропитанию, нежели ради извлечения прибыли и не помышляют о том, чтобы бросить свои хозяйства, если последние позволяют им кормиться, уплачиваемые фермерами ренты по своему характеру сближаются с арендными платежами коттеров, и конкуренция (если численность конкурентов превышает количество сдаваемых в аренду ферм) может поднять ренты сверх той величины, при которой фермер получит обычную норму прибыли на свой капитал. Законы, которые мы в состоянии сформулировать в отношении ренты, прибыли, заработной платы и цен, справедливы лишь постольку, поскольку заинтересованные люди, свободные от влияния любых мотивов, за исключением тех, что обусловлены общими обстоятельствами конкретного случая, и при этих обстоятельствах руководствуются обычной меркантильной оценкой прибылей и убытков. Если применить это двоякое предположение к случаю с фермерами и землевладельцами, то окажется справедливым утверждение о том, что фермер требует обычной нормы прибыли на весь свой капитал; что весь доход, какой бы ни принес ему этот капитал сверх нормальной прибыли, фермер обязан уплатить землевладельцу, но не согласится платить больше; что некоторая часть используемого в сельском хозяйстве капитала применяется при таких обстоятельствах ведения производства, какие позволяют этой части капитала приносить всего лишь нормальные прибыли, и что разница между продуктом, который произведен при помощи этой части капитала и любой другой сходной по величине части капитала, используемого в сельском хозяйстве, является мерой дани, которую под названием «рента» эта другая часть капитала может принести и принесет землевладельцу. Это и составляет закон ренты – настолько близкий к истине, насколько это возможно для такого закона; хотя в конкретных случаях действие этого закона, разумеется, изменяют и нарушают неопределенность, остающуюся при заключении соглашений об аренде, просчеты отдельных лиц, влияние обычая и даже своеобразие чувств и склонностей людей, участвующих в арендных отношениях.
2 [Эта разъясняющая фраза внесена в 6-е издание (1865 г.).]
3 [Это предложение внесено в 3-е издание (1852 г.).]
§ 5. Часто делают еще одно замечание, рассмотрение которого нельзя здесь опустить, хотя я думаю, что этому замечанию придали большую важность, чем оно того заслуживает. Обычно в то, что называют рентой, включают многие платежи, являющиеся вознаграждением не за производительные силы самой земли, а за капитал, затраченный на землю. По Мнению некоторых авторов, ту дополнительную ренту, которую приносит земля вследствие этого расхода капитала, следует рассматривать не как ренту, но как прибыль. Но прежде чем с этим можно будет согласиться, надлежит провести разграничение понятий. Ежегодный платеж арендатора почти всегда включает в себя компенсацию за пользование возведенными на ферме постройками – не только амбарами, хлевами и другими хозяйственными постройками, но и жилым домом, не говоря уже об изгородях и т. п. За все это землевладелец будет требовать, а арендатор платить такую сумму, какая считается достаточной для того, чтобы принести нормальную прибыль или, скорее (не примем во внимание в данной случае риск и хлопоты землевладельца), нормальный процент на стоимость строений, т. е. не на ту стоимость, в какую обошлось возведение этих построек, а на ту, в какую ныне обошлось бы возведение других, равно хороших построек. Кроме того, арендатор обязан оставить эти постройки в столь же исправном состоянии, в каком нашел их, вступал в права аренды, ибо в противном случае с него, разумеется, востребовали бы платеж гораздо более крупный, нежели простой процент. Эти постройки являются предметами настолько же отличными от фермы, насколько отличны от фермы находящиеся на ней скот или лес; и плату, взыскиваемую за пользование постройками, не более позволительно называть земельной рентой, чем можно было бы называть таким образом плату за пользование скотом, если бы существовал обычай, в соответствии с которым землевладелец должен был бы обеспечивать скотом сдаваемую в аренду ферму. Постройки,как и скот, являются капиталом, постоянно потребляемым и воспроизводимым; и все платежи, вносимые в качестве возмещения за использование этого капитала, являются, собственно говоря, процентом.
Но что касается капитала, фактически вложенного в улучшения земли, капитала, который не требует периодического обновления, но раз и навсегда затрачен на то, чтобы навечно придать земле более высокую производительность, то мне представляется, что доход на такой капитал полностью утрачивает характер прибыли и подчинен принципам ренты. Действительно, землевладелец не станет затрачивать свой капитал на улучшение поместья, если не рассчитывает получить благодаря этим улучшениям такое увеличение дохода, которое превосходило бы величину процента на израсходованный таким образом капитал. Это увеличение дохода в перспективе можно, пожалуй, рассматривать как прибыль; но если расходы уже осуществлены, а улучшения сделаны рентой, получаемой с улучшенной земли, управляют те же правила, какие регулируют ренту, получаемую с земли, не подвергавшейся улучшениям. Одинаково плодородные земли приносят равные ренты, независимо от того, является ли плодородие этих земель естественным или приобретенным; и я не могу согласиться, что доходы людей, владеющих землями на Бедфордской низменности или равнинах Линкольншира, следует называть прибылью, а не рентой, потому что эти земли почти ничего не стоили, пока на их улучшение не был затрачен капитал. Их собственники являются не капиталистами, а землевладельцами; они расстались со своим капиталом; их капитал потреблен, уничтожен и не возвращается к этим людям за счет производимого им продукта, как возвращается к своему владельцу капитал фермера или промышленника, да и не должен возвращаться. Вместо капитала эти люди обладают теперь землей определенного плодородия, приносящей такую же ренту и под влиянием тех же причин, как если бы этой земле изначально была присуща та степень плодородия, какую ей придали искусственно.
Некоторые авторы, в частности Г. Ч. Кэри, отрицают еще более решительно, чем это попытался сделать я, – различие между этими двумя источниками ренты, отвергая один из них вообще и считая всю ренту результатом затрат капитала. В доказательство Кэри утверждает, что вся денежная стоимость всей земли в любой стране – например, в Англии или Соединенных Штатах – не достигает величины, хоть сколько-нибудь приближающейся к сумме, которая затрачена иди которую необходимо было бы затратить теперь для того, чтобы довести страну от состояния первобытного леса до ее нынешнего состояния. Это поразительное заявление подхвачено Бастиа4 и другими авторами как средство, дающее возможность привести в защиту земельной собственности доводы более сильные, чем любые иные. В своем очевидном смысле утверждение Кэри равносильно заявлению о том, что если бы к имеющимся в Англии землям вдруг прибавилась какая-то площадь неосвоенных земель, равных по своему естественному плодородию уже освоенным, то жителям Англии не стоило бы заниматься освоением этих земель, потому что прибыли с затраченного на такое освоение капитала не равнялись бы нормальному проценту на этот капитал. Если предположить, что на это утверждение требуется дать какой-то ответ, то было бы достаточно заметить, что в Англии постоянно осваивают для возделывания земли, по качеству не равные уже возделанным, но гораздо хуже их, и что впоследствии для полного возмещения затрат достаточно возрастающей ренты за небольшое число лет. Ко всему прочему изложенная выше доктрина полностью противоречит экономическим воззрениям самого Кэри. Нет человека, который энергичнее Кэри отстаивает ту бесспорную истину; что в обществе по мере роста населения, богатства и прогресса в деле объединения труда стоимость земли и цена на нее постоянно возрастают. Это положение не могло бы, однако, быть истинным, если бы нынешняя стоимость земли была меньше затрат, понесенных на то, чтобы расчистить эту землю и сделать ее пригодной для возделывания, ибо такова должна быть стоимость земли немедленно после ее расчистки, а с тех пор, как признает Кэри, стоимость земли постоянно возрастает.
4 [Упоминание о Бастиа внесено в 3-е издание (1852 г.). Остальная часть этого абзаца и следующий абзац приобрели свой нынешний вид окончательно лишь в 6-м издании (1865 г.).]
Однако, когда Кэри утверждает, что вся земля любой страны не стоит ныне того капитала, который израсходован на нее, он не имеет в виду того, что каждое отдельное земельное владение стоит меньше средств, вложенных в его улучшение, и что для собственников поместий улучшение земли в конечном итоге явилось просчетом. Он имеет в виду не то, что всю землю Англии нельзя было бы теперь продать по стоимости вложенных в нее средств, но то, что ее нельзя было бы продать за эту сумму плюс затраты на прокладку дорог, каналов и железных дорог. Вероятно, так оно и есть, но это утверждение не более относится к делу и не более важно для политической экономии, чем заявление о том, что земли Англии нельзя было бы продать по стоимости, слагающейся из сумм, которые вложены в эти земли, и национального долга или издержек на ведение войн с революционной Францией или любых иных расходов, понесенных ради действительной или мнимой пользы общества. Каналы, шоссейные и железные дороги были сооружены не для того, чтобы придать земле ценность, – напротив, их естественным результатом стало снижение стоимости земли, ибо они сделали доступными другие, способные к конкуренции земли; и действительно, именно по этой причине землевладельцы южных графств обращались в парламент с петициями, направленными против строительства шоссейных дорог.
Улучшение путей сообщения имеет тенденцию снижать существующие ренты, подрывая монополию земель, лежащих на минимальном расстоянии от мест сосредоточения больших масс потребителей. Дороги и каналы предназначены не для того, чтобы увеличивать стоимость той земли, которая уже снабжает рынки, но для того, чтобы (наряду с другими целями) удешевить снабжение, открыв доступна рынки продукции, получаемой на других, более удаленных землях; и с чем большим эффектом достигнута эта цель, тем ниже будет рента. Если бы можно было вообразить, что железные дороги и каналы в Соединенных Штатах, вместо того чтобы только удешевлять сообщение, выполнили бы свою функцию настолько эффективно, что полностью уничтожили бы стоимость перевозки и позволили бы продукту, произведенному в Мичигане, достигать Нью-йоркского рынка столь же быстро и дешево, как достигает этого рынка продукт, произведенный в Лонг-Айленде, то стоимость всей земли Соединенных Штатов (за исключением такой земли, местоположение которой делает ее удобной для строительства) была бы уничтожена, или, точнее, самая лучшая земля продавалась бы за сумму, равную затратам на ее расчистку и установленному правительством налогу в 1,25 долл. за акр, поскольку с такими расходами можно было бы завладеть в неограниченном количестве землей в Мичигане, которая по своим качествам равна лучшим землям в Соединенных Штатах. Но странно то, что Кэри счел этот факт несовместимым с теорией ренты, выдвинутой Рикардо. Если согласиться со всеми утверждениями Кэри, то все-таки остается справедливым, что, пока есть земля, не приносящая ренты, земля, которая приносит ренту, дает ее вследствие некоторого имеющегося у нее преимущества, в смысле плодородия или близости к рынкам, и что мера этого преимущества является также и мерой ренты. Причиной же того, что эта имеющая преимущества земля приносит ренту, является то, что земля эта обладает естественной монополией; количества земли, находящейся в таких же благоприятных условиях, недостаточно для удовлетворения потребностей рынка. Эти положения составляют теорию ренты, изложенную Рикардо, и если они справедливы, то я не могу понять, почему такое большое значение имеет обстоятельство: больше или меньше рента, приносимая землей в настоящее время, чем проценты с капитала, который был вложен в эту землю для увеличения ее стоимости, вместе с процентами на тот капитал, который был затрачен для понижения ее стоимости.
Впрочем, высказанное Кэри возражение несколько остроумнее обычно встречающихся доводов против теории ренты, теории, которую можно назвать pons asinorum («мост для ослов») политической экономии, ибо я склонен думать, что с ней должен согласиться всякий, хорошо понявший ее. Весьма примечательны неясность и неточность понимания теории ренты, обнаруживаемые людьми, стремящимися ее опровергнуть. Например, многие приписывают теории Рикардо нелепость, потому что нелепо утверждать, будто бы возделывание худших земель служит причиной получения также ренты с земель лучшего качества. Рикардо же утверждает, что причиной, вследствие которой хорошие земли приносят ренту, является не возделывание земель худшего качества, а необходимость в их возделывании, обусловленная недостатком хороших земель для обеспечения продовольствием возрастающего населения; между тем, что Рикардо сказал в действительности, и тем, что ему приписывают, разница не меньше, чем между спросом и предложением. Другие противники Рикардо безосновательно выдвигают в качестве возражения против его теории утверждение о том, что, если бы вся земля была одинаково плодородна, она все равно могла бы приносить ренту. Но Рикардо и говорит именно то же самое. Он утверждает, что если бы все земли были одинаково плодородны, то те из них, которые расположены ближе к рынку сбыта своей продукции и потому в меньшей степени обремененные издержками перевозки продукции, приносили бы ренту, эквивалентную этому преимуществу; и что землей, не приносящей ренты, тогда была бы не наименее плодородная, а наименее выгодно расположенная земля, которая все-таки должна была бы обрабатываться для удовлетворения потребностей общества. Столь же очевидно, что частью учения Рикардо является и положение о том, что если предположить одинаковую плодородность всей земли какой-либо страны, то, даже не касаясь различий в расположении земель, все они будут приносить ренту при определенном условии, а именно в том случае, если спрос общества требует, чтобы всю землю возделывали до такой степени, по достижении которой дальнейшее приложение капитала начнет сопровождаться пропорционально меньшими доходами. Невозможно доказать, что вся земля какой-либо страны может приносить ренту еще при каких-нибудь иных условиях, за исключением, конечно, случаев насильственного вымогательства5.
5 [Так начиная с 5-го издания (1862 г.). В более ранних изданиях этот абзац заканчивался предложением: «Трудно доказать, что вся земля какой-либо страны может приносить ренту еще при каких-нибудь иных условиях».]
§ 6. После этого обзора свойств и причин ренты вновь вернемся к вопросу о прибыли и рассмотрим снова одно из положений, изложенных в предыдущей главе. Так мы говорили, что предварительные затраты капиталиста или, другими словами, издержки производства – состоят единственно из заработной платы, что вся та часть этих затрат, которую не составляет заработная плата, является прибылью, выплаченной вперед, а все, что не составляет выплаченной вперед прибыли, – есть заработная плата. Однако, поскольку рента представляет собой элемент, который невозможно свести ни к прибыли, ни к заработной плате, мы должны были предположить тогда, что капиталисту не приходится платить ренту, т. е. Отдавать эквивалент за пользование соответствующим естественным фактором. Я обещал доказать в соответствующем месте, что такое предположение допустимо и что рента действительно не образует какой-либо части издержек производства или предварительных затрат капиталиста. Теперь очевидны основания, на которых было сделано это утверждение. Действительно, все фермеры-арендаторы и многие другие категории производителей платят ренту. Но теперь нам понятно, что любой человек, обрабатывающий землю, платя за нее ренту, получает взамен этой ренты орудие, по силе своей превосходящее другие орудия того же рода, за которые рента не платится. Превосходство этого орудия находится в прямой и точной пропорции к размерам ренты, уплачиваемой за пользование им. Если бы у весьма немногих людей были паровые машины, мощность которых превосходила бы мощность всех прочих существующих паровых машин, но количество их вследствие физических законов было бы ограниченно и не удовлетворяло бы имеющийся на эти машины спрос, то ренту, которую промышленник охотно платил бы за пользование одной из таких паровых машин, нельзя было бы рассматривать как увеличение в его расходах на производство. Потому что, пользуясь этой машиной, промышленник сэкономил бы на других издержках эквивалент той суммы, в которую обошлось ему пользование этой машиной, без нее он не смог бы выполнять такой объем работы иначе, как ценой дополнительных затрат, равных величине ренты. То же самое справедливо и в отношении земли. Действительными издержками производства являются те издержки, которые приходится нести при возделывании самых скверных земель или при использовании капитала в наименее благоприятных обстоятельствах. Такие земли или такой капитал, как мы видели, не приносят ренты; но издержки, с которыми связано ведение хозяйства в наименее благоприятных условиях, являются причиной, в силу которой все прочие земли или остальной используемый в сельском хозяйстве капитал подчинены эквивалентным расходам в форме ренты. Всякий, кто платит ренту, получает за нее ее полную стоимость в виде дополнительных преимуществ, и уплачиваемая им рента не ставит его в положение худшее, чем положение тех его собратьев по производству, которые не платят ренту, но располагают орудием: меньшей эффективности; рента всего лишь уравнивает их положение.
Итак, мы завершили изложение законов, регулирующих распределение продукта земли, труда и капитала, в той мере, в какой возможно рассматривать эти законы независимо от способа, посредством которого осуществляется распределение в цивилизованном обществе, т. е. От механизма обмена и цен. Более полному разъяснению и окончательному подтверждению сформулированных нами законов и выводу из них наиболее важных заключений должно предшествовать объяснение природы и действия этого механизма. Это – предмет столь обширный и сложный, что для рассмотрения его требуется отдельная книга.
§ 1. Предмет, к рассмотрению которого мы теперь собираемся приступить, занимает столь важное и заметное место в политической экономии, что в представлении некоторых ученых его границы сливаются с границами самой науки. Один известный автор предложил называть политическую экономию «каталлактикой» или наукой об обмене, другие называли ее наукой о стоимостях. Если бы эти наименования казались мне логически правильными, я бы должен был поместить рассмотрение основных законов стоимости в начало нашего исследования, не откладывая его до третьей части; и уже одна возможность столь долгой оторочки – достаточное доказательство того, что подобный взгляд на характер политической экономии является чересчур ограниченным. Правда, в предшествующих книгах у нас возникала необходимость преждевременно коснуться отдельных вопросов теории стоимости, особенно стоимости труда и земли. Тем не менее очевидно, что из двух больших разделов политической экономии: производство богатства и его распределение – рассмотрение стоимости связано только с последним, и то лишь в той мере, в какой средством распределения является конкуренция, а не установившаяся практика или обычай. -Условия и законы производства остались бы теми же, если бы устройство общества не зависело от обмена или не допускало его. Даже при нынешней системе производственной жизни, при которой занятия подразделяются очень дробно и вознаграждение каждого занятого в производстве зависит от цены особенного товара, обмен не является основным законом распределения продукции, также как дороги и кареты вовсе не важные законы движения, а просто часть оборудования, посредством которого совершается движение. Смешивать эти представления – значит, по моему мнению, совершать не только логическую, но и практическую ошибку. В данном случае мы имеем дело с ошибкой, слишком распространенной в политической экономии и состоящей в том, что не различают необходимости, проистекающие из природы вещей, и необходимость, созданной общественным устройством. Эта ошибка, как мне кажется, всегда порождает два противоположных заблуждения: с одной стороны, заставляя политэкономов зачислять чисто преходящие истины их предмета в состав его постоянных и универсальных законов, а с другой стороны, приводя к тому, что многие по ошибке принимают постоянные законы производства (такие, как законы, на которых основана необходимость сдерживания роста населения) за временные случайные свойства существующего общественного устройства, – свойства, которыми те, кто будет создавать новую систему общественного устройства, вольны пренебречь.
Однако при таком состоянии общества, когда производственная система полностью основана на купле и продаже и каждый индивидуум поддерживает существование по большей части не с помощью вещей, в производстве которых он сам принимает участие, а с помощью вещей, добытых посредством двойного обмена – продажи, за которой следует купля, – вопрос стоимости оказывается основным. Почти любая гипотеза относительно экономических интересов таким образом устроенного общества предполагает некую теорию стоимости, и малейшая ошибка в данном предмете привносит соответствующую ошибку во все наши другие выводы, и что-либо смутное или туманное в нашем понимании стоимости создает путаницу и неопределенность во всем остальном. К счастью, в законах стоимости нет ничего, что осталось бы [1848 г.] выяснить современному или любому будущему автору; теория этого предмета является завершенной. Единственная трудность, которую нужно преодолеть, состоит в том, чтобы, формулируя теорию, заранее разрешить главные затруднения, возникающие при ее применении; и добиться этого можно только при известной скрупулезности изложения и изрядной терпеливости читателя. Однако (если он новичок в этих изысканиях) он будет щедро вознагражден легкостью и быстротой, с которой глубокое понимание этого предмета позволит ему постичь большинство остальных вопросов политической экономии.
§ 2. Мы должны начать с определения нашей терминологии. Адам Смит в одном часто цитируемом отрывке коснулся наиболее очевидной двусмысленности слова «стоимость» которое в одном своем смысле означает полезность, а в другом – покупательную силу или, по его собственному выражению, стоимость, проявляющуюся в употреблении, и стоимость, проявляющуюся в обмене. Но, как заметил Де Квинси, Адам Смит, поясняя примером это двойное значение, сам впал в другую двусмысленность. Он говорит, что предметы, обладающие самой высокой стоимостью, проявляющейся в употреблении, часто имеют совсем не большую стоимость, проявляющуюся в обмене, или вообще не имеют ее, что справедливо, поскольку то, что может быть добыто без труда или жертвы, не обладает стоимостью, как бы полезно или необходимо оно ни было. Но он добавляет, что предметы с самой высокой стоимостью, проявляющейся в обмене, как, например, алмаз, могут иметь малую стоимость, проявляющуюся в употреблении, или вообще не иметь ее. Это применение слова «употребление» не в том значении, в котором оно используется в политической экономии, а в том другом значении, в котором употребление противопоставляется удовольствию. Политическая экономия не имеет ничего общего с относительной оценкой различных видов употребления, которую дает им философ или моралист. В политической экономии употребление вещи означает ее способность удовлетворять некое желание или служить некой цели. Алмазам эта способность присуща в высокой степени, и, если бы они не имели ее, у них не было бы никакой цены. Стоимость, проявляющаяся в употреблении, или, как ее называет Де Квинси, телеологическая стоимость, представляет крайний предел стоимости обмена. Меновая стоимость вещи может как угодно мало уступать стоимости, проявляющейся в употреблении; подумать, что она может превысить стоимость, проявляющуюся в употреблении, – значит допускать противоречие, ведь это предполагает, что ради обладания вещью люди отдадут больше чем предельную стоимость, которую они сами назначают ей как средству для удовлетворения своих наклонностей.
Когда понятие «стоимость» используется без определения, оно всегда означает в политической экономии стоимость обмена или, как ее назвали Адам Смит и его последователи, стоимость способности к обмену (оборот, который никакие ссылки на авторитеты не могут сделать хорошо звучащим по-английски). Де Квинси использует вместо этого безупречный термин «меновая стоимость».
Меновую стоимость следует отличать от цены. Понятия «стоимость» и «цена» использовались как синонимы ранними политэкономами, и не всегда различаются даже Рикардо. Но более точные современные авторы, стремясь избежать расточительного расходования двух хороших научных терминов на одно понятие, используют понятие «цена» для выражения стоимости предмета в денежном отношении – для выражения количества денег, на которое он будет обменен. Под ценой предмета поэтому мы будем в дальнейшем понимать его денежную стоимость; под стоимостью, или меновой стоимостью, предмета – его общую покупательную силу, власть, которую обладание данным предметом даст над продаваемыми товарами вообще.
§ 3. Но здесь вновь необходимы определенные разъяснения. Что подразумевается под властью над товарами вообще? Один и тот же предмет обменивается на большое количество одних товаров и на очень малое количество других. Костюм обменивается на большое количество хлеба и на очень малое количество драгоценных камней. Стоимость предмета при обмене на одни товары может расти, а при обмене на другие падать. Сюртук может быть обменен в этом году на меньшее количество хлеба, чем в прошлом году, если урожай был плохим, но на большее количество стекла или железа, если с этих товаров был снят налог или в их производство внедрены усовершенствования. Нельзя сказать, повысилась или понизилась в этих условиях стоимость сюртука. Можно только сказать, что она упала по отношению к одному предмету и возросла по отношению к другому. Однако есть другой случай, при котором любой человек, нисколько не колеблясь, ответит, как изменилась стоимость сюртука, а именно случай, когда причиной нарушения меновых стоимостей было что-то влияющее непосредственно на сюртук, а не на хлеб или стекло. Предположим, например, что благодаря изобретению в ткацком оборудовании стало возможным получать сукно с издержками, вдвое меньшими, чем прежде. Следствием этого стало бы понижение стоимости сюртука, и если бы она понизилась по этой причине, то не только по отношению к хлебу или зерну, но по отношению ко всем вообще товарам, которые могут быть куплены, исключая те, на которые в то же время повлияла сходная причина падения стоимости. Поэтому мы сказали бы, что произошло падение меновой стоимости, или общей покупательной силы, сюртука. Понятие общей меновой стоимости берет начало из того факта, что действительно существуют причины, в силу которых предмет склонен менять свою стоимость при обмене на предметы вообще, т. е. на все предметы, которые сами не оказались под влиянием сходно действующих причин.
При научном рассмотрении меновой стоимости целесообразно отвлечься от действия всех причин, кроме тех, которые коренятся в самом подлежащем рассмотрению товаре. Причины, коренящиеся в товарах, с которыми мы сравниваем данный товар, влияют на его стоимость по отношению к этим товарам, а причины, коренящиеся в самом данном товаре, влияют на его стоимость по отношению ко всем товарам. Чтобы сосредоточить наше внимание на последних причинах, уместно предположить, что все товары, кроме данного, сохраняют неизменной свою относительную стоимость. Когда нам приходится обсуждать причины повышения или понижения стоимости зерна, мы предполагаем, что сукно, шелк, ножевые изделия, сахар, строевой лес и другие товары, хотя и различаются по покупательной силе по отношению к зерну, сохраняют неизменными пропорции, в которых они обмениваются один на другой. При этом допущении любой из них может быть принят в качестве представителя всех остальных, поскольку, как бы ни менялась стоимость зерна по отношению к любому другому товару, она меняется тем же образом и в той же степени по отношению ко всем остальным; и повышение или понижение его стоимости, выраженной в каком-то одном предмете, – это все, что требуется принимать во внимание. Поэтому его денежная стоимость или цена будет не хуже прочего представлять его общую меновую стоимость или покупательную силу и ради очевидного удобства будет часто использоваться нами в этом репрезентативном качестве с условием, что у самих денег не меняется их общая покупательная сила, т. е. что цены всех остальных предметов, кроме того, который нам приходится рассматривать, остаются неизменными.
§ 4. Различие между стоимостью и ценой, как мы их теперь определили, настолько очевидно, что едва ли нуждается в каком-либо примере. Но в политической экономии величайшие ошибки возникают из-за того, что не замечаются самые очевидные истины. Сколь ни просто это различие, оно имеет последствия, с которыми читателю, несведущему в предмете, было бы неплохо основательно ознакомиться сразу же. Следующее последствие одно из главных. Существует такое явление, как общее повышение цен. У всех товаров может повыситься их денежная ценность. Но общего повышения стоимостей быть не может. Это логическая несообразность. Стоимость товара А может вырасти, только если он станет обмениваться на большее количество товаров Б или В, но в этом случае они должны обмениваться на меньшее количество товаров А. Стоимости всех вещей не могут расти по отношению друг к другу. Если при определенных условиях стоимость половины товаров на рынке повышается, те же самые условия предполагают падение стоимости другой половины товаров, и аналогичным образом падение предполагает рост. Стоимость всех вещей, обмениваемых одна на другую, не может одновременно упасть или возрасти, так же как не может каждый из дюжины бегунов обогнать всех остальных или каждое из сотни деревьев перерасти остальные. Как бы проста эта истина ни была, сейчас мы увидим, что она упускается из виду в некоторых самых распространенных взглядах теоретиков и так называемых практиков. И в качестве первого примера мы сошлемся на ту огромную важность, которую в воображении большинства людей имеет общий рост или падение цен. Оттого что повышение цены какого-то товара обычно указывает на повышение его стоимости при всеобщем росте цен, люди испытывают смутное ощущение, будто у всех вещей одновременно повысилась стоимость и все владельцы стали богаче. То обстоятельство, что денежные цены всех вещей могут расти или падать, при условии что это происходит в равной мере, не имеет само по себе никаких последствий, не считая влияния на уже заключенные контракты. Оно не влияет ни на чью заработную плату, прибыль или ренту. Каждый получает больше денег в одном случае и меньше в другом, но не больше и не меньше, чем раньше, из всего того, что покупается на деньги. Это имеет такое же значение, как использование большего или меньшего числа конторок для ведения подсчетов. Единственная вещь, стоимость которой в данном случае действительно меняется, это деньги, и единственно кто оказывается в выигрыше или проигрыше – это держатели денег или те, кто должен получить или заплатить твердо установленные денежные суммы. Такого рода изменение имеет одно значение для получателей ренты и кредиторов и прямо противоположное для тех, кто обременен рентой или долгами. Короче говоря, происходит нарушение твердо установленных денежных соглашений, и это – зло независимо от того, выигрывает от него должник или кредитор. Но ни на одной будущей сделке данное обстоятельство не отражается. Поэтому давайте запомним (а вспоминать об этом нам придется часто), что общий рост или общее падение стоимостей является логическим противоречием и что общее повышение или общее снижение цен всего лишь равно сильно изменению стоимости денег и не имеет никакого значения, за исключением того, что оно влияет на существующие соглашения, связанные с получением и выплатой твердых денежных сумм 1, и, следует добавить, того, что оно влияет на интересы производителей денег.
1 [Последующие слова предложения были добавлены в 6-е издание (1865 г.).]
§ 5. Прежде чем начать исследование законов стоимости и цены, я должен сделать еще одно замечание. Мне следует раз и навсегда предупредить, что я рассматриваю те случаи, когда стоимость и цены определяются только конкуренцией. Лишь постольку, поскольку они определяются подобным образом, их можно свести к определенному закону, который возможно установить. Нужно исходить из того, что покупатели столь же усердно стараются покупать подешевле, как продавцы продавать подороже. По этому стоимости и цены, к которым применимы наши выводы, – это коммерческие стоимости и цены; те цены, которые приводятся в прейскурантах; цены оптовых рынков, где купля, так же как и продажа, является деловой операцией; где покупатели не жалеют сил, чтобы узнать, и обычно действительно узнают, минимальную цену, по которой может быть получен товар данного качества, и где поэтому верна аксиома, что на одном и том же рынке не может быть двух цен у одного товара одного качества. Наши утверждения будут верны в гораздо более ограниченном смысле в отношении розничных цен, цен, уплачиваемых в магазинах за товары личного потребления. На такие вещи часто бывает не только две, а множество отличных друг от друга цен в разных магазинах или даже в одном и том же магазине, потому что привычка и случай значат в этом деле не меньше, чем общие причины. Покупки для личного потребления осуществляются даже деловыми людьми не всегда по коммерческому принципу: чувства, которыми сопровождаются операции по получению и расходованию дохода, часто бывают чрезвычайно различны. То ли по лености, то ли по беспечности, или по тому, что люди видят утонченность в том, чтобы платить, не задавая вопросов, три четверти тех, кто может это себе позволить, соглашаются на гораздо более высокие цены, чем необходимо, за вещи, которые они потребляют; в то время как бедные часто поступают также по неведению и недостатку рассудительности, из-за нехватки времени для поисков и расспросов и нередко по принуждению, явному или скрытому. Поэтому розничные цены не подчиняются со всей правильностью, которую можно было бы ожидать, действию причин, определяющих оптовые цены. Влияние этих причин оказывается в конечном счете на розничных рынках и является действительной причиной таких изменений в розничных ценах, которые имеют общий и постоянный характер. Но непрерывного или точного соответствия здесь нет. Ботинки одинаково хорошего качества в разных магазинах продаются по значительно различающимся ценам, а цена на кожу может упасть без того, чтобы более зажиточные покупатели начали меньше платить за ботинки. Тем не менее цена ботинок иногда действительно снижается; и, когда это происходит, причиной тому является всегда какое-то общее условие, такое, как подешевление кожи; а когда кожа дешевеет, даже если ничего не меняется в магазинах, посещаемых богатыми людьми, мастеровой и чернорабочий получают свою обувь обычно по более низкой цене и происходит заметное снижение договорных цен, по которым ботинки поставляются в работные дома или в полк. Во всех рассуждениях о ценах должна подразумеваться оговорка: «предполагая, что все стороны заботятся о своих интересах». Невнимание к этим различиям вело к неправильному применению абстрактных принципов политической экономии и еще чаще – к их незаслуженной дискредитации посредством сравнения с фактами иного рода, чем те, на основании которых они выведены и которые, как можно ожидать, вполне с ними согласуются.
§ 1. Для того чтобы вещь обладал меновой стоимостью, необходимо соблюдение двух условий. Во-первых, она должна быть полезна в определенном отношении, т. е., как уже объяснялось, способствовать достижению какой то цели, удовлетворять какое-то желание. Никто не станет платить что-то или расставаться с чем-то служащим какой-либо из его целей, чтобы получить вещь, не пригодную ни для чего. Во-вторых, вещь должна не только обладать какой-то полезностью, но и ее получение должно быть сопряжено с известной трудностью. «Любой товар, – пишет Де Квинси*, – для получения того искусственного рода стоимости, который подразумевают под меновой стоимостью, должен прежде всего выступать средством для достижения той или иной желаемой цели; и затем, даже бесспорно обладая этим необходимым свойством, он никогда не приобретет меновой стоимости в тех случаях, когда может быть получен даром и без усилий. При этом два последних условия являются необходимыми ограничениями, ибо нередко случается, что какой-то желанный предмет может быть получен безвозмездно; только наклонись, и можешь собирать его у своих ног; но все же, поскольку продолжительное повторение наклонов требует утомительных усилий, очень быстро обнаруживается, что, когда собираешь сам, это практически не безвозмездное занятие. В обширных лесах Канады время от времени можно даром собирать огромные количества земляники; однако наклонное положение и монотонный труд настолько изнурительны, что всякий вскоре рад передать работу в наемные руки».
* «Logic of Political Economy», р. 13.
В предыдущей главе отмечалось, что полезность вещи, как она оценивается покупателем, является крайним пределом ее меновой стоимости, выше стоимость подняться не может, и, чтобы она поднялась столь высоко, требуются особые обстоятельства. Де Квинси прекрасно объясняет этот вопрос. «Зайдите в какой бы то ни было магазин, купите первый попавшийся товар; что будет определять его цену? В 99 случаях из 100 просто элемент Т – трудность его приобретения. Другой элемент, П, или внутренняя полезность, будет совершенно бездействующим. Пусть вещь, оцениваемая по ее полезным свойствам, будет с точки зрения ваших целей равноценна 10 гинеям, так что вы скорее отдадите 10 гиней, чем лишитесь ее, несмотря на это, если трудность ее производства равноценна всего 1 гинее, 1 гинея – это та цена, которую она будет иметь. Но тем не менее хотя П не проявляет своего действия, можно ли предположить, что она вовсе отсутствует? Ни в коем случае, так как, если бы внутренняя полезность действительно отсутствовала, вы бы наверняка не купили товар даже по самой низкой цене. С другой стороны, в одном случае из 100 мы можем предположить противоположные обстоятельства: вы находитесь на пароходе, плывущем по озеру Верхнему, и держите путь в незаселенный район в 800 милях от цивилизованного мира, вы знаете, что в течение 10 лет вам не предоставится никакой возможности купить себе какой-либо предмет роскоши, будь то не очень или весьма роскошная вещь. У одного знакомого пассажира, с которым вам предстоит расстаться до захода солнца, есть прекрасная музыкальная табакерка; по опыту зная власть такой игрушки над ваши ми чувствами, волшебную силу, с которой она порой успокаивает наше умственное перенапряжение, вы страстно желаете купить ее. Покидая Лондон, вы забыли сделать это, сейчас предоставляется последняя возможность. Но владелец, не хуже вас сознающий ваше положение, полон решимости действовать с помощью доведенной до крайности нагрузки на П, на внутреннюю ценность товара, согласно вашей личной оценке с точки зрения ваших личных целей. Он и слышать не хочет о Т как сколько-нибудь регулирующей силе или смягчающем факторе в данном случае; и в конце концов, хотя в Лондоне или Париже вы могли бы нагрузить такими табакерками целый фургон по 6 гиней за штуку, вы платите 60, лишь бы не потерять ее, когда отзвучал последний удар часов, требующий от вас купить вещь сию же минуту или утратить ее навсегда. Здесь, как и раньше, действующим является только один элемент: раньше им была Т, теперь это П. Но в конечном счете Т не отсутствовала, хотя и бездействовала. Инертность Т позволила П проявить свое влияние в полной мере. Когда давление, оказываемое Т, устраняется, П резко возрастает подобно тому как поднимается вода в насосе, освобожденная от давления воздуха. Тем не менее очевидно, что Т была у вас в мыслях, хотя цена регулировалась иначе, как потому, что П и Т должны сосуществовать, чтобы имел место какой бы то ни было случай меновой стоимости, так и потому, что, бесспорно, вы самым тщательным образом принимаете во внимание эту Т, предельную трудность приобретения (которая в данном случае является максимально возможной, т. е. равна невозможности), прежде чем согласитесь на цену, взвинченную до П. Определенная Т исчезла, но на ее место в ваших мыслях пришла безграничная Т. Несомненно, вы подчинились П как силе, регулирующей цену, лишь находясь в безвыходном положении, но это произошло с сознанием скрытого присутствия Т. Между тем Т не проявляет никакой положительной силы и устранение Т от какого бы то ни было действия на цену создает как бы идеальный вакуум, и в этом вакууме П устремляется к своему высочайшему и крайнему пределу.
Этот случай, когда стоимость полностью регулируется потребностями или желаниями покупателя, представляет собой пример строгой и абсолютной монополии, при которой, поскольку желаемый товар может быть получен только у одного лица, последнее может требовать за него любой эквивалент, впрочем не доходящий до цены, при которой нельзя найти ни одного покупателя. Но даже при полной монополии взвинчивание цены до крайнего предела не является обязательным следствием, как будет видно, когда мы рассмотрим, насколько закон стоимости определяется другим элементом – трудностью приобретения.
§ 2. Трудность приобретения, которая определяет стоимость, – это не всегда трудность одного и того же рода. Иногда она состоит в абсолютной ограниченности предложения. Есть вещи, количество которых физически невозможно увеличить сверх определенного узкого предела. Таковы вина, получаемые из винограда, который может быть выращен только на особой почве, в условиях особого климата и местоположения. Таковы также старинные скульптуры, картины старых мастеров, редкие книги или монеты или другие предметы, представляющие антикварный интерес. Сюда же можно причислить дома и участки для застройки в городе, размеры которого ограниченны (как, например, в Венеции или каком-нибудь укрепленном городе, где укрепления необходимы для его безопасности); наиболее привлекательные места во всяком городе; дома и парки, отмеченные особой естественной красотой, в местах, где это преимущество встречается редко. Потенциально вся земля является предметом потребления подобного рода, и так действительно бывает в странах с высокой плотностью населения, где вся земля обрабатывается полностью.
Но есть еще одна категория (охватывающая большую часть всех покупаемых и продаваемых вещей), в которой единственное препятствие к приобретению заключается в труде и издержках, необходимых для производства товара. Без определенного труда и издержек этот товар получить нельзя, но, когда кто-либо готов взять их на себя, для увеличения количества этого продукта нет никаких пределов. Если работники и машины имелись бы в достаточном количестве, то вместо каждого ярда выпускаемой сейчас хлопчатобумажной, шерстяной или льняной ткани можно было бы производить тысячи ярдов. Несомненно, и в этом случае настал бы момент, когда дальнейшее увеличение производства было бы приостановлено из-за неспособности земли давать больше сырья. Однако в политической экономии нет необходимости рассматривать время, когда этот идеальный предел станет реальным.
Существует, наконец, третий случай, гораздо более сложный, занимающий промежуточное положение между двумя предшествующими, на который я сейчас только укажу, во его важность в политической экономии чрезвычайно велика. Есть товары, количество которых можно беспредельно приумножать посредством труда и расходов, однако не с помощью фиксированного увеличения труда и расходов. При данных издержках можно произвести только ограниченное количество товара: если его потребуется больше, его придется производить с большими издержками. Как часто указывалось, к этому классу принадлежит сельскохозяйственная продукция и вообще вся необработанная продукция земли, и эта особенность – источник очень важных последствий, одно из которых – необходимость ограничивать рост населения, а другое – уплата ренты.
§ 3. Таковы три класса, в одном из которых должны занять свое место все покупаемые и продаваемые вещи; поэтому рассмотрим их по порядку. И прежде всего речь пойдет о вещах, количество которых абсолютно ограниченно, таких, как старинные скульптуры иди картины.
О таких вещах обычно говорят, что их стоимость зависит от того, насколько редко они встречаются, но это выражение недостаточно определенно, чтобы отвечать нашим целям. Иногда говорят с несколько большей точностью, что стоимость зависит от спроса и предложения. Но даже это утверждение нуждается во многих разъяснениях, чтобы стать ясным выражением отношения между стоимостью вещи и теми причинами, влияние которых сказывается на этой стоимости.
Предложение товара – выражение понятное: оно означает количество товара, предложенное для продажи; количество, которое в данное время и в данном месте могут получить люди, желающие купить этот товар. Но что подразумевается под спросом? Не просто желание получить товар. Нищий может желать алмаз, но его желание, как бы велико оно ни было, не повлияет на цену. Поэтому авторы придали спросу более ограниченный смысл и определили его как желание обладать, соединенное с покупательной силой. Чтобы отличать спрос в этом специальном смысле от спроса, являющегося синонимом желания, они называют первый эффективным спросом*. После такого объяснения обычно предполагается, что все трудности устранены и что стоимость зависит от соотношения между эффективным спросом, определенным таким образом, и предложением.
* Адам Смит, который ввел выражение «эффективный спрос, использовал его для обозначения спроса тех, кто хочет и в состоянии предложить за товар то, что он называет его естественной ценой, т. е. цену, которая позволит постоянно производить товар и доставлять его на рынок. – См. главу о естественной и рыночной цене (кн. I, гл. 7).
Однако такие объяснения не могут удовлетворить человека, требующего ясных понятий, вполне точного их выражения. В таком противоречивом понятии, как соотношение между двумя вещами разных наименований, всегда должна содержаться определенная путаница. Какое соотношение может быть между количеством и желанием: пусть даже желание соединяется с возможностью? Соотношение между спросом и предложением доступно для понимания, если только под спросом мы подразумеваем требуемое количество и если имеющееся в виду соотношение – это соотношение между требуемым количеством и предложенным количеством. Но, кроме того, требуемое количество не является твердо установленным даже в одно и то же время и в одном и том же месте, оно меняется в соответствии со стоимостью: когда вещь дешева, спрос на нее обычно больше, чем когда она дорога. Поэтому спрос частично зависит от стоимости. Но выше утверждалось, что стоимость зависит от спроса. Как нам выпутаться из этого противоречия? Как разрешить парадокс, связанный с двумя вещами, каждая из которых зависит от другой?
Хотя преодоление этих трудностей вполне очевидно, сами они отнюдь не являются вымышленными, и я делаю их достаточно выпуклыми, так как убежден, что они смутно тревожат всякого исследователя предмета, кто откровенно не рассмотрел и отчетливо не осознал их. Вероятно, многие авторы давали их правильное разрешение, хотя я не могу припомнить никого, кто сделал бы это до меня, кроме Ж. Б. Сэя, которому в высшей степени присущи ясность мыслей и искусство их изложения. Я, однако, мог бы вообразить, что оно должно быть известно всем политэкономам, если бы работы некоторых из них не свидетельствовали об изрядном недостатке ясности в этом вопросе и если бы пример Де Квинси не доказывал, что полное не признание и подразумеваемое отрицание этого вопроса совместимы с большой интеллектуальной оригинальностью и близким знакомством с предметом.
§ 4. Подразумевая при употреблении понятия «спрос» требуемое количество и помня, что оно не является твердо установленным и обычно меняется в зависимости от стоимости, давайте предположим, что в какой-то известный момент спрос превышает предложение, т. е. что есть лица, готовые по рыночной цене купить большее количество товара, чем предлагается для продажи. При этом конкуренция имеет место на стороне покупателей, и стоимость, растет, но насколько? Пропорционально дефициту, как могут предположить некоторые, а именно: если спрос превышает предложение на 1/3, стоимость повышается на 1/3. Но это отнюдь не так, поскольку, когда стоимость вырастет на 1/3, спрос может все еще превышать предложение; даже при этой более высокой стоимости может потребоваться больше товара, чем можно получить, и конкуренция между покупателями будет по-прежнему продолжаться. Если товар является предметом жизненно необходимым, за который люди готовы скорее заплатить любую цену, чем отказаться от него, дефицит в 1/3 может поднять цену в 2, 3, 4 раза*. Или, напротив, конкуренция может прекратиться до того, как стоимость вырастет хотя бы пропорционально дефициту. Из-за роста цен, при котором они не возросли на 1/3, приобретение всего количества товара может оказаться за пределами возможностей или склонностей покупателей. Тогда в какой же точке остановится рост? В точке, какой бы она не была, в которой уравниваются спрос и предложение: при цене, устраняющей лишнюю треть спроса или выдвигающей дополнительных продавцов, достаточных для его удовлетворения. Когда благодаря одному из этих способов или их комбинации спрос станет равен, и не более чем равен, предложению, рост стоимости остановится.
* Цена пшеницы в Англии повышалась от 100 до 200 % и даже более, когда нехватка зерна по максимальной оценке не превышала 1/5-1/3 среднего урожая и когда этот дефицит смягчался поставками из-за границы. Если бы нехватка зерна дошла до 1/3, причем не осталось бы запаса от прошлого года и не было бы надежды на облегчение положения благодаря импорту, цена могла бы вырасти в 5, 6 или даже 10 раз. – Тооkе. Нistory of Prices vol. I, р. 13-15.
Противоположный случай столь же прост. Вместо предположения о превышении спросом предложения давайте допустим, что предложение превышает спрос. Теперь конкуренция будет со стороны продавцов: лишнее количество товара может найти сбыт, только вызывая дополнительный равный себе спрос. Это осуществляется путем удешевления товара: стоимость падает и делает предмет доступным для более многочисленных покупателей или побуждает тех, кто уже был его потребителем, покупать больше. Падение стоимости, необходимое для восстановления равенства спроса и предложения, в разных случаях различно. Виды вещей, у которых оно обычно оказывается максимальным, находятся на двух полюсах шкалы потребления: это или предметы жизненно необходимые, или те особые предметы роскоши, склонность к которым ограничивается узким кругом лиц. Что касается пищи, то, поскольку те люди, которые уже имеют ее в достаточном количестве, не потребуют больше вследствие того, что пища подешевела, а предпочтут потратить на другие вещи то, что они сберегли на еде, вызванный подешевлением рост потребления, как показывает опыт, покроет только малую часть дополнительного предложения, порожденного обильным урожаем*, и падение стоимости практически останавливается только потому, что фермеры изымают свое зерно с рынка и придерживают его в надежде на более высокую цену, или вследствие операций спекулянтов, которые скупают зерно, когда оно дешево, и накапливают его, чтобы выбросить на рынок в момент более острой потребности в нем. Уравниваются ли спрос и предложение благодаря увеличению спроса на товар в результате его удешевления или благодаря изъятию с рынка части предложения, не столь важно. Важнее другое – а именно что они уравниваются в любом случае.
* См.: Тооkе. Ор. cit.; «Report of the Agricultural Committee of 1821».
Итак, мы видим, что понятие о соотношении между спросом и предложением неуместно и не имеет никакого отношения к делу; правильной математической аналогией является равенство. Спрос и предложение, требуемое количество и предложенное количество обязательно уравниваются. Если в какой-то момент они неравны, конкуренция уравнивает их, и делается это посредством регулирования стоимости. Если спрос увеличивается, стоимость растет, если спрос уменьшается, стоимость падает. С другой стороны, если предложение падает, стоимость возрастает, и, наоборот, она уменьшается, если предложение увеличивается. Рост или падение продолжается до тех пор, пока спрос и предложение не станут вновь равны друг другу, и стоимость, с которой товар появляется на любом рынке, не что иное, как стоимость, которая вызывает на этом рынке спрос, как раз достаточный для поглощения существующего или ожидаемого предложения.
В данном случае это закон стоимости, относящийся ко всем товарам, количество которых не поддается увеличению по желанию. Такие товары, несомненно, являются исключением. Для того гораздо более обширного класса вещей, которые допускают неограниченное увеличение, действителен другой закон. Но не менее необходимо отчетливо понимать и твердо придерживаться теории этого исключительного случая. Во-первых, он окажется весьма полезен, помогая понять более общий случай. А во вторых, исключение простирается шире и охватывает больше ситуаций, чем можно было бы вначале предположить.
§ 5. Имеется незначительное число товаров, предложение которых естественно и неизбежно ограничено. Но предложение любого товара может быть ограничено искусственно. Любой товар может стать предметом монополии, как, например, чай в Англии до 1834 г., табак во Франции, опиум в Британской Индии в настоящее время [1848 г.]. Цена монополизированного товара предполагается обычно произвольной, зависящей от воли монополиста и ограниченной только (как в примере Де Квинси с музыкальной табакеркой в дебрях Америки) предельной оценкой покупателя ценности этого товара для него. В определенном смысле это верно, но тем не менее данный случай не составляет исключения в том, что касается зависимости стоимости от спроса и предложения. Монополист может по своему усмотрению назначить любую высокую, цену, лишь бы она не превышала той, которую потребитель не сможет или не захочет уплатить; ню сделать это он может, только ограничив предложение. Голландская Ост-Индская компания получала монопольную цену за пряности, выращиваемые на островах, но для этого она была вынуждена в удачные сезоны уничтожать часть урожая. Если бы она упорствовала в том, чтобы продать все, что произвела, она должна была оказывать давление на рынок, понижая цену столь низко, что, возможно, получила бы за большее количество меньшую общую выручку; по крайней мере она показывала, что придерживалась такого мнения, когда уничтожала излишки. Даже на озере Верхнем барышник у Де Квинси не смог бы продать свою табакерку за 60 гиней, если бы он располагал двумя табакерками и желал продать их обе. Если бы цена издержек каждой равнялась 6 гинеям, он предпочел бы получить 70 гиней за две табакерки, чем 60 за одну, т. е., хотя его монополия была бы почти полной, он продал бы табакерки по 35 гиней за штуку, несмотря на то что 60 гиней не превосходили оценки вещи покупателем с точки зрения его целей. Следовательно, монопольная стоимость определяется не каким-то особенным принципом, а является всего лишь разновидностью обычного случая взаимодействия спроса и предложения.
Кроме того, хотя существует лишь немного товаров, предложение которых никогда не подлежит увеличению, любой товар может временно оказаться таковым. а с некоторыми товарами так обыкновенно и случается. Например, количество сельскохозяйственной продукции не может быть увеличено до следующего урожая; количество зерна, уже существующего в мире, – это все, что можно получить иногда в течение ближайшего года. В этот промежуток времени зерно практически уподобляется вещам, количество которых не может быть увеличено. Что касается большинства товаров, то для увеличения их количества требуется определенное время, и если спрос увеличивается, то до тех пор, пока не появится соответствующее предложение (т. е. пока предложение не сможет приспособиться к спросу), стоимость будет повышаться настолько, что бы приспосабливать спрос к предложению.
Обратимся к другому случаю, представляющему прямую противоположность только что рассмотренному. Имеются другие товары, предложение которых может неограниченно увеличиваться, но не может быть быстро уменьшено. Встречаются вещи, которые столь долговечны, что имеющееся количество их всегда очень велико по с равнению с годовым производством. Золото и более долговечные металлы – вещи подобного рода; к ним относятся также и дома. Предложение таких вещей могло бы быть сразу же уменьшено посредством их уничтожения, но в том, чтобы сделать это, мог бы быть заинтересован только их владелец, если бы он располагал монополией на предмет и мог возместить его частичное уничтожение увеличением стоимости остатка. Следовательно, стоимость таких вещей может долгое время оставаться из-за избытка их предложения или сокращения спроса настолько низкой, чтобы вызывать полное прекращение их дальнейшего производства; но так-как уменьшение предложения вследствие износа является столь медленным процессом, даже при полной приостановке производства требуется долгое время для восстановления начальной стоимости. В течение этого интервала стоимость будет регулироваться исключительно спросом и предложением и станет возрастать понемногу по мере износа существующего запаса, пока не окажется выгодной для производителя, после чего производство возобновится.
Наконец, есть товары, у которых, хотя их количество может быть увеличено или уменьшено в большой и даже в неограниченной степени, стоимость не зависит ни от чего, кроме спроса и предложения. Это в первую очередь касается такого товара, как «труд», стоимость которого мы подробно рассматривали в предыдущей книге; многочисленны и другие случаи, которые позволяют нам привлекать данный принцип для решения трудных вопросов меновой стоимости. Необходимость эта в особенности обнаружится, когда мы будем рассматривать международные стоимости, т. е. условия взаимного обмена товарами, произведенными в разных странах, или, вообще говоря, в местах, удаленных друг от друга. Но на этих вопросах мы не можем останавливаться, пока не изучим ситуации с товарами, количество которых может быть увеличено неограниченно и по желанию, и пока не определим, какой закон, отличный от закона спроса и предложения, регулирует постоянную или среднюю стоимость таких товаров. Это мы сделаем в следующей главе.
§ 1. Когда производство товара является результатом труда и расходов, независимо от того, может ли количество данного товара быть увеличено бесконечно или нет, существует минимальная стоимость, являющаяся необходимым условием его постоянного производства. Во всякое данное время стоимость – результат предложения и спроса, и ее величина всегда та, которая необходима, чтобы создать рынок для существующего предложения. Но производство товара не будет продолжаться, если эта стоимость недостаточна для возмещения издержек производства и получения, кроме того, обычно ожидаемой прибыли. Капиталисты не станут продолжать производство, постоянно приносящее убыток. Они не станут вести даже производство, приносящее прибыль меньше той, на какую они могут жить. Лица, капитал которых уже вложен и не может быть легко высвобожден, будут в течение длительного времени стойко продолжать производство без прибыли и, случалось, упорно продолжали производство даже с убытком для себя в надежде на лучшие времена. Но они не будут делать это бесконечно или тогда, когда ничто не указывает на возможную перемену к лучшему. Никакой новый капитал не будет вложен в занятие, если это не обещает не только некоторой прибыли, но и прибыли не меньшей, чем можно ожидать от любого другого занятия в данное время и в данном месте (при этом во внимание принимается и степень приемлемости занятия в других отношениях). Когда очевидно, что нельзя ожидать такой прибыли, капитал если и не изымается фактически, то по крайней мере не замещается новым по мере его потребления. Издержки производства вместе с обычной прибылью могут поэтому быть названы необходимой ценой или стоимостью всех вещей, произведенных трудом и капиталом. Никто добровольно не занимается производством, имея в перспективе убыток. Тот, кто так поступает, делает это из за ошибки в расчете, которую он старается исправить как можно быстрее.
Когда товар не только производится трудом и капиталом, но может быть произведен ими в неограниченном количестве, эта необходимая стоимость – минимум, которым будут довольствоваться производители, – является также, если конкуренция ведется свободно и активно, максимумом, на который они могут рассчитывать. Если стоимость товара такова, что она возмещает издержки производства не просто с обычной, а с повышенной нормой прибыли, капитал стремится участвовать в этой; дополнительной прибыли и, увеличивая предложение товара, уменьшает его стоимость. Это не просто предположение или догадка, а факт, известный тем, кто знаком с коммерческими операциями. Как только появляется новый вид предпринимательской деятельности, сулящий надежду на исключительную прибыль, и как только какой-либо существующий вид торговли или производства считается приносящим прибыль больше обычной, в короткое время производство или импорт товара становятся столь значительными, что это наверняка не только уничтожает дополнительную прибыль, по и понижает стоимость настолько же ниже необходимого уровня, насколько раньше она была выше его, причем до тех пор, пока избыточное предложение не выравнивается общим или частичным прекращением дальнейшего производства. Эти колебания в масштабах производства, как уже упоминалось*, не предполагают и не требуют, чтобы кто-либо менял свое занятие. Те, у кого дело процветает, увеличивают свое производство, шире пользуясь кредитом, в то время как те, кто не получает обычной прибыли, сокращают свои операции и – по выражению, принятому в промышленности, – работают не полный рабочий день. Таким путем наверняка и быстро уравнивается если, возможно, и не сама прибыль, то ожидание прибыли от занятий разного рода.
Итак, общее правило заключается в том, что вещам присуща тенденция обмениваться друг на друга по таким стоимостям, которые делают возможным возмещение каждому производителю издержек производства с обычной прибылью, иными словами, по таким стоимостям, которые приносят всем производителям одинаковую норму прибыли на их затраты. Но чтобы прибыль могла быть равной там, где равны затраты, т. е. издержки производства, вещи должны обмениваться друг на друга пропорционально издержкам их производства: вещи, у которых издержки производства одинаковы, должны иметь и одинаковую стоимость, потому что лишь таким образом одинаковые затраты будут приносить одинаковый доход. Если земледелец с капиталом, равным 1 тыс. квартеров зерна, может произвести 1,2 тыс. квартеров, приносящих ему прибыль 20 %, то все остальное, что может быть произведено одновременно с капиталом в 1 тыс. квартеров, должно стоить 1,2 тыс. квартеров, т. е. должно обмениваться на них, иначе производитель получит или больше, или меньше 20 %. Адам Смит и Давид Рикардо называли эту стоимость вещи, пропорциональную издержкам ее производства, ее естественной стоимостью (или ее естественной ценой). Они подразумевали под этим величину, вокруг которой колеблется стоимость и к которой она всегда стремится вернуться, – центральную стоимость, к которой, по выражению Адама Смита, постоянно тяготеет рыночная стоимость вещи и всякое отклонение от которой является временной некорректностью, неправильностью, само существование которой приводит в действие силы, стремящиеся ее исправить. В среднем за годы, достаточные для того, чтобы дать возможность отклонениям в одну сторону от центральной линии уравновесить колебания в другую сторону, рыночная стоимость соответствует естественной стоимости, но она очень редко точно совпадает с ней в любое данное время. Море везде стремится к некоему уровню, но оно никогда не бывает точно на этом уровне: его поверхность постоянно изборождена волнами и часто приводится в волнение бурями. Достаточно того, что, по крайней мере в открытом море, нет точки, которая была бы постоянно выше другой. Каждый участок попеременно повышается и понижается, но океан в целом сохраняет свой уровень.
§ 2. Скрытая сила, заставляющая стоимости вещей согласовываться в конечном счете с издержками производства, заключается в том, что иначе изменилось бы предложение товара. Предложение возросло бы, если бы предмет продолжал продаваться дороже, чем это было пропорционально издержкам его производства, и уменьшилось бы, если бы цена упала ниже этой пропорциональности. Но исходя из этого мы не должны предполагать, что предложение в действительности неизбежно должно уменьшаться или увеличиваться. Предположим, что издержки производства определенного предмета уменьшились благодаря какому-нибудь механическому изобретению или увеличились за счет обложения налогом. Стоимость предмета через короткое время, если не сразу же, упадет в первом случае и повысится во втором; и это произойдет по тому, что без этого в первом случае предложение увеличилось бы, пока не упала бы цена, а во втором случае уменьшалось бы, пока она не повысилась. По этой причине и из-за ошибочного представления, что стоимость зависит от соотношения, складывающегося между спросом и предложением, многие предполагают, что это соотношение должно меняться всегда, когда происходит любое изменение в стоимости товара; что стоимость не может упасть вследствие сокращения издержек производства, если предложение не будет постоянно увеличиваться, и не может вырасти, если предложение не будет постоянно уменьшаться. Но это не так: в том или ином реальном изменении предложения нет необходимости, а когда предложение меняется, то это изменение, если оно постоянно, является не причиной, а следствием изменения стоимости. Правда, если бы предложение не могло быть увеличено, никакое сокращение издержек производства не привело бы к снижению стоимости; но нет никакой нужды в том, чтобы оно действительно было увеличено. Нередко достаточно оказывается одной возможности: торговцы знают, что должно произойти, и взаимное соперничество заставляет их предупреждать этот результат понижением цены. Возрастет ли постоянное предложение товара после удешевления его производства, зависит совершенно от другого, а именно от того, потребуется ли больше товара по этой уменьшенной стоимости. Чаще всего большее количество действительно требуется, но это не обязательно. «Человек, – пишет Де Квинси*, – покупает товар, непосредственно пригодный для достижения его личных целей, охотнее и в большем количестве, когда тот становится дешевле. Носовых платков, подешевевших вдвое, он, возможно, будет покупать втрое больше, но он не купит больше паровых машин оттого, что они подешевели. Размеры его спроса на паровые машины почти всегда определяются обстоятельствами, в которых он находится. Если он и учитывает стоимость, то в гораздо большей мере стоимость работы этой машины, чем стоимость ее покупки. Но у многих товаров сбыт, безусловно, ограничен только существующей системой, к которой эти товары привязан как ее подчиненные части или члены. Можем ли мы благодаря искусственному удешевлению часовых циферблатов до биться того, чтобы их продавалось больше, чем внутренних частей или механизмов таких часов? Может ли продажа винных бочек увеличиться без увеличения продажи вина? Или могут ли инструменты корабельных мастеров найти расширенный сбыт, пока судостроение находится в застое?.. Предложите городу с 3 тыс. жителей партию катафалков, и никакая дешевизна не сделает для этого города соблазнительной покупку более одного катафалка. Предложите партию яхт; главные издержки тут связаны с укомплектованием яхты личным составом, снабжением его продовольствием, починкой яхты, и никакое уменьшение в цене самой яхты не соблазнит купить ее ни одного человека, чьи привычки и склонности не располагали его к такой покупке. То же самое можно сказать о профессиональной одежде епископов, адвокатов, оксфордских студентов». Однако никто не сомневается в том, что цена и стоимость всех этих вещей в конечном счете понизилась бы при любом уменьшении издержек их производства, и понизилась бы из-за опасения, что появятся новые конкуренты и предложение возрастет; хотя большой риск, которому подвергся бы новый конкурент в торговле товаром, сбыт которого не может быть значительно расширен, позволил бы прежним торговцам поддерживать их первоначальную цену гораздо дольше, чем они могли бы делать это с товаром, предоставляющим более заманчивые возможности для конкуренции.
* «Logic of Political Economy», р. 230-231.
Рассмотрим теперь противоположный случай, предположив, что издержки производства увеличились, например из-за обложения товара налогом. Стоимость товара повысится, и, вероятно, сразу же. Уменьшатся ли предложения? Только в том случае, если увеличение стоимости уменьшило спрос. Произойдет ли такой результат – это обнаружится скоро. И если это произойдет, стоимость несколько снизится от избытка предложения, пока не сократится производство, после чего она вновь повысится. Есть много товаров, для существенного сокращения спроса на которые требуется весьма значительное повышение цены: таковы в первую очередь предметы первой необходимости, например обычные продукты питания народа, в Англии – пшеничный хлеб, которого при настоящей цене потребляется, вероятно, почти столько же, сколько потреблялось бы нынешним населением и по значительно более низкой цене. Тем не менее именно у таких предметов дороговизна, или высокая цена, смешивается большинством населения с недостаточностью предложения. Пища может быть дорогой оттого, что предложение недостаточно, скажем после неурожая; но, например, дороговизна, являющаяся следствием налогообложения или принятия хлебных законов, не имеет ничего общего с недостаточным предложением, такие причины не слишком уменьшают количество продуктов питания в стране; они скорее уменьшают количество других предметов, а не продуктов питания, поскольку из-за того, что у тех, кто тратит больше на еду, остается не так много на другие расходы, производство других предметов сокращается до пределов уменьшившегося спроса.
Поэтому совершенно справедливо считать, что стоимость предметов, количество которых может быть увеличено по желанию, не зависит (исключая случайность и время, необходимое для приспособления производства) от спроса и предложения; напротив, спрос и предложение зависят от нее. Существует спрос на известное количество товара по его естественной стоимости или стоимости издержек, и к ней в конечном счете стремится приспособиться предложение. Если же предложению не удается приспособиться к стоимости издержек, то это происходит либо из-за ошибки в расчете, либо из-за изменений в каком-то из элементов рассматриваемой проблемы: или в естественной стоимости, т. е. в издержках производства, или же в спросе в результате смены общественных вкусов, изменения числа потребителей или размеров их богатства. Действие этих причин нарушения равновесия весьма вероятно, и, когда действие любой из них начинает проявляться, рыночная стоимость товара перестает соответствовать естественной стоимости. Истинный закон спроса и предложения – их уравнивание – продолжает оставаться в силе: если стоимость, отличная от естественной стоимости, необходима для уравнивания спроса с предложением, рыночная стоимость отклонится от естественной стоимости, но это случится только на время, так как предложению присуща постоянная тенденция приспосабливаться к такому спросу, который, как показал опыт, существует, когда товар продается по своей естественной стоимости. Существование предложения больше или меньше подобного спроса – явление временное, позволяющее получать прибыль больше или меньше обычного размера, что в условиях свободной и активной конкуренции не может продолжаться долго.
Резюмируем вышесказанное: спрос и предложение управляют стоимостью всех тех предметов, количество которых не может неограниченно возрастать; но и для этих предметов, когда они производятся трудом, существует минимальная стоимость, определяемая издержками производства. У всех же тех предметов, количество которых может увеличиваться неограниченно, спрос и предложение определяют только колебания стоимости в течение периода, по своей продолжительности не превышающего времени, необходимого для того, чтобы предложение изменилось. В то время как спрос и предложение управляют таким образом колебаниями стоимости, сами они подчиняются высшей силе, которая заставляет стоимость тяготеть к издержкам производства. Эта сила устанавливала и удерживала бы стоимость на этом уровне, если бы постоянно не появлялись новые силы, нарушающие равновесие, вновь вызывающие ее отклонение от этого уровня. Придерживаясь того же метафорического стиля, скажем, что спрос и предложение всегда стремятся к равновесию, но состояние устойчивого равновесия наступает только тогда, когда предметы обмениваются друг на друга соразмерно их издержкам производства или – по выражению, к которому мы уже прибегали, – тогда, когда цены предметов находятся на уровне их естественной стоимости.
§ 1. Составные элементы издержек производства были показаны нами в первой части настоящего исследования*. Мы нашли, что главным из них, и настолько главным, что его можно считать почти единственным, является труд. То, во что производство предмета обходится его производителю или ряду производителей, – это труд, затраченный на его производство. Если мы будем рассматривать в качестве производителя капиталиста, авансирующего свой капитал, слово «труд» может быть заменено словом «заработная плата»: то, во что обходится капиталисту продукция, – это заработная плата, которую он должен заплатить. Правда, на первый взгляд она кажется только частью его затрат, так как он не только выдал заработную плату рабочим, но также обеспечил их орудиями, материалами и, быть может, зданиями. Однако эти орудия, материалы и здания были произведены трудом и капиталом, и их стоимость, как и стоимость предмета, производству которого они служат, зависит от издержек производства, которые в свою очередь сводятся к труду. Издержки производства тонкого сукна не состоят исключительно из заработной платы ткачей, которые одни получают плату непосредственно от суконного фабриканта. Они состоят также из заработной платы прядильщиков и чесальщиков шерсти, к которым можно добавить и пастухов; всем им суконщик заплатил в цене за пряжу. Они состоят также из заработной платы строителей и изготовителей кирпича, которую он возместил подрядчику в договорной цене за сооружение фабрики. Они отчасти состоят из заработной платы машиностроителей, литейщиков и горняков. К ним должна быть добавлена заработная плата перевозчиков, доставивших все средства производства и оснастку к месту, где они были использованы, а саму продукцию – к месту ее продажи.
* См. ранее, т. I, кн. I, гл. II, § 1.
Таким образом, стоимость товаров зависит главным образом (сейчас мы увидим, зависит ли она единственно от этого) от количества труда, необходимого для их производства, включая в понятие производства доставку товара на рынок. «Определяя, например, меновую стоимость чулок, мы найдем, – пишет Рикардо*, – что их стоимость сравнительно с другими вещами зависит от всего количества труда, которое необходимо для изготовления их и доставки на рынок. Сюда войдет, во-первых, труд по обработке земли, на которой выращивают хлопок; во-вторых, труд по доставке хлопка в ту страну, где из него будут изготовлены чулки, сюда же включается также часть труда, затраченного на постройку судна, на котором перевозят хлопок, и оплачиваемого в фрахте; в-третьих, труд прядильщика и ткача; в-четвертых, часть труда машиностроителя, кузнеца и плотника, которые строили здания и машины, с помощью которых изготовляются чулки; в-пятых, труд розничного торговца и многих других лиц, которых мы не будем перечислять. Общая сумма этих различных видов труда определяет, на какое количество других предметов будут обменены чулки, а чтобы определить, какое количество каждого из этих предметов будет дано в обмен за чулки, надо опять-таки сосчитать общую сумму различных видов труда, затраченного на них.
* «Principles of Political Economy and Taxation», ch. I, sеct. 3.
Чтобы убедиться, что именно такова действительная основа меновой стоимости, допустим, что сделано какое-нибудь усовершенствование, сокращающее труд в каком нибудь одном из целого ряда процессов, через которые должен пройти хлопок-сырец, прежде чем изготовленные чулки поступят на рынок для обмена на другие предметы, и посмотрим, каковы будут последствия этого. Если бы для возделывания хлопка-сырца потребовалось теперь меньше рабочих, или меньше матросов было занято на его перевозке, или меньше корабельных плотников работало при сооружении судна, на котором он был доставлен к нам, если бы меньше рук работало над сооружением зданий и машин или была поднята производительность последних, то стоимость чулок неизбежно упала бы, а потому в обмен на них было бы получено меньше других предметов. Стоимость их упала потому, что количество труда, необходимое для их производства, уменьшилось.
Вследствие этого они будут обмениваться на меньше количество предметов, в производстве которых не произошло подобного сокращения труда.
Экономия в приложении труда всегда понижает относительную стоимость товара, независимо от того, касается ли она труда, необходимого для изготовления самого товара или же для образования капитала, с помощью которого товар производится. Цена чулок уменьшится в любом случае: оттого ли, что будет занято меньше белильщиков, прядильщиков и ткачей – лиц, непосредственно необходимых для их изготовления, или же матросов, перевозчиков, машиностроителей и кузнецов – лиц, занятых в этом производстве более косвенным образом. В первом случае все сбережение труда придется на чулки, потому что эта доля труда была всецело затрачена на их производство; во втором – только часть придется на чулки, а все остальное придется на прочие товары, производству которых служи ли строения, машины и средства перевозки».
§ 2. Заметим, что Рикардо пишет так, как будто единственное, от чего зависит стоимость товара, – это количество труда, требующееся для его производства и доставки на рынок. Но поскольку для капиталиста издержками производства является не труд, а заработная плата и поскольку при одном и том же количестве труда заработная плата может быть и больше и меньше, могло бы показаться, что стоимость продукта не может определяться только количеством труда, а определяется трудом вместе с вознаграждением и что стоимости частично должны за висеть от заработной платы.
Чтобы решить этот вопрос, нужно принять во внимание, что стоимость – относительное понятие: стоимость товара означает не неотъемлемое и существенное качество самого предмета, а количество других предметов, которые могут быть получены в обмен на него. Стоимость одного предмета всегда должна пониматься относительно какого то другого предмета или относительно предметов вообще. А соотношение между данным предметом и другими не может быть изменено никакой причиной, одинаково влияющей на них. Повышение или падение общего уровня заработной платы – факт, действующий одинаково на все товары и потому не дающий оснований для того, чтобы они стали обмениваться друг на друга в иной, а не в прежней пропорции. Предполагать, что высокая заработная плата делает высокими стоимости, – значит допускать, что возможно такое явление, как высокая стоимость всех вещей. Но это логическая несообразность: высокая стоимость одних вещей синонимична низкой стоимости других. Ошибка возникает из-за того, что внимание уделяется только ценам, но не стоимостям. Но хотя не может быть общего повышения стоимостей, приходится сталкиваться с таким явлением, как общее повышение цен. Стоит только отчетливо представить себе понятие стоимостей, как становится ясно, что повышение или понижение заработной платы не может иметь с ними ничего общего; тем не менее широко распространено мнение, что высокая заработная плата делает высокими цены. Вся ошибочность, содержащаяся в этом предположении, может быть полностью уяснена лишь тогда, когда мы приступим к изложению теории денег; сейчас же нам остается лишь сказать, что, если бы оно было верным, реальное повышение заработной платы оказалось бы невозможным, ибо, если бы заработная плата не могла расти без соответствующего всеобщего повышения цен, она не могла бы со сколько-нибудь значительным успехом расти вообще. Это, несомненно, достаточное reductio ad absurdum (доведение до нелепости), показывающее поразительную глупость предположений, которые могут стать, и действительно становятся и долгое время остаются, общепринятыми догмами популярной политической экономии. Следует также помнить, что высокие цены на все товары, даже если предположить, что они существуют, не могут принести производителю или торговцу, как таковому, никакой пользы, поскольку если они увеличивают его денежные доходы, то в той же степени увеличивают и все расходы. Нет способа, которым капиталисты, воздействуя так или иначе на стоимости или цены, могли бы возместить высокие издержки на труд. Нельзя помешать тому, чтобы высокие издержки на труд не понижали бы прибыль. Если рабочие действительно получают больше, т. е. получают продукт большего количества труда, то на прибыль должен оставаться меньший процент. Этого закона распределения, который заключает в себе простую арифметическую истину, никоим образом нельзя избежать. Механизм обмена и цен может скрывать его от пас, но решительно не в силах изменить его.
§ 3. И хотя общий уровень заработной платы, независимо от того, высок он или низок, не влияет на стоимости, тем не менее если заработная плата выше в одном занятии, чем в другом, или если она постоянно растет и падает в одном занятии без того, чтобы также меняться в других, эти неравенства действительно воздействуют на стоимости. Причины, делающие различной заработную плату в разных сферах деятельности, были рассмотрены в одной из предыдущих глав. Когда в том или ином занятии заработная плата постоянно превышает среднюю норму, стоимость производимой вещи будет в той же степени превышать уровень, определяемый простым количеством труда. Например, вещи, произведенные квалифицированным трудом, обмениваются на продукцию гораздо большего количества неквалифицированного труда только потому, что квалифицированный труд оплачивается выше. Если бы благодаря повышению образования число рабочих, способных к занятиям, требующим квалификации, увеличилось настолько, что это уменьшило бы разницу между их заработной платой и заработной платой рядовых рабочих, то стоимость всех вещей, произведенных трудом высшего порядка, понизилась бы по сравнению со стоимостью вещей, произведенных рядовым трудом, а о последних можно было бы сказать, что их стоимость возросла. Ранее мы отмечали, что трудности перехода из одного класса занятий в другой, гораздо более высокий, до сих пор приводили к тому, что заработная плата всех тех классов работников, которые отделены друг от друга каким-нибудь весьма заметным барьером, зависела сильнее, чем можно было бы предположить, от увеличения численности рабочих каждого класса в отдельности, и что различия в оплате труда гораздо больше, чем могли бы быть, если бы конкуренция всего трудящегося населения оказалась связанной практически с каждым отдельным занятием. Из этого следует, что в различных сферах занятости заработная плата повышается или понижается не одновременно, а в течение короткого, а порой даже и долгого времени и в одном занятии почти не зависит от других. Эти несоразмерности очевидно изменяют относительные издержки производства товаров и поэтому полностью представлены в их естественной, или средней, стоимости.
Из этого следует, что принцип, который был сформулирован некоторыми выдающимися политэкономами и согласно которому заработная плата не входит в стоимость, выражен с большей широтой, чем того требует истина и их собственное понимание существа дела. Заработная плата входит в стоимость. Относительная плата за труд, необходимый для производства различных товаров, влияет на их стоимость совершенно так же, как относительные количества труда. Правда, абсолютная величина заработной платы не имеет влияния на стоимость, но и абсолютное количество труда также его не имеет. Если бы это количество изменилось одновременно и в равной степени во всех товарах, это не повлияло бы на стоимости. Если бы, например, общая эффективность всех видов труда увеличилась с таким расчетом, чтобы все предметы без исключения могли бы производиться в тех же количествах, что и раньше, но с меньшими затратами труда, это общее уменьшение издержек производства не наложило бы никакого отпечатка на стоимость товаров. Любое изменение, которое могло бы произойти с ними, отразило бы только неодинаковый уровень влияния, которое оказало совершенствование производства на различные вещи, и состояло бы в удешевлении тех вещей, для которых экономия труда была наибольшей, в то время как у вещей с меньшей экономией труда стоимость фактически повысилась бы. Поэтому, строго говоря, плата за труд имеет такое же влияние на стоимость, как количество труда, и ни Рикардо, ни кто. либо другой не отрицали этого факта. Однако при рассмотрении причин изменений в стоимости важнее всего количество труда, так как, когда оно меняется, то обычно только у одного, а не у нескольких товаров сразу, но изменения в заработной плате (исключая случайные колебания) имеют обычно всеобщий характер и не оказывают значительного влияния на стоимость.
§ 4. До сих пор мы говорили о труде, или заработной плате, как элементе издержек производства. Но в кн. I, анализируя элементы производства, мы выявили, что, помимо труда, есть другой необходимый элемент, а именно капитал. Поскольку он представляет результат воздержания, продукция или ее стоимость должна быть достаточна для оплаты не только всего потребовавшегося труда, но и воздержания всех лиц, которые авансировали оплату различных классов рабочих. Возмещение за воздержание есть прибыль. А прибыль, как, мы уже видели, не является исключительно избытком, остающимся капиталисту после того, как он возместил свои затраты; в большинстве случаев она образует немаловажную часть самих затрат. Производитель льняной пряжи, часть расходов которого пошла на покупку льна и машин, должен был оплатить в их цене не только труд, с помощью которого был выращен лен и сделаны машины, но и прибыль того, кто вырастил лен, трепальщика льна, горняка, литейщика и машиностроителя. Все эти прибыли вместе с прибылью самого прядильщика были в свою очередь авансированы ткачом, уплатившим цену за свой материал – льняную пряжу, наряду с ними были авансированы прибыли новой группы машиностроителей, а также горняков и литейщиков, которые поставили машиностроителям изделия из металла. Все эти авансы образуют часть издержек производства льняного полотна. Вследствие этого прибыль, подобно заработной плате, входит в издержки производства, которые определяют стоимость продукции.
Но будучи явлением чисто относительным, стоимость не может зависеть от абсолютных размеров прибыли точно так же, как и от абсолютных размеров заработной платы; она зависит только от относительных размеров прибыли. Высокий общий уровень прибыли точно так же, как высокий общий уровень заработной платы, не может быть причиной высокой стоимости, потому что высокий общий уровень стоимости – логическая несообразность. До тех пор пока прибыль входит в издержки производства всех вещей, она не может влиять на стоимость ни одной из них. Она может оказать какое-либо влияние на стоимость, только входя в издержки производства одних вещей в большей степени, чем в издержки производства других.
Например, мы видели, что есть причины, обуславливающие необходимость постоянной более высокой нормы прибыли в определенных занятиях по сравнению с другими. Здесь требуется вознаграждение за повышенный риск, хлопоты и неприятности. Такую прибыль можно получить только при продаже товара по более высокой стоимости, чем та, что соответствует количеству труда, необходимого для его производства. Если бы производитель пороха получал за свой товар лишь такое количество других товаров, которое пропорционально труду, необходимому для изготовления пороха от начала до конца и не более, то никто бы не стал строить пороховой завод. Мясники, несомненно, составляют более зажиточный разряд работников, чем пекари, и, кажется, подвергаются не большему риску, так как незаметно, чтобы они чаще становились банкротами. Следовательно, они получают, по-видимому, более высокую прибыль, источником которой может быть только более ограниченная конкуренция, объясняющаяся непрестижностью и до определенной степени непопулярностью их занятия. Но эта более высокая прибыль означает, что они продают свой товар по более высокой стоимости, чем та, что соответствовала бы их труду и затратам. Все необходимые и постоянные неравенства прибыли представлены в относительных стоимостях товаров.
§ 5. Однако прибыль может входить в условия производства одного товара в большей мере, чем в условия производства другого, даже когда между двумя занятиями нет разницы в норме прибыли. Один товар может дольше не приносить прибыль, чем другой. Этот случай обычно поясняется примером с вином. Предположим, что определенное количество вина и известное количество сукна произведены с одинаковыми затратами труда и этот труд оплачен по одинаковой цене. Хранение не улучшает сукно, но улучшает вино. Предположим, что для приобретения вином желаемого качества его требуется выдерживать 5 лет. Производитель или торговец не станет выдерживать его, если по истечении 5 лет он не сможет продать его по цене, которая больше цены сукна на сумму пятилетней прибыли, накопленной со сложными процентами. Вино и сукно были изготовлены с одинаковыми первоначальными затратами. Здесь перед нами случай, когда естественные стоимости двух товаров соотносятся не просто в соответствии с их издержками производства, по в соответствии с их издержками производства, к которым добавилось что-то еще. В действительности для того, чтобы придать нашему выводу всеобщий характер, мы можем включить в издержки производства вина прибыль, от которой винный торговец отказывается в течение 5 лет, рассматривая ее как вид дополнительных затрат сверх других его расходов, за что он в конечном счете должен быть вознагражден.
Все товары, изготовленные машинами, могут быть, по крайней мере приблизительно, уподоблены вину из предыдущего примера. В издержки их производства прибыль входит в большей степени, чем в предметы, изготовленные полностью непосредственным: трудом. Представим себе два товара: А и Б; для производства каждого из них требуется применение в течение года капитала, который мы в данном случае выразим в деньгах, в 1 тыс. ф. ст. Товар А полностью изготовляется непосредственным трудом, что позволяет всю 1 тыс. ф. ст. затрачивать непосредственно на заработную плату. Товар Б производится с помощью труда, стоящего 500 ф. ст., и машины, стоящей 500 ф. ст. и полностью изнашивающейся за 1 год работы. Два товара будут иметь в точности одинаковую стоимость, которая, если ее выразить в деньгах и если прибыль равна 20 % в год, составит 1,2 тыс. ф. ст. Но из этих 1,2 тыс. ф. ст. В товаре А прибылью будут только 200 ф. ст., или 1/6 стоимости, в то время как в товаре Б прибылью будут не только 200 ф. ст., но и такая часть 500 ф. ст. (цены машины), которая представляет собой прибыль машиностроителя; если предположить, что для производства машины также потребовался год, то эта часть равна в свою очередь 1/6. Таким образом, в товаре А прибылью является только 1/6 всего дохода, тогда как в товаре Б элемент прибыли заключает в себе не только 1/6 всего дохода, по и еще 1/6 значительной части дохода.
Чем значительнее часть капитала, состоящая из машин, зданий, материалов или чего-то еще, что должно быть заготовлено прежде чем можно будет начать непосредственный процесс труда, тем в большей мере входит в издержки производства прибыль. Так же справедливо, хотя на первый взгляд не так очевидно, что более длительная прочность той части капитала, которая состоит из машин или зданий, оказывает совершенно такое же влияние, как и больший размер капитала. Подобно тому как мы только что предположили крайний случай с машиной, полностью изнашивающейся за 1 год работы, давайте допустим противоположный и еще более крайний случай с машиной, которая существует вечно и не требует ремонта. В этом случае, который также хорош в качестве иллюстрации, как если бы он был возможным, отпадет необходимость в возмещении фабриканту 500 ф. ст., отданных им за машину, поскольку он постоянно имеет в своем распоряжении саму машину, стоящую 500 ф. ст., но, как и раньше, он должен получить прибыль на нее. Поэтому товар Б, продававшийся в предыдущем примере за 1,2 тыс. ф. ст., из которых 1 тыс. ф. ст. возмещала капитал, а 200 ф. ст. были прибылью, теперь может быть продан за 700 ф. ст., состоящих из 500 ф. ст., возмещающих заработную плату, и 200 ф. ст. прибыли на весь капитал. Следовательно, прибыль составляет в стоимости товара Б 200 ф. ст. из 700, или 2/7, или 28 4/7 %, всей стоимости, тогда как у товара А она, как и раньше, составляет 1/6, или 16 2/3 %. Это, конечно, чисто идеальный случай, так как никакая машина или другая часть основного капитала не может быть вечной; но, чем долговечнее она, тем ближе приближаемся мы к этому идеальному случаю и тем в большей мере прибыль входит в доход. Если, например, машина, стоящая 500 ф. ст., за каждый год работы теряет 1/5 своей стоимости, то для возмещения этой потери к доходу должны быть добавлены 100 ф. ст., и цена товара составит 800 ф. ст. Поэтому прибыль составит в цене 200 ф. ст, из 800, или 1/4 цены, что все же гораздо больше 1/6, или 200 ф. ст. из 1,2 тыс.
Из неравенства пропорций, в которых в различных занятиях прибыль входит в авансированные капиталистом средства и, следовательно, в доходы, на которые он рассчитывает, вытекают два следствия, касающиеся стоимости. Одно из них заключается в том, что товары не обмениваются просто пропорционально труду, потребовавшемуся для их производства, даже если мы примем во внимание постоянное неравенство в оплате различных видов труда. Мы уже пояснили это на примере с вином, теперь мы дадим дальнейшее подтверждение этому, приведя пример с товарами, изготовленными машинами. Представим себе, как и раньше, товар А, произведенный непосредственным трудом, стоившим 1 тыс. ф. ст. Вместо же товара Б, изготовленного непосредственным трудом, стоящим 500 ф. ст., и машиной, стоящей 500 ф. ст., представим себе товар В, изготовленный непосредственным трудом, стоящим 500 ф. ст., с помощью машины, которая была произведена также непосредственным трудом, стоившим 500 ф. ст., причем на изготовление машины требуется: год и она изнашивается за год работы, а прибыль, как и раньше, равна 20 %. Товары А и В произведены одинаковыми количествами труда, оплаченного по одной цене, товар А обходится в 1 тыс. ф. ст. непосредственного труда, товар В только в 500 ф. ст., но его цена доводится до 1 тыс. ф. ст. трудом, затраченным на постройку машины. Если бы труд или его вознаграждение были единственным элементом издержек производства, эти два предмета могли бы обмениваться друг на друга. Но будут ли они обмениваться в действительности? Несомненно, нет, так как, если машина сделана за год с затратами, равными. 500 ф. ст., и прибылью в 20 %, то естественная цена машины составит 600 ф. ст., включая дополнительные 100 фунтов, которые должны быть авансированы производителем товара В сверх других его расходов и возмещены ему с прибылью в 20 %. Поэтому, тогда как товар А продается за 1,2 тыс. ф. ст., товар В не может постоянно продаваться меньше чем за 1,32 тыс. ф. ст.
Второе следствие состоит в том, что каждое повышение или понижение общего уровня прибыли будет оказывать влияние на стоимости. Правда, оно будет не повышать или понижать общий уровень стоимости (что, как мы уже часто говорили, является логически несообразным и не возможным), а изменять степень влияния на стоимость вещей различий в сроках ожидания прибыли. Когда две вещи, произведенные одинаковым количеством труда, имеют неодинаковую стоимость, потому что одна из них должна приносить прибыль за большее число лет или месяцев, чем другая, это различие стоимости будет больше, когда прибыль больше, и меньше, когда прибыль меньше. Вино, которое должно приносить прибыль за 5 лишних лет по сравнению с сукном, будет превосходить его по стоимости гораздо значительнее, когда прибыль равна 40 %, чем когда она равна 20 %. Товары А и В, которые, хотя и производились одинаковым количеством труда, продавались за 1,2 тыс. ф. ст. и 1,32 тыс. ф. ст., т. е. с разницей в 10 %, продавались бы, если бы прибыль была вдвое ниже, за 1,1 тыс. ф. ст. и 1,155 тыс. ф. ст., т. е. с разницей в 5 %.
Из сказанного следует, что даже общее повышение заработной платы, когда оно сопряжено с некоторым действительным увеличением издержек на труд, в какой-то степени влияет на стоимости. Оно не влияет на них так, как имеют обыкновение предполагать, т. е. не повышает их общий уровень. Но увеличение издержек производства понижает прибыль и поэтому уменьшает естественную стоимость вещей, в которую прибыль входит в пропорции выше средней, и повышает стоимость вещей, в которую она входит в пропорции ниже средней. Когда прибыль падает, понижается относительная стоимость всех товаров, в производстве которых значительную роль играют машины, особенно если машины очень долговечны, или, что равносильно сказанному, повышается относительная стоимость других предметов. Эту истину выражают иногда в скорее правдоподобной, чем правильной форме, когда говорят, что рост заработной платы повышает стоимость. Вещей, произведенных трудом, по сравнению с вещами, произведенными машинами. Но вещи, изготовленные машинами, совершенно так же, как и любые другие вещи, произведены трудом, а именно трудом, который произвел сами машины, и единственная разница в том, что прибыль входит в несколько большей мере в стоимость тех вещей, при изготовлении которых применялись машины, хотя главной статьей издержек по-прежнему является труд. Поэтому лучше связывать этот результат с падением прибыли, чем с ростом заработной платы, тем более что это последнее выражение крайне двусмысленно и внушает скорее мысль об увеличении реального вознаграждения работника, чем о том, что единственно относится в данном случае к делу, а именно об издержках на труд для хозяина.
§ 6. Помимо естественных и необходимых элементов издержек производства – труда и прибыли, – есть другие элементы, искусственные и случайные, такие, например, как налог. Налог на солод – такая же часть издержек производства этого товара, как заработная плата работников. Издержки, связанные с налогом, также как издержки, обусловленные природой вещей, должны быть возмещены через обычную прибыль в стоимости продукции, иначе производство вещей прекратится. Но влияние налогообложения на стоимость подчиняется тем же условиям, что и влияние на нее заработной платы и прибыли. Влияние оказывает не общее, а дифференцированное налогообложение. Если бы все производства облагались налогом с таким расчетом, чтобы со всех прибылей взимался бы одинаковый процент, соотношение между стоимостями нисколько бы не нарушалось. Если бы налогом было обложено только несколько товаров, их стоимость повысилась бы, и, если бы только немногие товары остались не обложенными налогом, их стоимость упала бы. Если бы одна половина товаров была обложена налогом, а другая нет, стоимость первой половины возросла бы, а стоимость второй упала бы относительно другой половины. Это необходимо для того, чтобы уравнять ожидаемые прибыли во всех занятиях, без чего облагаемые налогом занятия были бы в конце концов, если не сразу же, покинуты. Но всеобщее равное налогообложение, не нарушающее соотношения между различными производствами, не может оказать никакого влияния на стоимости.
До сих пор мы предполагали, что все средства и приспособления, входящие в издержки производства товаров, – это предметы, собственная стоимость которых зависит от их издержек производства. Однако некоторые из них могут принадлежать к классу предметов, количество которых не может быть увеличено ad libitum (по желанию) и которые поэтому, если спрос превышает известный объем, приобретают стоимость, определяемую редкостью продукта. Материалом для многих декоративных изделий, производимых в Италии, служат вещества, называемые rosso, giallo и verde antico, о которых утверждают – не знаю, насколько справедливо, – что их можно получать только из обломков античных колонн и других декоративных элементов, поскольку каменоломни, в которых первоначально добывался камень, истощены или затеряны*. Материал такого рода, если на него предъявляется большой спрос, должен иметь определяемую редкостью стоимость, и эта стоимость входит в издержки производства, а следовательно, в стоимость готового изделия. Кажется, приближается время, когда наиболее дорогие меха начнут испытывать влияние стоимости, определяемой редкостью материала. До сих пор уменьшение числа дающих эти меха пушных зверей в пустынных просторах Сибири и по берегам полярных морей влияло на стоимость только посредством увеличения труда, который требуется для получения установленного количества товара, поскольку, несомненно, в течение некоторого времени еще будет возможно получать товар в гораздо большем количестве, затрачивая достаточное количество труда.
* [1862 г.] Некоторые из этих каменоломен, кажется, были вновь найдены и опять разрабатываются.
Но определяемая редкостью стоимость увеличивает издержки производства прежде всего тогда, когда в нем участвуют силы природы. Эти силы, когда они никем не присвоены и веяний может их получить, не входят в издержки производства, не считая труда, который может потребоваться, чтобы сделать их пригодными к использованию. Даже когда они присвоены, они обладают стоимостью, как мы уже видели, не в силу простого факта присвоения, а в силу их редкости, т. е. Ограниченности предложения. Но также несомненно, что часто они действительно обладают стоимостью, определяемой редкостью вещи. Представим себе водопад в таком месте, где фабрик требуется больше, чем может быть обеспечено силой воды, использование водопада будет иметь определяемую редкостью стоимость, достаточную для того, чтобы или понизить спрос до размеров предложения, или оплатить со здание искусственной силы паровой или какой-нибудь другой, равной по эффективности силе воды.
Поскольку сила природы является вечным достоянием и приносит пользу только продуктам, получаемым вследствие постоянного применения, обычный способ извлекать выгоды из владения ею – это получение годового эквивалента, уплачиваемого лицом, пользующимся силой, из суммы его выручки. Этот эквивалент всегда можно называть и его обыкновенно называют рентой. Поэтому вопрос о влиянии, которое присвоение сил природы оказывает на стоимости, часто формулируется так: входит ли рента в издержки производства? И наиболее известные политэкономы отвечают на него отрицательно. Сильное искушение прибегнуть к такому безоговорочному утверждению испытывают даже те, кто осведомлен об оговорках, с которыми следует делать подобного рода утверждения, так как последние, бесспорно, запечатлевают в сознании общий принцип с большей твердостью, чем если бы он был и в теории огражден всеми его практическими ограничениями. Но подобные утверждения озадачивают, вводят в заблуждение и производят невыгодное для политической экономии впечатление, будто она пренебрегает очевидны ми фактами. Нельзя отрицать, что иногда рента входит в издержки производства. Если я покупаю или беру в аренду участок земли и строю на нем суконную фабрику, земельная рента законно образует часть моих издержек производства, которые должны быть возмещены в стоимости продукта. А поскольку все фабрики строятся на земле, и большинство из них в местах, где земля особенно ценна, рента, уплачиваемая за нее, должна в среднем быть возмещена в стоимости всех вещей, изготовленных на фабриках. Но в каком смысле справедливо утверждение о том, что рента не входит в издержки производства и не влияет на стоимость сельскохозяственной продукции, будет показано в следующей главе. •
§ 1. Мы исследовали законы, определяющие стоимость товаров двух классов: первого небольшого класса товаров, количество которых строго ограниченно, а стоимость полностью определяется спросом и предложением, за исключением того, что их издержки производства (если они вообще имеются) образуют минимум, ниже которого не может постоянно находиться стоимость; и второго обширного класса товаров, количество которых может быть ad libltum (по желанию) увеличено трудом и капиталом, а издержки производства устанавливают как максимум, так и минимум стоимости, по которому они могут постоянно обмениваться. Но есть еще третий подлежащий рассмотрению класс товаров – это товары, имеющие не одни и те же, а меняющиеся издержки производства; их количество всегда может быть увеличено трудом и капиталом, но не при одинаковых затратах труда и капитала; известное их количество может быть произведено при данных издержках, по дополнительное количество только с большими издержками. Эти товары образуют промежуточный класс, обладающий некоторыми характерными особенностями обоих других классов. Главный представитель этого класса – сельскохозяйственная продукция. Мы уже многократно упоминали ту основную истину, что в сельском хозяйстве при данном состоянии мастерства удвоение затрат труда не всегда удваивает продукцию, что, если возникает потребность в большем количестве продукции, дополнительное снабжение достигается с большими издержками, чем первоначальное. Если в какой-нибудь деревне, где от земли требуется в настоящее время давать 100 квартеров зерна, рост населения создал необходимость выращивать еще 100 квартеров за счет распашки худших, пока еще не обрабатывавшихся земель или путем более тщательной обработки уже распаханных земель, то в дополнительных 100 квартерах или по крайней мере в некоторой их части удельные издержки могут вдвое или втрое превысить, удельные издержки в прежнем урожае.
Если первые 100 квартеров были выращены с одинаковыми затратами (при обработке только лучших земель) и если эти затраты вознаграждаются с обычной прибылью при цене 20 шилл. за квартер, естественной ценой пшеницы до тех пор, пока она не потребуется в большем количестве, будут 20 шилл.; и цена пшеницы может подняться выше или опуститься ниже этого уровня только из-за превратностей погоды или других случайных изменений в предложении. Но если население местности возрастет, то наступит время, когда для того, чтобы прокормить его, потребуется получать с земли уже свыше 100 квартеров. Мы должны исходить из того, что всякое снабжение из-за границы в нашем случае недоступно. Согласно принятой гипотезе, в местности не может быть произведено более 100 квартеров без перехода к обработке худших земель или без замены существующей системы возделывания более дорогостоящей. Ни того ни другого нельзя добиться без повышения цены. Это повышение цены будет постепенно вызвано увеличением спроса. Когда цена повысилась, но не настолько, чтобы возмещать издержки производства дополнительного количества зерна с обычной прибылью, увеличившаяся стоимость ограниченного предложения близка по своему характеру к определяемой редкостью стоимости. Предположим, что обрабатывать менее плодородные или более удаленные земли невыгодно при выручке меньше 25 шилл. за квартер и что эта цена необходима также для вознаграждения дорогостоящих операций, с помощью которых может быть получен дополнительный продукт на лучших землях. Если это так, то цена будет повышаться вследствие увеличения спроса, пока не дойдет до 25 шилл. Эта сумма станет отныне естественной ценой, ценой, без которой не будет производиться то количество зерна, на которое предъявляется спрос обществом по этой цене. Такая цена может удерживаться еще некоторое время; она могла бы постоянно оставаться такой, если бы не росло население. Достигнув этого уровня, цена не будет вновь постоянно понижаться (хотя она может временно упасть вследствие случайного избытка в предложении) и не будет расти до тех пор, пока общество в состоянии получать нужное количество зерна без увеличения издержек производства.
В этом объяснении я пользовался понятием «цена» как удобным символом стоимости из-за большей привычности этого понятия; так я буду поступать и впредь, когда это покажется мне необходимым.
В рассматриваемом случае различные части общей массы произведенного зерна имеют различные издержки производства. Хотя дополнительные 20, или 50, или 150 квартеров были произведены с издержками, пропорциональными цене 25 шилл., первоначальные 100 квартеров по-прежнему производятся ежегодно с издержками, пропорциональными цене 20 шилл. Это само собой разумеется, если первоначальный и дополнительный продукт производятся на землях различного качества. Но это также справедливо и в том случае, если они производятся на одной и той же земле. Предположим, что земля лучшего качества, приносившая 100 квартеров по 20 шилл., стала приносить 150 квартеров благодаря дорогостоящему способу, прибегать к которому было бы неразумно, не рассчитывая на цену 25 шилл. Издержки, делающие необходимой цену 25 шилл., производитель понес только ради 50 квартеров; первые 100 он мог бы постоянно производить с первоначальными издержками и с прибылью на это количество от общего роста цены, вызванного увеличением спроса, никто поэтому не понес бы дополнительных расходов ради дополнительных 50 квартеров, если бы они одни полностью не окупили эти расходы. Следовательно, 50 квартеров будут производиться по их естественной цене, пропорциональной их издержкам производства, тогда как другие 100 будут теперь приносить по 5 шилл. с квартера сверх их естественной цены.
Если производство любой, даже самой небольшой, части предложения неизбежно требует определенной цены, эту цену приобретет и все остальное количество. Мы не можем покупать одну булку дешевле, чем другую, потому лишь, что зерно, из которого она сделана, было выращено на более плодородной почве и обошлось его производителю дешевле. Поэтому стоимость товара (мы подразумеваем его естественную, или, что то же самое, его среднюю, стоимость) определяется стоимостью той части предложения, которую производят и доставляют на рынок с наибольшими затратами. Таков закон стоимости последнего из трех классов, на которые подразделяются все товары.
§ 2. Если часть продукции, полученная при самых не благоприятных условиях, приобретает стоимость, пропорциональную издержкам ее производства, все остальные части, полученные при более благоприятных условиях, будучи продаваемы, как и должно, по той же самой стоимости, приобретают стоимость, более чем пропорциональную издержкам их производства. Строго говоря, их стоимость не является стоимостью, определяемой редкостью предметов, так как определяется условиями производства товара, а не той степенью дороговизны, которая необходима для понижения спроса до уровня ограниченного предложения. Однако владельцы этих частей продукции пользуются привилегией: они получают стоимость, при носящую им большую, чем обычная, прибыль. Если это преимущество зависит от какой-то особой льготы, такой, как освобождение от уплаты налога, какого-то их личного превосходства, физического или умственного, какого-нибудь особого, известного только им приема, от того, что они владеют большим, чем другие люди, капиталом, или от разных иных причин, которые можно было бы перечислить, то они удерживали бы это преимущество за собой как дополнительный выигрыш иной прибыли на капитал в виде своего рода монопольной прибыли. Но если, как в том случае, который мы более обстоятельно рассматриваем, преимущество зависит от владения силой природы особенного качества, например землей, более плодородной, чем та, что определяет общую стоимость товара, и если эта природная сила не принадлежит самим производителям, лицо, владеющее ею, может взыскать с них в форме ренты всю дополнительную прибыль, полученную от пользования этой силой. Мы пришли, таким образом, другим путем к закону ренты, который был исследован нами в заключительной главе кн. II. Рента, как мы опять видим, – это разница между неравными доходами на различные части капитала, задействованного в земледелии. Какой бы излишек ни приносила любая часть сельскохозяйственного капитала сверх того, что приносит такое же количество капитала на худшей земле или при самом дорогостоящем способе обработки, к какому заставляет прибегать существующий в обществе спрос, этот излишек естественно будет уплачен из того капитала в виде ренты владельцу земли, на которой был применен капитал.
Долгое время политэкономы, в том числе даже Адам Смит, полагали, что продукт земли всегда имеет монопольную стоимость, потому что (как они утверждали) в дополнение к обычной норме прибыли он всегда приносит что-то еще в качестве ренты. Теперь мы видим, что это ошибочное мнение. Предмет не может иметь монопольную стоимость, когда его предложение можно увеличить в неограниченных размерах, если только мы готовы взять на себя соответствующие расходы. Если зерна выращивается не больше теперешнего количества, то только потому, что стоимость не поднялась достаточно высоко, чтобы вознаградить дополнительное производство. Всякая земля (не предназначаемая для другого употребления или для удовольствия), которая при нынешней цене и существующих способах обработки может приносить обычную прибыль, будет почти наверняка обрабатываться при условии, что не возникнет никакого искусственного препятствия, даже если бы и ничего не оставалось на уплату ренты. До тех пор пока есть хоть какая-нибудь пригодная для обработки земля, которую при нынешней цене вообще нельзя обрабатывать с прибылью, должно быть также некоторое количество земли чуть получше, которая будет приносить обычную прибыль, но не даст ничего для уплаты ренты, и эта земля, если она находится в границах хозяйства, будет обрабатываться земледельцем, а если она не относится к хозяйству, то, вероятно, ее собственником или другим лицом. По крайней мере некоторое количество такой земли обязательно должно возделываться.
Вследствие этого рента не образует части издержек производства, которые определяют стоимость сельскохозяйственной продукции. Несомненно, можно представить себе обстоятельства, при которых она могла бы входить в издержки производства, и при этом в очень большой мере. Можно представить себе страну, которая столь густо заселена и в которой вся пригодная для обработки земля обрабатывается в таких масштабах, что для производства любого дополнительного количества зерна потребовалось бы больше труда, чем могла бы прокормить эта дополнительная продукция; и если мы предположим, что в таком положении оказался бы весь мир или страна, лишенная поставок из-за границы, то при продолжающемся росте населения как земля, тю, и ее продукция действительно возвысились бы до монопольной цены или до цены, определяемой редкостью предметов. Но в действительности такое положение дел не могло сложиться никогда и нигде; оно возможно разве тошно на каком-нибудь островке, отрезанном от остального мира; и нет никакой опасности, что оно сложится в будущем. Его, несомненно, нет ни в одной из стран, известных в настоящее время. Монополия, как мы видели, может оказывать влияние на стоимость только посредством ограничения предложения. Во всех странах каких бы то ни было размеров пригодной для обработки земли имеется больше, чем ее обрабатывается сейчас; и, пока имеется любой такой излишек земли определенного качества, это равносильно тому, что она существует в неограниченном количестве. На практике ограниченно только предложение земель лучшего качества, и даже за эти земли нельзя требовать такую ренту, которая позволила бы еще не обрабатываемым землям конкурировать с ними; рента за участок земли должна быть несколько меньше всего избытка его производительности по сравнению с лучшей из тех земель, обработка которых еще неприбыльна, т. е. Она должна почти равняться избытку производительности по сравнению с худшей землей, которую выгодно обрабатывать. Из реально используемых земель и капиталов те, что находятся в самых неблагоприятных условиях, не приносят ренты; но именно эти земли и капиталы определяют издержки производства, которые регулируют стоимость всей продукции. Таким образом, как мы могли уже заметить, рента является не причиной стоимости, а ценой привилегии, которую неравенство прибыли в различных частях сельскохозяйственного продукта дарует всем частям, кроме тех, что произведены в самых неблагоприятных условиях.
Короче говоря, рента просто уравнивает прибыли различных сельскохозяйственных капиталов, давая землевладельцу возможность присваивать весь излишек дохода, обусловленный естественными преимуществами его земли. Если бы все землевладельцы единодушно отказались от своей ренты, они просто передали бы ее земледельцам, не принеся этим никакой пользы потребителю, так как существующая цена на зерно оставалась бы необходимым условием производства части поставляемого продукта, а если его часть приобретет такую цену, то ее приобретает и весь продукт. Поэтому рента, если ее искусственно не увеличивают ограничительные законы, не ложится бременем на потребителя и наносит народу такой же ущерб, как если бы ее удерживало или взыскивало эквивалент в форме земельного налога государство, что превратило бы ренту в фонд, служащий о щей пользе, а не пользе частных лиц.
§ 3. Сельскохозяйственные продукты не единственные товары, имеющие одновременно несколько отличающихся друг от друга издержек производства и приносящие в силу существующей здесь разницы ренту, пропорциональную ей. Рудники могут служить та им же примером. Почти все виды сырья, извлекаемые из недр земли: металлы, уголь, драгоценные камни и т. п., – добываются в рудниках, значительно различающихся по своему богатству, т. е. приносящих при одинаковых затратах труда и капитала весьма неодинаковое количество продукта. Отсюда вполне резонно возникает вопрос, почему же самые богатые рудники не разрабатываются в такой мере, чтобы полностью обеспечивать рынок? Подобный вопрос не может возникнуть в отношении земли, так как само собой разумеется, что самые плодородные земли просто не могли бы полностью удовлетворить спрос в густозаселенной стране, и даже из того продукта, который они приносят, часть добывается с таким же трудом и затратами, какие необходимы для выращивания такого же количества на худшей земле. Иначе обстоит дело с рудниками; по крайней мере оно обстоит так не во всех случаях. Возможно, бывают случаи, когда из того или иного пласта в данный момент нельзя извлечь больше определенного количества руды, потому что пласт выходит на поверхность на ограниченном участке, на котором нельзя одновременно использовать больше определенного числа работников. Но этого нельзя сказать в отношении всех рудников. Например, на угольных шахтах следует искать какую-то иную причину ограничения предложения. В одних случаях владельцы ограничивают объем добычи, чтобы не слишком быстро истощить запасы угля в шахте; в других – владельцы объединяются в союзы, чтобы, ограничивая производство, поддерживать монопольную цену. Но каковы бы ни были причины, фактом остается разработка шахт и рудников, богатых ископаемыми в различной степени; и, поскольку стоимость продукции должна быть пропорциональна издержкам производства на худшем руднике (учитывая как его запасы, так и местоположение), она превышает издержки производства на лучшем руднике. Поэтому все рудники, превосходящие по продуктивности худший из реально разрабатываемых рудников, будут приносить ренту, равную излишку продукта. Они могут приносить даже больше того, также как ренту может приносить и худший рудник Но поскольку число рудников сравнительно невелико, переход по качеству от одного рудника к другому не столь же плавен, как у земель разного качества; и спрос может быть таков, что стоимость продукции будет значительно превышать издержки производства на худшем из эксплуатируемых рудников, оставаясь в то же время недостаточной для перехода к разработке еще более плохих рудников. В данном интервале продукция действительно имеет стоимость, определяемую редкостью продукта.
В качестве еще одного примера назовем рыбный промысел. Районы рыбного промысла в открытом море никем не присваиваются, но в озерах и реках они почти всегда имеют своих владельцев, также как устричные отмели и другие специфические участки промысла на побережье. В качестве конкретного примера мы можем взять лов лосося. В одних реках водится намного больше лосося, чем в других. Но каждая из них, не истощая своих запасов, может удовлетворить лишь самый ограниченный спрос. Спрос такой страны, как Англия, можно удовлетворить, лишь организуя лов лосося во многих различных реках с неодинаковой продуктивностью, причем стоимость должна быть достаточной для возмещения издержек добычи рыбы в самой непродуктивной из этих рек. Поэтому все другие реки, если они находятся в руках собственников, будут приносить ренту, равную стоимости избытка выловленной в них рыбы. Рента не может быть намного выше этого излишка, если есть другие доступные реки, в которых водится лосось и которые из-за их удаленности или меньшей продуктивности еще не вовлечены в снабжение рынка рыбой. Если таких рек нет, стоимость, несомненно, может подняться до определяемой редкостью стоимости, и тогда худшие из эксплуатируемых рыбных промыслов смогут приносить значительную ренту.
И в случае с рудниками, и в случае с рыбными промыслами естественный ход событий может быть нарушен открытием нового рудника или нового района рыбного промысла, превосходящего по качеству некоторые из уже эксплуатируемых. Первый результат такого события – увеличение предложения, что, разумеется за счет уменьшения стоимости, вызывает увеличение спроса. Эта уменьшенная стоимость может оказаться уже недостаточной для возмещения издержек на худших из разрабатываемых рудников или рыбных промыслов, из-за чего их могут забросить. Если более продуктивные рудники или рыбные промыслы после добавления к ним вновь открытых производят нужное количество товара по понизившейся стоимости, соответствующей их сократившимся издержкам производства, падение стоимости окажется долговременным и, следовательно, произойдет соответствующее уменьшение ренты на тех рудниках или в тех районах рыбного промысла, эксплуатация которых продолжалась. В данном случае, когда положение вещей урегулировано надолго, результат будет состоять в том, что в общей иерархии рудников или рыбных промыслов, насыщающих рынок своей продукцией и отличающихся различной продуктивностью, окажутся отсечены низшие ступени, тогда как на любом более высоком уровне в иерархию будет включена новая ступень, и худшим из рудников или рыбных промыслов, т. е. тем, который регулирует величину ренты на более доходных рудниках или рыбных промыслах и стоимость товара, станет рудник или рыбный промысел, обладающий более высокой продуктивностью, чем тот, какой прежде регулировал величину ренты и стоимости.
Наряду с земледелием земля используется и для других целей, особенно как место проживания, и в этом последнем случае она приносит ренту, определяемую принципами, сходными с уже установленными. Земельная рента за место, на котором выстроено здание, и рента за сад или парк, прилегающие к нему, будут не меньше той, которую та же земля приносила бы в сельском хозяйстве, но они могут и превышать ее; при этом излишек предстает в виде компенсации за красоту или удобство местоположения, а удобство часто состоит в предоставлении более широких возможностей для получения денежной выгоды. Предложение удивительно красивых земельных участков обычно ограниченно, и поэтому, если на них предъявляется большой спрос, они приобретают определяемую редкостью стоимость. Стоимость земельных участков, более удобных по своему расположению, регулируется обычными законами ренты. Земельная рента на участок под дом в маленькой деревне только чуть-чуть выше ренты за такой же клочок земли в открытом поле, но рента на участок под магазином в Чипсайде превзойдет такую ренту на всю ту сумму, в какую люди оценивают благоприятные возможности для торгового предприятия в наиболее заселенных местах. Рента за хранение грузов на пристани, за использование силы воды и многие другие привилегии легко анализируется на основе использования сходных принципов.
§ 4. В промышленности излишек прибыли, аналогичный ренте, встречается чаще, чем иногда предполагают. Возьмем, например, патент или исключительную привилегию на использование процесса, уменьшающего издержки производства. Если стоимость продукта продолжает регулироваться затратами тех, кто вынужден использовать старый процесс, владелец патента получит излишек прибыли, равный преимуществу его процесса над прежним. Этот излишек прибыли, по существу, сходен с рентой и даже принимает ее форму тогда, когда владелец патента разрешает другим производителям пользоваться его привилегией за некую годовую плату. До тех пор пока он и те, кого он включил в состав участников привилегии, производят недостаточное для насыщения всего рынка количество товара, первоначальные издержки производства, являясь необходимым условием производства части товара, будут регулировать стоимость всего товара, а владелец патента окажется в состоянии получать ренту в полном объеме того преимущества, которое дает ему его способ. Правда, на первых порах он, вероятно, откажется от части своей выгоды ради того, чтобы продавать товар по ценам ниже, чем цены других производителей; вызванное им увеличение предложения понизит стоимость и сделает торговлю невыгодной для тех, кто не разделяет с ним его привилегии; многие из них поэтому прекратят полностью или будут постепенно ограничивать свои операции или же войдут в соглашение с владельцем патента; по мере того как он расширит предложение своего товара, их предложение сократится, а стоимость тем временем будет оставаться несколько пониженной. Но если он неожиданно прекратит свои операции еще до того, как рынок окажется полностью насыщенным товаром, произведенным с помощью нового производственного процесса, положение вещей вновь приспособится к тому, что было естественной стоимостью до сделанного изобретения, и выгода от улучшения будет причитаться только владельцу патента.
Излишек прибыли, который получает тот или иной производитель или торговец в силу своих исключительных способностей к делу или его исключительной организации, по своему характеру похож на ренту. Если бы все его конкуренты имели те же самые преимущества и пользовались ими, выгода перешла бы к потребителям за счет уменьшения стоимости товара; наш производитель удерживает эту выгоду за собой только потому, что он может поставлять на рынок свой товар с издержками производства, меньшими, чем те, которыми определяется его стоимость. В действительности же все преимущества, которыми одно лицо располагает по отношению к конкуренту, будь то естественные или приобретенные, личные или являющиеся результатом социального устройства, вводят товар в третий класс и уподобляют обладателя преимущества получателю ренты. Заработная плата и прибыль представляют собой всеобщие элементы производства, тогда как ренту можно считать отражающей его отличительные и специфические элементы: всякая разница в пользу конкретных производителей или в пользу производства в конкретных условиях является источником прибыли, которая, хотя и не называется рентой, поскольку она не уплачивается периодически одним лицом другому, управляется тем не менее законами, совершенно одинаковыми с законами ренты. Цена, уплачиваемая за отличительное преимущество в производстве товара, не может входить в общие издержки его производства.
Совершенно очевидно, что в отдельных случаях товар может приносить ренту даже при самых невыгодных условиях его производства, по только тогда, когда на некоторое время он оказывается в положении тех товаров, предложение которых абсолютно ограниченно, и поэтому продается по стоимости, определяемой редкостью. Но это положение никогда не бывает, не было и не может быть постоянным ни для одного из главных товаров, приносящих ренту; оно возможно только в результате их близящегося истощения, если это минеральные продукты (на пример, уголь), или в результате роста населения, продолжающегося после того, как дальнейшее увеличение производства стало невозможным, т. е. В случае, когда этому событию должен предшествовать длительный период почти неизбежного прогресса человеческой культуры и усовершенствований, которые не позволяют нам считать этот случай сколько-нибудь вероятным.
§ 1. И вот мы подошли тому весьма удобному месту, которое позволяет нам оглянуться назад и окинуть взглядом тот путь, который мы проделали с начала этой книги. Вот как выглядят принципы теории стоимости в той мере, в какой мы их пока установили.
I. Стоимость – относительное понятие. Стоимость вещи означает то количество какой-то другой вещи или вещей вообще, на которое она обменивается. Поэтому стоимость всех вещей не может одновременно повышаться или понижаться. Такое явление, как общее повышение или общее понижение стоимостей, невозможно. Всякое повышение одной стоимости предполагает уменьшение другой, а всякое падение первой – рост второй.
II. Временная, или рыночная, стоимость вещи зависит от спроса и предложения: она повышается, когда растет спрос, и понижается, когда увеличивается предложение. Однако спрос меняется вместе со стоимостью: при дешевизне вещей он обычно больше, чем при их дороговизне; и стоимость всегда устанавливается такой, чтобы спрос равнялся предложению.
III. Помимо временной стоимости, у вещей есть также постоянная, или, как ее еще можно назвать, естественная, стоимость, к которой всегда стремится вернуться рыночная стоимость после любого своего изменения; и эти колебания уравновешивают друг друга, в результате чего в среднем товары обмениваются примерно по их естественной стоимости.
IV. Естественная стоимость некоторых вещей – это стоимость, определяемая их редкостью, но в большинстве своем вещи естественно обмениваются друг на друга пропорционально издержкам их производства, или пропорционально тому, что можно назвать их стоимостью издержек.
V. Определяемую редкостью стоимость естественно и постоянно имеют вещи, предложение которых не может быть увеличено вовсе или в той мере, чтобы полностью удовлетворить спрос, какой предъявлялся бы на них по стоимости издержек.
VI. Монопольная стоимость означает определяемую редкостью стоимость. Монополия не может придать стоимость какой-либо вещи иначе чем посредством ограничения ее предложения.
VII. Каждый товар, предложение которого может быть безгранично увеличено трудом и капиталом, обменивается на другие вещи пропорционально издержкам, необходимым для производства и доставки на рынок самой дорогой части требующегося количества товара. Естественная стоимость выступает синонимом стоимости издержек, а стоимость издержек некой вещи означает стоимость издержек производства самой дорогой части объема ее выпуска.
VIII. Издержки производства состоят из нескольких элементов, некоторые из них постоянны и всеобщи, а другие случайны. Всеобщие элементы издержек производства – это заработная плата и прибыль на капитал. Случайные элементы – это налоги и любые дополнительные издержки, вызванные определяемой редкостью стоимостью некоторых из необходимых элементов производства.
IX. Рента не составляет элемента издержек производства товара, который приносит ее, исключая случаи (скорее воображаемые, чем реально существующие), когда она выступает результатом и носителем стоимости, определяемой редкостью. Но когда земля, способная приносить ренту в сельском хозяйстве, служит какой-то иной цели, рента, которую она приносила бы, оказывается элементом издержек производства товара, для создания которого она используется.
Х. Если пренебречь случайными элементами, то вещи, количество которых может быть увеличено безгранично, естественно и постоянно обмениваются друг на друга в соответствии с относительными размерами заработной платы, которая должна быть уплачена за их производство, и относительными размерами прибыли, которая должна быть получена капиталистами, выплачивающими эту заработную плату.
XI. Относительные размеры заработной платы не зависят от размеров самой заработной платы. Высокая заработная плата не делает стоимости высокими, также как низкая заработная плата не делает их низкими. Относительные размеры заработной платы зависят в определенной мере от относительного количества необходимого труда и относительных размеров его вознаграждения.
XII. Точно также относительная норма прибыли не зависит от размеров самой прибыли, и высокая или низкая прибыль не делает стоимости высокими или низкими. Относительный размер прибыли зависит отчасти от сравнительной продолжительности времени использования капитала и отчасти от относительной нормы прибыли в различных сферах деятельности.
XIII. Если две вещи произведены одинаковым количеством труда и этот труд одинаково оплачивается и если на заработную плату работников требуется авансировать капиталы на одно и то же время и характер занятий не предполагает постоянной разницы в нормах прибыли, получаемой на эти капиталы, то эти две вещи будут в среднем обмениваться друг на друга независимо от того, высоки или низки заработная плата и прибыль и велико или не значительно количество затрачиваемого труда.
XIV. Если одна из двух вещей в среднем имеет большую стоимость, чем другая, причина должна заключаться в том, что для ее производства требуется или большее количество труда, или род труда, который постоянно оплачивается выше; или в том, что капитал или часть капитала, идущие на содержание этого труда, должны авансироваться на больший срок; или, наконец, в том, что производству сопутствуют определенные обстоятельства, которые требуется вознаграждать постоянно посредством более высокой нормы прибыли.
XV. Из всех этих элементов наиболее важный – количество труда, необходимого для производства, влияние других гораздо слабее, хотя все они имеют важное значение.
XVI. Чем ниже прибыли, тем менее важными становятся второстепенные элементы издержек производства и тем меньше отклоняются стоимости товаров от стоимости, пропорциональной количеству и качеству труда, необходимого для их производства.
XVII. Но всякое падение прибыли понижает в некоторой степени стоимость издержек производства вещей, изготовленных многочисленными или долговечными машинами, и повышает стоимость вещей, сделанных вручную; и всякое повышение прибыли дает противоположный результат.
§ 2. Такова общая теория меновой стоимости. Однако необходимо заметить, что в этой теории рассматривается система производства, организуемая капиталистами ради получения прибыли, а не работниками ради поддержания существования. В той мере, в какой мы примем это последнее предположение – а в большинстве стран мы должны принять его, по крайней мере в отношении сельскохозяйственной продукции, в весьма значительной степени, – те из предыдущих теорем, которые касаются зависимости стоимости от издержек производства, потребуют некоторой модификации. Все они исходят из того, что цель и намерение производителя заключаются в извлечении прибыли из своего капитала. Отсюда следует, что он должен продавать свой товар по цене, приносящей ему обычную норму прибыли, иначе говоря, он должен обменивать его на другие товары по стоимости издержек. Но крестьянин собственник, испольщик и даже крестьянин-фермер или арендатор, т. е. работник, независимо от того, как мы его назовем, ведущий производство за свой собственный счет, ищет не сферы приложения для своего небольшого капитала, а сферы выгодного использования своего времени и труда. Его расходы сверх идущих на содержание самого себя и семьи настолько малы, что почти всю выручку от продажи продукции составляет плата за труд. Когда ему и его семье удается прокормиться продукцией своего хозяйства (и, возможно, одеться в материалы, выращенные в нем и выработанные на дому), его можно сравнить – в том, что касается дополнительного вознаграждения, полученного от продажи излишнего продукта, – с теми работниками, которые, извлекая средства для существования из независимого источника, могут позволить себе продавать свой труд по любой цене, какая представится им достойной соответствующих усилий. Крестьянин, у которого на содержание себя и своей семьи идет часть своего продукта, нередко будет продавать остаток по цене гораздо ниже той, что составила бы стоимость издержек производства такого же объема продукции у капиталиста.
Однако даже в этом случае существует минимум, или внутренний предел, стоимости. Продукт, доставляемый крестьянином на рынок, должен приносить ему выручку, равную стоимости всех необходимых предметов, которые он вынужден покупать; кроме того, он должен давать ему возможность платить ренту. При обработке земли крестьянином рентой не управляют принципы, только что изложенные в предыдущих главах; рента или определяется обычаем, как в случае с испольщиками, или, если она устанавливается в ходе конкуренции, зависит от уровня заселенности территории. Следовательно, в этом случае рента – элемент издержек производства. Крестьянин должен работать, пока не покроет свою ренту и цену всех купленных им необходимых предметов. После этого он будет продолжать работу только в том случае, если сможет продавать свой продукт по такой цене, какая возьмет верх над его отвращением к труду.
Только что упомянутый минимум – это то, что крестьянин должен получить в обмен за весь излишек своего продукта. Но поскольку этот излишек не является твердо установленным количеством, а может быть больше или меньше сообразно со степенью трудолюбия земледельца, минимальная стоимость всего излишка не сообщает никакой минимальной стоимости какому-то определенному количеству товара. Поэтому при таком положении дел едва ли можно сказать, что стоимость вообще зависит от издержек производства. Она полностью зависит от спроса и предложения, т. е. От соотношения между величиной излишка продуктов питания, который решают произвести земледельцы, и численностью несельскохозяйственного или, точнее, некрестьянского населения. Если бы покупающий класс был многочислен, а производящий класс ленив, продукты питания могли бы постоянно иметь определяемую редкостью цену. Мне не приходилось слышать, чтобы подобный случай действительно где-либо имел место. Если производящий класс энергичен и трудолюбив, а покупающий класс малочислен, продукты питания будут чрезвычайно дешевы. Это тоже редкий случай, хотя некоторые районы Франции, возможно, приближаются к нему. А широко распространенными оказываются случаи, когда, как до последнего времени в Ирландии, класс крестьян ленив, а покупателей немного или когда крестьяне трудолюбивы, а городское население многочисленно и богато, как в Бельгии, северной Италии и некоторых районах Германии. Цена продукта будет приспосабливаться к этим различным обстоятельствам, если ее не изменят, как это часто бывает, конкуренция производителей, не имеющих отношения к крестьянам, или цены, существующие на иностранных рынках.
§ 3. Другую аномалию представляет собой продукция, выращенная рабами, по этот случай далеко не столь сложен. Рабовладелец – тот же капиталист, и его побуждение к производству заключается в получении прибыли на его капитал. Эта прибыль должна достигать обычной нормы. Что касается его расходов, он находится в таком же положении, как если бы его рабы были свободными работниками, трудящимися с их нынешней эффективностью и получающими заработную плату, равную издержкам на содержание рабов. Если по отношению к сделанной работе эти издержки меньше, чем была бы заработная плата за свободный труд, то настолько же больше прибыль рабовладельца, но если все другие производители в стране обладают тем же преимуществом, то оно совсем не повлияет на стоимости товаров. Влияние на стоимости товаров возможно лишь в том случае, если привилегия дешевого труда распространяется только на особые отрасли производства, а в остальных используются свободные работники с более высокой заработной платой. В этом случае, как и во всех случаях постоянного неравенства заработной платы в различных занятиях, цены и стоимости несут отпечаток подобного неравенства. Товары, произведенные трудом рабов, будут обмениваться на товары, произведенные трудом свободных работников, в пропорции меньше той, какая соответствовала бы количеству труда, потребовавшегося для их производства; стоимость первых будет меньше, а последних больше, чем в том случае, если бы рабства не существовало.
Дальнейшее приспособление теории стоимости к разнообразным существующим или возможным производственным системам может быть с большей пользой предоставлено вдумчивому читателю. Как хорошо сказал Монтескье: «Il ne faut pas toujours tellement épuiser un sujet, qu’on ne laisse rien à faire au lecteur. Il ne s’agit pas de faire lire, mais de faire penser»*. (Никогда не следует исчерпывать предмет до того, что уже ничего не остается на долю читателя. Дело не в том, чтобы заставить его читать, а в том, чтобы заставить его думать.)
* Моntеsquiеu. Esprit des Lois, liv. XI ad finem.
§ 1. До сих пор мы рассматривали общие законы стоимости, не вводя понятие денег (не считая изредка приводимых поясняющих примеров); теперь же наступило время дополнить вышесказанное этим понятием и рассмотреть, каким образом влияет на принципы взаимного обмена товаров использование того, что именуется средством обмена.
Чтобы понять многообразные функции средства обращения, лучше всего рассмотреть, каковы главные неудобства, которые мы испытывали бы, не имея такого средства. Первым и самым очевидным было бы отсутствие общей меры для стоимостей различного рода. Если бы портной шил только сюртуки и хотел купить хлеб или лошадь, то было бы очень хлопотно устанавливать, сколько хлеба он должен получить за сюртук или сколько сюртуков он должен отдать за лошадь. Всякий раз, когда он обменивал бы свои сюртуки на товар другого рода, расчеты должны были бы начинаться вновь на основе иных данных; и не могло бы быть ни текущих цен, ни правильной котировки стоимости, тогда как теперь у каждого предмета есть текущая цена, выраженная в деньгах, и портной преодолевает все трудности, оценивая свой сюртук в 4 или 5 ф. ст., а четырехфунтовый хлеб в 6 или 7 пенсов. Подобно тому как гораздо легче сравнивать различные расстояния, выражая их на общем языке футов и дюймов, также намного легче сравнивать стоимость посредством общего языка фунтов, шиллингов и пенсов. Никаким другим способом было бы нельзя расположить стоимость по порядку одну за другой или легко сосчитать сумму своей собственности; ко всему прочему гораздо легче установить и запомнить отношения многих вещей к одной вещи, чем их бесчисленные соотношения между собой. Это преимущество общего языка, на котором могут быть выражены стоимости, столь важно даже само по себе, что некий подобный способ их выражения и исчисления, вероятно, употреблялся бы, даже если бы фунт или шиллинг были не реальными вещами, а просто счетными единицами. Говорят, что существуют африканские племена, у которых на самом деле принят этот несколько искусственный способ. Они исчисляют стоимость вещей посредством известного рода счетных денег, называемых макутами. Они говорят, что одна вещь стоит 10 макут, другая – 15, третья – 20*. В действительности нет вещи, называемой макутой: это общепринятая единица для более удобного сравнения вещей друг с другом.
* Моntеsquiеu. Esprit des Lois, liv. XXII; ch. 8.
Но эта выгода составляет только незначительную часть экономической пользы, которую приносит употребление денег. Неудобства натурального обмена настолько велики, что без определенного более удобного средства осуществления обмена разделение занятий едва ли могло быть доведено до сколько-нибудь значительных размеров. Портной, у которого нет ничего, кроме сюртуков, мог бы умереть с голоду прежде, чем сумел бы найти кого-нибудь, имеющего для продажи хлеб и желающего купить сюртук; кроме того, он не захотел бы получить сразу столько хлеба, сколько стоил бы сюртук, а разделить сюртук не возможно. Поэтому каждый человек всегда спешил бы отдать свой товар в обмен на какую-то вещь, которая, возможно, и не удовлетворяла бы его собственные непосредственные потребности, но пользовалась бы большим и все общим спросом и была бы легко делима, так как это позволило бы ему быть уверенным в том, что, располагая этой вещью, он способен купить все, имеющееся в продаже. Предметы первой необходимости обладают этими свойствами в высокой степени. Хлеб чрезвычайно легко делим и является предметом всеобщего желания. Тем не менее это предмет не такого рода, какой необходим, так как ни кто не желает иметь сразу продуктов питания больше, чем требуется для немедленного потребления, если только не ожидается неурожай; поэтому владелец пищевых продуктов никогда не может быть уверен, что немедленно найдет на них покупателя, а их большая часть испортится, если эти продукты не будут быстро проданы. Вещь, которую люди могут избрать для того, чтобы, располагая ею, делать покупки, должна не только быть делимой и пользоваться большим спросом, по должна также не портиться при хранении. Это ограничивает выбор очень небольшим числом предметов.
§ 2. По молчаливому согласию почти все народы в очень раннем периоде своего существования остановились на определенных металлах, в первую очередь золоте и серебре, как отвечающих этой цели. Никакие другие вещества не соединяют в себе в такой большой степени все необходимые качества со множеством второстепенных преимуществ. На низшей ступени развития общества самое сильное влечение, не считая потребности в пище и одежде, а при известном климате только потребности в пище, люди испытывают к личным украшениям и к тому роду отличий, которые приобретаются редкостью или дороговизной таких украшений. После того как оказывались удовлетворенными непосредственные жизненные потребности, каждый стремился накопить как можно больше вещей, одновременно дорогих и способных служить украшением, какими являлись главным образом золото, серебро и драгоценные камни. Это были вещи, которые каждый хотел иметь и на которые с наибольшей уверенностью можно было найти покупателей, желавших получить их в обмен на любой вид продукции. Они принадлежали к числу самых непортящихся из всех предметов. Их можно было также легко переносить и прятать (малая масса этих вещей обладала огромной стоимостью); последнее соображение было весьма важным в смутные времена. Драгоценные камни уступают золоту и серебру по своей делимости и бывают очень разного качества, для точной оценки которого требуется приложить значительные усилия. Золото и серебро в высшей степени делимы и в чистом виде всегда бывают одного и того же качества, в то же время их чисто та может быть установлена и удостоверена органом власти.
Поэтому, хотя в одних странах в качестве денег использовались меха, в других скот, в китайской Татарии кубики сильно спрессованного чая, на побережье Западной Африки раковины, называвшиеся каури, а в Абиссинии и в наши дни куски горной соли, хотя даже из металлов порой избирались менее ценные, как, например, железо в Лакедемоне из-за насаждавшегося властями аскетизма, медь в ранний период Римской республики ввиду бедности народа, золоту и серебру обычно отдавалось предпочтение у народов, которые были в состоянии получить их путем добычи, торговли или захвата. К качествам, с самого начала говорившим в их пользу, добавилось еще одно, значимость которого раскрывалась только постепенно. Они относятся к числу товаров, которые испытывают самое малое влияние любой из причин, вызывающих колебания стоимости. Ни один товар не свободен полностью от таких колебаний. Золото и серебро с начала истории испытали одно сильное долговременное изменение стоимости вследствие открытия американских рудников и несколько временных колебаний вроде того, которое в последнюю великую войну1 было вызвано оттоком драгоценных металлов в скрытые запасы и в казну огромных армий, постоянно пребывавших в полевых условиях. В нынешние времена открытие новых месторождений, столь богатых, как рудники Уральских гор, калифорнии и Австралии2, может стать началом другого периода падения их стоимости, о глубине которого сейчас было бы бесполезно рассуждать. Но в целом никакие другие товары не подвергаются столь незначительному воздействию причин, вызывающих колебания. Издержки производства золота и серебра колеблются в меньшей мере, чем издержки производства почти всех других вещей. А вследствие такой устойчивости их суммарное наличие всегда столь велико по сравнению с годовой добычей, что влияние на стоимость даже изменения издержек производства не бывает внезапным, поскольку необходим весьма продолжительный отрезок времени для сокращения существующего наличия драгоценных металлов. Впрочем, заметное увеличение их количества также не слишком быстрый процесс. Поэтому золото и серебро лучше, чем любой другой товар, подходят для того, чтобы служить предметом сделок, связанных с получением или уплатой определенного количества денег через значительный промежуток времени. Если бы обязательство выражалось в зерне, то в течение одного года неурожай мог бы вчетверо увеличить бремя намеченного платежа, а в течение другого обильный урожай мог бы низвести его до 1/4. Если бы было оговорено осуществление платежа сукном, то любое промышленное изобретение могло бы раз и навсегда уменьшить платеж до 1/10 его первоначальной стоимости. Такое случалось даже тогда, когда оговаривался платеж золотом и серебром, но сильное падение их стоимости после открытия Америки, продолжающееся до сих пор3, служит единственным достоверным примером да и в этом случае изменения происходили чрезвычайно медленно, в течение многих лет.
1 [То есть в наполеоновские войны.]
2 [Так начиная с 3-го издания (1852 г.). В 1-м издании (1848 г.): «..столь богатых, как рудники Уральских гор и Сибири». Во 2-м издании (1849 г.): «к которым теперь можно добавить Калифорнию».]
3 [«продолжающееся до сих пор» добавлено во 2-е издание (1849 г.).]
Когда золото и серебро реально стали средством обмена, превратившись в вещи, за которые люди обычно продавали и на которые они обычно покупали все, что им требовалось продать или купить, изобретение чеканки монет стало делом само собой разумеющимся. С помощью этого процесса металл делили на удобные части которые могли быть сколь угодно малы и находились в определенном соотношении между собой, этим устранялись хлопоты по взвешиванию и проверке пробы при всякой смене владельцев, т. е. неудобство, которое при мелких покупках скоро стало бы нестерпимым. Правительства нашли выгодным для себя взять эту операцию в собственные руки и запретить всякую чеканку частным лицам; действительно, их гарантия нередко была единственной, которой можно было доверять, однако и это доверие бывало очень часто незаслуженным, так как расточительные правительства до самого недавнего времени редко испытывали угрызения совести, когда ради ограбления своих кредиторов они предоставляли всем другим должникам разрешение грабить их кредиторов, прибегая к махинациям, связанным с понижением денежного стандарта, – к этому самому откровенному из всех способов мошенничества, состоящему в том, чтобы, назвав шиллинг фунтом, получить возможность аннулировать долг в 100 ф. ст. уплатой 100 шилл. План был бы также прост и также хорошо отвечал бы своему назначению, если бы в законодательном порядке было установлено, что «сотня» должна всегда означать 5; это вызвало бы такое же сокращение во всех денежных контрактах и вовсе не было бы более бесстыдным. Использование подобных политических приемов все еще продолжают рекомендовать, но к ним перестали прибегать, разве только изредка через выпуск бумажных денег; в этом случае характер операции из-за большей непонятности законов обращения бумажных денег оказывается чуть мене явным.
§ 3. Деньги, когда их употребление стало привычным, выступают средством распределения доходов между различными членами общества и мерой, с помощью которой оценивается личное имущество. Так как люди удовлетворяют свои разнообразные потребности всегда с помощью денег, в их умах возникает прочная ассоциация, заставляющая их считать, что деньги – это богатство в большей степени, чем любой другой товар, и даже те, кто всю свою жизнь занимаются производством самых полезных предметов, приобретают привычку считать эти предметы важными главным образом в силу их способности обмениваться на деньги. Человек, расстающийся с деньгами ради приобретения товаров, если только он не намеревается перепродать их, предстает в воображении как лицо, совершающее худшую сделку, чем человек, расстающийся с товарами ради получения денег; первый представляется расходующим свои средства, а второй приумножающим их. Это заблуждение, хотя теперь оно в некоторой мере рассеяно, долгое время было настолько сильным, что господствовало в сознании всех европейских государственных деятелей, как теоретиков, так и практиков.
Однако должно быть очевидно, что простое введение особого способа обмена вещей друг на друга, состоящего в том, чтобы вначале поменять вещь на деньги, а потом обменять деньги на что-то еще, не производит никакого существенного изменения в характере сделок. В действительности вещи покупаются не на деньги. Никто (кроме лица, добывающего золото или серебро) не извлекает свой доход из драгоценных металлов. Не фунты или шиллинги, которые человек получает еженедельно или ежегодно, составляют его доход; они являются известного рода квитанциями или распоряжениями, которые он может предъявить для оплаты в любом магазине и которые дают ему право на получение определенной стоимости в виде любого товара, какой он только пожелает. Фермер платит своим рабочим и своему землевладельцу этими квитанциями, так на это удобнее всего для него и для них; но действительный доход этих лиц состоит в известной доле его зерна, скота и сена, и нет существенной разницы в том, распределяет ли фермер эту долю прямо между ними или продает ее за них, отдавая этим лицам цену их доли; но поскольку, если бы он не продавал их долю, им самим пришлось бы заниматься этим, а сам он в любом случае выступает продавцом своей доли, постольку для всех будет лучше, чтобы он продавал их долю наряду со своей, оставляя рабочим больше свободного времени для работы, а землевладельцу – для праздности. Капиталисты, исключая производителей драгоценных металлов, не извлекают никакой части своего дохода из этих металлов, так как они получают их только в силу купли-продажи, отдавая взамен свой собственный продукт, тогда как всем другим лицам их доход уплачивается капиталистами или теми, кто получил эти средства от капиталистов; но так как капиталисты с самого начала не имеют ничего, кроме своего продукта, следовательно, он, и только он, обеспечивает все доходы; предоставляемые капиталистами. Короче говоря, в общественной экономике нет ничего более несущественного по своей природе, чем деньги, они важны лишь как хитроумное средство, служащее для экономии времени и труда. Это механизм, позволяющий совершать быстро и удобно то, что делалось бы и без него, хотя и не столь быстро и удобно, и, как у многих других механизмов, его очевидное и независимое влияние обнаруживается только тогда, когда он выходит из строя.
Введение денег не изменяет действия ни одного из законов стоимости, изложенных нами в предыдущих главах. Причины, по которым временная, или рыночная, стоимость вещей зависит от спроса и предложения, а средняя и постоянная стоимость – от издержек их производства, относятся к денежной системе так же, как и к системе натурального обмена. Вещи, которые посредством натурального обмена обменивались бы одна на другую, при продаже за деньги будут отданы за одинаковую сумму последних и поэтому будут по-прежнему обмениваться друг на друга, хотя процесс их взаимного обмена будет состоять из двух операций вместо одной. Деньги не меняют отношения товаров друг к другу; единственное впервые вводимое отношение – это отношение товаров к самим деньгам, определяющее, на сколь большую или сколь малую сумму денег они будут обмениваться, или, другими словами, какова будет меновая стоимость самих денег. И решение этого вопроса не представляет никакого труда, когда устранено заблуждение, вынуждавшее смотреть на деньги как на необычный предмет, не подчиняющийся тем же законам, что и другие предметы. Деньги – это товар, и, как и у других товаров, их стоимость определяется временно спросом и предложением, а постоянно и в среднем – издержками их производства. Следует дать достаточно подробное разъяснение приложимости этих принципов к деньгам ввиду той путаницы, которая царит в умах людей, научно не подготовленных к восприятию этого предмета, и которая объясняется остатками давнишних обманчивых ассоциаций, а отчасти обилием туманных и беспочвенных предположений, в последнее время опутавших этот вопрос политической экономии сильнее, чем любой другой. Поэтому стоимость денег будет рассмотрена мною в отдельной главе.
§ 1. К несчастью, в самом начале рассмотрения данного предмета мы должны покончить с существующей двусмысленностью этого выражения. Стоимость денег кажется понятием столь же точным, столь же далеким от возможности неверного истолкования, как и любой другой научный термин. Стоимость вещи – это то, на что она будет обмениваться; стоимость денег – это то, на что будут обмениваться деньги, покупательная сила денег. Если цены низки, на деньги можно купить много других вещей, и их стоимость, следовательно, высока; если цены высоки, на деньги можно купить мало других вещей, и деньги обладают низкой стоимостью. Стоимость денег обратно пропорциональна общему уровню цен: она падает, когда он повышается, и растет, когда он понижается.
Но, к сожалению, то же самое выражение используется в современном коммерческом языке в совершенно ином смысле. Деньги, которые обычно воспринимают как синоним богатства, особенно употребительны как термин, означающий богатство, когда оно выступает объектом займа. Когда одно лицо ссужает другого, точно так же как и когда оно платит другому заработную плату или ренту, оно передает не просто деньги, но право на получение по своему выбору известной стоимости из продукта страны; кредитор прежде купил это право, отдав за него часть своего капитала. В действительности это лицо ссужает не что иное, как определенный капитал, а деньги служат только средством передачи. Но капитал обычно переходит от кредитора к должнику посредством либо денег, либо письменного распоряжения о получении денег, во веяном случае, в деньгах производят подсчет и оценку капитала. Поэтому ссудный капитал повсеместно называют заемными деньга ми, рынок ссуд – денежным рынком; тех, у кого есть свободный для помещения в ссуду капитал, называют денежным классом, а эквивалент, даваемый за использование капитала, или, другими словами, процент, зовется не только процентом на деньги, но и вследствие еще большего искажения понятий – стоимостью денег. Это неправильное использование понятия, подкрепляемое некоторыми ошибочными представлениями, которые мы укажем и разъясним в дальнейшем*, породило общепринятое у деловых людей мнение, что стоимость денег, означающая норму процента, внутренне связана со стоимостью денег в ее настоящем смысле, т. е. со стоимостью или покупательной силой средства обращения. Несколько ниже мы еще вернемся к этому предмету; сейчас же достаточно сказать, что под стоимостью я всегда буду подразумевать меновую стоимость, а под деньгами – средство обмена, а не капитал, который переходит из рук в руки при помощи этого средства.
* См. гл. XXIII.
§ 2. Стоимость, или покупательная сила, денег зависит прежде всего от спроса и предложения. Но по отношению к деньгам спрос и предложение предстают в несколько ином виде, чем по отношению к другим предметам.
Предложение товара означает его количество, предлагаемое для продажи. Впрочем, не принято говорить, что деньги предлагаются для продажи. Обычно не говорят, что люди покупают или продают деньги. Это лишь случайная форма выражения. Фактически деньги, подобно другим вещам, покупаются и продаются всякий раз, когда другие вещи покупают и продают за деньги. Всякий, кто продает зерно, жир или хлопок, покупает деньги. Всякий, кто покупает хлеб, вино или одежду, продает деньги торговцу этими предметами. Деньги, на которые люди намереваются делать покупки, – это деньги, предлагаемые для продажи. Тогда предложение денег равняется тому их количеству, которое люди хотят израсходовать, т. е. Всем имеющимся в их распоряжении деньгам, за исключением той суммы, которую они откладывают про запас или по крайней мере держат при себе как резерв на случай не предвиденных обстоятельств в будущем. Короче говоря, предложение денег – это все деньги, находящиеся в обращении в данное время.
Спрос на деньги в свою очередь состоит из всех товаров, предложенных для продажи. Каждый продавец товаров является покупателем денег, а предлагаемые им товары представляют собой его спрос. Спрос на деньги отличается от спроса на другие предметы тем, что он ограничен только средствами покупателя. Спрос на другие товары представляет известную величину и не превышает ее, но на деньги спрос всегда так велик, каким он только может быть. Правда, люди могут отказаться от продажи и изъять свои товары с рынка, если они не могут получить за них цену, представляющуюся им достаточной. Но так бывает только тогда, когда они полагают, что цена повысится и они получат больше денег в результате ожидания. Если бы люди полагали, что цена будет постоянно низкой, они бы продали свои товары за столько, сколько можно было бы получить. Продажа торговцем своих товаров – это всегда sine qua non (непременное условие) его деятельности.
Подобно тому как все имеющиеся на рынке товары составляют спрос на деньги, все деньги составляют спрос на товары. Деньги и товары ищут друг друга с целью взаимного обмена. Они взаимно служат спросом и предложением. При характеристике явлений безразлично, говорим ли мы о спросе и предложении товаров или о спросе и предложении денег. Это равнозначные выражения.
Поясним это утверждение. И когда мы будем делать это, читатель заметит существенную разницу между вопросами, занимающими нас теперь, и теми вопросами, которые мы обсуждали раньше, касаясь стоимости. Рассматривая стоимость, мы интересовались только причинами, которые действовали на отдельные товары, не затрагивая остальных. Причины, которые в равной степени влияют на все товары, не оказывают воздействия на стоимости. Но, рассматривая отношение между товарами и деньгами, мы проявляем особый интерес именно к причинам, действующим на все без исключения товары. Мы сравниваем, с одной стороны, товары всех видов и, с другой – деньги, как вещи, которые должны быть обменены друг на друга.
Предположим, что при прочих равных условиях произошло увеличение количества денег, скажем в результате прибытия в данное место какого-нибудь иностранца, обладающего большими запасами золота и серебра. Когда он начинает тратить их (в данном случае несущественно, производительно или непроизводительно), он увеличивает предложение денег и тем самым увеличивает спрос на товары. Несомненно, прежде всего он увеличивает спрос только на товары определенного рода, а именно на те, которые он выбирает для покупки, он непосредственно повысит цену на них, и (до тех пор, пока речь идет о нем лично) только ее. Если он расходует свои средства на устройство званых вечеров, он повысит цены на пищу и вино. Если он тратит их на постройку фабрики, он повысит цены на труд и материалы. Но при более высоких ценах больше денег перейдет в руки продавцов этих различных товаров, и они, будь то рабочие или торговцы, располагая большей суммой денег на расходы, создадут повышенный спрос на все те предметы, которые они привыкли покупать; эти товары соответственно возрастут в цене, и так будет продолжаться до тех пор, пока рост цен не распространится на все предметы. Я говорю «на все предметы», хотя, конечно, возможно, что приток денег мог бы поступать в результате возникновения некоего нового класса потребителей или таким образом, при котором изменились бы соотношения между различными классами потребителей, так что в дальнейшем на одни товары расходовалась бы более значительная, чем раньше, доля национального дохода, а на другие – меньшая, точно также как если бы произошли изменения во вкусах и потребностях общества. Если бы дело обстояло именно так, то, до тех пор пока производство не приспособится к подобному изменению в соотношении спроса на различные предметы, реально изменятся стоимости, и одни вещи вырастут в цене больше, чем другие, тогда как третьи, возможно, не подорожают вовсе. Однако эти следствия, очевидно, были бы обусловлены не простым увеличением количества денег, а дополнительными обстоятельствами, сопутствующими ему. Теперь же нам остается рассматривать последствия увеличения количества денег как такового. Предположим, что количество денег у людей увеличилось, а потребности и склонности всего общества применительно к потреблению остались прежними; тогда увеличение спроса распространится на все предметы в равной мере, и произойдет всеобщее повышение цен. Мы могли бы допустить вместе с Юмом, что однажды утром каждый человек в стране, проснувшись, обнаружил бы у себя в кармане золотую монету; однако этот пример подразумевал бы изменение в соотношениях спроса на различные товары; и прежде всего предметы, представляющиеся роскошью для бедняков, выросли бы в цене в гораздо большей степени, чем другие вещи. Поэтому давайте лучше предположим, что к каждому фунту, или шиллингу, или пенсу, кто бы им ни обладал, вдруг добавился другой фунт, шиллинг или пенс. Это привело бы к увеличению денежного спроса и, следовательно, к увеличению денежной стоимости или цены на все виды предметов. Это увеличение стоимости не принесло бы никому пользы и не вызвало бы никакого изменения, кроме того, что вынудило бы подсчитывать большее число фунтов, шиллингов и пенсов. В этом случае произошло бы только увеличение стоимостей, выраженных в деньгах, т. е. В предмете, требующемся лишь для покупки других предметов, и никто не получил бы возможности приобрести их больше, чем прежде. Цены выросли бы в определенной пропорции, а стоимость денег упала бы в той же пропорции.
Следует заметить, что эта пропорция в точности соответствовала бы той, в какой увеличилось количество денег. Если бы вся сумма находящихся в обращении денег удвоилась, цены также выросли бы вдвое. Если бы она увеличилась на 1/4 той цены выросли бы на 1/4. Денег было бы на 1/4 больше, и все они использовались бы на покупку тех или иных товаров. По прошествии времени, достаточного для того, чтобы увеличившееся предложение денег достигло всех рынков или (согласно привычной метафоре) проникло во все каналы обращения, все цены выросли бы на 1/4. Но общее повышение цен не зависит от этого процесса распространения и выравнивания. Даже если бы одни цены выросли больше, а другие меньше, их среднее повышение составило бы 1/4. Это необходимое следствие того факта, что за одно и то же количество товаров давалось бы на 1/4 больше денег. Поэтому общий уровень цен в любом случае был бы на 1/4 выше.
Аналогичное воздействие на цену будет в том случае, если мы предположим, что вместо увеличения количества денег произошло уменьшение массы товаров; и прямо противоположное воздействие оказало бы увеличение массы товаров или уменьшение количества денег. Если бы в распоряжении общества находилось меньше денег, а количество товаров для продажи оставалось прежним, в целом за них уплатили бы меньше и они были бы проданы по пониженным ценам, пониженным также ровно настолько, насколько уменьшилась бы сумма денег. Таким образом, при прочих равных условиях стоимость денег меняется обратно пропорционально количеству денег: всякое увеличение количества понижает их стоимость, а всякое уменьшение повышает ее в совершенно одинаковой пропорции.
Надо заметить, что это – специфическое свойство денег. Мы не сочли справедливым в отношении всех товаров вывод, что всякое уменьшение предложения повышает стоимость точно пропорционально существующей нехватке или что всякое увеличение предложения понижает ее в точной пропорции к излишку. Стоимость одних вещей меняется обычно в большей степени, чем пропорционально их излишку или недостатку, а стоимость других – обычно в меньшей степени, потому что в обычных условиях желание получить вещь может быть сильнее или слабее, и сумма денег, которую люди готовы истратить на нее, будучи так или иначе ограниченной, может в очень неодинаковой степени испытывать влияние определенных затруднений, связанных с ее приобретением или отсутствием таковых. Что же касается денег, которыми желают обладать как всеобщим покупательным средством, спрос на них состоит из всего того, что есть у людей для продажи; и их желание продавать ограничивается только отсутствием товаров, которые они могли бы предложить. Поскольку в любом случае все товары обмениваются на все деньги, поступающие на рынок для расходования, эти товары станут продаваться за меньшую или большую сумму денег, смотря по тому, сколько их будет на рынке – меньше или больше.
§ 3. Исходя из того, что было сказано, позволим себе на минуту предположить, что все продающиеся в стране товары в любое время обмениваются на все деньги, существующие и находящиеся в обращении в то же самое время; или, другими словами, что в стране всегда находится в обращении количество денег, равное по стоимости всем товарам, продающимся в ней в это же самое время. Но это было бы совершенно ошибочное предположение. Израсходованные деньги равны по стоимости купленным на них товарам; по количество израсходованных денег и количество находящихся в обращении денег – это разные вещи. Когда деньги переходят из рук в руки, одна и та же денежная единица расходуется много раз, прежде чем все имеющиеся в продаже в данное время вещи будут куплены и окончательно уйдут с рынка; и каждый фунт или доллар нужно засчитывать за столько фунтов или долларов, сколько раз он перешел из рук в руки для достижения этой конечной цели. Кроме того, основная часть товаров должна учитываться неоднократно не только потому, что большинство предметов проходит через руки нескольких групп фабрикантов и торговцев, прежде чем примет форму, в которой они окончательно потребляются, но и потому, что в периоды спекуляций (а все времена более или менее таковы) одни и те же товары нередко многократно перекупаются для перепродажи с прибылью, и это повторяется до тех пор, пока их не купят для окончательного потребления.
Если мы допустим, что количество продаваемых товаров и общее число их перепродажи – это твердо установленные величины, то стоимость денег будет зависеть от их количества и от среднего числа переходов каждой денежной единицы из рук в руки в процессе торговли. Все проданные товары (считая каждую перепродажу как продажу такого же дополнительного количества товаров) были обменены на всю сумму денег, умноженную на число покупок, сделанных в среднем каждой денежной единицей. Следовательно, если количество товаров и число сделок постоянно, стоимость денег обратно пропорциональна их количеству, помноженному на так называемую скорость обращения. А количество денег, находящихся в обращении, равно денежной стоимости всех проданных товаров, поделенной на число, выражающее скорость обращения.
Выражение «скорость обращения» нуждается в некоторых комментариях. Его не следует понимать как означающее число покупок, сделанных каждой денежной единицей за данное время. Время тут не требуется принимать во внимание. Общество может быть в таком состоянии, что каждая денежная единица с трудом совершает более чем одну покупку в год; но, если это происходит в силу малого числа сделок – небольшого объема предпринимательской деятельности, недостаточной активности торговли или потому, что та торговля, которая ведется, протекает в основном в форме натурального обмена, – это не служит причиной понижения цены или повышения стоимости денег. Существенный момент состоит не в том, как часто одни и те же деньги переходят из рук в руки за данный отрезок времени, а в том, как часто они переходят из рук в руки для осуществления данного объема торговых операций. Мы должны сравнивать число покупок, совершенных с помощью денег за данное время, не с самим временем, а с проданными в течение его товарами. Если каждая денежная единица перешла из рук в руки в среднем 10 раз за то время, как стоимость проданных товаров составила 1 млн. ф. ст., то очевидно, что для распространения этих товаров потребовалось 100 тыс. ф. ст. И наоборот, если в обращении находятся 100 тыс. ф. ст. и каждая денежная единица при покупке товаров переходит из рук в руки по 10 раз в месяц, то ежемесячный объем продаж товаров должен в среднем достигать 1 млн. ф. ст.
Так как оборот «скорость обращения» малопригоден для выражения единственной вещи, которую сколько-нибудь важно выражать с его помощью, и способен породить заблуждения в отношении рассматриваемого предмета, вызывая в сознании представление, совершенно отличное от предполагаемого, было бы разумно избавиться от этого оборота, заменив его другим, яснее передающим понятие, которое он должен выразить. Какое-нибудь иное выражение, вроде «эффективность денег», хотя оно и не безупречно, подошло бы больше, поскольку оно привлекло бы внимание к объему сделанной работы, не внушая мысли о ее оценке по времени. А пока не найден подходящий термин, мы должны довольствоваться тем, что будем выражать понятие, когда можно ожидать двусмысленности, описывая его многословно (потому что только так можно адекватно передать его), а именно будем говорить о среднем числе покупок, совершенных каждой денежной единицей для выполнения данной денежной суммы сделок.
§ 4. Утверждение, сделанное нами относительно зависимости общего уровня цен от количества денег, находящихся в обращении, следует понимать как утверждение, применимое только к такому положению дел, когда деньги, т. е. золото или серебро, выступают исключительно орудием обмена и действительно переходят из рук в руки при каждой покупке, а кредит не известен ни в одной из своих форм. Если же в действие вступает кредит как покупательное средство, отличное от наличных денег, то, как мы увидим дальше, связь между ценами и общей массой средств обращения оказывается гораздо менее прямой и тесной и уже не допускает столь простого способа ее выражения. Но, исследуя столь сложный предмет, как денежное обращение и цены, необходимо заложить в основание нашей теории глубокое понимание простейших случаев, которые мы будем постоянно обнаруживать лежащими в основе случаев, возникающих на практике. Утверждение, что увеличение количества денег повышает цены, а уменьшение понижает их, является простейшим в теории денежного обращения, и без него у нас не было бы ключа ни к одному из ее других положений. Но при любом состоянии дел, кроме самого простого и примитивного, о котором мы уже говорили, это утверждение справедливо только при прочих равных условиях, а что это за прочие условия, которые должны быть равными, мы еще не готовы определить. Однако и сейчас мы в состоянии указать на одну-две предосторожности, с которыми нужно принимать этот принцип, пытаясь использовать его для практического объяснения явлений; предосторожности, тем более необходимые, что данное утверждение, хотя оно и представляет научную истину, в последние годы служило основой возникновения большего числа ложных теорий и ошибочных истолкований фактов, чем любое другое утверждение, касающееся обмена. Со времени возобновления актом 1819 г. размена бумажных денег на монету и особенно со времени торгового кризиса 1825 г. излюбленным объяснением любого повышения или понижения цен служило «денежное обращение»; и, как большинство общераспространенных теорий, эта догма использовалась почти без учета условий, необходимых для того, чтобы она была верной.
Например, обычно предполагают, что если увеличивается количество денег в стране или всех существующих денег вообще, то за этим обязательно должен последовать рост цен. Но это вовсе не такое уж неизбежное следствие. Стоимость любого товара определяется не его наличным количеством, а его количеством, предлагаемым для продажи. Каково бы ни было количество денег в стране, воздействие на цены окажет только та их часть, которая поступает на товарный рынок и действительно обменивается там на товары. Все, что увеличивает размеры этой части денег в стране, ведет к повышению цен. Но откладываемые в запас деньги не оказывают влияния на цены. Деньги, накапливаемые индивидуумами на непредвиденные обстоятельства, которые, однако, не возникли, не влияют на цены. Деньги в казне Английского банка, равно как и деньги, сохраняемые в качестве резерва частными банкирами, не влияют на цены, пока их не извлекут. Но даже в этом случае они не оказывают влияния, если только их не извлекли для расходования на товары.
Часто происходит, что даже значительное количество ввозимых в страну денег действительно инвестируется1 как капитал и снова вывозится из страны, нисколько не повлияв на товарные рынки, а повлияв только на рынок ценных бумаг, или, как его обыкновенно, хотя и неправильно, называют, денежный рынок. Вернемся к уже приводившемуся в качестве примера случаю с иностранцем, прибывшим в страну с большим запасом денег. Мы предполагали, что он использует свои средства на покупку товаров для своего личного потребления или постройку фабрики и наем рабочих, и в любом случае он caeteris paribus (при прочих равных условиях) вызвал бы повышение цен. Но весьма возможно, что вместо достижения одной из этих целей он предпочитает вложить свое состояние в получение определенного процента; предположим, что он сделал это самым банальным образом, вступив в конкуренцию за получение части фондовых ценностей, казначейских векселей, железнодорожных облигаций, торговых трат, закладных и т. п., которые всегда находятся на руках у публики. Поступая таким образом, он бы повысил цену этих различных видов ценных бумаг или, другими словами, понизил бы ставку процента; и, поскольку это нарушило бы ранее существовавшее соотношение между ставками процента на капитал внутри страны и за границей, это, возможно, побудило бы кое-кого из тех, у кого есть ищущий применения оборотный капитал, направлять его для инвестирования за границу вместо того, чтобы покупать в своей стране ценные бумаги по повышенной цене. Этим путем могло бы уйти такое количество денег, какое поступило прежде, тогда как для товарных цен их временное пребывание в стране осталось бы бесследным. Рассматриваемый случай заслуживает пристального внимания, и теперь начинают признавать тот факт, что перемещение драгоценных металлов из страны в страну в большей степени, чем предполагали ранее, обусловливается состоянием рынка ссуд в различных странах и в меньшей – ценами.
1 [«Инвестируется» заменило «Используется» в 3-м издании (1852 г.).]
Во избежание серьезной ошибки при истолковании торговых явлений необходимо затронуть еще один вопрос. Если в какое-то время наблюдается увеличение числа денежных сделок, что всегда может произойти под влиянием изменений в спекулятивной деятельности и даже под влиянием смены времен года (поскольку отдельные виды сделок совершаются только в соответствующие времена года), то расширение денежной массы, которое только пропорционально этому увеличению числа сделок и длится не дольше его, не ведет к повышению цен. Ежеквартально, когда Английский банк выплачивает дивиденды, по государственным ценным бумагам количество денег, находящихся в руках у публики, внезапно увеличивается; по оценкам, это увеличение составляет от 1/5 до 2/5 общей суммы банкнот Английского банка. Тем не менее это никогда не оказывает никакого влияния на цены; и всего через несколько недель денежная масса вновь сокращается до своих обычных размеров за счет простого сокращения спроса (после столь обильного обеспечения наличными деньгами) на получение денег у Английского банка в форме дисконта и ссуд. Подобным образом колеблется количество денег в сельскохозяйственных районах в различные времена года. Меньше всего денег наблюдается в августе, «К рождеству их количество постепенно увеличивается и достигает своих наибольших размеров примерно к благовещению, когда земледелец обычно приготовляет деньги для внесения ренты и летних налоговых платежей» и когда он в основном обращается за ссудой к провинциальным банкирам. «Эти изменения происходят с той же регулярностью, что и смена времен года, и также мало нарушают равновесие на рынках, как и ежеквартальные колебания количества банкнот Английского банка. Как только завершаются дополнительные платежи, излишек денег», оценивающийся в полмиллиона, «так же безусловно и немедленно вновь поглощается и исчезает»*.
* Fullаrtоn. Regulation of Currencies, 2nd edit., р. 87-89.
Если бы не ожидалось появления дополнительного количества денег для осуществления этих дополнительных платежей, должно было бы произойти одно из трех событий: либо нужно было бы совершать платежи без денег, прибегая к одному из тех способов, которые позволяют обходиться без них; либо следовало бы увеличить скорость обращения, с тем чтобы одна и та же сумма денег совершала большее количество платежей; либо, если бы ни одно из этих событий не произошло, пришлось бы изымать деньги для дополнительных платежей с товарных рынков, и следовательно, должны были бы упасть цены. Увеличение количества средств обращения, соответствующее по своим размерам и продолжительности временной напряженности деловых операций, не повышает цен, а лишь препятствует их падению.
В дальнейшем в нашем исследовании будут указаны многие другие оговорки, с которыми следует принимать утверждение о том, что стоимость средства обращения зависит от спроса и предложения и обратно пропорциональна количеству средств обращения2; ограничения, которые при сложной системе кредита, вроде существующей в Англии, делают это утверждение крайне неточным отражением реального положения дел.
2 [Дальнейшая часть предложения была добавлена в 4-е издание (1857 г.), где утверждение характеризовалось как «совершенно неточное выражение реального положения дел». В 5-м издании 1862 г.) «крайне» заменено на «совершенно».]
§ 1. Но и стоимость денег не более точно, чем стоимость всех других товаров, определяется спросом и предложением. конечным регулятором их стоимости выступают издержки производства.
Конечно, мы предполагаем, что денежное обращение предоставлено самому себе. Правда, правительства не всегда пускали его на «самотек». Они пытались препятствовать изменению количества денег в соответствии со стихийными законами и старались регулировать его по своему усмотрению, обычно с намерением удержать в стране большее количество денег, чем их оставалось бы в противном случае. До недавнего времени политика всех правительств состояла в том, чтобы запрещать экспорт и переплавку денег, тогда как, поощряя экспорт и сдерживая импорт других вещей, они стремились обеспечить постоянный приток денег к себе в страну. Таким образом правительства потворствовали укоренению двух предрассудков: они привлекали или думали, что привлекают, больше денег в страну, что они считали равносильным увеличению богатства; и доставляли или думали, что доставляют, всем производителям и торговцам высокие цены, которые люди всегда принимают за действительное преимущество, хотя оно и не является таковым.
В своей попытке искусственно определять стоимость денег, регулируя их предложение, правительства никогда не преуспевали в такой степени, в какой им хотелось бы, даже таким образом, как они рассчитывали. Их запреты на экспорт или переплавку монеты никогда не отличались действенностью. Товар столь малого в сравнении с его стоимостью объема не составляет труда провезти контрабандой и тем более переплавить: в этой связи даже самые строгие меры не могли предотвратить этих действий. Весь риск, какой правительство имело возможность придать им, перевешивался весьма умеренной прибылью*. Стремясь к той же цели иным, более окольным путем, а именно создавая трудности на пути превращения выручки за экспорт товаров из денег в какой-нибудь другой товар, правительства не были столь же неудачливы. Правда, им не удавалось обеспечить постоянный приток денег к себе в страну; но они были в состоянии в известной мере удерживать количество денег выше его естественного уровня и этим устраняли исключительную зависимость стоимости денег от причин, которые определяют стоимость предметов при отсутствии искусственного вмешательства.
* Влияние запрета не может быть, однако, столь уж незначительным, как предполагали некоторые авторы, разрабатывавшие этот вопрос. Факты, приведенные Фуллартоном в примечании на с. 7 его труда «Regulation of Currencies», показывают, что, для того чтобы монета пошла в тигель, требовался больший, чем этo обычно представляли, процент разницы в стоимости между монетой и слитком.
Однако мы должны допустить существование такой ситуации, когда денежное обращение не регулируется искусственно, а осуществляется свободно. При таком положении и допуская, что за чеканку монет не взимается плата, стоимость денег будет соответствовать стоимости слитка, из которого они изготовлены. Золотые или серебряные монеты весом в фунт и слиток того же веса будут в точности обмениваться друг на друга. Если исходить из того, что денежное обращение свободно, металл в виде слитка не сможет стоить больше, чем в виде монет, так как, поскольку они могут быть переплавлены без всякой потери времени и почти без всяких затрат, это, конечно, делалось бы до тех пор, пока количество денег в обращении не уменьшилось бы настолько, чтобы их стоимость сравнялась со стоимостью слитков такого же веса. Однако можно было бы думать, что, хотя монета не может иметь меньшую стоимость, она может и являясь прошедшим обработку товаром, естественно, будет иметь большую стоимость, чем пошедший на нее слиток, в силу того же принципа, в соответствии с которым холст обладает большей стоимостью, чем равная ему по весу льняная пряжа. Это было бы справедливо, если бы правительство в Англии и в некоторых других странах не чеканило монету любому, кто предоставляет металл, бесплатно. Труд и расходы по чеканке, если ими не обременяют владельца монет, не повышают стоимости предмета. Если бы правительство открыло контору, где, получив известное количество льняной пряжи, оно возвращало бы холст такого же веса всякому, кто обращался бы с такой просьбой, холст стоил бы на рынке не больше, чем пошедшая на него льняная пряжа. Как только монеты становятся хоть на йоту дороже слитка, владельцам слитков становится выгодно посылать их для чеканки. Но если правительство перекладывает издержки чеканки, что вполне разумно, на владельца слитка, взимая сбор для покрытия издержек (что делается путем возврата монет, весящих несколько меньше, чем полученный слиток, и называется сбором за право чеканки), стоимость монет превысит стоимость слитка в размере этой пошлины.
Если бы монетный двор удерживал 1 % для оплаты расходов по чеканке, владельцам слитков было бы невыгодно пускать их в чеканку прежде, чем монеты оказались бы ценнее слитка по крайней мере на эту частицу. Поэтому стоимость монет поддерживалась бы на 1 % выше стоимости слитков, что возможно, только если количество монет было бы на 1 % меньше, чем при бесплатной чеканке.
Правительство могло бы попытаться извлекать прибыль из этого дела, вводя соответствующий сбор, но все, что оно брало бы за чеканку сверх ее издержек, приносило бы такую же прибыль частным лицам, занимающимся чеканкой. Чеканка отнюдь не сложная операция, хотя она и не так легка, как переплав; и при производстве полновесных монет установленной пробы частную чеканку очень трудно разоблачить. Поэтому, если бы чеканка полновесных монет приносила прибыль, ею бы обязательно занимались; и попытка правительства сделать сбор за право чеканки источником дохода потерпела бы неудачу. Точно также была бы сорвана всякая попытка поддерживать искусственно завышенную стоимость монеты не с помощью сборов, а путем отказа производить чеканку*.
* Хотя в Англии не взимается сбор за чеканку золотой монеты (так как монетный двор возвращает в виде монет ровно столько же по весу чистого металла, сколько он получил в виде слитка), после передачи слитка проходит несколько недель прежде, чем может быть получена монета, что вызывает потерю владельцем слитка процента, равносильного уплате им небольшой пошлины. По этой причине стоимость монет бывает обычно несколько выше стоимости содержащегося в них металла. Унция золота, соответствующая количеству металла в одном соверене, должна была бы стоить 3 ф. ст. 17 шилл. 10,5 пенса, но обычно она котировалась n 3 ф. ст. 17 шилл. 6 пенсов, пока закон о возобновлении хартии Английского банка 1844 г. не обязал Английский банк выдавать банкноты за все предлагаемые ему слитки по цене 3 ф. ст. 17 шилл. 9 пенсов за унцию.
§ 2. Итак, стоимость денег постоянно и – при свободном денежном обращении – почти немедленно согласуется со стоимостью металла, из которого они сделаны; при этом к стоимости металла добавляются или не добавляются издержки чеканки в зависимости от того, кто несет их – частные лица или государство. Это чрезвычайно упрощает рассматриваемый нами теперь вопрос, поскольку золотые и серебряные слитки – товары вроде любых других и их стоимость зависит, как и у других предметов, от их издержек производства.
Для большинства цивилизованных стран золото и серебро – это иностранные продукты, а условия, определяющие стоимость иностранных продуктов, порождают некоторые вопросы, которые мы еще не готовы рассмотреть. Поэтому пока мы должны предполагать, что страна, выступающая объектом нашего исследования, получает золото и серебро из своих собственных рудников, оставив на будущее рассмотрение того, насколько нуждаются в изменении паши выводы, чтобы быть приспособленными к более распространенной ситуации.
Из трех классов, на которые делятся товары: товары, предложение которых абсолютно ограниченно; товары, которые могут быть получены в неограниченных количествах при известных издержках производства; товары, которые могут быть получены в неограниченном количестве только при возрастающих издержках производства, – драгоценные металлы, будучи продукцией приисков, принадлежат к третьему классу. Поэтому их естественная стоимость в конечном счете соответствует издержкам производства в самых неблагоприятных из существующих условий, т. е. в самом худшем из рудников, которые необходимо разрабатывать для получения необходимого количества металла. Фунт золота в странах, добывающих этот металл, будет в конечном итоге иметь тенденцию обмениваться на такое количество любого другого товара, какое производится с издержками, равными издержкам его собственного производства, понимая под последними издержки на труд и затраты на наименее продуктивном из источников предложения, которые существующий в это время спрос заставляет разрабатывать. Средняя стоимость золота приводится в соответствие с его естественной стоимостью таким же образом, каким стоимость других предметов приводится в соответствие с их естественной стоимостью. Предположим, что оно продается дороже своей естественной стоимости, т. е. выше стоимости, равной по величине труду и издержкам по добыче и компенсации за риск, сопровождающий это производство, в котором 9 из 10 попыток оканчиваются обычно неудачей. Часть всей массы оборотного капитала, ищущего помещения, направится тогда в горное дело; добыча золота, таким образом, увеличится, а его стоимость понизится. Если, напротив, оно продавалось бы ниже своей естественной стоимости, владельцы золотых приисков не получали бы обычной прибыли и сократили бы объем своих работ; если бы падение стоимости было большим, на некоторых из наименее продуктивных приисков, возможно, вообще прекратились бы работы; и сокращение годовой добычи, не позволяющее полностью возмещать годовую убыль золота, постепенно уменьшило бы его количество и восстановило бы его стоимость.
При ближайшем рассмотрении этого процесса обнаруживаются следующие подробности. Если стоимость золота выше его естественной стоимости или стоимости издержек, а монеты, как мы видели, согласуются по стоимости со слитками, то деньги будут обладать высокой стоимостью, а цены на все предметы, включая труд, будут низки. Эти низкие цены понизят расходы всех производителей, но, поскольку их доходы тоже понизятся, это не принесет ни какой выгоды ни одному из производителей, кроме добытчика золота: доходы последнего от прииска не зависят от цены и будут такими же, как и раньше, а его расходы сократятся, в результате чего он получит дополнительную прибыль, что побудит его к увеличению производства. А бывает е converso (и наоборот), если стоимость металла падает ниже его естественной стоимости, это равносильно тому, что цены повысятся и денежные расходы всех производителей станут необычайно высоки; но у всех прочих производителей эти расходы будут возмещены возросшими денежными доходами, и только владелец прииска будет добывать не больше, чем раньше, металла, тогда как его расходы возрастут; поэтому его прибыль уменьшится или вовсе исчезнет, и он сократит свою добычу или совсем откажется от этого занятия.
Вот каким образом стоимость денег приводится в соответствие с издержками производства металла, из которого они сделаны. Однако, может быть, неплохо повторить сказанное нами раньше: пройдет немало времени прежде, чем совершится приспособление стоимости к издержкам производства у такого вызывающего всеобщее желание и в то же время весьма долговечного товара, как драгоценные металлы. Поскольку они очень широко используются в виде не только денег, но также посуды и украшений, их наличное количество всегда очень велико, тогда как изнашиваются они столь медленно, что достаточно сравнительно небольшого годового производства, чтобы удерживать предложение на прежнем уровне и даже увеличить его настолько, насколько этого потребует расширение товарного оборота или расширение спроса на золотые и серебряные вещи со стороны богатых потребителей. Даже если эта небольшая годовая добыча была бы полностью прекращена, потребовалось бы много лет для такого уменьшения количества драгоценного металла, какое вызвало бы существенное изменение цен. Количество драгоценного металла можно увеличить намного быстрее, чем уменьшить, но это увеличение должно быть весьма значительным, прежде чем оно станет ощутимым для такой массы драгоценных металлов, какая существует во всем коммерческом мире. И следовательно, все изменения в условиях добычи драгоценных металлов влияют вначале и продолжают влиять в течение многих лет только на их количество и сказываются незначительно на издержках производства. В первую очередь сказанное относится к такой ситуации, когда, как сейчас, одновременно открыто много новых источников предложения, большинство из которых может разрабатываться одним трудом без какого-либо авансирования капитала сверх оплаты кирки и недельного запаса продовольствия, и когда разработка остается еще полностью пробной, а сравнительная постоянная продуктивность различных приисков совершенно неопределенной1.
1 [Последнее предложение параграфа было добавлено в 3-е издание (1852 г.).]
§ 3. Однако, поскольку стоимость денег, как и стоимость других вещей, действительно согласуется, хотя и более медленно, с их издержками производства, некоторые политэкономы совершенно не приемлют утверждения, что стоимость денег зависит от их количества в сочетании со скоростью обращения; это, по их мнению, означало бы установление для денег закона, который не применим ни к какому другому товару, тогда как истина состоит в том, что деньгами и другими товарами управляют одни и те же законы. На это мы можем ответить, во-первых, что рассматриваемое утверждение не предполагает никакого особого закона. Это просто закон спроса и предложения, о котором известно, что он приложим ко всем товарам и который в примере с деньгами, как и с большинством других предметов, регулируется, но не устраняется законом издержек производства, поскольку последние не оказывали бы влияния на стоимость, если бы они не могли влиять на предложение. Во-вторых, в одном отношении связь между стоимостью денег и их количеством действительно более тесна, чем это можно было бы сказать в отношении других вещей. Для того чтобы стоимость других вещей приспособилась к изменениям в их издержках производства, вовсе необязательно какое-либо реальное изменение предложения; достаточно и потенциального изменения; и, даже если оно действительно происходит, оно бывает только временным, за исключением того случая, когда изменившаяся стоимость приведет к изменению спроса и, таким образом, потребует увеличения или уменьшения как следствия, а не как причины изменения стоимости. Этот вывод справедлив в отношении золота и серебра, рассматриваемых как статьи расходов на украшение и роскошь, но неверен в отношении денег. Если бы постоянные издержки производства золота были уменьшены на 1/4, вполне возможно, что на посуду, позолоту и ювелирные изделия его покупалось бы не больше, чем прежде, и, если это так, хотя стоимость золота упала бы, его количество, добытое для этих целей на золотых приисках, было бы не больше прежнего. Не так обстоит дело с той долей добычи, которая используется как деньги: стоимость этой доли не могла бы уменьшиться на 1/4, если бы количество денег действительно не возросло на 1/4, так как при цепах, на 1/4 выше прежних, потребовалось бы на 1/4 больше денег для совершения привычных покупок; и, если бы такое увеличение не ожидалось, некоторые товары не нашли бы себе покупателей и цены не смогли бы удержаться на том же уровне. Поэтому изменения в издержках производства драгоценных металлов влияют на стоимость денег только строго соразмерно увеличению или уменьшению их количества, чего нельзя сказать ни о каком другом товаре. Вследствие этого я полагаю, что было бы ошибочно как в научном, так и в практическом отношении отвергать утверждение о связи между стоимостью денег и их количеством.
Однако очевидно, что в конечном счете количество денег регулируется издержками производства и что. В каждой стране (за исключением временных колебаний) будет иметься и находиться в обращении ровно такое их количество, какое необходимо для нормального протекания всех требующихся операций обмена при сохранении стоимости денег, соответствующей их издержкам производства. Цены вещей окажутся в среднем таковы, что деньги станут обмениваться на все другие товары сообразно издержкам их собственного производства и именно потому, что количество денег не в состоянии не оказывать влияния на их стоимость, само их количество будет (посредством своего рода автоматического механизма) находиться на уровне, совместимом с этим уровнем цен, т. е. на уровне, необходимом для осуществления при этих ценах всех требующихся деловых операций.
«Нужное количество денег будет отчасти зависеть от издержек производства золота, а отчасти от скорости их обращения. При данной скорости обращения оно будет зависеть от издержек производства, а при данных издержках производства количество денег будет зависеть от скорости обращения»*. Надеюсь, что после того, что уже было сказано, ни одно из этих утверждений не нуждается в дальнейших пояснениях.
* Из напечатанных, но не ставших достоянием публики лекций Сениора, в которых приведены интересные примеры больших различий в величине оборота, а также в скорости обращения денег на разных ступенях развития общества и цивилизации.
В таком случае стоимость денег, подобно стоимости всех товаров, зависит от издержек производства и пропорциональна им; принятие этого принципа снимает с теории денег в значительной мере тот покров таинственности, который, несомненно, окутывал ее. Но нам не следует забывать, что эта теория применима только к тем странам, где действительно добываются драгоценные металлы, и что мы еще должны выяснить, применим ли закон зависимости стоимости от издержек производства к обмену вещей, произведенных в удаленных друг от друга местах. Но в любом случае там, где деньги выступают в качестве импортного товара, единственное изменение, которое потребуется произвести в наших утверждениях относительно стоимости, – это замена издержек производства денег издержками их получения в этой стране. Когда покупают любой иностранный товар, за него отдают некий товар отечественного производства: труд и капитал, которых стоит нам иностранный товар, – это труд и капитал, затраченные на производство того количества своих собственных товаров, какое мы отдаем в обмен на него. От чего зависит это количество, чем определяется пропорция обмена продуктов одной страны на продукты другой, – это на самом деле несколько более сложный вопрос, чем те, которые мы до сих пор рассматривали. Но по меньшей мере бесспорно, что внутри самой страны стоимость импортируемых товаров определяется стоимостью и, следовательно, издержками производства даваемого за них эквивалента; и там, где деньги – импортируемый товар, они подчиняются действию того же закона.
§ 1. Хотя качества, которые необходимы товару для выполнения им роли денег, редко соединяются в одной вещи со сколько-нибудь значительной полнотой, есть два товара, обладающие ими в замечательной и почти равной степени, – это два так называемых драгоценных металла: золото и серебро. Поэтому некоторые страны пытались без всякого различия использовать оба эти металла в виде денег.
Употребление более дорогого металла для крупных платежей, а более дешевого для мелких заключает в себе явное удобство; и единственный вопрос в том, каким образом это может быть достигнуто лучше всего. Способ, избиравшийся наиболее часто, состоял в установлении неизменного соотношения между двумя металлами: например, принимается решение, что золотая монета, именуемая совереном, будет эквивалентна 20 серебряным монетам, называемым шиллингами, что и соверен, и 20 шилл. получают в деньгах, выполняющих в стране учетную функцию, одинаковое наименование – фунт и что каждый, кто должен уплатить фунт, волен уплатить его одним или другим металлом.
В тот период, когда впервые была произведена оценка двух металлов относительно друг друга и, скажем, 20 шилл. были приравнены к соверену или 21 шилл. к гинее, это соотношение, вероятно, соответствовало, насколько это только было возможно, обычной относительной стоимости двух металлов, основанной на их издержках производства; и если бы эти естественные стоимости или стоимости издержек всегда оставались бы в таком же отношении друг к другу, то это устройство не вызывало бы возражений. Но в действительности это далеко не так. Хотя из всех товаров у золота и серебра стоимости меняются в наименьшей мере, они не являются неизменными и не всегда меняются одновременно. Например, с открытием американских приисков постоянная стоимость серебра понизилась больше, чем стоимость золота; а те небольшие колебания стоимости, что случаются время от времени, не затрагивают оба металла в равной степени. Предположим, что такое изменение произошло, тогда стоимость двух металлов относительно друг друга уже не будет соответствовать их номинальному соотношению, тот или иной в монетах будет оцениваться ниже, чем в слитке, и переплав этих монет начнет приносить прибыль.
Допустим, например, что стоимость золота повысилась относительно стоимости серебра в такой степени, что количество золота, содержащееся в соверене, стоит теперь больше, чем количество серебра, содержащееся в 20 шиллингах. Отсюда следуют два вывода. Любой должник найдет уже невыгодным погашение долга золотом. Он будет стремиться всегда платить серебром, потому что 20 шилл. – законное платежное средство для погашения долга в 1 фунт и он может добыть серебро, обратимое в 20 шилл. за меньшее количество золота, чем содержится в соверене. Второй вывод заключается в том, что, пока соверен нельзя будет продать дороже, чем за 20 шилл., все соверены будут пускаться в переплав, так как в виде слитка на них можно будет купить большее число шиллингов, чем то, на которое они обмениваются в виде монет. Прямо противоположное всему этому произошло бы в том случае, если бы серебро, а не золото оказалось металлом, относительная стоимость которого возросла. Соверен стоил бы теперь меньше 20 шилл., и всякий, кто должен был бы уплатить фунт, предпочитал бы погасить этот долг совереном, тогда как серебряные монеты собирали бы для переплавки и продажи в виде слитка за золото по их действительной стоимости, т. е. Выше их законной оценки. Поэтому государственная денежная система в действительности никогда не состояла бы из обоих металлов, а только из одного, который в данное время лучше отвечал бы интересам должников, и один металл постоянно мог бы сменять другой в качестве денежного стандарта с потерей при каждой смене расходов по чеканке металла, вышедшего из употребления.
Из сказанного ясно, что стоимость денег колеблется чаще, когда оба металла служат законным платежным средством с твердо установленной взаимной оценкой, чем когда денежным стандартом является исключительно золото или серебро. Вместо того чтобы подвергаться влиянию изменений в издержках производства одного металла, стоимость денег подвергается колебаниям вследствие изменения в издержках производства их обоих. Особый род изменения, которому денежное обращение делается более подверженным при биметаллизме, – это падение стоимости, или, как его обычно называют, обесценение денег, так как на деле в обращении всегда будет находиться тот из двух металлов, у которого реальная стоимость упала ниже поминальной. Если стоимость металлов стремится к повышению, все платежи будут производиться тем из них, чья стоимость поднялась меньше; если же она стремится к понижению – то тем, чья стоимость упала больше.
§ 2. Идея биметаллизма все еще подается время от времени тем или иным автором под видом идеи, сулящей существенное улучшение денежного обращения. Возможно, что для большинства сторонников ее главное достоинство состоит в отражении тенденции к своего рода обесценению денег. Не секрет, что найдется всегда множество сторонников любых явных или скрытых способов понижения денежного стандарта. Однако некоторые из них находятся под влиянием преувеличенной оценки того достоинства, которое до известной степени действительно существует и связано с возможностью прибегать для пополнения денежного обращения к общему запасу золота и серебра в коммерческом мире, вместо того чтобы ограничиваться одним из металлов: ведь в случае его внезапного исчезновения из обращения его, может быть, не удастся получать с достаточной быстротой. Этого преимущества системы биметаллизма при отсутствии ее невыгодных сторон лучше всего добиваются те страны, у которых законным платежным средством служит только один из металлов, по другой тоже чеканится и пускается в обращение с той стоимостью, какая устанавливается рынком1.
1 [В 1-м издании (1848 г.) далее шел следующий отрывок, опущенный в 3-м издании (1852 г.): «Так обстоит дело во Франции, где единственным законным платежным средством, как мне кажется, служит серебро и все суммы выражаются, а все счета ведутся в серебряных монетах, франках. Для удобства чеканится также и золото, во оно находится в обращении не с твердо установленной стоимостью: 20 франков, обозначенные на наполеондоре, – это всего лишь его номинальная стоимость, наполеондоры никогда нельзя купить за эту сумму, они всегда продаются с небольшой надбавкой или, как ее называют, лажем; но, поскольку лаж весьма незначителен (вследствие того, что стоимость золота в слитке очень мало отличается от стоимости золота, содержащейся в 20 франках), в обычных розничных сделках редко удается отдать наполеондор дороже, чем за эту сумму. В таком случае действительными деньгами в стране служит серебро, а золотые монеты – это только товар; но, хотя они не являются законным платежным средством, они полностью отвечают его действительному назначению, так как ни один кредитор вовсе не склонен отказываться от их получения по рыночной цене в уплату выданной им ссуды».]
Когда принимается эта система, было бы естественно оставлять в качестве предмета торговли для купли и продажи более дорогой металл. Но страны, которые, как Англия, принимают в качестве денежного стандарта более дорогой из металлов, используют другой путь, чтобы удержать в обращении оба металла, а именно они делают серебро законным платежным средством, по только при небольших платежах. В Англии никого нельзя принудить получить в уплату серебром больше 40 шилл. Это постановление неизбежно дополняется другим, заключающимся в том, чтобы серебряная монета оценивалась по сравнению с золотом несколько выше ее реальной стоимости; чтобы в 20 шилл. не было столько серебра, сколько стоит соверен, так как иначе очень незначительная перемена на рынке в пользу серебра сделала бы 20 шилл. дороже соверена и стало бы выгодным переплавлять серебряную монету. Завышенная оценка серебряной монеты побуждает покупать серебро и отправлять его на монетный двор для чеканки, так как в виде монеты его возвращают по более высокой стоимости, чем та, что, собственно, принадлежит ему; однако это побуждение сдерживается ограничением чеканки серебряных монет, которая в отличие от чеканки золота не отдается на усмотрение индивидуумов, а определяется правительством и ограничена количеством, считающимся необходимым для выполнения небольших платежей. Единственная предосторожность, которую нужно соблюдать, сводится к тому, чтобы не оценивать серебро так высоко, что возникло бы искушение чеканить его частным образом.
§ 1. Функции кредита вызывают такое непонимание и такую путаницу понятий, как никакой другой вопрос политической экономии. Это объясняется не какими-то особыми теоретическими трудностями в исследовании данного предмета, по сложностью тех форм, в которых выступает кредит на поверхности, его внешними проявлениями, отвлекающими внимание исследователя от существенных свойств кредита к особенностям его частных форм.
Как например неясности понятий относительно сущности кредита можно указать на те преувеличения, с которыми нередко говорят о его национальной важности. Кредит обладает большой, но вовсе не волшебной, как, видимо, полагают многие, силой: он не может сделать что нибудь из ничего. Как часто расширение кредита приравнивают к созданию капитала или даже отождествляют с ним! Странно, но приходится указывать на то, что кредит – это только разрешение использовать капитал, выдаваемое другому лицу, средства производства могут быть не увеличены с его помощью, а лишь переданы. Если средства производства и количество труда, используемые заемщиком, увеличиваются с помощью кредита, то у заимодавца они ровно настолько же уменьшаются. Одна и та же сумма не может быть использована как капитал и ее владельцем, и лицом, получившим ее взаймы. Ее полная величина, выраженная в заработной плате, средствах труда и материалах, не может обеспечить две группы работников сразу. Капитал, полученный А взаймы от Б и используемый А в его деле, действительно остается частью богатства Б, которая может быть использована им для других целей: Б может вступить в сделку, полагаясь на эту часть, и занять в случае необходимости эквивалентную сумму под ее обеспечение, поэтому при поверхностном взгляде может показаться, что А и Б используют этот капитал одновременно. Однако при ближайшем рассмотрении окажется, что когда Б расстается с этим капиталом в пользу А, то его применение осуществляется одним только А, а Б уже не получает от этого капитала никакой услуги, если не считать возможности на основе этого капитала получить в пользование другой капитал от третьего лица В. Весь капитал (не считая собственного), действительно используемый кем бы то ни было, вычитается – и должен быть вычтен – из капитала других лиц*.
* [1865 г.] Для того чтобы предположение, приведенное в тексте, было совершенно правильным, необходимо внести одну по правку, хотя и небольшую. Платежные средства страны в любой момент частично применяются для покупок производственного назначения, а частично-в непроизводительном потреблении. Со ответственно тому, каким образом используется большая часть этих средств, реальный капитал страны будет больше или меньше. Тогда если увеличивается только та часть средств платежа, которая находится в руках у непроизводительных потребителей, то покупаемая ими часть имеющихся товаров станет больше, а часть, покупаемая производительными потребителями, меньше, и это положение вещей будет равносильно уменьшению капитала. И наоборот, если дополнительную сумму средств платежа получат производительные потребители и эта сумма пойдет в дело, то увеличившаяся часть товаров страны будет занята как капитал, уменьшившаяся часть – непроизводительно. В настоящее время именно такой результат сопутствует иногда расширению кредита, особенно при выпуске банкнот или других средств обмена. Дополнительные банкноты обычно направляются прежде всего производителям и торговцам для использования в качестве капитала; и, хотя запас товаров в стране не становится от этого больше, возрастающая часть этих товаров попадает теперь в руки производителей и торговцев и в той мере, в какой те товары, что были бы потреблены непроизводительно, применяются в производстве, происходит действительный прирост капитала. Этот процесс останавливается и поворачивает вспять, когда дополнительный выпуск прекращается и банкноты возвращаются к эмитенту.
§ 2. Однако, хотя кредит не что иное, как передача капитала из одних рук в другие, это, как правило – и это естественно, – передача его в руки лица, способного более эффективно применить капитал в производстве. Если бы кредита не существовало или вследствие отсутствия безопасности и недостатка доверия к нему прибегали бы в весьма ограниченных масштабах, то капитал тех лиц, которые по роду занятий или из-за недостатка умения и знаний не могут лично управлять его применением, не приносил бы никакой прибыли, а соответствующие ресурсы или не использовались бы, или растрачивались и уничтожались в неумелых попытках получить прибыль. теперь же весь этот капитал ссужается под процент и становится доступным для производителей. Капитал такого рода составляет значительную долю производительных ресурсов в любой промышленной стране и, естественно, притягивается теми производителями или торговцами, которым масштабы дела позволяют использовать его с наибольшей выгодой, так как они и больше всех нуждаются в нем, и могут предоставить наилучшее обеспечение. Поэтому, хотя кредит не увеличивает производительные ресурсы страны, благодаря ему они более полно используются в производительной деятельности. По мере расширения доверия, на котором зиждется кредит, развиваются и средства, с помощью которых привлекаются даже мельчайшие части капитала: суммы, хранимые каждым человеком на всякий случай, становятся доступными для производительного использования. Главным инструментом для этого становятся депозитные банки. Там, где их нет, каждый предусмотрительный человек должен держать без употребления довольно значительную сумму для удовлетворения любого требования, какое только может возникнуть. Когда же вошло в обычай хранить свои резервы не у себя дома, а в банке, множество мелких сбережений, ранее остававшихся в бездействии, начинает сосредоточиваться в руках банкира, а банкиры, наученные опытом определять, какую долю имеющихся у них средств могут затребовать в данное время, и знающие, что если один вкладчик потребует сумму больше средней, то другой возьмет меньше, могут отдавать остальное, т. е. гораздо большую часть, в ссуду производителям и торговцам, тем самым увеличивая массу капитала – но не существующего, а примененного – и совокупное производство общества.
Таким образом, будучи совершенно необходим для превращения всего капитала страны в производительный, кредит служит также средством лучшего использования производственных возможностей страны. Многие люди, не располагающие собственным капиталом или имеющие очень небольшой капитал, но обладающие умением вести дело, люди, которых знают и ценят собственники капитала, могут получать деньги или, чаще всего, товары в кредит, с помощью которого их производственные способности становятся средством увеличения общественного богатства. Это преимущество кредита станет еще более значительным, когда вследствие совершенствования законов и образования честность в обществе достигнет такого развития, при котором личные качества человека можно будет принимать как достаточную гарантию не только от бесчестного присвоения чужого капитала, но и от неоправданного риска, связанного с тем, что принадлежит другому.
Таковы при самом общем рассмотрении способы применения кредита к производительным ресурсам общества. Однако эти рассуждения относятся только к кредиту, предоставляемому промышленным классам – производителям и торговцам. Кредит, предоставляемый торговцами непроизводительным потребителям, никогда не означает увеличения источников общественного богатства, а, наоборот, уменьшает их. Он передает во временное пользование не капитал непроизводительных классов производительным, а капитал производительных классов – непроизводительным. Если торговец А поставляет землевладельцу или рантье Б товары, которые должны быть оплачены к концу пятилетнего периода, то капитал А, равный стоимости этих товаров, остается непроизводительным на пять лет. В течение этого периода, если бы оплата была произведена сразу, эта сумма могла бы быть возмещена и вновь израсходована несколько раз, а товары на эту сумму были бы произведены, потреблены и вновь произведены также несколько раз. Следовательно, замораживание Б 100 ф. ст. на пять лет, даже если они оплачиваются к концу периода, означает для трудящихся классов общества абсолютную потерю, превышающую эту сумму в несколько раз. Лично А получает компенсацию за счет более высокой цены на свои товары, в конечном итоге оплачиваемой Б, но трудящиеся классы не получают никакой компенсации и несут основные тяготы, связанные с временным или постоянным отвлечением капитала на непроизводительное потребление. В течение этих пяти лет страна располагает капиталом, меньшим на 100 ф. ст., а Б, изымающий эту сумму из капитала А и расходующий ее непроизводительно в ожидании своих собственных средств, только по истечении пяти лет должен выделить эту сумму из своих доходов и обратить ее в капитал для возмещения капитала А.
§ 3. Мы рассмотрели главную функцию кредита в производстве. Он не является собственно производительной силой, по без него полная занятость уже имеющихся производительных сил невозможна. Однако более сложная часть теории кредита относится к его влиянию на цены – главной причине большинства тех явлений в торговле, которые сбивают с толку наблюдателей. При широком использовании кредита в торговле уровень цен в любой момент гораздо больше зависит от состояния кредита, чем от количества денег, потому что кредит, хотя и не является производительной силой, является силой покупательной, а человек, имеющий кредит, получает возможность покупать товары и предъявляет такой спрос на товары, который в свою очередь вызывает такой рост цен, как если бы он сделал равный объем покупок за наличные деньги.
Кредит, который мы теперь рассмотрим, – это отдельно существующая покупательная сила, независимая от денег. Конечно, это не тот простейший кредит, когда деньги ссужаются одним лицом другому и передаются непосредственно из рук в руки, потому что в том случае, когда заемщик расходует кредит на покупки, он покупает за деньги, а не в кредит и не проявляет никакой покупательной силы сверх той, которой наделяют его эти деньги. Создают покупательную силу те формы кредита, которые не связаны с одновременным переходом денег, а очень часто вообще не вызывают такого перехода; это те формы, когда одна сделка вместе с массой других оформляется счетом, а оплачивается только сальдо счетов. Такой кредит предоставляется различными способами, которые мы теперь и исследуем, начав по обыкновению с простейших.
Первый способ. Предположим, что А и В – два торговца, заключающие друг с другом сделки одновременно как покупатели и как продавцы. А покупает у В в кредит. Б поступает аналогичным образом по отношению к А. К концу года сумма долговых обязательств А перед В со относится с задолженностью Б и выясняется, в чью пользу остаток. И лишь этот остаток, который может быть меньше, чем сумма нескольких единичных сделок, и уж заведомо меньше, чем вся сумма сделок, оплачивается деньгами. И даже этот остаток может быть не оплачен деньгами, а перенесен на текущий счет следующего года. Единичный платеж в 100 ф. ст. при таком способе оплаты может быть достаточным для осуществления целого ряда сделок на много тысяч фунтов стерлингов.
Однако существует и второй способ. Долговые обязательства А по отношению к Б могут быть погашены без участия денег уже даже при отсутствии встречной задолженности Б. А может удовлетворить Б переводом на него задолженности А третьего лица – В. Удобным средством для этого служит документ, называемый переводным векселем, который фактически представляет собой переводной ордер кредитора на своего должника. Акцептирование должником такого ордера, что удостоверяется его подписью, означает признание долга.
§ 4. Впервые переводной вексель появляется как средство, позволяющее избежать расходов и риска, связанных с перевозкой драгоценных металлов из одного места в другое. «Давайте предположим, – пишет Генри Торнтон*, – что 10 лондонских фабрикантов продают свой товар 10 лавочникам в Йорке, которые торгуют им в розницу, и что в Йорке есть 10 производителей другого товара, продающих его 10 лондонским лавочникам. Нет никакой необходимости в том, чтобы 10 лондонских лавочников ежегодно посылали золото йоркским фабрикантам, а 10 йоркских лавочников пересылали такое же количество денег в Лондон. Йоркские фабриканты могут получить свои деньги от йоркских лавочников, дав им взамен письменные документы; по этим документам должники йоркских фабрикантов в Лондоне, которые уже приготовили деньги для уплаты, передадут эту сумму лондонским фабрикантам. Таким образом долговые обязательства и в Лондоне и в Йорке погашаются без расходов и риска, связанных с перевозкой денег. Письма, приказывающие перевести долговое обязательство, на современном языке называются переводными векселями. Это векселя, с помощью которых задолженность одного лица обменивается на задолженность другого, а задолженности, возникающие в одном месте, – на задолженности в другом».
* Enquire into the Nature and Effects of the paper Credit of Great Britain, р. 24. Эта работа, изданная в 1802 г., даже сейчас (1848 г.] является самым лучшим из известных мне исследований на английском языке, посвященных способам предоставления и получения кредита в торговле.
После того как переводные векселя стали удобным средством погашения задолженностей, возникающих в отдаленных местах, и экономии расходов, связанных с перевозкой драгоценных металлов, их использование расширилось и по другой причине. В любой торговле обычно устанавливается определенный срок погашения кредита: три месяца, шесть месяцев, год или даже два года в зависимости от удобства или сложившихся традиций. Торговец, продающий товары, плату за которые он должен получить через шесть месяцев, но желающий получить деньги скорее, выставляет вексель на своего должника также сроком на шесть месяцев и учитывает его у банкира или другого заимодавца, т. е. переводит вексель на него, получая указанную сумму минус процент за время, остающееся до истечения срока. Служить средством превращения долгового обязательства одного лица в возможность получения кредита у другого становится одной из главных функций переводного векселя. Удобство этой меры ведет ко все более частому выставлению переводных векселей, не обеспеченных ранее возникшими долговыми обязательствами лиц, на которых выставляются эти векселя. Это так называемые дружеские, или – с оттенком неодобрения – фиктивные, векселя. Их природа раскрыта цитировавшимся выше автором с такой ясностью и основательностью, что я приведу целый отрывок из его текста*:
* Ibidem, р. 29-33.
«Желая получить 100 ф. ст., А предлагает Б принять расписку или вексель сроком на два месяца, на котором Б ставит свою подпись, обязывающую его оплатить вексель по истечении срока. Понятно, что А позаботится о том, чтобы или оплатить этот вексель самому, или предоставить Б средства для его оплаты. Наличные деньги, получаемые А под вексель, кредитуются обеими сторонами. А выполняет свое обещание оплатить долг по истечении срока и, таким образом, заключает сделку. Однако нет ничего невероятного в том, что за эту услугу, которую Б оказал А, А не отплатит ему тем же и через более или менее короткое время не примет вексель на А, выставленный и учтенный для удобства Б.
Сравним теперь такой вексель с действительным. Определим, в чем они схожи, а в чем отличны или кажутся отличными друг от друга.
Они схожи в том, что каждый из них дисконтируется – оба созданы с этой целью и, возможно, оба учитываются де-факто. Как тот, так и другой в равной степени служат для обеспечения торговцев средствами спекуляции. Более того, поскольку и тот и другой представляют собой так называемые платежные средства, или бумажные деньги страны, позволяющие не использовать гинеи, то и в этом отношении фиктивные и реальные векселя также играют одинаковую роль и, если цены товаров растут пропорционально количеству бумажных денег в обращении, участие и тех и других в этом процессе совершенно одинаково.
Прежде чем мы перейдем к рассмотрению существующих между ними различий, обратим внимание на момент, в котором они обычно считаются несхожими, но о котором нельзя сказать, что здесь они различаются всегда и неизбежно.
Действительные кредитные билеты (как иногда говорят) представляют реальную собственность. Это имеющиеся в наличии товары, противостоящие каждому действительному билету. Билеты же, выдаваемые не в результате продажи товара, являются элементами фальшивого богатства, с помощью которого обманывают нацию. Они представляют только воображаемый капитал, в то время как реальные билеты указывают на действительно существующий.
В ответ на это можно возразить, во-первых, что кредитные билеты, выдаваемые в результате действительной продажи товаров, не могут считаться на этом основании безусловными представителями какой-либо существующей собственности. Предположим, что А продает Б товары стоимостью 100 ф. ст. в кредит на шесть месяцев и берет вексель на этот срок и что Б спустя месяц продает В товары на такую же сумму и на тех же условиях, получая такой же вексель, и т. д. К концу шести месяцев может объявиться шесть векселей на 100 ф. ст. каждый, существующих одновременно, причем все они могут оказаться учтенными. Но только один из них представляет какую-то реальную собственность.
Доказательством того, что реальные векселя (как их называют) представляют действительную собственность, могла бы служить способность держателей векселей предотвратить использование собственности, представленной векселями, для иных целей, кроме оплаты векселей по требованию. Но такой возможности не существует: ни тот, кто держит реальный вексель, ни тот, кто его учитывает, не имеют выраженной в конкретных товарах собственности, под которую выдан этот вексель; они также полагаются на общую платежеспособность лица, выдавшего вексель, как и держатель любых фиктивных векселей. Во многих случаях фиктивные векселя выдаются известными людьми, располагающими большим капиталом, и тогда можно говорить о том, что эти векселя представляют часть капитала. Таким образом, предположение о том, что реальные векселя представляют собственность, а фиктивные не представляют ее, несколько преувеличивает, как мне кажется, достоинства первых и не совсем справедливо по отношению ко вторым.
Теперь рассмотрим несколько моментов, в которых эти виды векселей отличаются друг от друга.
Во-первых, против фиктивных расписок, или дружеских векселей, можно возразить, что они удостоверяют то, чего в действительности не существует. Это возражение, однако, относится только к тем фиктивным векселям, которые обращаются как реальные. Во многих случаях их сущность достаточно очевидна. Во-вторых, своевременное погашение фиктивных векселей, как правило, менее вероятно, чем погашение реальных векселей. По общему мнению, торговец, выдающий фиктивные векселя, в большей степени авантюрист, чем тот, кто старательно этого избегает. Из этого следует, в-третьих, не только, что фиктивные векселя менее надежны, но и то, что их количество меньше поддается ограничению. Масса же реальных векселей ограничена масштабами фактических продаж какого-то человека, а так как в торговле весьма желательно, чтобы кредит предоставлялся всем лицам регулярно и в надлежащей пропорции, то и размеры фактических продаж какого-либо торговца, которые удостоверяются появлением его векселей, выставляемых благодаря этим продажам, могут служить определенным ориентиром, хотя и очень несовершенным во многих отношениях.
Фиктивные, или дружеские, векселя – это, по существу, те же прямые векселя и даже лучше их, так как последние имеют лишь одно обеспечение, а дружеские векселя – двойное. Существует столько опасений, как бы торговцы не зашли в использовании своих возможностей для увеличения денег слишком далеко, что бумаги, в главном такие же по содержанию, когда они даются непредпринимателями, считаются чем-то не заслуживающим доверия, если приходят от коммерсанта. Поскольку такие бумаги, когда они находятся в руках коммерсанта, неизбежно имитируют бумаги, появляющиеся при продаже товаров, им дали наименование «фиктивных» – эпитет, за которым, по-видимому, скрывается путаное и ошибочное мнение о том, будто есть что-то одновременно фальшивое и обманчивое в природе определенной части и ценных бумаг, и видимого богатства страны».
Переводной вексель, когда он просто учтен и лежит до срока в портфеле дисконтера, не выполняет функции денег, а, наоборот, сам продан и куплен за деньги. В обращении находятся только государственные ценные бумаги или другое обеспечение. Но когда выставленный на кого либо вексель оплачивается другим (или этим же) лицом в порядке погашения долга или денежного требования, он выполняет такую функцию, которую, если бы векселей не существовало, выполняли бы деньги, – функцию обращающихся денег. Переводные векселя находят такое применение довольно часто. «Они не только, – продолжает Торнтон*, – дают возможность сократить употребление наличных денег, во многих случаях они даже занимают их место. Представим, что фермер, живя в деревне, погашает свой долг соседу-бакалейщику в 10 ф. ст., выдавая ему вексель на эту сумму, выставленный лондонским перекупщиком зерна после покупки урожая фермера; бакалейщик, поставив передаточную надпись, переводит вексель живущему по соседству сахарозаводчику для погашения своей задолженности ему, а сахарозаводчик также ставит передаточную надпись и пересылает вексель в ближайший порт торговцу из Вест-Индии; последний переправляет вексель банкиру в свою страну, который в свою очередь делает передаточную надпись и пускает вексель в дальнейшее обращение. С помощью этого векселя осуществляется пять платежей, как если бы это была банкнота в 10 ф. ст., оплачиваемая по требованию. В стране имеет хождение множество векселей, передаваемых торговцами друг другу описанным выше путем и составляющих в самом строгом смысле часть платежных средств королевства».
Многие векселя, как внутренние, так и иностранные, предъявляются наконец к оплате, полностью испещренные передаточными надписями, каждая из них представляет или новый дисконт, или денежную сделку, в которой вексель выполнял функции денег. На памяти нынешнего поколения1 в Ланкашире платежными средствами для сумм свыше 5 ф. ст. почти всегда служили такие векселя.
* Ibidem, р. 40.
1 [Так начиная с 4-го издания (1857 г.). В первоначальном тексте (1848 г.) было: «Еще 20 лет назад».]
§ 5. Третьей формой, в которой кредит используется для замещения обращающихся денег, являются прямые векселя. Вексель, выставленный на какое-то лицо и акцептованный этим лицом, и простой вексель этого лица, позволяющий выплатить такую же сумму, в той степени, в какой они касаются этого лица, представляют собой абсолютные эквиваленты, если не считать того, что первый обычно приносит процент, а второй, как правило, не приносит и что первый чаще всего оплачивается по истечении определенного срока, а второй – по предъявлении. В торговых странах выработался особый вид предпринимательской деятельности, состоящий в выпуске – именно в этой последней форме – векселей для замены денег. Торговцы деньгами (так неправильно называют профессиональных заимодавцев), как и другие маклеры, хотят расширить свои операции за пределы, обозначенные их собственными средствами: они хотят ссужать не только свой капитал, но и свои кредитные средства, и не только в тех размерах, которые определяются действительно хранящимися у них ценными бумагами, но и вообще в масштабах своей способности получать кредит от общества, точнее, в таких пределах, в которых, по их мнению, они могут найти ему надежное применение. Это достигается в очень удобной форме ссужения собственных прямых векселей на предъявителя; заемщик соглашается принять их в качестве денег, потому что кредит заимодавца заставляет других людей охотно принимать их на той же основе при оплате покупок или для других платежей. Эти кредитные билеты выполняют поэтому все функции денег в обращении и делают эквивалентную массу денег, находившихся до этого в обращении, ненужной. Поскольку вексели оплачиваются по предъявлении, они могут в любой момент вернуться к эмитенту, и тогда ему потребуются деньги для их оплаты, поэтому он должен под угрозой банкротства держать столько денег, сколько может ему понадобиться для этой цели. Здравый смысл также требует, чтобы он не пытался выпускать билеты сверх той суммы, которая, как показывает его опыт, может оставаться в обращении, не возвращаясь к нему для оплаты.
После того как было выявлено удобство этого способа создания кредита, правительства пришли к выводу о целесообразности использовать его и приступили к выпуску собственных прямых векселей для оплаты своих расходов – источник тем более выгодный, что он, единственный, позволяет занимать деньги, не выплачивая процент: обещание правительства платить по требованию расценивается как эквивалент наличных денег. Практические различия между выпуском таких билетов правительством и эмиссией частных банкиров, а также дальнейшие превращения этого вида заменителей денег мы рассмотрим далее.
§ 6. Четвертый способ использования кредита вместо денег, который, если он будет применяться слишком широко, может привести к полному вытеснению денег, – это производство платежей с помощью чеков. Обычай держать денежные сбережения у банкира в качестве резерва для немедленного удовлетворения случайной потребности и производить все платежи, кроме мелких, с помощью платежных поручений, выставляемых на банкира, распространяется в Англии на все более широкую часть общества. Если плательщик и человек, получающий платеж, держат свои деньги у одного банкира, платеж осуществляется без какого-либо участия денег – простым перечислением в банковских книгах данной суммы с кредита плательщика на кредит получателя. Если бы все лондонцы держали свои деньги у одного банкира и производили платежи с помощью чеков, ни при каких сделках, заключаемых в пределах Лондона, деньги не требовались бы и не использовались. В отношении сделок между маклерами эти идеальные условия фактически почти достигнуты. Деньги (металлические. – Пер.) или банковские билеты сейчас используются главным образом в розничных сделках между торговцами и потребителями, а также при выплате заработной платы, да и в этих случаях лишь при небольших платежах. В Лондоне каждый лавочник независимо от размеров капитала и масштабов дела, как правило, имеет счет у банкира. Кроме надежности и практического удобства, счет дает и другие выгоды: он позволяет дельцу, имеющему счет, претендовать на дисконтирование его векселей в таких случаях, когда он не мог бы на это рассчитывать, не имея счета. Что же касается купцов и оптовых торговцев, то они производят все текущие платежи, как правило, с помощью чеков. Однако они ведут дела не с одним и тем же банкиром, и когда А выдает чек Б, то Б обычно получает по нему не в том банке, откуда чек взят, а в каком-то другом. Правда, потребности предпринимательства привели к такому положению, при котором все банкирские дома лондонского Сити в известном отношении представляют собой фактически единое целое. Банкир не пересылает оплаченные им чеки тем банкам, на которые они выписаны, и не требует за них деньги. Существует так называемая Расчетная палата, в которую все банкиры Сити пересылают вечером каждого дня все полученные в течение дня чужие чеки, и там эти последние обмениваются на их чеки, попавшие в руки других банкиров, и лишь сальдо этого обмена оплачивается деньгами2, или даже и оно погашается не деньгами, а чеками на Английский банк. С помощью этого изобретения все дневные сделки лондонского Сити, общая стоимость которых зачастую достигает нескольких миллионов фунтов стерлингов, и, кроме того, огромное количество провинциальных сделок, представленных векселями провинциальных банкиров, выставленными на их лондонских корреспондентов, осуществляется в настоящее время [1848 г.] с помощью платежей, не превышающих в среднем 200 тыс. ф. ст.*.
2 [Заключительная часть фразы внесена в 4-е издание (1857 г.).]
* Согласно Туку (Enquiry into the Currency Princple), урегулированные Расчетной палатой сделки «в 1839 г. достигали 954 401,6 тыс. ф. ст. при средней величине платежей несколько больше 3 млн. ф. ст. переводными векселями и чеками, причем в один день для этого требовалось лишь чуть больше 200 тыс.ф. ст. банкнотами. [1862 г.] В настоящее время ежедневно улаживается гораздо больший объем сделок без какого-либо участия банкнот, вместо которых используются чеки на Английский банк.
Применение различного рода кредитных средств, только что рассмотренных нами, позволяет использовать для осуществления громадного числа сделок в такой стране, как Великобритания, на удивление мало драгоценного металла; это количество по отношению к денежной стоимости продаваемых и покупаемых товаров во много раз меньше того, какое признано необходимым во Франции или любой другой стране, где предоставление кредита не столь привычно, свободно и широко распространено, а так называемые «средства разумной экономии»3 используются в меньших масштабах. Что происходит с деньгами, замещаемыми таким образом в выполнении их функций, и каким путем они вытесняются из обращения – вопросы, рассмотрение которых мы должны отложить на некоторое время.
3 «Средства разумной экономии» (Economizing expedients) – автор обозначает этим термином кредитные средства, позволяющие экономить наличные деньги, находящиеся в обращении. Прим. ред.
§ 1. Получив общее представление о способах использования кредита для замены денег, мы должны теперь рассмотреть, каким образом эти заменители воздействуют на стоимость денег или, что одно и то же, на цены товаров. Едва ли необходимо говорить о том, что постоянная стоимость денег – естественные и средние цены товаров – не имеет отношения к данному вопросу, так как она определяется издержками производства или получения драгоценных металлов. В общем, унция золота или серебра обменивается на такое количество каждого товара, какое может быть произведено или импортировано при одинаковых издержках. И платежное поручение, или простой вексель, или вексель на предъявителя на сумму в одну унцию золота стоят не больше и не меньше, чем само золото, если сохраняется кредитоспособность поручителя.
Это относится, однако, не к конечным или усредненным, а к текущим и временным ценам, которые, как мы убедились, могут существенно отклоняться от издержек производства. Среди прочих причин таких отклонений мы можем указать на массу денег в обращении. При прочих равных условиях увеличение количества обращающихся денег вызывает рост, а уменьшение его – снижение цен. Если в обращение пущено большее количество денег, чем возможно без нарушения соответствия их стоимости издержкам производства, то стоимость денег, пока их избыток будет существовать, устанавливается на более низком уровне, чем издержки их производства, а общий уровень цен – на более высокой, чем естественная, отметке.
Но мы уже знаем, что существуют и другие средства: банкноты, переводные векселя, чеки, – обращающиеся в качестве денег и выполняющие функции последних. В этой связи возникает следующий вопрос: влияют ли эти заменители на цены таким же образом, как и собственно деньги? Вызывает ли увеличение количества ценных бумаг такой же рост цен, как увеличение количества денег? Между экономистами, исследующими денежное обращение, возникает немало дискуссий по этому вопросу, однако до общего согласия еще далеко.
Я полагаю, что банкноты, векселя или чеки как таковые вообще не оказывают воздействия на цены. На цены влияет кредит, причем не имеет значения, какие он формы принимает и приводит ли к увеличению каких-либо переводных средств, способных войти в обращение, или нет.
Я перехожу к объяснению и обоснованию этой точки зрения.
§ 2. Деньги оказывают воздействие на цены единственным путем – в процессе обмена на товары. Спрос, воздействующий на цены товаров, представляет собой предлагаемые за них деньги. Но предложение денег – это не то же самое, что обладание деньгами. Иногда это нечто меньшее, а иногда гораздо большее. Правда, в общем, количество денег, потраченных людьми, не больше и не меньше того, что они имеют для расходов, но в каждый данный момент это бывает и не так. Иногда люди хранят деньги из страха перед большими потрясениями или в ожидании более благоприятных возможностей для их расходования. В этом случае нельзя сказать, что деньги находятся в обороте, проще говоря, они не предлагаются и не скоро будут предложены в обмен за товары. Не находясь в обороте, деньги не оказывают влияния на цены. Однако гораздо чаще мы видим обратное: люди совершают покупки за деньги, которых не имеют. Например, товар, оплаченный чеком на банкира, куплен за деньги, которые отсутствуют не только у данного покупателя, но, как правило, даже и у банкира, так как ссужены последним (полностью, кроме обычного резервного фонда) другим лицам. Только что мы сделали идеальное предположение, что все люди пользуются услугами банка, причем одного и того же банка, а платежи целиком опосредуются чеками. В этом идеальном случае денег не было бы нигде, кроме как на руках у банкира, который без риска мог бы расстаться со всей их массой, продав их в виде слитков или ссудив их для вывоза из страны в обмен на товары или иностранные ценные бумаги. Однако, хотя в этом случае никто не имел бы денег и деньги могли бы даже в конечном счете вовсе не существовать, их продолжали бы предлагать, а товары покупались бы на них точно так же, как и теперь. Люди продолжали бы исчислять свои доходы и свой капиталы в деньгах и совершать покупки, выдавая платежные поручения на предмет, который бы положительно перестал существовать. При этом никто не выражал бы недовольства до тех пор, пока вместо исчезнувших денег оставалась бы эквивалентная им стоимость в других вещах, которые могут быть при необходимости использованы для возврата долга тем, кому деньги принадлежали первоначально.
Но при оплате чеками покупки, во всяком случае, совершаются если и не на деньги, принадлежащие покупателю, то все же на те деньги, на которые он имеет право. Однако человек может совершать покупку и на деньги, которые он только рассчитывает иметь или воображает, что будет иметь. Он может получить товары в обмен на свое обязательство заплатить в будущем, или на выписанный им прямой вексель, или на простую запись в бухгалтерской книге, т. е. просто на обещание уплатить. Все эти покупки оказывают такое же воздействие на цены, как если бы совершались за наличные деньги. Покупательная способность каждого человека определяется всей массой имеющихся у него денег, затем денег, которые ему должны, и, наконец, его кредитом. Стимулы, достаточные для полного использования этой способности, возникают лишь в чрезвычайных обстоятельствах, но обладает он ею всегда, и часть ее, проявляемая в данное время, определяет меру воздействия, которое он производит на цены.
Предположим, что в ожидании повышения цены на какой-нибудь товар человек принимает решение не только вложить в него все свои наличные деньги, но и приобрести его в кредит на такую сумму, какую доверят ему лица, производящие или импортирующие этот товар. Ясно, что тем самым он оказывает более значительное воздействие на цену, чем если бы его покупки были ограничены суммой денег, действительно имеющихся у него в руках. Создаваемый им спрос на товар равен общей величине его денежных ресурсов и кредита, вместе взятых, поэтому цена растет пропорционально и тому и другому. И такой эффект имеет место, несмотря на то что не появилось ни одного письменного документа, выступающего в качестве заменителя денег в обращении, при сделке не было дано ни одного переводного векселя и не было выпущено ни одной банкноты. Вместо того чтобы просто брать товар в кредит по книге, покупатель мог бы выдать вексель на ту же сумму или оплатить товары банкнотами, полученными для этой цели взаймы у банкира. В таком случае не продавец, а банкир кредитует покупателя, получая кредит у продавца. Поступив так, покупатель все равно произведет на цену такое же, но не большее воздействие, как и при простой покупке на ту же сумму в кредит по книге. Следовательно, кредит сам по себе, а не формы и способы его предоставления является причиной, оказывающей воздействие на цену.
§ 3. Расположенность коммерческой публики увеличивать свой спрос на товары, используя в качестве покупательной силы весь свой кредит или значительную часть его, зависит от ее расчетов на прибыль. Когда существует общее мнение, что цена какого-нибудь товара, по всей вероятности, должна повыситься вследствие увеличения спроса, вызванного плохим урожаем, трудностями импорта или какими-нибудь другими причинами, торговцы проявляют склонность увеличивать свои товарные запасы, с тем чтобы получить прибыль от ожидаемого роста цен. Уже сама по себе эта склонность способствует осуществлению ожидаемого результата, т. е. росту цены, и, если этот рост значителен и идет все дальше, это привлекает других спекулянтов, которые питают надежды на дальнейший рост цен до тех пор, пока цена не начнет падать. Они совершают новые покупки, что увеличивает объем выданных ссуд, и тем самым рост цены, для которого вначале были известные разумные основания, часто усиливается просто спекулятивными покупками, пока не выходит далеко за пределы этих оснований. Спустя некоторое время это начинают замечать, рост цены прекращается и держатели товара, считая, что наступило время реализовать свою прибыль, спешат продать его. Цена начинает падать, владельцы товара во избежание еще больших потерь устремляются на рынок, а так как при таком состоянии рынка покупателей бывает мало, цена падает гораздо быстрее, чем повышалась. Лица, купившие товар по более высокой цене, чем допускал здравый расчет, и застигнутые обратным движением цен прежде, чем успели сбыть товар, несут потери, пропорциональные степени падения цен и количеству закупленного или взятого в кредит товара.
Все эти явления могут происходить и в обществе, которому кредит неизвестен: цены тех или иных товаров могут расти в результате чрезмерной спекуляции, а затем быстро падать. Однако при отсутствии кредита это едва ли могло бы случиться со всеми товарами вообще. Если все покупки совершаются с помощью наличных денег, то необычное увеличение потребностей в деньгах для покупки товаров, поднявшихся в цене, должно быть компенсировано уменьшением количества денег на рынках других товаров, цена которых вследствие этого падает. Правда вакуум может частично заполняться за счет ускорения оборачиваемости денег, и количество денег в обществе действительно увеличивается таким путем в периоды активной спекуляции, потому что люди не держат про запас в это время больших сумм, а, получив деньги, спешат как можно скорее пустить их в какое-нибудь заманчивое предприятие. Однако этот источник ограничен: в целом, если количество денег остается неизменным, люди не могут их тратить намного больше на одни товары, не сократив расходы на другие. Но то, что они не в состоянии сделать с помощью наличных денег, они делают путем расширения кредита. Когда люди идут на рынок и покупают за деньги, которые они еще только надеются получить, они черпают из бездонного, ничем не ограниченного источника. Поддерживаемая таким образом спекуляция может охватить любое число товаров, не отражаясь на операциях с другими. Она может охватить даже все товары сразу. Мы могли бы представить себе, что под влиянием подобной эпидемии страстного порыва азарта все торговцы вместо того, чтобы делать свои обычные заказы фабрикантам или фермерам, стремятся покупать все, что только можно достать и что позволяют приобрести им размеры их капитала и кредита. Все цены повысились бы чрезвычайно, даже если бы не увеличилось ни количество денег, ни масса кредитных средств, а покупки производились бы лишь благодаря простому расширению кредита по книге. Через некоторое время все закупившие товар пожелали бы его продать, а цены резко упали бы.
Это самый крайний пример явления, называемого торговым кризисом. Говорят, что происходит торговый кризис, если одновременно значительное число торговцев и спекулянтов испытывают или предвидят затруднения в выполнении своих обязательств. Самой обычной причиной такого общего затруднения бывает быстрое падение цен, после того как они возросли под влиянием сильного и распространившегося на многие товары спекулятивного оживления. Какой-нибудь случай, позволяющий надеяться на повышение цен, например открытие нового иностранного рынка или появление признаков одновременного недостатка в предложении многих важных товаров, вызывает спекуляцию сразу в нескольких главных отраслях торговли. Цены растут, и держатели товара получают или, по-видимому, имеют возможность получить крупные барыши. При определенном настроении общества подобные примеры быстрого обогащения вызывают многочисленных подражателей, и спекуляция не только превышает те пределы, какие оправдываются первоначальными расчетами на повышение цены, но и охватывает такие товары, по отношению к которым для подобных ожиданий не было никаких оснований, тем не менее цены на них растут точно так же, как и на другие товары, когда они становятся предметом спекуляции. В такие периоды кредит значительно расширяется. Все, кто охвачен эпидемией спекуляции, не только более широко, чем обычно, используют свой кредит, но и получают, кроме того, гораздо больший кредит, чем прежде, кажется, будто они сорвут крупный куш; и потому, что в это время господствует беспечное и предприимчивое настроение, располагающее одних брать ссуды, а других давать их в значительно более широких размерах, чем раньше, кредит открывается даже тем, кто не имеет права на него. Именно таким образом значительно повышались цены на многие основные предметы торговли в период знаменитой спекуляции 1825 г. и в разные другие периоды текущего столетия, не вызывая этим какого-либо падения цен на другие товары, поэтому безошибочно можно сказать, что общий уровень цен поднимался. Когда после такого подъема цен наступает реакция и цены начинают падать, хотя вначале, может быть, только из-за стремления владельцев товаров реализовать их, спекулятивные покупки прекращаются. Но если бы это было единственной причиной падения цен, они должны были бы снизиться только до того уровня, от которого началось их повышение, или до того, который оправдывается потреблением и предложением товаров. Однако они падают гораздо ниже, поскольку, когда цены росли и каждый, по-видимому, обогащался, было легко получить кредит почти на любую сумму, теперь же, когда каждый, по-видимому, несет потери, а многие терпят полное банкротство, даже солидные и известные фирмы с трудом могут получить тот кредит, к которому они привыкли и без которого им чрезвычайно трудно обходиться. Это происходит потому, что все торговцы должны выполнять свои обязательства, а никто не чувствует уверенности в том, что часть его средств, которую он отдал взаймы другим, возвратится к нему вовремя, поэтому никто не хочет расставаться с наличными деньгами или отсрочивать возврат их. В чрезвычайных случаях эти доводы разума дополняются паникой, столь же безрассудной, как и прежде чрезмерное доверие: деньги занимают на короткий срок и почти под любой процент, а при продаже товаров на условиях немедленного платежа не обращают внимания ни на какую потерю. Итак, во время торгового кризиса общий уровень цен падает настолько же ниже обычного уровня, насколько он стал выше его в течение предшествовавшего кризису периода спекуляции. Падение цен, также как и их рост, вызывается не чем-то, воздействующим на деньги, а состоянием кредита, необычайное расширение которого в период роста цен сменяется значительным сокращением в период их падения. Однако никогда кредитные операции не прекращаются полностью.
То, что характерному для торгового кризиса сокращению кредита должно предшествовать чрезвычайное и не разумное его расширение, верно не всегда. Есть и другие причины, и, например, перед одним из последних кризисов – 1847 г. – не было ни особого расширения кредита, ни спекуляции, если не считать спекуляции с железнодорожными акциями. Хотя последняя во многих отношениях также была достаточно безрассудной, все же она велась преимущественно на те средства, которые спекулянты могли позволить себе потерять, и, как считается, не принесла такого ущерба, какой вызывают превратности изменения цен на товары, которые служат главными предметами торговых операций и в которые вложена основная масса капитала. Кризис 1847 г. принадлежит к другому классу торговых феноменов. Отвлечение с рынка ссудного капитала значительной части обычно обращающегося капитала иногда вызывается стечением обстоятельств. В данном случае такими обстоятельствами были крупные внешние платежи (связанные с высокой ценой на хлопок и беспрецедентным по величине импортом продовольствия), а также постоянный спрос на оборотный капитал страны для выплаты по акциям железных дорог и для займов, делаемых железнодорожными компаниями, все эти суммы обращались в постоянный капитал и становились непригодными для дальнейших займов. Средства для этих разнообразных платежей черпались, как обыкновенно и бывает, главным образом на рынке ссудного капитала. Значительная, хотя и не самая большая, часть импорта продовольствия была оплачена фактически за счет доходов от государственного займа. Те чрезвычайные платежи, которые покупатели зерна и хлопка, а также железнодорожные акционеры были вынуждены сделать, были произведены ими за счет собственных, запасных наличных денег или денег, собранных специально по этому случаю. В первом случае эти средства были взяты из банковских депозитов и, таким образом, получены за счет перекрытия части потоков, питавших рынок ссудного капитала; во втором – востребованы на рынке ссудного капитала путем продажи ценных бумаг или получения займов под процент. Это сочетание дополнительного спроса на ссуды с уменьшением свободного капитала, из которого они предоставляются, вызвало рост ставки процента и сделало возможным получение ссуд только под самое лучшее обеспечение. Поэтому те фирмы, капитал которых вследствие их непредусмотрительности или некоммерческого отношения к делу стал для них недоступным – на время или навсегда, – потеряли возможность непрерывного возобновления кредита, ранее позволявшую им продолжать борьбу. Эти фирмы прекратили платежи, а их банкротство в большей или меньшей степени затронуло другие, доверявшие им фирмы, и воцарившееся, как всегда в таких случаях, общее недоверие, обычно называемое паникой, могло бы привести к такому же разрушению кредита, как и в 1825 г., если бы не почти случайные обстоятельства, предоставившие правительству счастливую возможность с помощью очень простой меры (приостановив действие хартии Английского банка 1844 г.) успокоить панику, до которой, вообще говоря, ему не было никакого дела*.
* [1865 г.] Затруднения, возникшие в торговле в 1864 г., были, по существу, такими же, хотя и не вылились в торговый кризис. Огромные платежи за хлопок, ввозимый по высоким ценам, крупные вложения в банковское дело и другие акционерные предприятия в сочетании со ссудными операциями иностранных правительств вызвали такое увеличение спроса на ссуды, что учетная ставка коммерческих векселей поднялась до 9 %.
§ 4. Очевидно, что если общее влияние кредита на цены такое, как описано выше, то какие-либо конкретные способы или формы предоставления кредита могут оказывать большее воздействие на цены, чем другие, только в том случае, если предоставляют большие возможности или большие стимулы для расширения кредитных сделок вообще. Если, например, банкноты или векселя оказывают большее влияние на цены, чем кредит по торговой книге, то это происходит не от какого-нибудь различия в самих сделках, которые по существу своему совершенно одинаковы, осуществляются ли они с помощью одних или других средств, – просто одних сделок, по-видимому, больше, чем других. При использовании таких кредитных средств, как банкноты или векселя, кредит, вероятно, более широко используется как покупательная сила, чем при простом внесении на счет, и только это дает основания приписывать первым большее влияние на рынки, чем второму.
Теперь мы видим, что в этом отношении между формами кредита существует некоторая разница. Что касается отдельной сделки, то ее воздействие на цену не изменится от того, покупает ли А товары у В с помощью простого кредита, дает ли он за них вексель или платит за них банкнотами, полученными взаймы у банкира В. Различие появляется на следующей стадии. Если А купил товары в кредит по торговой книге, то очевидного и удобного способа для В превратить задолженность А в средство расширения собственного кредита не существует. Всем своим кредитом В будет обязан существующему общему мнению о его платежеспособности. Он не имеет возможности превратить конкретное долговое обязательство А в залог для третьего лица, как поступил бы с обеспечением выданной им ссуды или с деньгами, полученными за проданный товар. Однако если В выдает ему вексель, он может учесть его у кого-нибудь, а это то же самое, что получить ссуду в общий кредит А и его самого; он может также перевести этот вексель в оплату за товары, что также означало бы приобретение товаров в общий кредит. В том и в другом случае совершается акт предоставления вторичного кредита, который был бы невозможен, если бы в первой кредитной сделке не участвовал вексель. Но сделки могут и не закончиться на этом. Вексель может быть снова учтен или снова передан в обмен за товары, и так несколько раз, до тех пор пока не будет предъявлен к оплате. Вряд ли правильно утверждать, что эти последующие владельцы векселя могли бы достигнуть своей цели, покупая товары в свой собственный кредит у торговцев, если бы не обладали этим векселем. Не все из них могут пользоваться кредитом; быть может также, некоторые из них уж исчерпали свой кредит, насколько это было возможно. Во всяком случае, и деньги и товары с большей охотой предоставляются в кредит двух лиц, чем одного. Никто не станет доказывать, что для коммерсанта получить тысячу фунтов стерлингов в свой личный кредит так же легко, как и учесть вексель на эту сумму, когда платежеспособность поручителя хорошо известна.
Если мы теперь предположим, что А не выдает вексель, а получает у банкира В ссуду в банкнотах, которыми и оплачивают товары В, то увидим, что различие усилилось. В теперь независим даже от дисконтеров: вексель А могут принять к оплате только те, ному известна платежеспособность А; банкир же – лицо, которое пользуется кредитом у общества в целом, и его билеты принимают в уплату все, по крайней мере в ближайшей местности. Поэтому, по обычаю, ставшему законом, оплата банкнотами означает для плательщика окончательную уплату, в то время как, оплатив векселем, он все же остается ответственным за долг, если лицо, на имя которого выдан вексель, не погасит его в назначенный срок. Поэтому В может израсходовать все банкноты, вовсе не прибегая к своему кредиту, кроме того, его возможность получать товары в кредит по торговой книге остается при нем и дополняет покупательную силу его банкнот. То же самое можно сказать и обо всех последующих обладателях этих банкнот. Только лишь один А первый обладатель банкнот (использовавший свой кредит для получения банкнот в качестве ссуды) может обнаружить сокращение своего кредита у других лиц. Вообще говоря, если бы все обстоятельства лица А были известны, то, чем больше кредит, полученный им, тем меньше должна быть его возможность получить новый кредит. Но на практике чаще бывает наоборот: если кто-то оказывает ему доверие, это считается признаком того, что и другие также могут ему доверять.
Следовательно, банкноты являются более мощным рычагом повышения цен, чем векселя, а векселя – чем кредит по торговой книге. Это не означает, правда, что кредит должен использоваться более широко лишь потому, что это возможно. Когда состояние торговли не дает особых стимулов для расширения закупок в кредит, торговцы используют только небольшую часть своих кредитных возможностей, а форма получения кредита определяется исключительно ее удобствами. Положение меняется, когда состояние рынка и настроения торговцев вызывают у многих сильное желание расширить свой кредит до чрезвычайных размеров. Вот тогда и начинают проявляться отличительные особенности разных форм кредита. После того как кредит в форме долгов по торговой книге использован до предела, его можно значительно расширить далее с помощью векселей и еще больше – с помощью банкнот. С помощью векселей кредит может быть расширен, потому что благодаря им каждый торговец получает возможность в дополнение к своему собственному кредиту создать новую покупательную силу из кредита, который он сам дал другим. С помощью банкнот – потому что кредит банкира у всего общества, выраженный в форме банкнот (подобно тому как чеканятся монеты из слитков для придания деньгам большей портативности и делимости), дает каждому последующему обладателю огромную покупательную силу в дополнение к той, которую уже дал ему его собственный кредит. Выразим это иначе: единичное проявление кредитной силы в форме кредита по торговой книге служит основой для свершения только одной покупки, выдача векселя позволяет той же единице кредита обслуживать столько покупок, сколько раз вексель меняет владельца, выпуск же каждой банкноты превращает кредит банкира в покупательную силу для всех тех, в чьи руки эта банкнота последовательно переходит, ничуть не уменьшая той способности совершать покупки, которой они уже обладали, располагая собственным кредитом. Короче говоря, кредит имеет совершенно такую же покупательную силу, как и деньги, и поскольку деньги оказывают влияние на цены не просто в соответствии с их общим количеством, но с их количеством, умноженным на число совершаемых ими переходов из рук в руки, также точно влияет на цены и кредит, следовательно, кредит, переходящий из рук в руки, соразмерно этим переходам обладает большими возможностями, чем кредит, опосредующий только одну покупку.
§ 5. Однако воздействие всей этой покупательной силы на цены пропорционально степени ее использования, и поэтому ее влияние заметно лишь при наличии условий, способствующих чрезвычайному расширению кредита. Нельзя, я думаю, отрицать, что в этих условиях, т. е. В период спекуляции, цены поднимаются выше, если для спекулятивных закупок используются банкноты, а не векселя, а при использовании векселей – выше, чем при использовании кредита по торговой книге. Однако практическое значение этого факта гораздо меньше, чем может показаться на первый взгляд, так как спекулятивные закупки в подавляющем большинстве случаев совершаются фактически не с помощью банкнот или векселей, а почти исключительно с помощью кредита по торговой книге. «Просьбы расширить дисконт крайне редко поступают в Английский банк, – говорит величайший авторитет в этой области* (и это должно быть верно также по отношению к другим банкам), – в начале или в разгар широкой спекуляции товарами. Спекулянты большей частью, если не всегда, пользуются кредитом на сроки, обычные в различных отраслях торговли, и, таким образом, избегают непосредственной необходимости занимать деньги, которые могут понадобиться для дела сверх их свободного капитала. Это прежде всего относится к тем спекулятивным покупкам товаров с целью их перепродажи, которые должны быть оплачены немедленно. Однако на эти цели идет наименьшая часть предоставляемого кредита. Большинство же просьб о предоставлении кредита, поступающих в надежде на рост цен, связано с импортом товаров (или с их экспортом), когда значительную часть заявителей кредита составляют грузоотправители и грузополучатели. Пока сохраняется перспектива получения выгоды, взаимное кредитование в целом продолжается. Если кто-то захочет ликвидировать свою сделку, находятся другие, располагающие капиталом и кредитом, готовые заменить их, и если основа для спекулятивных сделок сбалансирована (что позволяет во время компенсировать отвлечение капитала из сферы продаж для потребления), то спрос на заемный капитал для продолжения дела не выходит за обычные рамки. Спрос на капитал превышает обычный лишь тогда, когда из-за политических событий, случайностей урожая или других непредвиденных обстоятельств будущее предложение превышает обычную меру потребления, вызывая падение цен. Тогда рыночная ставка процента растет, и в Английский банк поступает все больше просьб расширить дисконт». Таким образом, увеличение количества банкнот или других переводных билетов большей частью не сопровождает и не облегчает спекуляцию, а начинается преимущественно тогда, когда волна спекуляции спадает и появляются трудности.
* Тооk. History of Prices. Vol. IV, р. 125-126.
Очень немногие имеют представление о том, до каких чрезвычайных размеров могут доходить спекулятивные сделки с помощью простого кредита по торговой книге без малейшего увеличения того, что обычно именуют массой денег в обращении. «Способность покупать, – говорит Тук*, – у людей, обладающих капиталом и кредитом, нечто гораздо большее, чем представляют себе те, кто не знаком со спекуляцией на практике... Если человек, который, по общему мнению, обладает достаточным капиталом, да еще дополняет его товарным кредитом, оптимистически представляет себе перспективу роста цен на свой товар, а обстоятельства благоприятствуют ему в начале спекулятивной операции и в ходе ее, он может довести закупки до фантастических размеров по сравнению со своим капиталом». Тук подтверждает это положение несколькими удивительными примерами, показывающими, какую огромную покупательную силу может создавать кредит и какой рост цен он может вызывать, хотя при этом не используются ни банкноты, ни переводные векселя.
* «Inquiry into tlю Currency Princple», р. 79, 136-138.
«Среди первых торговцев, спекулировавших на повышении цены на чай, возникшей вследствие нашей ссоры с Китаем в 1839 г., было несколько торговцев бакалейными товарами и торговцев чаем. В это время для торговли была характерна склонность создавать запасы, т. е. приобретать такие количества товаров, которых хватило бы для удовлетворения вероятного спроса на несколько месяцев вперед. Однако некоторые из этих торговцев, более оптимистичные и склонные к риску, чем остальные, используя свой кредит у импортеров чая и оптовых торговцев, закупили его намного больше, чем требовалось для удовлетворения предполагаемого спроса. Поскольку вначале закупки делались внешне – а может быть, и действительно – с законными целями и в пределах обычных масштабов ведения дел, стороны имели возможность покупать без какого-либо залога, тогда как те, кого считают спекулянтами, должны были платить по 2 ф. ст. за ящик, чтобы компенсировать возможную разницу в цене, которая могла подняться до наступления срока платежа, составлявшего для данного товара три месяца. Поэтому торговцы могли производить закупки в значительных размерах, не затратив ни фартинга действительного капитала или денег в какой бы то ни было форме, и, с прибылью реализуя часть закупленного товара путем перепродажи, могли при необходимости выплачивать залог за последующие партии закупаемого товара в случае, если расширение закупок обращало на себя внимание. Таким образом, спекуляция на повышении цен (поднявшихся на 100 % и выше) могла продолжаться почти до наступления срока платежа, и если бы к этому моменту опасение (одно время доминировавшее), что поставки чая будут прекращены, подтвердились бы, цены могли бы продолжать расти, и уж по крайней мере не снизились бы. При этом спекулянты могли бы выручить если не всю ожидаемую прибыль, то весьма изрядные суммы, дававшие бы им возможность значительно расширить дело или закрыть его, приобретя репутацию людей проницательных и умеющих сорвать прибыль. Но вместо такого благоприятного исхода оказалось, что два или три корабля с чаем, который был перегружен с других судов, против ожидания по прибытии их в Англию были пропущены таможней, и обнаружилось, что должны прибыть и другие грузы, идущие окольными путями. Таким образом, предложение увеличилось неожиданно для спекулянтов, и в то же время вследствие высокой цены сократилось потребление чая. Это вызвало сильную ответную реакцию рынка: спекулянты не могли продавать без потерь, что не позволяло им выполнять свои обязательства, поэтому многие обанкротились. Как говорят, один из них, имея капитал, не превышавший 1,2 тыс. ф. ст. и уже вложенный в его торговлю, успел купить 4000 ящиков стоимостью свыше 80 тыс. ф. ст. и потерял на этой операции около 16 тыс. ф. ст.
В качестве еще одного примера я могу назвать события, происходившие на рынке зерна в период между 1838 и 1842 гг. В этом примере человек, который начал широкие спекуляции с собственным капиталом, как обнаружилось впоследствии при расследовании его дел, не превышавшим 5 тыс. ф. ст., но добившись успеха в начале и благодаря счастливому стечению обстоятельств в ходе операций, довел закупки до таких масштабов, что, когда он прекратил платежи, его обязательства, как обнаружилось, достигали 500-600 тыс. ф. ст. Можно сослаться также на другие примеры, когда люди, совсем не имевшие капитала, доводили свои закупки до огромных размеров только за счет кредита, пока положение на рынке благоприятствовало их расчетам.
Следует заметить, что эти спекуляции с огромными оборотами, но при небольшом собственном капитале или да же совсем без него осуществлялись в 1839 и 1840 гг., когда сужение денежного рынка было наибольшим, т. е., используя современную терминологию, при сильнейшем денежном голоде».
И хотя главным орудием спекулятивных покупок является кредит по торговой книге, бесспорно и то, что количество как переводных векселей, так и банкнот в периоды спекуляций увеличивается. Правда, в начале спекуляции количество банкнот едва ли увеличивается: предоставляемые банкирами ссуды используются (как указывает Тук) не для закупок, а для того, чтобы не продавать купленных товаров, когда обычный срок кредита истек, а ожидаемое повышение цен все еще не наступило. Но спекулянты чаем, о которых упоминает Тук, не могли бы продолжать свои спекуляции дольше трех месяцев – обычный срок предоставления кредита в этой отрасли торговли, – если бы не имели возможности получать ссуды у банкиров, которые, по-видимому, могли их выдавать, пока ожидание роста цен продолжалось.
Поскольку кредит в форме банкнот является более сильным средством повышения цен, чем кредит по торговой книге, беспрепятственное использование этого средства может продолжить и усилить спекулятивный рост цен и, следовательно, усилить их последующее падение. Но в какой степени? И какое значение должны мы придавать такой возможности? Нам будет легче прийти к определенному мнению по этому вопросу, если мы рассмотрим, в какой пропорции увеличение, характерное для количества банкнот в период спекуляции, находится, я не скажу, ко всей массе кредита в стране, а лишь к переводным векселям. Предположим, что среднее количество векселей в любой момент значительно больше [1848 г.] 1100 млн. ф. ст.*. Количество банкнот, обращающихся в Англии и Ирландии, редко превышает сумму в 40 млн. ф. ст. и увеличивается в период спекуляций самое большее на 2-3 млн. ф. ст. И даже это увеличение, как мы видели, вряд ли появляется раньше того позднего периода спекуляции, когда начинают обнаруживаться признаки спада и торговцы думают главным образом о выполнении уже взятых обязательств, а не о расширении сделок, между тем количество выданных векселей значительно возрастает с самого начала спекуляции.
* Самые точные оценки гербовых сборов с оборота векселей, основанные на официальных отчетах, сделал Литхэм. Ниже приведены полученные им результаты.
Год Стоимость всех векселей, выпущенных в Англии и в Ирландии в целом за год, по данным официальных отчетов Ведомства гербовых сборов
(ф. ст.)Стоимость среднего количества векселей, одновременно находящихся в обращении в каждом году
(ф. ст.)1832 356 153 409 89 038 352 1833 383 659 585 95 914 896 1834 379 155 052 94 778 763 1835 405 403 501 10 350 762 1836 485 943 473 121 485 868 1837 455 084 445 113 711 111 1838 465 504 041 116 306 010 1839 528 493 842 132 123 460 «Литхэм, – отмечает Тук, – показывает тот способ, которым он пришел к своим выводам, основываясь на данных о гербовом сборе с векселей; и я склонен думать, что эти результаты настолько близки к истине, насколько вообще позволяет использованный материал». – «Inquiry into the Currency Princple» [1862 г.], р. 26. Ньюмарч (Приложение № 39, 1857 г. к «Report of the Cotnmittee on the Bank Acts»; and «Нistory of Prices», vol. VI, р. 587) показывает, на чем основано мнение о том, что общая масса обращающихся векселей в 1857 г. была не меньше 180 млн. ф. ст., а временами увеличивалась до 200 млн. ф. ст.
§ 6. Хорошо известно, что в последние годы многие политэкономы и значительная часть публики стали считать искусственное ограничение выпуска банкнот очень эффективным средством предупреждения, а если это не возможно, то смягчения спекулятивной лихорадки. Это мнение было официально призвано и закреплено законодательным путем в 1844 г. В Акте о денежном обращении. Однако в пределах рассматриваемых нами вопросов – хотя мы и признаем, что банкноты являются более мощным средством воздействия на цены, чем векселя или кредит по торговой книге, – у нас нет оснований считать, что это средство играет значительную роль в повышении цен, сопровождающем период спекуляции; следовательно, мы не можем признать, что какие-либо ограничения по отношению к нему очень эффективны, как это часто полагают, для смягчения как роста цен, так и следующего за ним падения их. Мы будем еще менее склонны так думать, если учтем, что существует и четвертая форма предоставления кредита – с помощью чеков на банкира и перечислений по банковским книгам, – которая во всех отношениях подобна банкнотам и открывает такие же возможности для расширения кредита и столь же сильно воздействует на цены. По словам Фуллартона*, «В настоящее время нет ни одного дела, совершаемого с помощью банкнот Английского банка, которое нельзя было бы с таким же успехом совершить без них, если бы каждый имел банковский счет и производил все свои платежи в 5 ф. ст. и выше чеками». Вместо предоставления торговцам и маклерам ссуд своими банкнотами банк может открыть на их имя счета и заносить на них те же суммы кредита, которые он предоставляет им в виде денежных займов, с условием только, что из этой суммы клиент не должен брать никаким другим способом, кроме как выдавая на нее чеки тем лицам, которым он должен будет уплатить. Такие чеки могли бы даже переходить из рук в руки, подобно банкнотам, однако, вероятно, чаще получатель отдаст их своему банкиру, а когда понадобятся деньги, выдаст новый чек в счет суммы первого. Основываясь на этом, могут возразить, что, так как исходный чек очень скоро будет представлен к уплате, которая должна быть произведена банкнотами или звонкой монетой, соответствующая сумма банкнот или монет должна быть приготовлена для него в качестве окончательного ликвидного средства. На практике, однако, все это выглядит иначе. Лицо, которому передан чек, может быть клиентом того же банкира, поэтому чек может быть просто возвращен выписавшему его банкиру – это очень распространенный случай для провинции; при этом не требуется никакой оплаты, так как операция может быть совершена простым перечислением по банковским счетам. Если же чек представлен в другой банк, он также может погашаться не деньгами, а встречными чеками; и, если ситуация благоприятствует общему расширению банковского кредита, банкир, который открыл более широкий кредит и на которого поэтому будет выписано больше чеков, будет также получать от своих клиентов больше чеков, выданных на других банкиров, и должен оплачивать наличными деньгами или банкнотами только сальдо платежей; обычный резерв предусмотри тельных банкиров, составляющий 1/3 к их долговым обязательствам, более чем достаточен для этой цели. Если расширение кредита произведено данным банкиром за счет эмиссии банкнот, то и в этом случае он также должен иметь обычный резерв в звонкой монете или банкнотах Английского банка, таким образом он может, по словам Фуллартона, использовать с помощью чекового обращения все возможности кредита, предоставляемые обращением банкнот.
* «On the Regulation of Currencies», р. 41.
Это расширение кредита в банковских книгах оказывает такое же сильное воздействие на цены, которое мы приписали расширению кредита посредством банкнот. Подобно тому как банкнота в 20 ф. ст. добавляет лицу, получившему ее, кредитную покупательную силу в 20 ф. ст., не зависимую от собственного кредита этого лица, точно так же увеличивает покупательную силу и получение чека, потому что, хотя человек и не совершает покупок непосредственно с помощью этого чека, он может депонировать его у своего банкира и получить у него кредит на эту сумму. И поскольку акт выписывания чека вместо другого – обмененного и аннулированного – может повториться столько же раз, сколько раз служит средством оплаты банкнота, он вызывает такое же увеличение покупательной силы. Исходный заем, или кредит, предоставленный банкиром своему клиенту, потенциально является средством многократного платежа для всех последующих лиц, которым этот кредит передается по частям, точно также как покупательная сила банкноты умножается числом лиц, через чьи руки она проходит, пока не вернется к эмитенту.
Эти соображения намного уменьшают значимость той поверхностной меры, которой было уделено столько внимания в последнее время, – искусственному ограничению эмиссии банкнот для смягчения превратностей торговли. Анализ всех последствий такого ограничения и оценка всех аргументов за и против должны быть отложены, пока мы не рассмотрим обменные курсы и передвижения слитков в отношениях между странами. Здесь же мы рассматриваем только общую теорию цен, существенную часть которой составляет влияние на цены различных форм кредита.
§ 7 1. Много дискуссий и споров было посвящено решению вопроса о том, следует ли считать некоторые из рассмотренных кредитных форм, и в особенности банкноты, деньгами. Это спор чисто о словах, и его едва ли стоило бы поднимать, трудно было бы даже понять, почему ему придавалась такая важность, если бы и в настоящее время некоторые авторитеты не придерживались возникшей на заре общества и политической экономии теории о том, что количество денег относительно количества товаров определяет общий уровень цен, и не считали важным доказывать, что только банкноты в отличие от других кредитных форм являются деньгами, с целью обосновать вывод о том, что лишь банкноты – и никакие другие кредитные формы – влияют на цены. Тем не менее очевидно, что цены зависят не от количества денег, а от количества покупок. Деньги, которые остаются у банкира и не выдаются им или выдаются не для покупки товаров, а для каких-нибудь других целей, не оказывают никакого воздействия на цены, также как и кредит, который не используют. Кредит, используемый для покупки товаров, также воздействует на цены, как и деньги. Таким образом, деньги и кредит в равной степени воздействуют на цены, и отнесем мы банкноты к тому или иному классу, в данном отношении совершенно несущественно.
1 [Этот параграф внесен в 4-е издание (1857 г.).]
Поскольку, однако, проблема классификации уже возникла, представляется желательным разрешить ее. Аргументом в пользу того, чтобы считать банкноты деньгами, является тот факт, что по закону и обычаю они обладают свойством, общим с металлическими деньгами, служить средством конечного расчета в тех сделках, где они используются; никакой другой способ оплаты одного долгового обязательства путем перевода другого не обладает этой привилегией. Прежде всего здесь сам собой напрашивается вывод о том, что банкноты, во всяком случае банкноты частных банков, не являются деньгами, так как кредитора нельзя заставить принять их в оплату долгового обязательства. Они, конечно, могут подвести итог сделки, если кредитор принимает их, но точно также могут быть использованы отрез сукна или бочонок вина, которые, однако, нельзя на этом основании считать деньгами. Быть законным платежным средством, по-видимому, существенная составляющая понятия денег. Неразменную ценную бумагу, являющуюся законным средством платежа, можно с полным основанием считать деньгами. Во французском языке papier monnaie действительно означает неразменность, тогда как разменные банкноты называются просто «billets á porteur». Только лишь относительно банкнот Английского банка, когда они размениваются согласно закону, возникают определенные трудности, так как эти банкноты не являются законным платежным средством для самого баяна, хотя служат таковым для всех остальных. Банкноты Английского банка, несомненно, служат средством закрытия сделок для покупателя. Когда он платит банкнотами Английского банка, от него уже нельзя ни в каком случае требовать новой оплаты. Но, признаюсь, я не могу понять, как можно считать сделку закрытой полностью по отношению к продавцу, если в качестве цены за свой товар он получил только обещание банка заплатить эту цену. Средство, лишающееся при неплатежеспособности корпорации всей своей стоимости, не может считаться деньгами ни в одном из тех значений, в которых деньги противостоят кредиту. Это или не деньги, или и деньги и кредит одновременно. Правильней всего назвать его «отчеканенным кредитом» (coined credit) в отличие от других форм кредита, которые могут быть определены как «кредит в слитках» (credit in ingots).
§ 8. Некоторые выдающиеся авторитеты усматривают большее различие между банкнотами и другими средствами кредита в их влиянии на цены, чем то, какое мы имели основание допустить: по их мнению, различие заключается не в степени, а в способе воздействия. Они обосновывают это различие тем фактом, что все векселя и чеки, как и задолженности по счетам, должны быть погашены и действительно погашаются в конце концов звонкой монетой или банкнотами. Поэтому находящиеся в обращении банкноты вместе с металлическими деньгами, по их мнению, служат основой для остальных средств кредита, а так как надстройка должна находиться в определенном соотношении с базисом, то количество банкнот определяет массу всех других кредитных средств. Они, по-видимому, думают, что если увеличивается число банкнот, то увеличивается масса векселей, платежей чеками и – я позволю себе прибавить – расширяется кредит по торговым книгам. Поэтому предполагают, что, регулируя и ограничивая эмиссию банкнот, можно косвенно воздействовать в том же направлении и на все другие формы кредита. Мне представляется, что я изложил позицию этих ученых без ошибок, хотя я нигде не встретил ее изложения, достаточно четкого, чтобы быть уверенным в том, что понимаю ее. Может быть, и справедливо то, что, в общем (хотя и не обязательно), других кредитных средств действительно бывает больше или меньше, когда увеличивается или уменьшается количество банкнот, поскольку к расширению кредита во всех его формах ведут одни и те же условия. Однако я не вижу оснований считать первое следствием второго2. Конечно, если мы прежде всего допустим, что цены регулируются звонкой монетой и банкнотами, а я подозреваю, что подобное допущение действительно имеет место, то указанная позиция верна, так как в зависимости от того, выше или ниже цены, одно и то же количество покупок вызовет больший или меньший рост массы векселей, чеков, а также расширение кредита по торговым книгам. Но в данном рассуждении первая посылка сама по себе представляет положение, требующее доказательств. Если же устранить ее, то я не знаю, как можно было бы обосновать такой вывод. Кредит, предоставленный кому бы то ни было людьми, с которыми это лицо ведет дело, зависит не от количества банкнот или звонкой монеты, находящихся в данное время в обращении, а от мнения этих людей о платежеспособности заемщика, и если какие-либо соображения общего характера и принимаются в расчет, то лишь в период нехватки ссудных средств, когда заимодавцам самим неясно, получат ли они кредит, на который привыкли рассчитывать; и даже в это время они обращают внимание на общее состояние ссудного рынка, а не на количество банкнот (вопреки предвзятой теории). Вот отчего, следовательно, зависит склонность людей предоставлять кредит. Склонность торговцев использовать кредит зависит от ожидаемой выручки, т. е. От их мнения о вероятной будущей цене на свой товар, а это мнение основывается как на уже происходящем росте или падении цен, так и на оценке перспективы их движения в зависимости от предложения и уровня потребления. Когда торговец расширяет свои покупки за пределы имеющихся у него в наличии средств платежа, оговаривая конкретный срок оплаты, он делает это в расчете на то, что сделка закончится благополучно до наступления этого срока, или на получение достаточных средств от ранее заключенных сделок. Осуществление расчетов зависит от цен, но не исключительно от количества банкнот. Он, без сомнения, если его надежды не сбываются, задается вопросом, к кому он может обратиться за временной ссудой, чтобы по крайней мере выполнить уже взятые обязательства. Однако вначале эта осознанность перспективы возможных затруднений является слишком слабым мотивом, чтобы в период безрассудных авантюр стать серьезным ограничением для людей, которые настолько уверены в успехе, что заходят дальше, чем позволяют имеющиеся у них средства. Более того, я опасаюсь, что эта уверенность в получении помощи при неудачном исходе главным образом основана на оценке собственного кредита, возможно с некоторым учетом не количества средств обращения, по общего состояния ссудного рынка. Таким людям известно, что в случае торгового кризиса им трудно будет получить ссуду. Но если они думают, что кризис может разразиться раньше, чем они завершат сделки, они не начинают спекуляций. Если же не происходит значительного сокращения кредита в целом, у них не возникает никаких сомнений в том, что они могут получить любую необходимую ссуду, если состояние их дел будет внушать заимодавцам достаточную уверенность в своевременном погашении долга.
2 [Эта и предыдущая фраза заменили в 4-м издании (1857 г.) следующий первоначальный текст: «Я не вижу оснований для концепции, в соответствии с которой, если количество банкнот больше или меньше, то других средств кредита будет также больше или меньше.]
§ 1. После того как из опыта стало ясно, что кусочки бумаги, не обладающие внутренней стоимостью, простым нанесением на них письменного признания их эквивалентом определенных количеств франков, долларов или фунтов стерлингов можно заставить обращаться и это приносит эмитентам все те же выгоды, что и чеканка монет, представляемых этими кусочками бумаги, правительства пришли к выводу, что было бы счастливой находкой присвоить эти выгоды себе, не принимая на себя обязательства, которому подчиняются частные лица, выпускающие эти бумажные заменители денег, по первому требованию выдавать в обмен за символ то, что он символизирует. Они решили попробовать, а нельзя ли освободиться от этой неприятной обязанности и добиться того, чтобы клочок выпущенной в обращение бумаги шел за фунт стерлингов просто потому, что правительства называют его фунтом и соглашаются принимать его в уплату налогов. И влияние почти всех правительств Оказалось таким, что они в целом успешно достигли этой цели; я могу сказать, что они достигали этой цели всегда и теряли свою силу только в том случае, если компрометировали себя уж очень вопиющими злоупотреблениями.
В рассматриваемом случае функции денег выполняются вещью, получающей силу выполнять эти функции только по всеобщему согласию, однако всеобщего согласия вполне достаточно, чтобы наделить этой силой, поскольку ничто более не может заставить человека принять какой-либо предмет в качестве денег и даже с любой установленной стоимостью, чем убежденность в том, что этот предмет будет взят у него другими на тех же условиях. Неясным остается только вопрос о том, что же определяет стоимость таких денег, ибо это не могут быть, как в случае, когда деньгами служат золото или серебро (или свободно обмениваемые на них бумажные знаки), издержки их производства.
Мы видели, однако, что даже в условиях металлического обращения непосредственным фактором, определяющим стоимость денег, является их количество. Если же количество денег не определяется обычными коммерческими мотивами получить прибыль или избежать потерь, а произвольно устанавливается властями, то оно регулируется не издержками производства, а правительственными декретами. Если масса бумажных денег в обращении не обменивается на золото по желанию владельцев, ее величина может быть установлена произвольно, особенно если она регулируется суверенной силой государства. Поэтому стоимость таких средств обращения совершенно произвольна.
Предположим, что в стране с чисто металлическим обращением вдруг выпускаются бумажные деньги на сумму, равную половине металлического обращения, причем не банками и не в форме займов, а правительством в порядке выплаты жалованья и оплаты закупаемых товаров. Масса средств обращения внезапно увеличивается в полтора раза, все цены растут, и среди прочих – цены на все вещи, изготовленные из золота и серебра. Стоимость унции золота в изделиях станет выше стоимости унции монетного золота, и разница превысит ту, которая составляет стоимость обработки; станет выгодным переплавлять монеты в золото и производить из этого золота различные вещи по крайней мере до тех пор, пока денежное обращение изъятием из него золота не уменьшится настолько, насколько оно было увеличено выпуском бумаги. Цены вернутся к исходному уровню, и при этом ничего не изменится, кроме того, что на месте половины ранее находившейся в обращении массы металла теперь находятся бумажные средства обращения. Предположим теперь, что выпускается вторая партия бумажных денег; это вызовет тот же ряд последствий, и так будет продолжаться до тех пор, пока металлические деньги не исчезнут полностью, т. е. полное исчезновение металлических денег может произойти в том случае, если будет выпущена бумага, носящая название самой мелкой монеты, если же этого не будет, то звонкой монеты останется столько, сколько необходимо для мелких платежей. Увеличение количества золота и серебра, используемого для украшений, на время несколько понизит стоимость этого товара, и, поскольку до тех пор, пока последняя не повысится вновь – даже при эмиссии бумажных денег в полном размере исходного объема металлического обращения, – в обращении вместе с бумажными останется достаточное количество металлических денег, чтобы стоимость средств обращения понизилась до уровня новой стоимости металлического материала; однако падение стоимости металла ниже издержек его производства вызовет прекращение или сокращение поставок из мест добычи и после того, как излишек золота уничтожится вследствие обычного износа, естественная стоимость металла и средств обращения будет восстановлена. Мы предполагаем здесь, как и везде ранее предполагали, что в стране есть свои собственные рудники и что она не поддерживает торговых отношений с другими странами, потому что, если страна ведет такую торговлю, монеты, ставшие излишними вследствие выпуска бумажных знаков, уходят из обращения более быстрыми путями.
До сих пор мы рассматривали те последствия выпуска бумажных денежных знаков, которые не зависят от того, размениваются они на металлические деньги или нет. Различие между разменными и неразменными деньгами начинает проявляться тогда, когда металл полностью вытеснен из обращения. Предположим, что эмиссия бумажных знаков продолжается и после того, как золото и серебро полностью вытеснены из обращения и замещены равным количеством бумажных знаков. Возникают все те же явления, о которых мы говорили выше: рост цен, в том числе на товары из золота и серебра, и, как прежде, становится выгодным доставать монеты, чтобы переплавлять их в слитки. В обращении больше нет металлической монеты, но если бумажные денежные знаки конвертируемы в металл, то монеты и сейчас можно получить у эмитентов в обмен на банкноты. Поэтому после того, как металл полностью вытеснен из обращения, все дополнительно втискиваемые в обращение банкноты вернутся к эмитенту для обмена на монеты и в обращении нельзя будет удержать такое количество разменных банкнот, при котором их стоимость опустилась бы ниже стоимости представляемого ими металла. Иначе обстоит дело с неразменными бумажными средствами обращения. Увеличению их количества нет предела (если оно разрешено законом). Эмитенты могут производить их выпуск в безграничных размерах, снижая стоимость бумажных денег и соответственно поднимая цены. Другими словами, деньги могут обесцениваться безгранично.
Такая власть, предоставленная кому бы то ни было, – нестерпимое зло. Все колебания стоимости платежных средств вредны: они нарушают заключенные контракты и обманывают ожидания; такие колеблющиеся долговые обязательства делают все долгосрочные денежные сделки совершенно ненадежными. Человек, покупающий для себя или дающий другому ежегодную ренту в 100 ф. ст., не знает, будет ли она эквивалентна 200 или 50 ф. ст. через несколько лет. Как бы ни было велико это зло, когда оно случайно, оно еще больше, когда зависит от произвола одного человека или группы лиц, которые могут быть в той или иной степени заинтересованы в искусственных колебаниях стоимости и которые, во всяком случае, сильно заинтересованы в максимально возможной эмиссии, так как эмиссия сама по себе служит источником прибыли. Можно не добавлять, что эмитенты могут иметь, а если это правительства, то они всегда имеют прямой интерес в снижении стоимости обращающихся денег, потому что последними исчисляются их собственные долги.
§ 2. Чтобы упредить произвольное снижение стоимости денег и уменьшить, насколько возможно, ее зависимость от случайных колебаний, во всех цивилизованных странах принято использовать в качестве масштаба цен для средств платежа благородные металлы, стоимость которых из всех известных товаров наименее подвержена колебаниям, и не выпускать никаких бумажных денег, стоимость которых не могла бы быть подчинена стоимости этих металлов. Это основное правило никогда не упускалось из виду даже теми правительствами, которые более других злоупотребляли властью создавать неразменные бумажные деньги. Если они не выражали (как обычно и бывало) прямого намерения обменять бумажные знаки на металлические деньги в более или менее отдаленном будущем, то все же, давая выпущенным или бумажным знакам такие же наименования, как и звонкой монете, они как бы ручались, хотя, как правило, ложно, что будут поддерживать соответствие стоимости бумажных денег стоимости монет. В этом нет ничего невозможного даже при неразменных бумажных деньгах. Правда, в этом случае нет автоматической задержки эмиссии как при свободном размене, но тем не менее и здесь есть ясное и несомненное указание, по которому можно судить, обесцениваются ли бумажные деньги и в какой степени. Таким показателем служит цена на благородные металлы. Когда обладатели бумажных знаков не могут требовать звонкой монеты, чтобы переплавить ее в слитки, и когда монет уже нет в обращении, цена на слитки поднимается и понижается, подобно ценам на любой другой товар, и, если она превышает цену Монетного двора – по которой из одной унции золота может быть отчеканено 3 ф. ст. 17 шилл. 10 1/2 пенса – и составляет 4 или 5 ф. ст. В бумажных деньгах, это означает, что стоимость денег упала намного ниже стоимости вытесненных металлических средств обращения. Поэтому если бы эмиссия неразменных бумажных знаков была подчинена правилам и одним из таких правил было бы, что, когда цена слитка превышает цену, установленную Монетным двором, выпуск должен быть сокращен до тех пор, пока рыночная цена слитка и цена Монетного двора вновь не придут в соответствие, тогда бы такие денежные знаки не имели ни одного из тех недостатков, которые обычно считаются присущими неразменным бумажным деньгам.
Однако такая денежная система все же не дает преимуществ, достаточных для того, чтобы можно было рекомендовать ее принять. Неразменные денежные знаки, регулируемые ценой слитков, во всех своих изменениях совершенно были бы сходны с разменными; и единственная выгода от них состояла бы в освобождении от необходимости держать какой-либо резерв в благородных металлах. Однако это не очень важное соображение, особенно для правительства, которому нет необходимости – если его добросовестность не вызывает сомнений – держать резерв такой величины, какой держат частные эмитенты, поскольку сомнения в его платежеспособности в действительности никогда не возникают и поэтому оно никогда не сталкивается с большими и внезапными требованиями размена. Этому небольшому преимуществу следует противопоставить прежде всего возможность жульнических махинаций с ценой на слитки, предпринимаемых с целью воздействия на обращение; эти махинации напоминают фиктивные продажи зерна, осуществлявшиеся с тем, что бы повлиять на средние цены, и породившие так много справедливого недовольства, пока хлебные законы оставались в силе. Но еще более веский аргумент заключается в необходимости: выдерживать определенный принцип, понятный даже для самых больших невежд. Разменность бумажных денег понятна всем: каждый осознает, что если некая вещь обменивается на 5 ф. ст., то она стоит 5 ф. ст. Регулирование ценой слитков более сложная идея, не вызывающая столь же доступных ассоциаций. В обществе нет ничего похожего на доверие, внушаемое разменными деньгами, что могло бы стать основой для регулирования обращения массы необратимых в металл бумажных знаков, и даже самые осведомленные люди могут с полным основанием сомневаться в существовании правила, которому можно было бы неуклонно следовать. Если основа такого правила не вполне понятна обществу, общественное мнение, по всей вероятности, не будет поддерживать ее со всей непреклонностью, а в случае каких-либо затруднений будет требовать ее нарушения. В то же время самому правительству прекращение размена представлялось бы слишком сильной и крайней мерой по сравнению с отступлением от правила, которое можно считать в определенной степени искусственным. Поэтому разменность денег гораздо более предпочтительна, чем даже самые лучшие способы регулирования неразменных денег. Соблазн чрезмерной эмиссии при определенных финансовых условиях настолько силен, что никакие альтернативы, ослабляющие хотя бы незначительно сдерживающие эмиссию барьеры, неприемлемы.
§ 3. Хотя в политической экономии нет положения, которое опиралось бы на столь же очевидные доказательства, как положение о том, что бумажные деньги вредны, если с помощью обратимости или другой эквивалентной по результату ограничительной основы не поддерживается их соответствие стоимости металла, и хотя это положение в ходе многолетних дискуссий достаточно активно навязывалось общественному мнению, его противники все еще многочисленны и, как раньше, так и в настоящее время прожектеры представляют все новые планы устранения всех экономических бедствий общества посредством неограниченной эмиссии неразменных бумажных денег. Эта идея действительно очень заманчива. Быть в состоянии погасить национальный долг, оплатить расходы правительства, не прибегая к налогообложению, и, наконец, осчастливить все общество – замечательная перспектива, если бы можно было поверить, что всего этого можно достичь, напечатав несколько букв на клочках бумаги. Большего нельзя было бы ожидать и от философского камня.
Поскольку эти проекты, несмотря на то что их так часто разбивали, постоянно возрождаются, нелишне будет проанализировать одно или два из тех заблуждений, которыми обманывают себя авторы этих проектов. Одно из наиболее общих заблуждений состоит в том, что бумажные деньги не могут быть выпущены в излишке, пока каждый билет представляет собой собственность, т. е. основан на реальной собственности. Эти положения о «Представлении» и «основании» редко содержат ясные и четкие понятия. Как правило, они означают не больше, чем то, что эмитенты бумажных денег должны иметь собственность – либо свою, либо вверенную им – в размере стоимости выпущенных билетов, хотя, для какой цели это необходимо, указывается не совсем ясно. И поскольку эта собственность не предназначена для обмена на билеты, трудно угадать, каким образом сам факт ее существования может служить для поддержания стоимости денег. Наверное, подразумевается, что она служит для обладателей денег гарантией конечного возмещения убытков в случае, если непредвиденные обстоятельства нанесут им ущерб. На основании этой теории появилось множество планов «перечеканки всей земли страны в деньги» и им подобных.
Насколько эта мысль вообще имеет какую бы то ни было связь со здравым смыслом, она, как мне представляется, основана на смешении двух совершенно различных вредных последствий, вызываемых бумажным обращением. Одно из них – неплатежеспособность эмитентов, безусловно лишающая – если эмиссия основана на их собственных кредитных ресурсах и если они обещают выкупать бумажные деньги по требованию или по истечении определенного времени – бумажные знаки какой-либо стоимости, которую придавали им эти обещания. Этому злу в равной степени подвержены и кредитные бумаги, даже при умеренном их использовании; и условие, определяющее, что весь объем эмиссии должен быть «основан на собственности» – как, например, чтобы эмиссия обеспечивалась какой-нибудь ценной вещью, которая служит исключительно залогом выкупа эмитированных бумаг, – реально может быть эффективной мерой предосторожности. Однако данная теория не учитывает другого зла, которого, случается, не могут избежать кредитные бумаги и наиболее солидных фирм, компаний, а также правительства: обесценения вследствие их избыточного выпуска. Ассигнации, выпускавшиеся в период французской революции, могут служить примером средств обращения, основанных на рассматриваемых принципах. Эти ассигнации «представляли» огромную массу собственности, имевшей высокую стоимость, а именно: земельные владения короны, церкви, монастырей и эмигрантов, занимавшие, возможно, половину территории Франции. Они были по существу ордерами (orders) на всю эту массу земель или ее знаками (assignщents). Революционное правительство собиралось «перечеканить» эту землю в деньги. Правда, следует отдать ему должное, оно вначале не имело намерения выпустить столь громадное количество денег, что оно было вынуждено в итоге сделать вследствие полного исчерпания всех других финансовых ресурсов. Правительство предполагало, что ассигнации должны быстро вернуться обратно к эмитенту в обмен за землю и что оно сможет реэмитировать их вновь, пока не будут распределены все земли, причем во всякое данное время в обращении будет оставаться умеренное количество ассигнаций. Эти надежды не сбылись: земля не раскупалась так быстро, как ожидалось. Покупатели не хотели вкладывать свои деньги в собственность, которую могли у них отобрать без всякой компенсации в случае поражения революции. Кусочки бумаги, представляющие землю, невероятно размножившись, не могли сохранить свою стоимость, как не могла бы ее сохранить и сама земля, если бы она вся вдруг стала предметом купли-продажи; в результате фунт масла стал стоить 600 фр. ассигнациями1.
1 [До 6-го издания (1865 г.) этот абзац заканчивался словами: «чашка кофе стала стоить 500 фр. ассигнациями».]
Говорили, что пример с ассигнациями неубедителен, так как они представляли землю в целом, а не определенное ее количество, и что для предотвращения обесценения ассигнаций следовало оценить всю конфискованную собственность в стоимости металла и выпускать ассигнации в пределах полученной суммы, но не больше; а также предоставить обладателям ассигнаций право получить любой участок по оцененной стоимости в обмен на ассигнации. Преимущества такого плана перед тем, который был в действительности принят, несомненны. Если бы этот план был осуществлен, обесценение ассигнаций не достигло бы таких громадных размеров, так как – поскольку они сохраняли бы всю свою покупательную силу по отношению к земле, даже если бы и обесценивались по отношению к другим вещам – прежде чем они потеряли бы значительную часть своей рыночной стоимости, они были бы, вероятно, обменены на землю. Следует помнить, однако, что для того чтобы они не обесценивались, их должно было находиться в обращении не больше того количества, которое обращалось бы, если бы они обменивались на звонкую монету. Такие бумажные деньги, размениваемые по первому требованию на земли, могли быть очень удобны в период революции, как способ быстрой продажи большого количества земли с наименьшим риском потерь, однако трудно понять, какое преимущество может иметь такая система в качестве постоянной организации бумажного обращения страны перед обратимостью денег в металлические монеты; в то же время совсем нетрудно определить ее недостатки. Поскольку стоимость земли колеблется гораздо сильнее, чем стоимость золота и серебра, и, поскольку, кроме того, земля для многих является скорее бременем, чем желаемым владением, если ее нельзя обратить в деньги, поэтому люди допустили бы гораздо большее обесценение прежде, чем предъявили спрос на землю, по сравнению с системой обратимости денег в благородные металлы, при которой спрос на золото или серебро вызывается уже относительно небольшим обесценением бумажных денег*2.
* один из проектов бумажно-денежного обращения, как ни странно пользовавшихся поддержкой выдающихся авторов, сводился к следующему: государство должно принимать в обеспечение или залог всякую собственность какого бы то ни было размера – как, например, землю, движимое имущество п т. п., ссужая владельцев неразменными бумажными деньгами согласно произведенной оценке. Такие деньги не обладали бы даже достоинствами ассигнаций, описанных в тексте, поскольку те, к кому они поступали бы от первых получателей, не могли бы вернуть их правительству и потребовать обменять их на землю или движимое имущество, которые были отданы в залог, но не отчуждены. Количество таких ассигнаций не уменьшалось бы, поэтому их обесценение продолжалось бы до бесконечности.
2 [во 2-м издании (1849 г.) был вставлен следующий параграф, остававшийся до 5-го издания (1862 г.):«§ 4. Одно из наиболее явных заблуждений противников принципа обратимости бумажных денег содержится в недавней работе Джона Грея «Лекции о природе и использовании денег» («Lectures on the Nature and Use of Money»), автора наиболее остроумного и наименее приемлемого из известных мне планов использования обратимости денег. Автор оригинально трактует ряд основных положений политической экономии и одно из важнейших – положение о том, что действительный спрос на товары определяется товарами (the commodities are the real market forcommodities), а производство служит определяющей причиной и мерой спроса. Однако он доказывает, что это правильное для торговой страны предположение неверно для условий, когда денежная система регулируется с помощью драгоценных металлов, так как, если вся совокупность товаров увеличивается быстрее, чем совокупная масса денег, цены должны падать, а все производители – нести потери, и тогда количество ни золота, ни серебра, ни других ценных вещей «Никоим образом не может быть увеличено ad libitum (по желанию) с такой же скоростью, как и масса всех других ценных вещей, вместе взятых»; это искусственно ограничивает те масштабы, в которых производство может осуществляться без потерь для производителя. На этом основании Грей утверждает, что при такой системе страна ежегодно не допроизводит по меньшей мере на 100 млн. ф. ст. по сравнению с тем объемом продукции, который она могла бы произвести, если бы денежное обращение расширялось в точно такой же пропорции, как и товарная масса.
Во-первых, однако, что мешает массе золота или любых других товаров «увеличиваться также быстро, как и массе всех других ценных вещей вместе взятых»? Если мировое производство всех товаров только удваивается, что может помешать удвоению годового производства золота? А кроме этого ничего и не требуется: нет никакой необходимости (как можно подумать, читая Грея) в том, чтобы количество золота удваивалось столько же раз, во сколько раз увеличивается масса всех других приравниваемых к нему «ценных вещей». Если нс будет доказано, что производство слитков не может быть увеличено с помощью больших затрат труда и капитала, станет очевидным, что стимулирующее воздействие увеличения стоимости товара на расширение добычи будет таким же, каким оно бывает во всех других отраслях промышленности.
Во-вторых, даже если количество обращающихся денег вообще нельзя увеличить, то, сели любое увеличение совокупного продукта страны обязательно должно сопровождаться пропорциональным снижением цен, непонятно, каким образом можно не заметить, что это снижение не несет потерь производителям: они получают меньше денег, но это меньшее количество точно так же покрывает все их расходы-производственные или личные, как покрывала их ранее большая сумма. Единственное различие составляет увеличение бремени фиксированных денежных платежей, но производительные классы несут очень небольшую часть связанных с этим потерь: у них редко бывают старые долговые обязательства, поэтому они страдают почти исключительно лишь от увеличения их доли в налогах, взимаемых для оплаты процента по национальному долгу».]
§ 4. Другое заблуждение, на которое опираются защитники неразменных денег, состоит в том, что, по их мнению, увеличение общей массы средств обращения оживляет промышленность. Эту идею подал Юм в своем «Очерке о деньгах» («Essay on Money»), и с тех пор она нашла большое число преданных сторонников, о чем свидетельствует возникновение Бирмингемской денежной школы*, одним из наиболее видных представителей которой был некогда Атвуд. Атвуд утверждал, что рост цен, вызванный увеличением количества обращающихся денег, стимулирует всех производителей максимально расширять дело и дает полное применение всему труду и капиталу страны, и что это обязательно происходило во все периоды роста цен, при условии, что он был достаточно значителен. Я осмелюсь заметить, однако, что стимул, вызывающий, по мнению Атвуда, необычное усердие всех людей, занимающихся производственной деятельностью, должен был заключаться в расчете получить больше товаров, больше реального богатства, а не просто кусочков бумаги в обмен на продукт своего труда. Это ожидание, однако, не должно оправдываться, по самим условиям принятой предпосылки, так как, если мы предположим, что все цены растут одинаково, то никто из производителей не получит в действительности за свои товары больше, чем раньше. Те, кто согласен с Атвудом, могли бы переубедить своих противников только одним способом – продолжив свои рассуждения, на самом деле ошибочные, и представить дело таким образом; что якобы прогрессирующий рост денежных цен позволяет каждому производителю получать все большее и большее вознаграждение, между тем как в действительности он его бы никогда не получал. Указав на полную практическую неосуществимость этого плана, нет необходимости приводить еще какие-либо аргументы против него. Он был бы возможен только в том случае, если бы люди вечно пребывали в уверенности, что чем больше они будут иметь кусочков бумаги, тем больше будет их богатство, и никогда не обнаружили бы, что за все это количество бумаги ничего нельзя купить сверх того, что покупалось раньше. Но такого заблуждения не было ни в один из тех периодов высоких цен, опыту которых упомянутая Бирмингемская школа придает столь большое значение. В эти периоды, которые Атвуд ошибочно считает периодами процветания и которые были просто периодами спекуляции (как и должно быть, когда цены повышаются при обращении разменных бумажных денег), спекулянты вовсе не надеялись обогатиться от того, что высокие цены будут держаться; они, напротив, рассчитывали, что цены понизятся, но что у каждого, кто успеет продать, пока цены еще высоки, окажется большее количество фунтов стерлингов неуменьшившейся стоимости. Если бы к концу спекуляции были выпущены бумажные деньги в количестве, достаточном для поддержания цен на самом высоком уровне, какого они достигли во время спекуляции, никто не пришел бы в такое отчаяние, как спекулянты, поскольку прибыль, которую они надеялись получить, своевременно реализовав товары (за счет своих конкурентов, которые покупали, когда те продавали, и были бы вынуждены продавать после падения цен), растаяла бы у них в руках, и им не оставалось бы ничего другого, как пересчитывать несколько большее количество бумажек.
* См.: К Маркси Ф. Энгельс. Соч., т. 13, с. 164-165, т. 25, ч. I, комм. 115, т. 25, ч. II, с. 96. – Прим. ред.
Взгляды Юма немногим отличаются от доктрины Атвуда. Юм считал, что цены на различные товары растут не одновременно и что поэтому кто-то может получить реальную прибыль, если выручит за свой товар больше денег тогда, когда цены на те товары, которые он хотел бы купить, еще не выросли. Он, по-видимому, предполагал, что эта прибыль достигается всегда тем, кто первый приступает к ее реализации. Но очевидно также, что на каждого, кто получает таким образом прибыль больше обычной, должен приходиться другой, кто получает меньше обычного. Если бы события развивались так как предполагал Юм, терять должны были бы те продавцы, чьи товары медленнее других поднимались в цене, кто продавал бы по старым ценам в то время, как его покупатели уже нажились на новых. Такой продавец получил за свой товар только обычное количество денег, в то время как за некоторые товары ему уже придется заплатить больше, чем прежде. Поэтому, если он уже знает, что происходит, он поднимет цену на свой товар, и тогда его покупатели не получат той прибыли, которая, как предполагалось, должна побуждать их к деятельности. Если же, наоборот, продавец ничего не подозревает и начинает понимать происходящее только тогда, когда в процессе расходования своих денег обнаруживает, что не может приобрести за них столько товаров, сколько он приобретал на них раньше, то он получит менее чем обычное вознаграждение на свой труд и капитал; поэтому если деятельность одного торговца поощряется, то, по-видимому, деятельность другого в силу противоположной причины должна приходить в упадок.
§ 5. Общий и постоянный рост цен, или, другими словами, обесценение денег, может принести выгоду кому бы то ни было единственным путем, а именно за счет другого. Замена металлических денег бумажными представляет национальную выгоду, но любое дальнейшее увеличение бумажных денег не может быть ничем иным, как разновидностью грабежа.
Выпуск банкнот означает прибыль для эмитентов, которые – пока банкноты не начинают возвращаться для погашения – могут использовать их так, как если бы они представляли реальный капитал. Пока банкноты не увеличивают общего количества денег в обращении, а только заменяют равную им сумму золота или серебра, до тех пор прибыль эмитента не причиняет никому убытка; она возникает за счет экономии расходов общества на использовании менее дорогого материала. Однако когда уже нет ни золота, ни серебра, которые можно было бы заменить в обращении, когда банкноты прибавляются к массе обращающихся денег, а не замещают часть их, выраженную в металле, – в таком случае все владельцы бумажных денег теряют на обесценении денег ровно столько, сколько выигрывает на этом эмитент. Фактически эмитент облагает их налогом в свою пользу. На это могут возразить, что выигрывают также производители и торговцы, которые в результате роста эмиссии получают ссуды. Однако они получают не какую-то дополнительную прибыль, а часть той, которую получает эмитент за счет всех владельцев денег. Прибыль от этой контрибуции, налагаемой на общество, эмитент не удерживает для себя, а делит со своими клиентами.
Помимо той прибыли, которую получают эмитенты или кто-то еще через них за счет общества в целом, есть и другая несправедливая прибыль, которая достается на долю более многочисленного класса людей, а именно тех, кому надлежит платить по фиксированным денежным обязательствам. Все эти лица освобождаются вследствие обесценения денег от части своих долгов, другими словами, к ним даром переходит часть собственности их кредиторов. На первый взгляд может показаться, что это выгодно для промышленности, поскольку производительные классы – крупные заемщики, и вообще их долговые обязательства непроизводительным классам (если мы отнесем к последним всех, кто не занят непосредственно в предпринимательстве) больше, чем долги непроизводительных классов им, особенно если включить в эти обязательства и государственные. И только поэтому общий рост цен может быть источником прибыли для производителей и торговцев, т. е. если он будет связан с уменьшением суммы их фиксированных платежей. Это можно было бы считать выгодой, если бы честность и добросовестность потеряли свое значение во всем мире вообще и в промышленности или торговле в частности. Немного, однако, найдется тех, кто скажет, что следует обесценивать деньги просто затем, чтобы лишить государство и частных кредиторов части того, что им должны. В защиту такого рода проектов почти всегда приводились некоторые призрачные оправдания, основанные на специальных условиях данного случая, например необходимость компенсировать последствия прежней несправедливости несправедливостью противоположного порядка.
§ 6. Долгие годы после 1819 г. В Англии многие упорно доказывали, что значительная часть существующего национального долга и частных долговых обязательств возникла в период между 1797 и 1819 гг., когда Английский банк был освобожден от необходимости выкупать свои банкноты за наличные, и что это является большой несправедливостью по отношению к заемщикам (а в том, что касается национального долга – ко всем налогоплательщикам), вынужденным теперь оплачивать полноценными деньгами процент по тем ссудам, которые были выданы им в обесцененных деньгах3. По оценкам разных авторов, обесценение составило в среднем 30 %, 50 и даже более 50 %; они делали вывод о том, что это обесценение должно быть компенсировано путем погашения национального долга, закладных и других старых долговых обязательств обесценившимися деньгами или путем уменьшения долга на сумму, соответствующую величине обесценения.
3 [До 5-го издания (1862 г.) фраза строилась так: «...начиная с 1819 г. и по настоящее время... доказывается» и «вопрос» рассматривался в настоящем времени.]
Этой точке зрения обычно противопоставляются следующие возражения. Допустим, что возвращением к размену на звонкую монету по прежнему стандарту была сделана несправедливость по отношению к должникам, так как оставляла за ними обязательства погашать те же суммы, которые они занимали в обесценившихся деньгах, тем не менее исправлять эту несправедливость уже слишком поздно. Сегодняшние должники и кредиторы – это не должники и кредиторы 1819 г.: прошедшие годы полностью изменили денежные взаимосвязи в обществе, и определить теперь, кто конкретно выиграл, а кто проиграл, просто не возможно; поэтому попытка восстановить нарушенные в прошлом интересы не исправила бы несправедливости, а к той, которая уже сделана, прибавила бы новую, которая отразилась бы на всем обществе. Это заключение несомненно убедительно по отношению к практической стороне вопроса, однако частный вывод делается здесь из слишком узкого и низменного основания. Он признает, что принятые в 1819 г. и названные Актом Пиля меры, предусматривающие возобновление обмена на металлические деньги на основе исходного стандарта в 3 ф. ст. 17 шилл. 10 1/2 пенса, означали ту самую несправедливость, о которой идет речь. Это допущение совершенно неверно. У парламента не было выбора: он был обязан руководствоваться признанным стандартом, и это может быть подтверждено тремя совершенно ясными аргументами – двумя практического и одним принципиального характера.
Два практических соображения состоят в следующем. Во-первых, неверно, что взятые в период банковских ограничений частные или государственные долговые обязательства были выражены в деньгах более низкой стоимости, чем те, в которых сейчас выплачивается процент по ним. Приостановка платежей в металлических деньгах действительно позволила Английскому банку обесценить бумажные деньги. Правда и то, что Банк действительно использовал эту возможность, хотя и в меньшей степени, чем ему часто приписывают, поскольку разница между рыночной ценой золота и ценой Монетного двора в течение большей части этого периода была самой незначительной, а ее наибольшая величина – в последние пять лет войны – составляла лишь чуть больше 30 %. Именно в пределах этой величины деньги обесценились, т. е. их стоимость опустилась ниже того стандарта, которому они официально следовали. Однако положение в Европе было в этот период таково – необычайно широкое по масштабам оседание золота в частных запасах и в военных кассах огромных армий, опустошавших континент, – что сама стоимость стандарта сильно возросла, и самые высокие авторитеты – достаточно назвать Тука – после тщательного анализа пришли к выводу, что разница в стоимости между бумажными знаками и слитками была не больше, чем понижение стоимости самого золота, и что, хотя бумажные знаки и обесценились по отношению к тогдашней стоимости золота, они стоили не меньше по отношению к золоту или разменным деньгам, чем в любое другое время. И если это так (а мы находим тому ясное подтверждение в фактах, приведенных в работе Тука «История цен» – «History of Prices»), основа для теории, доказывающей, что держатели ценных бумаг и другие кредиторы нажились на обесценении денег, оказывается разрушенной.
Во-вторых, даже если стоимость бумажных денег действительно понижалась в периоды банковских ограничений в такой же степени, в какой деньги обесценивались по отношению к своему золотому стандарту, мы должны помнить, что лишь часть национального долга и других долгосрочных обязательств возникла во время отсутствия размена. Значительная же часть их возникла до 1797 г., а еще большая – в течение первых лет отсутствия размена, когда разница между бумажными деньгами и золотом была еще невелика. Владельцам государственных ценных бумаг ущерб был нанесен выплатой процентов обесцененными деньгами в течение 22 лет, те же, кто стал кредитором в ранний период банковских ограничений, несли потери все годы, на протяжении которых процент выплачивался им в более обесцененных деньгах, чем деньги, в которых были выданы ссуды. При возобновлении обмена на звонкую монету по более низкому курсу потери этих двух категорий кредиторов были бы увековечены ради того, чтобы не до пустить появления неоправданной прибыли у третьей категории, т. е. лиц, отдавших свои деньги в ссуду в течение нескольких лет их наибольшего обесценения. Одним было бы недоплачено, а другим – переплачено. Покойный Мушет взял на себя труд количественно определить и то и другое. Он доказал при помощи вычислений, что если произвести расчет прибыли и потерь держателей ценных бумаг, связанных с отклонениями стоимости бумажных денег от стандарта, для 1819 г., то окажется, что в целом они понесли потери, поэтому если какая-то компенсация и причитается, то прежде всего им. Они же не должны ничего выплачивать.
Такова фактическая сторона дела. Однако это еще не самые важные аргументы. Есть более веский принципиальный довод. Предположим, что не часть долговых обязательств, а все они возникли в условиях обращения денег, обесцененных по отношению не только к своему стандарту, но и к собственной стоимости в предыдущий и последующий периоды, и что мы должны выплачивать проценты по этим обязательствам деньгами, стоимость которых стала на 50 или даже на 100 % выше, чем те, на которые долг был сделан. Какое это произведет изменение в обязательстве, если исходным условием договора было платить таким образом? А именно такого рода пункт, только еще более определенный, и был установлен. Договор предусматривал лучшие условия для владельцев ценных бумаг, чем те, в которых они оказались теперь. В течение всего периода действия банковских ограничений существовало парламентское обязательство – связывающее законодательную власть в той степени, в какой она вообще может сама себя связать, – согласно которому возобновление расчета наличными должно было происходить на исходных условиях и не позже, чем через шесть месяцев после заключения общего мира. Это было фактическим условием каждого займа, поэтому условия предоставления ссуд были более легкими. Без такого условия правительство не могло бы рассчитывать на получение займов иначе как на тех условиях, на которых предоставляются ссуды индийским принцам. Если бы подразумевалось и открыто признавалось, что после того, как ссуды будут получены, курс, послуживший основой для заключения ссудных сделок, будет постоянно снижаться, пока не дойдет до такой точки, на которой «коллективный разум» законодательной власти заемщиков решит его остановить, кто мог бы сказать, какая ставка процента была бы тогда достаточным стимулом, что бы здравомыслящие люди рискнули пустить свои сбережения в такую авантюру? Сколько ни выиграли владельцы ценных бумаг от возобновления обмена на звонкую монету, по условиям договора они должны были дать полное вознаграждение за этот выигрыш. Они дали больше, чем получили, потому что обмен на наличные был возобновлен не через шесть месяцев, а через шесть лет после заключения мира. Поэтому если отбросить все наши аргументы, кроме последнего, и оставить в стороне все другие обстоятельства, то владельцы ценных бумаг не только не получили незаслуженной прибыли, но оказались потерпевшей стороной и могли бы претендовать на компенсацию, если бы эти претензии не были отвергнуты невозможностью разобрать, кто должен получить вознаграждение, и спасительным общим принципом законодательства и политики «quod interest republicae ut sit finis litium» (что в интересах республики, тому нет препятствий).
§ 1. Завершив в предшествующих главах изложение основ теории денег, мы вернемся к одному из вопросов общей теории стоимости, который нельзя удовлетворительно раскрыть, пока не поняты в известной степени природа и функции денег, потому что ошибки, которые нам придется разбирать и опровергать, вытекают главным образом из непонимания этой функции.
Мы видели, что стоимость любой вещи тяготеет к определенной средней величине (называемой естественной стоимостью), а именно к такой, при которой эта вещь обменивается на все другие пропорционально издержкам их производства. Мы видели также, что фактическая, или рыночная, стоимость вещи совпадает с естественной или приближается к ней только в среднем за целый ряд лет и постоянно превышает ее или находится ниже ее вследствие изменений спроса или случайных колебаний предложения; но эти колебания выравниваются сами по себе в силу того, что предложение стремится приспособиться к спросу, существующему на товар при его естественной стоимости. Общий результат вытекает из процесса выравнивания противоположно направленных колебаний. Дороговизна, или недостаточное предложение, с одной стороны, и избыточное предложение, или, на коммерческом языке, затоваривание рынка, с другой – явления, присущие всем товарам. В первом случае, пока существует недостаточное предложение, товар приносит производителям или продавцам небывало высокую норму прибыли, во втором – предложение превышает ту величину, на которую существует спрос по стоимости, позволяющей получить обычную прибыль, поэтому продавцы должны довольствоваться меньшей, чем обычно, прибылью, а в крайних случаях даже нести убытки.
Поскольку явление избыточного предложения и связанные с ним неудобства и даже потери для производителей и торговцев могут обнаружиться в любом товаре, многие люди, в том числе некоторые известные политэкономы, полагали, что они могут иметь место сразу во всех товарах, что может быть общее перепроизводство богатства, причем предложение товаров в целом будет превышать спрос, следствием чего станет общее ухудшение положения всех классов производителей. Против этой точки зрения, главными проповедниками которой были Мальтус и Чалмерс в Англии, де Сисмонди – на континенте, я уже высказывался в кн. 1*, но на той ступени нашего исследования мы не могли дать полного анализа этой ошибки, в значительной степени основанной (по моему убеждению) на смешении понятий стоимости и цены.
* См. т. 1, кн. 1, с. 163-165.
Это учение в самой своей сути содержит, как мне кажется, столько несообразности, что мне весьма нелегко дать такое изложение его, которое бы одновременно было ясно и удовлетворяло его сторонников. Последние утверждают, что общий избыток продуктов, не соответствующий спросу на них, не только возможен, но и периодически имеет место в действительности; что в таких случаях нельзя найти на товары покупателей, согласных уплатить цену, покрывающую издержки производства и дающую прибыль; что вследствие этого происходит общее понижение цен и стоимостей (эти авторы редко проводят четную границу между данными понятиями), поэтому, производя больше, производители ощущают себя не богаче, а беднее. Соответственно этому Чалмерс старается внушить капиталистам необходимость нравственного воздержания в погоне за выгодой, а Сисмонди выступает против введения машин и различных изобретений, увеличивающих производительную силу. Оба они утверждают, что накопление капитала может идти слишком быстро в силу не только нравственных, но и материальных интересов тех, кто производит и накапливает, и предписывают богатым предотвращать это зло с помощью более широкого непроизводительного потребления.
§ 2. Когда эти авторы говорят о превышении предложения над спросом, неясно, какой из двух элементов спроса они имеют в виду – желание обладать вещью или средства приобретать ее; имеют ли они в виду, что в таких случаях имеется потребительских товаров больше того количества, которое общество желает потребить, или больше того, какое оно в состоянии оплатить. При такой неопределенности следует проанализировать оба предположения. Допустим вначале, что количество произведенных товаров не больше того, которое общество было бы радо потребить. Возможно ли, чтобы в этом случае был недостаток спроса на все товары из-за нехватки платежных средств? Тот кто думает именно так, не принимает во внимание, что, собственно, представляют собой средства оплаты товаров. А это просто товары. Для каждого человека средством оплаты продуктов, произведенных другими людьми, является его собственный продукт. Все продавцы являются неизбежно и ех vi termini (по определению) покупателями. Если бы мы могли неожиданно удвоить производительные силы страны, мы бы увеличили в два раза и предложение товаров на всех рынках, но тем самым мы бы удвоили также и покупательную способность. Каждый, удваивая спрос, удвоил бы и предложение: каждый имел бы возможность покупать в два раза больше, так как все имели бы вдвое больше вещей для обмена. Возможно, что при этом действительно выявился бы излишек тех или иных товаров. Хотя общество и хотело бы увеличить в два раза совокупное потребление товаров, желание потреблять одни товары может быть уже удовлетворено до того.
Поэтому общество может предпочесть увеличить потребление других товаров более чем вдвое или израсходовать свою увеличившуюся покупательную способность на какие-нибудь новые товары. Соответственно с этим будет приспосабливаться и предложение, и стоимости товаров будут так же, как и раньше, согласовываться с издержка ми их производства. Во всяком случае, предположение, что стоимость всех вещей может понизиться и что вследствие этого вознаграждение всех производителей окажется недостаточным, полностью абсурдно. Если стоимости остаются прежними, несущественно, что происходит с ценами, поскольку вознаграждение производителей зависит не от того, сколько денег, а от того, сколько потребительских товаров получают они в обмен на свои собственные. Кроме того, деньги – это тот же товар, и если предполагается, что количество всех товаров удвоилось, то мы должны предположить, что и количество денег также удвоилось, а в таком случае ни цены, ни стоимости не уменьшатся.
§ 3. Итак, поскольку спрос зависит от состояния платежных средств, общий избыток предложения, или избыток всех товаров по отношению к спросу, невозможен. Но, вероятно, можно предположить, что в обществе недостает не средств покупать, а желания обладать вещью и что, быть может, общий продукт промышленности больше того, что желает потребить общество в целом или по крайней мере та часть его, которая располагает достаточными средствами для этого. Вполне очевидно, что один продукт создает рынок для другого и что в стране достаточно богатства для того, чтобы купить все богатство страны; но те, кто обладает средствами, могут не иметь потребностей, а те, у кого есть потребности, могут не иметь средств. По этому часть произведенных товаров может не найти сбыта из-за отсутствия средств у тех, кто желает потреблять, или желания у тех, кто обладает этими средствами.
Это наиболее правдоподобная форма рассматриваемого учения, которая в отличие от изложенной выше не содержит такого противоречия. Легко может случиться, что количество какого-то конкретного товара оказывается больше того, какое могут потребить те, кто имеет возможность покупать, и отвлеченно можно себе представить, что это может произойти со всеми товарами. Ошибка состоит в непонимании того, что хотя все, кто располагает средствами для покупки товаров, и могут иметь в изобилии все предназначенные для потребления товары, но тот факт, что эти лица продолжают расширять свое производство, доказывает, что в действительности этого не происходит. Допустим наиболее благоприятную для этой цели гипотезу: в замкнутом обществе каждый член его имеет такое количество предметов первой необходимости и всех известных предметов роскоши, какое он желает; а поскольку трудно себе представить, чтобы лица, потребности которых были полностью удовлетворены, стали трудиться и экономить для получения того, чего они не желают, то мы предположим, что приехал иностранец и стал производить дополнительное количество какого-нибудь товара, которого и прежде было достаточно. Тут могут сказать, что это перепроизводство. Совершенно верно, отвечу я, это перепроизводство данного конкретного товара; обществу не требуется большее количество этого товара, ему нужно что-то другое. Правда, коренные обитатели ни в чем не испытывали нужды. Но не потребуется ли что-нибудь самому иностранцу. Разве, производя избыточный продукт, он работал без всякого побуждения? Он произвел продукт, да только не тот. Он нуждался, может быть, в пище, а произвел часы, которыми все уже достаточно обеспечены. Пришелец принес с собой в страну спрос на товары, равный всему тому, что он может произвести своим трудом, и уж это было его делом, чтобы принесенное им предложение соответствовало этому спросу. Если иностранец не мог произвести что-нибудь такое, что породило бы в обществе новую потребность или новое желание, для удовлетворения которых кто-нибудь вырастил бы больше хлеба и дал бы его ему в обмен, то ему оставалось только одно – выращивать этот хлеб для себя, либо распахав свободную землю, если таковая найдется, либо став арендатором, компаньоном или наемным работником у какого-то прежнего владельца, желающего частично освободиться от своей работы. Пришелец произвел ненужную вещь вместо нужной; возможно, что он сам не тот производитель, который нужен обществу; но здесь нет перепроизводства: производство не избыточно, а просто неправильно избрано. Мы видели выше, что тот, кто приносит на рынок дополнительное количество товаров, несет с собой и дополнительную покупательную способность; теперь же мы видим, что он приносит также дополнительное желание потреблять, поскольку, если бы такого желания у него не было, он не стал бы брать на себя труд производить. Следовательно, ни в одном из элементов спроса не может быть недостатка, когда налицо дополнительное предложение. Хотя вполне возможно, что спрос существует на одну вещь, а предлагается, к несчастью, другая.
Доведенный до крайности оппонент, может быть, станет утверждать, что есть лица, производящие и накапливающие просто по привычке – не потому, что они хотят стать богаче или желают в чем-то увеличить свое потребление, а просто vis inertiae (по инерции). Они продолжают производить, потому что оборудование уже установлено, сберегают и реинвестируют свои сбережения, потому что им не на что их тратить. Я допускаю, что это возможно и что в редких случаях так и бывает; но это ни в малейшей степени не изменяет нашего вывода. Ибо что делают эти лица со своими сбережениями? Они вкладывают их в производство, т. е. расходуют их, используя труд. Другими словами, располагая избыточной покупательной силой и не зная, на что ее использовать, они отдают ее излишек на общую пользу трудящихся классов. А разве трудящиеся классы также не будут знать, как им распорядиться? Можем ли мы предполагать, что их потребности также удовлетворены полностью и они продолжают трудиться просто по привычке? До тех пор пока этого нет, пока трудящиеся классы еще не достигли этого состояния полной сытости, не будет недостатка в спросе на продукт капитала, как бы быстро он ни накапливался, ибо если для капитала не остается никакого иного применения, он всегда может найти приложение в производстве предметов первой необходимости или предметов роскоши для трудящихся классов. А когда у последних также не будет больше желания приобрести предметы первой необходимости или роскоши, то они будут пользоваться любым увеличением заработной платы для уменьшения своей работы. Таким образом, перепроизводства, которое в этом случае вначале казалось теоретически возможным, в действительности не будет из-за недостатка рабочих. Итак, с какой бы точки зрения мы ни рассматривали данный вопрос, до каких бы крайностей мы ни доходили, выдумывая самые благоприятные условия, тем не менее теория общего перепроизводства содержит в себе нелепость.
§ 4. Что же тогда вынудило людей, много размышлявших об экономических явлениях и даже стремившихся по новому осветить их с помощью своих оригинальных теорий, придерживаться столь ошибочной точки зрения? Мне представляется, что их ввели в заблуждение ошибки в интерпретации тех или иных фактов коммерческой жизни. Им казалось, что возможность общего перепроизводства товаров была подтверждена на практике. Эти авторы полагали, что видят данное явление в определенных условиях рынка, истинное объяснение которых совершенно иное.
Я уже описал состояние товарных рынков, присущее так называемому торговому кризису. В такие периоды действительно избыточное предложение товаров превышает денежный спрос, другими словами, имеет место недостаточное предложение денег. Вследствие внезапного уничтожения большой массы кредита никто не хочет расставаться с наличными деньгами, а многие идут даже на любые жертвы, чтобы раздобыть их. Поэтому почти каждый становится продавцом, а покупателей мало. В этом случае действительно может произойти, хотя только на время кризиса, сильное падение цен, обусловленное явлением, которое может быть в целом названо затовариванием рынка, или денежным голодом. Однако было бы большой ошибкой полагать вслед за Сисмонди, что торговый кризис является результатом общего перепроизводства. Это просто последствие избытка спекулятивных закупок. При нем не бывает постепенного снижения цен, а происходит резкая реакция на их чрезмерный рост. Его непосредственной причиной является сокращение кредита, а средством преодоления – не уменьшение предложения, а восстановление доверия. Очевидно также, что это временное расстройство рынков представляет собой зло только потому, что оно временное. В такой ситуации происходит падение только денежных цен, и, если бы они не поднимались вновь, ни один торговец не понес бы потерь, поскольку самая низкая цена значила бы для него столько же, сколько значила самая высокая тогда, когда она существовала. Это явление никоим образом не соответствует тому описанию зла, именуемого перепроизводством, которое дали эти известные политэкономы. Они представляют себе, что положение производителей постоянно ухудшается из-за нехватки рынков, но такая мысль отнюдь не подтверждается природой торгового кризиса.
Другое явление, по-видимому служащее подтверждением мнения об общем избытке богатства и чрезмерном накоплении, имеет более постоянный характер – это падение прибылей и процента, происходящее одновременно с ростом населения и производства. Причина этого падения состоит в том, что содержать труд становится все дороже из-за увеличения численности населения и спроса на продукты питания, которое опережает улучшения в сельском хозяйстве. Эта важная особенность экономического прогресса народов будет детально рассмотрена и проанализирована в следующей книге*. Очевидно, что она совершенно отлична от явления, именуемого нехваткой товарных рынков, хотя она часто смешивается с ним в жалобах классов людей, занятых производством и торговлей. Истинное объяснение современного состояния промышленности заключается в том, что едва ли для размеров производства существует высший предел, за который нельзя было бы выйти предпринимателю при условии, что он довольствуется малой прибылью. Это хорошо известно всем деятельным и знающим дело предпринимателям, но даже те из них, которые покоряются необходимости своего времени, ропщут на нее и желают, чтобы капитала было меньше или, по их выражению, чтобы конкуренция была слабее, потому что прибыль могла бы быть и побольше. Однако низкие прибыли и недостаток спроса – это разные вещи; производство и накопление, которые лишь просто уменьшают прибыли, нельзя называть избытком предложения или производства. Что представляет собой это явление на самом деле, каковы его последствия и необходимые пределы – это мы узнаем, когда специально рассмотрим эти вопросы.
* См. т. III, кн. IV, гл. IV.
Мне известно немного фактов экономического характера, кроме двух названных, которые бы давали почву для формирования мнения о том, что общее перепроизводство товаров все-таки когда-то имело место. Я убежден, что в торговых делах нет ни одного факта, который для своего объяснения нуждался бы в таком фантастическом предположении.
Это коренной вопрос, и любое различие во взглядах на него приводит к радикально противоположным понятиям политической экономии, в особенности там, где дело касается практической стороны. Согласно одной точке зрения, нам нужно рассматривать, как можно сочетать достаточное производство с возможно лучшим распределением; согласно другой – следует принимать в расчет и третий фактор, а именно как обеспечить сбыт продукции или ограничить производство масштабами, определяемыми емкостью рынка. Кроме того, теория, по существу своему столь противоречивая, не может не вносить путаницы в самую суть предмета и не может дать достаточно ясного представления о многих наиболее сложных экономических явлениях общества. Эта ошибка, как мне кажется, была роковой для систем тех трех выдающихся экономистов, о которых я упоминал выше: Мальтуса, Чалмерса и Сисмонди. Все они превосходно понимали и объяснили ряд основных теорем политической экономии, однако это роковое непонимание, подобно завесе, не пропускавшей ни одного луча, опускалось между ними и наиболее трудными вопросами. В еще большей степени сбивали и путали это неясное понятие воззрения тех, кто не обладал столь же высокими умственными способностями. Справедливость к двум видным ученым требует обратить внимание читателя на тот факт, что заслуга разъяснения этого в высшей степени важного вопроса принадлежит в основном на континенте проницательному Ж. Б. Сэю, в Англии – [Джеймсу] Миллю, сформулировавшему (помимо убедительного изложения данного предмета в его «Элементах политической экономию» это истинное учение с большой силой и ясностью в своей ранней брошюре, написанной по случаю ведшейся в то время полемики и озаглавленной «В защиту торговли». Это было его первое произведение, получившее известность, и он им тем более дорожил, что оно положило начало его отношениям с Давидом Рикардо, который всю жизнь был для него самым дорогим и близким другом.
§ 1. Между политэкономами существуют большие разногласия по вопросу о мере стоимости. Этому вопросу при дается большее значение, чем он заслуживает, и упреками в пустословии, несколько преувеличенными, но вместе с тем имеющими известное основание, политэкономические построения в немалой степени обязаны всему тому, что написано о мере стоимости. Этого предмета необходимо, однако, коснуться хотя бы для того, чтобы показать, как иало можно сказать о нем.
Мера стоимости в обычном смысле слова «мера» означает некую вещь, сравнением с которой мы можем определить, какова стоимость любой другой вещи. Если мы примем во внимание, далее, что сама стоимость относительна и что для ее определения необходимо наличие двух вещей – независимо от существования третьей, измеряющей стоимость, – мы сможем определить меру стоимости как нечто, сравнение с чем двух других вещей позволяет нам сделать заключение о стоимости последних относительно друг друга.
В этом смысле любой товар будет служить мерой стоимости в данное время и в данном месте, поскольку мы всегда можем вывести пропорцию, в которой вещи обмениваются друг на друга, если знаем, в какой пропорции они обмениваются на третью вещь. Служить в качестве удобной меры стоимости – одна из функций товара; избранного средством обмена. Стоимость остальных товаров обычно оценивается именно в этом товаре. Мы говорим, что одна вещь стоит 2 ф. ст., вторая – 3 ф. ст., и нам без специального определения ясно, что первая стоит 2/3 второй, т. е. что эти вещи обмениваются друг на друга в пропорции 2:3. Деньги – точный измеритель их стоимости. Однако предмет поиска политэкономов не мера стоимости вещей в данное время и в данном месте, но мера стоимости данной вещи в разное время и в разных местах; предмет, сравнение с которым позволит нам узнать, больше или меньше стоимость данной вещи сейчас или 100 лет назад в Англии, в Америке или в Китае. И для этого деньги или любые другие товары будут служить также хорошо, как и для измерений в одном месте в одно и то же время, если предоставят нам точно такие же данные и позволят сравнивать с мерой не только один товар, но два или больше товаров, как вытекает из самого понятия стоимости. Если сейчас [1852 г.] пшеница стоит 40 шилл. за квартер и столько же стоит упитанная овца и если во времена Генриха и пшеница стоила 20, а овца – 10 шилл., мы узнаем, что пшеница стоила тогда две овцы, а сейчас – только одну и что поэтому стоимость овцы, оцененная в пшенице, стала в два раза больше, чем была, – совершенно независимо от стоимости денег в эти два периода как по отношению к этим двум (мы предположили, что она упала по отношению к обоим), так и по отношению к любым другим товарам, о которых нам нет необходимости делать какие-либо предположения.
Авторам, занимавшимся исследованием этого предмета, представлялось, однако, желательным, чтобы существовали средства определения стоимости товара путем простого сравнения его с мерой, без соотнесения его специально с каким-либо другим конкретным товаром. Они хотели бы, чтобы из самого факта, что пшеница стоит сейчас 40 шилл. за квартер, а раньше стоила 20 шилл., можно было установить, изменилась ли стоимость пшеницы и если изменилась, то в какой степени, и чтобы для этого не нужно было выбирать другой товар, например овец, для сравнения. Они хотели бы знать не то, насколько изменилась стоимость пшеницы по отношению к овце, а насколько она изменилась относительно всех вещей вообще.
Первая трудность обусловлена неизбежной неопределенностью понятия общей меновой стоимости – стоимости, соотносимой не с каким-то одним товаром, а с товарной массой в целом. Даже если бы мы точно знали, каким количеством каждого другого товара нужно было платить за квартер пшеницы в прошлый период и насколько увеличились или уменьшились количества тех или иных из этих товаров сейчас, мы не смогли бы сказать, увеличилась или уменьшилась стоимость пшеницы по отношению к товарам в целом. Когда же нам известно только изменение стоимости по отношению к ее мере, это тем более невозможно. Чтобы денежная цена вещи за два разных периода могла измерять количество товаров вообще, на которое она обменивается, цены двух периодов должны соотноситься между собой так же, как соотносятся количества товаров вообще, т. е. меновая стоимость денег их общая покупательная сила должна быть всегда одинакова. Однако это требование не только не выполняется деньгами или любыми другими товарами, но мы не можем даже предположить существование таких условий, в которых оно было бы выполнимо.
§ 2. Поскольку мера меновой стоимости поэтому не возможна, экономисты сформировали понятие, определяемое как мера стоимости, которое следовало бы определить точнее как меру издержек производства. Они представили себе товар, на производство которого постоянно затрачивается одинаковое количество труда; к этому необходимо добавить предположение, что часть примененного в производстве постоянного капитала, переносимая [на продукт. – Пер.], всегда пропорциональна непосредственно затрачиваемому труду, выраженному в заработной плате, а время, в течение которого эта часть переносится на продукт, всегда одинаково; короче говоря, в течение одного промежутка времени авансируется всегда одинаковый капитал, в силу чего элементы стоимости – как составляемый прибылью, так и тот, который состоит из заработной платы, – могут считаться неизменными. Тогда мы имеем товар, всегда производимый при одном и том же сочетании всех условий, определяющих его постоянную стоимость. Меновая стоимость такого товара никоим образом не может быть постоянной, поскольку (даже без учета временных колебаний, вызываемых спросом на этот товар и его предложением) его меновая стоимость будет изменяться под влиянием всех изменений в условиях производства тех вещей, на которые он обменивается. Однако, если бы такой товар существовал, мы бы использовали предоставляемую им выгоду и при всех продолжительных колебаниях стоимости какого-либо другого товара по отношению к нему мы знали бы, что причина этих колебаний заключается не в нем, а в другом товаре. Таким образом, он подошел бы нам в качестве меры – однако в действительности меры издержек производства других вещей, а не их стоимости. Если какой-либо товар приобретает большую постоянную покупательную силу по отношению к этому неизменному товару, это означает, что издержки его производства возросли, а в противоположном случае – снизились. Под мерой стоимости политэкономы чаще всего подразумевают именно такую меру издержек.
Однако мера издержек, хотя и хорошо задумана, на столько же неосуществима на деле, как и мера меновой стоимости. Нет товара, издержки производства которого были бы неизменны. Меньше других подвержены изменениям золото и серебро, однако и их издержки производства могут изменяться по мере того, как истощаются старые месторождения, открываются новые или улучшаются способы добычи. Если мы попытаемся определить изменение издержек производства того или иного товара через изменение его денежной цены, полученный результат необходимо будет скорректировать на величину наиболее вероятных изменений издержек производства самих денег.
Адам Смит считал, что для меры стоимости особенно подходят два товара: зерно и труд. О зерне он говорил, что, хотя его стоимость сильно колеблется от года к году, в целом от столетия к столетию она изменяется незначительно. Как мы теперь знаем, это неверно: издержки производства зерна имеют тенденцию увеличиваться с ростом численности населения и уменьшаться с каждым усовершенствованием в земледелии как внутри страны, так и в тех странах, откуда поступает часть этого товара. Предполагаемое Адамом Смитом постоянство издержек производства зерна возможно только при полном равновесии противодействующих сил, которое если и устанавливается, то лишь случайно. Что же касается труда как меры стоимости, то о нем он говорит неоднозначно. В одних случаях он говорит о нем как о хорошей мере только для коротких промежутков времени, отмечая, что стоимость труда (т. е. заработная плата) незначительно изменяется от года к году и сильно – от поколения к поколению. В других – он утверждает, что труд – внутренне наиболее подходящая мера стоимости, так как обычное мускульное напряжение одного человека за один день всегда составляет одинаковую сумму усилий или затрат. Однако это предположение, допустимо оно само по себе или нет, полностью отбрасывает понятие меновой стоимости и формирует совершенно иное представление, более близкое к понятию потребительной стоимости. Если на однодневный труд можно купить в Америке в два раза большее количество обычных потребительских товаров, чем в Англии, то говорить о том, что стоимость труда одинакова в обеих странах, а различаются стоимости всех других вещей, – это пустая уловка. Правильнее будет сказать, что в этом случае стоимость труда как на рынке, так и для самого работника в Америке в два раза выше, чем в Англии.
Если бы задача состояла в том, чтобы получить приближенную меру оценки потребительной стоимости, возможно, не было бы ничего лучшего, как остановиться на дневном содержании среднего человека, рассчитанном в обычных продовольственных продуктах, потребляемых не квалифицированными работниками. Если бы в какой-то стране фунт кукурузной муки мог поддерживать силы работника в течение одного дня, то стоимость любой вещи можно было бы определить по количеству фунтов кукурузной муки, которое дают за нее при обмене. Если одна вещь – как таковая или будучи обменена на другие вещи – может поддерживать силы работника в течение одного дня, а другая – в течение недели, это даст нам основания утверждать, что первая (при использовании по обычному назначению) стоит в семь раз больше второй. Однако это не было бы мерой той ценности, какую имеет вещь для ее владельца; для него эта ценность может быть гораздо больше, но только не меньше, чем ценность пищи, которую она может оплатить.
Понятие меры стоимости не следует смешивать с понятием регулятора, или определяющего принципа стоимости. Когда Рикардо и другие говорили, что стоимость вещи регулируется количеством труда, они имели в виду не то количество труда, на которое будет обменена эта вещь, а количество труда, необходимое для ее производства. Этим, утверждали они, определяется ее стоимость, по этой – и никакой другой – причине она наделяется стоимостью. В отличие от этого Адам Смит и Мальтус, когда они говорят, что труд есть мера стоимости, подразумевают не труд, которым она производится или может быть произведена, а количество труда, которое она может оплатить, на которое она будет обменена, – другими словами, стоимость вещи, выраженную в затратах труда. И они не имеют в виду, что эта стоимость регулирует общую меновую стоимость вещи или оказывает влияние на ее величину, а определяют лишь, что она такое, где и насколько она изменяется. Смешивать эти два понятия все равно что упустить различие между термометром и температурой.
§ 1. Итак, мы рассмотрели действие общих законов стоимости во всех важнейших случаях обмена товаров внутри страны. Мы исследовали, во-первых, случай монополизированного рынка, когда стоимость определяется естественными или искусственными ограничениями количества товаров, т. е. спросом и предложением; во-вторых, случай свободной конкуренции, когда товар может быть произведен в неопределенном количестве при одинаковых издержках; в данном случае постоянная стоимость определяется издержками производства, и только колебания обусловливаются предложением и спросом. В-третьих, мы рассмотрели промежуточный случай, когда может быть произведено неопределенное количество товара, но не при одинаковых издержках, в этом случае постоянная стоимость товара определяется наивысшими издержками, необходимыми для производства требуемого количества данного товара. Наконец мы нашли, что и сами деньги являются товаром третьего рода: их стоимость при прочих равных условиях регулируется теми же законами, что и стоимость других товаров этого рода, и что поэтому теми же законами определяются и цены.
Из этого видно, что от спроса и предложения зависят колебания стоимостей и цен товаров во всех трех выше названных случаях, а также постоянные стоимости и цены всех вещей, предложение которых определяется не свободной конкуренцией, а какой-либо иной силой. В условиях же свободной конкуренции вещи в среднем обмениваются друг на друга по таким стоимостям и продаются по такой цене, которые позволяют надеяться на получение одинаковой выгоды всеми категориями производителей, а это возможно лишь тогда, когда вещи обмениваются друг на друга пропорционально их издержкам производства.
Теперь необходимо обратить внимание на некоторые случаи, к которым в силу их исключительного характера неприменим этот закон меновой стоимости.
Иногда случается, что два различных товара имеют так называемые сопряженные (joint) издержки производства. Оба эти товара изготовляются с помощью одной и той же операции или одного и того же ряда операций, и затраты осуществляются ради производства их обоих, а не с таким расчетом, чтобы одна часть относилась к одному товару, а другая – ко второму. Если бы на один из них не было никакого спроса и он вовсе не использовался, то те же издержки приходились бы на тот товар, на который имеется спрос. Можно привести немало примеров такого взаимосвязанного производства двух товаров. Например, кокс и горючий газ производятся из одного материала и с помощью одного и того же процесса. Если обращаться к более частным случаям, то здесь следует назвать в качестве примера баранину и шерсть; говядину, кожи и говяжий жир; телят и молочную продукцию; цыплят и яйца. Издержки производства позволят нам определить лишь общую стоимость этих товаров, но не стоимость сопряженных товаров по отношению их друг к другу. Только вместе кокс и горючий газ должны покрывать затраты на их производство и принести обычную прибыль. Для этого данное количество газа вместе с коксом, который является отходом производства газа, должны обмениваться на другие товары пропорционально сопряженным издержкам производства. Однако какую часть общей выручки получит производитель от кокса и какую от газа, это остается неопределенным. Издержки производства определяют общую сумму цен этих товаров, а не цену каждого из них. Поэтому для распределения издержек производства между ними необходим какой-то иной принцип.
Поскольку категория издержек производства в данном случае не подходит, мы должны обратиться к закону стоимости, предшествующему закону издержек производства и более фундаментальному, чем закон спроса и предложения. Последний состоит в том, что спрос на товар изменяется в зависимости от его стоимости, которая формируется сама по себе так, чтобы спрос на товар был равен предложению. Это и дает нам принцип распределения затрат, который мы ищем.
Предположим, что некоторое количество горючего газа произведено и продано по определенной цене и что побочный продукт в виде кокса также предлагается по цене, которая вместе с ценой на газ покрывает издержки производства и дает обычную норму прибыли. Допустим так же, что при установленной на газ и на кокс цене весь газ легко находит сбыт, т. е. не больше и не меньше того количества, которое было произведено, а для всего произведенного кокса не находится покупателя. Чтобы стимулировать сбыт кокса, цену на него следует снизить. Но эта более низкая цена вместе с ценой на газ не обеспечивает вознаграждение производителя: она не покроет издержек производства и не даст обычной прибыли, и, следовательно, производство не сможет продолжаться. Поэтому газ следует продавать по более высокой цене, чтобы возместить недополученное по коксу. Вследствие этого сократится спрос на газ и несколько уменьшится его производство. Цены стабилизируются тогда, когда общий эффект повышения цены на газ и снижения ее на кокс обеспечит такое увеличение продажи кокса при таком уменьшении продажи газа, которое позволит продавать весь кокс, получаемый при производстве газа.
Представим себе теперь противоположную ситуацию: при данной цене кокса требуется больше, чем может быть произведено в условиях, когда удовлетворяется существующий спрос на газ. Дефицитный кокс поднимется в цене. В целом производство обеспечивает теперь получение более высокой, чем обычная, нормы прибыли, по этому оно привлечет дополнительный капитал. Теперь спрос на кокс будет удовлетворен, но этого нельзя сделать, не увеличивая предложения газа; а так как существующий спрос на него уже был удовлетворен полностью, дополнительное количество газа найдет сбыт только при условии снижения цены. В результате получится, что оба товара вместе будут приносить доход, который соответствует сопряженным издержкам производства; но в этом доходе та часть, которую приносит кокс, будет больше, а часть, приносимая газом, – меньше, чем прежде. Равновесие будет достигнуто, когда спрос на один из товаров станет столь хорошо согласовываться со спросом на другой, что требуемое на рынке количество одного из них будет точно такое, какое получается при производстве другого. Если существует избыток или нехватка какого либо из этих товаров – при условии, что есть спрос на кокс и нет спроса на весь газ или наоборот, – то стоимости и цены обоих товаров сбалансируются таким образом, что и кокс, и газ найдут сбыт.
Итак, если два или более товаров характеризуются сопряженными издержками производства, их естественные стоимости относительно друг друга обеспечивают спрос на оба товара, и количественное соотношение спроса на эти товары равно той пропорции их выпуска, которая обусловлена производственным процессом. Эта теорема сама по себе не имеет большого значения, но она хорошо иллюстрирует действие закона спроса и тот прием, с помощью которого другой принцип заменяет принцип издержек производства, когда последний оказывается неприемлемым. Как мы увидим в следующей главе, это разъяснение заслуживает особого внимания. Там мы рассмотрим аналогичное явление, имеющее место, однако, в случаях гораздо более важных.
§ 2. Другим заслуживающим внимания случаем формирования стоимости является производство различных видов сельскохозяйственной продукции. Этот случай, пожалуй, сложнее предыдущего и требует учета большего числа факторов, влияющих на формирование стоимости.
Этот случай не представлял бы ничего особенного, если бы различные сельскохозяйственные культуры выращивались с одинаковой выгодой – безразлично, на одних и тех же или на различных землях. Трудности вызываются двумя причинами: во-первых, тем, что большая часть земель лучше подходит для одной культуры, чем для другой, не будучи абсолютно не пригодной ни для одной из них; во-вторых, существующим севооборотом.
Для простоты мы ограничимся рассмотрением двух видов сельскохозяйственной продукции, например пшеницы и овса. Если бы все земли были в равной степени пригодны для возделывания пшеницы и овса, эти два вида зерновых выращивались бы подряд на всех землях, а их относительные издержки производства, будучи повсюду одинаковыми, определяли бы их относительную стоимость. Если бы тот труд, которым на любой почве производится 3 квартера пшеницы, всегда производил на той же почве 5 квартеров овса, то 3 квартера пшеницы и 5 квартеров овса всегда имели бы одинаковую стоимость. Если же, с другой стороны, пшеницу и овес вообще нельзя выращивать на одной и той же почве, стоимость каждого из видов зерновых определялась бы его специфическими издержками производства на наименее пригодных для них землях, использовать которые вынуждает имеющийся спрос. Но все дело в том, что и пшеница, и овес могут расти почти на всякой земле, пригодной для одной из этих культур; по некоторые почвы (тяжелые, глинистые) больше пригодны для выращивания пшеницы, в то время как другие (легкие, песчаные) – для овса. Отдельные участки могут при равных затратах труда дать только 4 квартера овса вместо 3 квартеров пшеницы; другие дадут меньше 3 квартеров пшеницы вместо 5 квартеров овса. Что же определяет относительную стоимость этих двух продуктов при подобном разнообразии земель?
Очевидно, что каждую культуру будут выращивать предпочтительно на тех почвах, которые больше подходят для этой культуры; и если спрос удовлетворяется продуктом только с этих участков, то стоимости этих видов зерновых не будут зависеть одна от другой. Но если спрос на оба эти вида зерновых требует выращивания каждого из них не только на такой земле, которая особенно для него подходит, по и на средней земле, примерно в равной степени благоприятной для обеих культур, то издержки производства на этих средних землях будут определяться относительной стоимостью обеих культур. В то же время рента за земли, исключительно пригодные для какой-нибудь из этих культур, будет определяться производительной силой этих земель, рассматриваемой по отношению к той культуре, единственно для которой они особенно пригодны. До сих пор вопрос не представляет никаких трудностей для тех, кто знаком с общими принципами [формирования] стоимости.
Может случиться, однако, что спрос на одну из этих двух культур, например на пшеницу, настолько превысит спрос на другую, что ею будут заняты не только участки, равно пригодные для обеих, по даже те, которые больше пригодны под овес. Чтобы такое неравное распределение культур стало возможным, пшеница должна быть относительно дороже, а овес относительно дешевле, чем это определялось бы их издержками производства на средней земле. Их относительная стоимость должна быть пропорциональна их издержкам производства на такой земле, на которой должны высеваться обе эти культуры для того, чтобы был удовлетворен спрос на оба вида зерновых. Если в силу спроса обе культуры выращиваются на землях, более пригодных для одной из них, то та из них, которая более отвечает качеству почвы, будет по отношению и к другой, и но всем видам вообще дешевле, а другая – дороже, чем тогда, когда относительная величина спроса на них была бы такой, какой мы предполагали ее раньше. Итак, мы получили новую, несколько отличную от предыдущей иллюстрацию, показывающую действие спроса в качестве не одного из рядовых факторов [формирования] стоимости, но как постоянного регулятора ее, действующего совместно с фактором издержек производства или в дополнение к нему.
Севооборот культур не требует отдельного анализа, так как он представляет собой такой же случай сопряженных издержек производства, как и случай с коксом и газом. Если бы практиковалось выращивание пшеницы и зерновых трав на всех землях поочередно, через год, причем каждая из культур была бы столь же необходима сама по себе, как и ради производства другой, тогда бы фермер извлекал вознаграждение за свои затраты из одного урожая зерновых и одного урожая трав, а цены на зерно и травы приспособились бы таким образом, чтобы создать спрос, который поглощал бы равную часть и того и другого урожая.
Нетрудно было бы найти еще несколько случаев анормального формирования стоимости, анализ которых был бы, по-видимому, полезным упражнением. Однако вдаваться в детали более глубоко, чем это необходимо для разъяснения основных принципов, не представляется ни желательным, ни возможным в рамках книги, подобной этой. Поэтому я перейду теперь к единственной еще не рассмотренной части общей теории обмена, а именно к международному обмену, или, если выражаться более абстрактно, к обмену между отдаленными территориями.
§ 1. Причины, которые вынуждают привозить товар издалека, а не производить его ради удобства по возможности ближе к рынку, где он будет продаваться для потребления, обычно понимаются весьма поверхностно. Не которые вещи физически невозможно произвести иначе как при особых условиях состояния температуры, почвы, воды и воздуха. Но есть много таких вещей, которые, хотя их без особых затруднений можно было бы производить и дома в любом количестве, тем не менее ввозятся издалека. По общепринятому мнению, это зависит от того, что импортировать их дешевле, чем производить на месте, и это есть истинная причина. Однако этот довод сам нуждается в некотором разъяснении. Если две вещи производятся в одном месте и одна из них обходится дешевле, это объясняется тем, что производство первой из них требует меньших затрат труда и капитала, т. е. меньших издержек. В этом ли состоит причина разницы в цене на вещи, производимые в различных местах? Вывозятся ли вещи только из тех мест, где они производятся с меньшими затратами труда (или времени, составляющего другой элемент издержек), чем там, куда их привозят? Имеет ли закон, определяющий соответствие постоянной стоимости товара издержкам его производства, для товаров, производимых в различных местах, такую же силу, как и для товаров, произведенных в близко расположенных местах?
Мы увидим, что ответы на эти вопросы отрицательные. Иногда предмет может продаваться по самой низкой цене, будучи произведен не в том месте, где он может производиться с наименьшими затратами труда и наименьшим воздержанием. Англия может ввозить зерно из Польши в обмен на полотно даже в том случае, когда для нее было бы намного выгоднее производить и то и другое на месте. Англия может отправлять в Португалию в обмен на вино хлопчатобумажные ткани, хотя для Португалии их производство обошлось бы меньшими затратами труда и капитала, чем Англии.
Такое не могло бы произойти между близко расположенными местами производства. Если бы условия производства обуви на северном берегу Темзы оказались более благоприятными, чем на южном, ни одна пара обуви не была бы произведена на южном берегу. Обувщики перешли бы вместе со своими капиталами на северный берег или с самого начала обосновались бы там, так как, будучи конкурентами на одном и том же рынке с производителями северного берега, они не могли бы компенсировать себе невыгодность своего положения за счет потребителя; весь ущерб от этого пришелся бы на их прибыль, и они не стали бы долго мириться с получением низкой прибыли, когда, просто перейдя через реку, они получают возможность увеличить ее. Но в удаленных друг от друга местах, особенно в разных странах, прибыль может оставаться различной, потому что люди не переселяются сами и не переводят свои капиталы в отдаленные места без очень сильных побудительных мотивов. Если бы капитал перемещался в отдаленные части земного шара с такой же готовностью и при столь же незначительных побудительных мотивах, как он перемещается из одной части города в другую; если бы производители переводили свои фабрики в Америку или Китай всегда, когда в результате этого можно сэкономить хотя бы небольшую часть затрат, то размер прибыли был бы одинаков во всем мире, а все вещи производились бы только там, где при тех же затратах труда и капитала можно изготовить их в наибольшем количестве и наивысшего качества. Возможно, именно такая тенденция и обнаруживается сейчас: капитал становится все более и более космополитичным. Теперь между более цивилизованными странами сходство в нравах, обычаях и институтах настолько увеличилось, а отчужденность настолько уменьшилась, что население и капитал перемещаются из одной страны в другую при гораздо меньшем побуждении, чем раньше. Тем не менее по-прежнему сохраняются между различными частями мира существенные различия в заработной плате и прибылях. Необходим очень небольшой стимул, чтобы перевести капитал или переселить людей из Уорикшира в Йоркшир. Но чтобы заставить их переселиться в Индию, колонии или Ирландию, этот стимул должен быть гораздо сильнее. Во Францию, Германию или Швейцарию капитал перемещается, вероятно, почти также легко, как и в колонии. Различия в языке или государственном устройстве едва ли служат столь же серьезным препятствием, как климат и расстояние. В страны, до сих пор остающиеся варварскими, или такие, как Россия и Турция, где процесс цивилизации лишь начинается, капитал мигрирует только при перспективе получения очень высокой сверхприбыли.
Следовательно, между отдаленными территориями, особенно между разными странами (неважно, будут ли они находиться под одним верховным управлением или нет), может до известной степени существовать большое неравенство в вознаграждении на труд и капитал, не побуждая тем самым население к передвижению из одного места в другое в количестве, достаточном для устранения этого неравенства. Как правило, капитал независимо от области применения стремится остаться в своей стране даже в том случае, когда помещение его в данной области за рубежом более выгодно. Однако и при таких условиях эта страна может и, вероятно, будет вести торговлю с другими странами. Она будет экспортировать некоторые товары даже в такие места, где затраты труда на их производство ниже, чем в ней самой. В самом деле, если даже предположить, что эти страны имеют преимущество перед этой страной во всех отраслях производства, все же эти преимущества в производстве одних вещей будут больше, чем в производстве других, и эти страны найдут выгодным для себя импортировать те товары, в производстве которых их преимущество меньше, с тем, чтобы иметь возможность затрачивать большее количество своего труда и капитала на товары, в которых их преимущество больше.
§ 2. Как я уже отмечал в одной из моих работ*, по мнению Рикардо (мыслителя, внесшего наибольший вклад в разъяснение данного предмета)**, «обмен обусловливает разница не в абсолютных, а в относительных издержках производства. Нам может быть выгодно привозить железо из Швеции в обмен на хлопчатобумажные ткани, даже если бы рудники и фабрики в Англии были производительнее шведских. Ибо если нам наполовину выгоднее производить хлопчатобумажные ткани и на четверть – сталь и если мы можем продавать наши ткани в Швеции по той цене, которую Швеция должна была бы платить, если бы производила их сама, то мы будем получать и железо и ткани с выгодой, равной половине. Торгуя с иностранцами, мы часто можем приобретать их товары с затратами труда и капитала меньше тех, каких эти товары стоят самим иностранцам. Тем не менее такая торговля будет выгодной и для иностранца, потому что, хотя товар, получаемый им в обмен, стоит нам меньше, ему бы он обошелся дороже».
* «Essay on some Unsettled Questions of Political Economy», Essay I.
** [1862 г.] одно время я полагал, что Рикардо является единственным автором признанного ныне всеми политэкономами учения о сущности и мере прибыли, получаемой от международной торговли. Однако переиздание одного из ранних произведений полковника Торренса («The Economists Refuted») устанавливает по меньшей мере его соавторство в создании этого учения. Несомненно, ему принадлежит честь более раннего опубликования своих воззрений.
Для пояснения условий, при каких обмен товаров между двумя странами будет происходить и при каких – нет, Джеймс Милль в работе «Элементы политической экономии»* делает предположение, что такие товары, как сукно и зерно, выгоднее производить в Польше, а не в Англии. Вначале он допускает, что преимущество одинаково по обоим товарам: на производство определенного количества сукна и зерна в Польше требуется по 100, а в Англии – по 150 дней труда. «Из этого следует, что количество сукна, стоившее в Англии 150 дней труда, ввезенное в Польшу, равнялось бы количеству этого товара, стоившему там 100 дней труда; поэтому, обмениваясь на зерно, сукно обменивалось бы на такое количество зерна, стоимость которого равна 100 дням труда. Но раньше было предположено, что количество зерна, стоившее 100 дней труда в Польше, равно тому количеству, на которое в Англии затрачивается 150 дней труда. Следовательно, за сукно, стоившее 150 дней труда, Англия получила бы такое количество зерна, какое бы она могла собрать у себя, затратив 150 дней труда. Кроме того, импортируя зерно, Англия понесла бы издержки, связанные с перевозкой товара. В таких условиях обмен вообще не может осуществляться». В этом случае сравнительные издержки производства двух товаров в Англии и в Польше предполагались одинаковыми, хотя абсолютные издержки были различны. Мы видим, что при такой посылке не было бы экономии труда ни в одной из стран, если производство ограничивалось одним товаром, а другой ввозился.
* «Elements of Political Есоnоmу», 3rd ed., р. 120.
Совершенно иначе происходит, когда не только абсолютные, но и сравнительные издержки производства двух товаров различны в обеих странах. «Если, – продолжает тот же автор, – сукно, на производство которого в Польше затрачивается 100 дней труда, в Англии производится 150 днями труда, а зерно, производимое в Польше за 100 дней труда, не может быть произведено в Англии меньше, чем за 200 дней труда, то здесь появляется соответствующий стимул для обмена. На то количество сукна, которое произвела Англия за 150 дней, она могла бы купить такое количество зерна, которое обходится Польше в 100 дней труда; но количество зерна, которое производится в этой стране за 100 дней труда, равнялось бы количеству, произведенному в Англии за 200 дней». Импортируя зерно из Польши и оплачивая его сукном, Англия получила бы 150 дней труда, в противном же случае зерно стоило бы ей 200 дней труда. Таким образом, Англия экономит 50 дней труда на каждом повторении сделки. Но это была бы экономия не только для Англии, но для всех стран вообще, так как она получена не за счет Польши, которая за зерно, стоившее ей 100 дней труда, купила сукно, которое бы обошлось ей во столько же, если бы производилось в ней. При данной предпосылке Польша, следовательно, ничего не теряет, однако она также ничего и не выигрывает от торговли, так как ввезенное сукно стоит ей столько же, как и сукно, производимое ею самой. Чтобы Польша могла получать определенную выгоду от торговли, необходимо выгоду, получаемую Англией, несколько уменьшить: за зерно, которое обходится Польше в 100 дней труда, она должна покупать в Англии большее количество сукна, чем то, которое она в состоянии произвести у себя за те же 100 дней труда, т. е. большее, чем могла бы произвести Англия 150 днями труда. Англия, таким образом, получит зерно, которое стоило бы ей 200 дней труда, по стоимости, которая будет больше 150, но меньше 200 дней. Поэтому Англия получит уже не всю сумму экономии труда, обеспечиваемой торговлей между двумя странами.
§ 3. Из вышеизложенного становится ясно, в чем выгодность международного обмена, другими словами, международной торговли. Помимо того, что она дает возможность странам получать такие товары, которые они сами вообще не могли бы производить, выгода состоит также и в том, что международная торговля позволяет более эффективно использовать производительные силы всего мира. Если бы две торгующие друг с другом страны попытались в тех пределах, в которых это физически возможно, производить сами все то, что они до сих пор импортировали друг у друга, то труд и капитал обеих стран не были бы так производительны, обе вместе они не получили бы от своей промышленности такого же количества товаров, как в том случае, когда каждая из них производила бы и для себя и для партнера те вещи, производство которых позволяет им использовать труд наиболее эффективно. Прибавка, получаемая двумя странами, комбинирующими свое производство, и составляет выгоду торговли. Возможно, что одна из двух стран значительно уступает другой по своим производственным возможностям и что ее труд и капитал могли бы быть использованы с большей выгодой, будучи перемещены в другую страну. Труд и капитал, затраченные на то, чтобы сделать территорию Голландии пригодной для обитания, принесли бы большую пользу, если бы были перенесены в Америку или Ирландию. Продукция, производимая всем миром, была бы больше или затраты труда на ее производство меньше, если бы любая вещь производилась там, где существуют наиболее благоприятные условия для ее производства. Однако народы не переселяются еn masse (целиком), по крайней мере в наши дни, и поскольку труд и капитал страны остаются на месте, наиболее выгодно их применение в тех производствах (как для себя, так и для между народного рынка), где ее отставание наименьшее (если нет таких областей, где она обладала бы преимуществом).
§ 4. Прежде чем идти дальше, давайте сравним изложенную точку зрения на выгоды международной торговли с другими теориями, господствовавшими раньше и до известной степени господствующими до сих пор.
В соответствии с этой теорией, единственно прямую выгоду международной торговли составляют импортируемые товары. Страна получает те предметы, которые она или вообще не могла бы производить, или должна была бы производить лишь с затратами труда и капитала, большими, чем те, которых ей стоит производство товаров, которые она вывозит в оплату импорта. При тех же затратах труда и капитала она получает, таким образом, больше нужных ей товаров или то же самое количество, но при меньших затратах труда и капитала, направляя излишек последних на производство других предметов. Эта нашедшая широкое распространение теория не замечает этой выгоды и считает, что выгода торговли вытекает из экспорта, как будто выигрыш страны состоит не в том, что она получает, а в том, что она отдает в процессе международной торговли. Увеличившийся рынок для продукции страны – обильное потребление ее товаров, – сбыт для излишков ее товаров, вот те фразы, с помощью которых принято определять выгоды и преимущества торговли с зарубежными странами. Такое представление станет нам понятней, если вспомним, что авторитетными выразителями идей меркантилизма всегда до сих пор были представители класса людей, занимающихся коммерцией. В действительности эта точка зрения – сохранившийся остаток теории меркантилизма, согласно которой деньги считались единственным богатством, а продажа, другими словами – обмен товаров на деньги, представлялась (для стран, не имеющих собственных приисков) единственным способом увеличения богатства. В то же время импорт товаров, т. е. Отдача денег, по этим взглядам, равносилен уменьшению богатства.
Мнение, что деньги – единственное богатство, давно кануло в Лету, оставив, однако, после себя многочисленных сторонников, и даже сам Адам Смит, его ниспровергатель, сохранил отдельные взгляды, которые нельзя отнести ни к какому иному источнику. Представления Адама Смита о выгоде международной торговли сводятся к тому, что внешняя торговля открывает сбыт для избыточного продукта страны и дает возможность прибыльного воспроизводства части национального капитала. Эти выражения внушают мысли, несовместимые с четким пониманием явления. Термин «избыток продукта» как будто подразумевает, что страна в некотором роде испытывает необходимость производить вывозимое ею зерно или сукно. В самом деле, если не потребуется и не будет потреблена где-нибудь в другом месте та часть продукта, которую сама страна не потребляет, то эта часть либо станет производиться в прямой убыток, либо, если ее не произведут, соответствующий ей капитал останется незанятым и пропорционально этому уменьшится вся масса продуктов страны. Однако каждое из этих предположений совершенно ошибочно. Страна производит товар для экспорта сверх своих потребностей не по какой-то внутренней потребности, а в силу того, что это – самый дешевый способ обеспечить страну другими товарами. Если бы страна не экспортировала этот излишек, его производство прекратилось бы, и, не располагая эквивалентом для обмена, она не импортировала бы ничего. Но труд и капитал, прежде занятые в производстве товаров на экспорт, нашли бы себе применение в изготовлении тех предметов, которые ранее привозились из-за границы; а если бы некоторые из них нельзя было производить, то выпускались бы их заменители. Несомненно, эти виды товаров производились бы с большими издержками, чем те вещи, за которые они раньше покупались. Однако стоимость и цена этих товаров возросли бы пропорционально этому, и капитал возобновлялся бы с обычной прибылью из доходов совершенно так же, как и тогда, когда был занят в производстве товаров на иностранный рынок. В убытке (по окончании временных трудностей в обмене) остались бы только потребители импортировавшихся товаров: те, кто был бы вынужден либо обходиться без товаров, ввозившихся прежде, потребляя вместо них другие, меньше приходящиеся им по вкусу, либо платить за них более высокую цену, чем раньше.
В общераспространенном представлении о том, что дает стране международная торговля, есть много ошибочного. Когда о торговле говорят как об источнике национального богатства, воображение обращается скорее на огромные состояния, приобретенные торговцами, чем на понижение цен для потребителей. Но доходы торговцев, если только они не пользуются исключительными привилегиями, не больше прибылей, получаемых от приложения капитала в самой стране. Если скажут, что капитал, вложенный в данный момент во внешнюю торговлю, не мог бы найти себе применения в снабжении товарами внутреннего рынка, я могу возразить, что это есть не что иное, как то же самое заблуждение относительно общего перепроизводства, которое мы рассматривали в предыдущей главе; только в данном случае суть дела настолько очевидна, что нет необходимости ссылаться на общую теорию. Мы не только видим, что капитал коммерсанта нашел бы себе применение, но даже знаем, как он будет применяться. В таком случае было бы обеспечено приложение капитала, равное тому, которое было уничтожено. С прекращением вывоза прекратился бы и равный ему по стоимости импорт, и вся та часть дохода страны, которая использовалась на импортные товары, была бы свободна для расходования на те же вещи, производимые в самой стране, или вместо них на другие вещи. Торговля, в действительности, является средством удешевления производства; и во всех случаях она приносит в конечном счете выгоду потребителю. Торговец, в свою очередь, также всегда уверен в получении своей прибыли независимо от того, получит ли покупатель больше или меньше за свои деньги. Говоря это, мы не собираемся отрицать того влияния (которого мы уже коснулись и которое ниже будет рассмотрено нами более подробно), какое может оказывать удешевление товаров на рост прибылей. Это последнее явление отмечается в том случае, когда подешевевший товар принадлежит к категории вещей, потребляемых работниками, и входит в стоимость трудовых затрат, которая определяет величину нормы прибыли.
§ 5. Итак, в этом как раз и заключается прямая экономическая выгода от внешней торговли. Но существуют, кроме этого, и косвенные эффекты, которые надлежит причислить к выгодам высшего порядка. Один из них состоит в том, что при каждом расширении рынка возникает тенденция к совершенствованию процесса производства. Страна, производящая на более широкий рынок, чем ее собственный, может углублять разделение труда, шире применять машины, имеет лучшие возможности для изобретений и совершенствования производственных процессов. И все же то, что способствует увеличению, производства товаров в одном и том же месте, благоприятствует общему увеличению производительных сил земного шара*. Внешняя торговля имеет еще одно значение, относящееся главным образом к ранней стадии промышленного развития. Народ может находиться в неподвижном, апатичном, не развитом состоянии, когда все его вкусы либо полностью удовлетворены, либо совершенно неразвиты, и он может не проявлять всей своей производительной энергии из-за отсутствия побуждений к деятельности. Внешняя торговля, знакомя народ с новыми целями, искушая его более легкими возможностями приобретения вещей, которые он прежде считал недоступными, иногда производит настоящий промышленный переворот в стране, ресурсы которой оставались до того неразвитыми из-за нехватки энергии и честолюбия в народе. Она побуждает тех, кто довольствовался скудным комфортом и трудился недостаточно, работать усерднее, чтобы удовлетворить свои новые вкусы и даже сберегать и накапливать капитал для еще более полного удовлетворения этих вкусов в будущем.
* См. кн. I, гл. IX, § 1.
Но влияние торговли на умственные и нравственные качества народа важнее ее экономических выгод.
Едва ли можно при нынешнем низком уровне развития человека не ценить того, что люди вступают в контакты с другими людьми, непохожими на них, с образом мыслей и действий, отличным от того, к которому они привыкли. Торговля теперь, как некогда война, служит главным источником таких контактов. Торговцы, решавшиеся на рискованные предприятия и жившие в более цивилизованных странах, были первыми проводниками цивилизации для варваров. Торговля имеет большое значение в отношениях между цивилизованными народами, а эти последние всегда были и остаются в наш век одним из главных источников прогресса. Для людей, которые при том воспитании, какое существовало до сих пор, едва ли могут развивать в себе хорошие качества, не впадая в ошибки, необходимо постоянное сравнение их собственных представлений и привычек с опытом и примером лиц, находящихся в иных условиях. Нет народа, которому отнюдь не нужно было бы заимствовать у других народов не только отдельные навыки и привычки, но и те существенные черты характера, которые недостаточно развиты у него. Наконец, торговля первая научила народы смотреть со взаимным доброжелательством на богатство и процветание любого из них. Раньше каждый патриот, недостаточно развитый для того, чтобы считать себя гражданином мира, желал, чтобы все страны, кроме его собственной, были слабыми, бедными и плохо управлялись. Теперь он видит в их богатстве и прогрессе прямой источник богатства и прогресса своей страны. Внешняя торговля превращает войну в архаизм, усиливая и укрепляя личные интересы, по природе своей противоположные войне. И без преувеличения можно сказать, что именно быстрое расширение международной торговли и ее большие масштабы, будучи главной гарантией всеобщего мира, создают прочную основу для непрерывного прогресса идей, институтов и человеческой расы в целом.
§ 1. Стоимости товаров, производимых в одном месте или в местах, достаточно близких друг к другу, чтобы капитал мог свободно перемещаться между ними, т. е., скажем для простоты, стоимости товаров, произведенных в одной стране, зависят (за исключением временных колебаний) от издержек их производства. Однако стоимость товара, привезенного издалека, особенно из другой страны, не зависит от издержек его производства там, откуда он привезен. От чего же тогда она зависит? Стоимость вещи в любом месте зависит от затрат на ее приобретение в этом месте, которые для импортируемых товаров равны издержкам производства вещей, экспортируемых в обмен на них.
Поскольку торговля это, по существу, всегда обмен, а деньги просто инструмент обмена вещей друг на друга, то для простоты мы начнем с предположения, что международная торговля осуществляется в той форме, в какой она всегда в действительности и совершается, т. е. в форме настоящего обмена одного товара на другой. Насколько мы могли видеть до сих пор, все законы обмена, в сущности, остаются неизменными – независимо от того, используются в обмене деньги или нет, последние никогда не управляют этими общими законами, но всегда подчиняются им.
Итак, если за каждый бочонок вина, импортируемого из Испании, Англия платит одним тюком сукна, меновая стоимость бочонка вина в Англии определяется при этом издержками производства не вина в Испании, а сукна в Англии. Хотя издержки производства вина в Испании могут быть эквивалентны только 10 дням труда, в то время как издержки производства сукна в Англии составляют 20 дней, будучи перевезено в Англию, это вино обменивается на продукцию 20 дней труда в Англии плюс издержки перевозки – включая обычную прибыль на капитал импортера за время его изъятия из другой сферы и использования в торговле.
Итак, стоимость ввозимого товара в любой стране зависит от того количества отечественной продукции, которое должно быть передано другой стране в обмен. Другими словами, стоимость иностранных товаров зависит от условий международного обмена.
Чем же определяются эти условия? Что заставляет в рассмотренном выше примере обменивать в Англии бочонок испанского вина точно на указанное количество сукна? Мы определили, что это не издержки их производства. Если бы и сукно, и вино производились в Испании, они обменивались бы там по издержкам их производства; если бы оба эти товара производились в Англии, они обменивались бы друг на друга в соответствии с издержками их производства в Англии. Если же все сукно производится в Англии, а все вино – в Испании, то производство того и другого осуществляется в таких условиях, к которым закон издержек производства неприменим. Чтобы разрешить это затруднение, мы должны поступить так же, как и в предыдущем случае: вернуться у предшествующему закону – закону спроса и предложения.
Я рассмотрел этот вопрос в отдельном очерке, на который уже ссылался, и наилучшим введением к настоящему изложению моей точки зрения на данный предмет послужит отрывок из этого очерка. Я должен заметить, что мы вступили сейчас в область самых сложных вопросов политической экономии, что этот предмет принадлежит к тем, которые никоим образом нельзя представить в элементарном виде, и, для того чтобы проследить за рядом выводов, необходимо более усиленное внимание, чем то, которое требовалось до сих пор. Однако нить, которую мы почти держим в рунах, сама по себе очень проста и понятна, единственная трудность – следовать за ней через хитросплетения и сложности международных сделок.
§ 2. «Когда между двумя странами устанавливаются торговые отношения, пропорция обмена двух товаров будет одинаковой в обеих странах, если не учитывать издержек перевозки, что для настоящего изложения более удобно. Итак, допустим для доказательства, что перевозки товаров из одной страны в другую осуществляются без труда и издержек. Тогда торговля двумя товарами, оцененными друг через друга, установится не раньше, чем их стоимость придет к одному уровню в обеих странах.
Предположим, что затраты труда на производство 10 ярдов сукна равны в Англии затратам на производство 15 ярдов полотна, а в Германии – 20». Как и большинство моих предшественников, я нахожу уместным в ходе этих запутанных исследований придать концепции ясность и определенность с помощью числовых примеров. Иногда, как в данном случае, эти примеры должны быть совершенно условными. Я бы предпочел реальные примеры, но вся сущность заключается в том, что цифровые величины должны быть такими, за которыми можно легко следить во всех последующих комбинациях, в какие они входят. Итак, из нашего примера следует, что Англия заинтересована в импорте полотна из Германии, а Германия – в импорте сукна из Англии. «Если бы каждая страна производила оба эти товара для себя, 10 ярдов сукна обменивались бы на 15 ярдов полотна в Англии и на 20 – в Германии. Теперь же 10 ярдов сукна будут обмениваться на одно и то же число ярдов полотна в обеих странах. Но на какое именно? Если на 15 ярдов, Англия останется при своих интересах, а Германия получит всю выгоду. Если на 20 ярдов – Германия ничего не получит, а вся прибыль достанется Англии. Если на какое-то среднее между 15 и 20 ярдами количество, выгода будет поделена между двумя странами. Если, например, 10 ярдов сукна обмениваются на 18 – полотна, Англия выигрывает 3 ярда полотна на каждые 15, а Германия – 2 на каждые 20 ярдов. Вопрос состоит в том, какими причинами определяется та пропорция, в какой английское сукно обменивается на немецкое полотно.
Поскольку, как известно, меновая стоимость в этом, как и в любом другом случае, подвержена колебаниям, не имеет значения, к какой величине мы приравниваем ее первоначально: мы скоро увидим, существует ли некая определенная величина, вокруг которой она колеблется, к которой она стремится приблизиться и оставаться равной ей. Давайте предположим, что вследствие процесса, который Адам Смит называет «выторговыванием» на рынке, 10 ярдов сукна обмениваются на 17 ярдов полотна в обеих странах.
Спрос на товар, т. е. то его количество, которое находит покупателя, колеблется, как мы отмечали выше, в соответствии с ценой. В Германии цена 10 ярдов сукна теперь равняется 17 ярдам полотна, или такому количеству денег, какое эквивалентно в Германии 17 ярдам полотна. Это такая цена, при которой определенное количество сукна имеет спрос, или находит покупателей. Есть известное и определенное количество сукна, больше которого нельзя продать по этой цене, а меньше которого было бы не вполне достаточно для удовлетворения спроса. Предположим, что это количество равно 1000 раз по 10 ярдов.
Обратимся теперь к Англии. Здесь цена 17 ярдов полотна равняется 10 ярдам сукна, или такому количеству денег, которое эквивалентно в Англии 10 ярдам сукна. Имеется определенное количество полотна, которое при такой цене вполне будет удовлетворять спрос, но не больше. Предположим, что оно равно 1000 раз по 17 ярдов.
Как 17 ярдов полотна относится к 10 ярдам сукна, так и 1000 раз по 17 ярдов полотна относятся к 1000 раз по 10 ярдов сукна. При данной меновой стоимости приобретаемое Англией полотно в точности оплачивает то количество сукна, которое приобретает в этом обмене Германия. Спрос с каждой стороны будет как раз достаточен для того, чтобы нашло сбыт все количество, предлагаемое с другой стороны. Условия, определяемые принципом спроса и предложения, выполняются, и обмен двух товаров будет продолжаться, как мы и предполагали, в пропорции 17 ярдов полотна на 10 ярдов сукна.
Однако мы можем исходить и из других предположений. Допустим, например, что при установленной нами пропорции обмена Англия может потребить не более чем 800 раз по 17 ярдов полотна. Очевидно, что при данной пропорции обмена этого будет недостаточно для оплаты 1000 раз по 10 ярдов сукна, приобретаемого, как мы предположили, Германией. По существующей цене Германия сможет получить не более чем 800 раз по 10 ярдов. Получить остальные 200 раз по 10 ярдов Германия может единственным способом – предложив более высокую цену на сукно, большую, чем 17 ярдов полотна за 10 ярдов сукна. Допустим, что она предложит 18 ярдов полотна. По такой цене Англия, возможно, купит больше полотна. Быть может, по такой цене она будет потреблять 900 раз по 18 ярдов. С другой стороны, поскольку цена на сукно поднялась, спрос на него в Германии, вероятно, уменьшится. Если, например, вместо 1000 раз по 10 ярдов он будет равен теперь 900 раз по 10 ярдов сукна, это будет в точности равно 900 раз по 18 ярдов полотна, которое берет Англия при новой цене на полотно. При этом спрос с обеих сторон будет снова в точности совпадать с предложением, и сукно будет обмениваться на полотно в обеих странах в пропорции 10 ярдов за 18.
Предположим обратный случай: вместо 800 раз по 17 ярдов при цене 10 за 17 Англия берет 1200 раз по 17 ярдов полотна. Тогда страной, спрос которой удовлетворяется теперь не полностью, будет Англия, а не Германия, и уже Англия, предложив более высокую цену за полотно, изменит пропорцию обмена к собственной невыгоде, и цена на сукно в обеих странах упадет ниже чем 17 ярдов полотна за 10 ярдов сукна. Падение цены на сукно, или, что то же самое, увеличение цены на полотно, приведет к росту спроса на сукно в Германии и уменьшению спроса на полотно в Англии, которые будут продолжаться до тех пор, пока пропорция обмена не достигнет такого уровня, при котором сукно и полотно будут в точности оплачивать друг друга. Достигнув этой точки однажды, стоимости будут оставаться в дальнейшем неизменными.
Итак, можно считать установленным, что, когда две страны обмениваются друг с другом двумя товарами, меновая стоимость этих товаров относительно друг друга выравнивается в соответствии с наклонностями и положением потребителей в обеих странах таким образом, чтобы количества товаров, необходимые каждой из этих стран и импортируемые ею из другой, точно покрывали друг друга. Поскольку не существует какого-либо правила, регулирующего эти наклонности и положение потребностей, нет его и для пропорции обмена двух товаров. Мы знаем, что пределы колебаний определяются соотношением издержек производства этих товаров в каждой из этих стран. Десять ярдов сукна не могут быть обменены более чем на 20 и менее чем на 15 ярдов полотна. Но они могут быть обменены на любое среднее количество. Пропорция, в которой выгода от торговли делится между двумя нациями, может быть поэтому различной. Обстоятельства же, определяющие долю каждой страны, можно обозначить лишь в самых общих чертах.
Можно представить и исключительное положение, в котором вся выгода от взаимного обмена поступала бы одной из сторон, а другая страна ничего бы не выигрывала. В такой гипотезе нет ничего невозможного. Допустим, что есть ряд товаров, спрос на которые ограничен при любой цене, и что, когда необходимое количество товара приобретено, никакое снижение меновой стоимости не заставит потребителя увеличить его закупки и не привлечет новых покупателей. Предположим, что этот товар – сукно, а потребитель – Германия. До того как установились ее торговые отношения с Англией, 10 ярдов сукна стоили ей такого же количества труда, как и 20 ярдов полотна, при любых обстоятельствах Германия тем не менее потребляла столько сукна, сколько ей требовалось, и, даже если могла бы получить его по цене 10 ярдов сукна за 15 полотна, не потребляла бы его больше. Пусть это фиксированное количество будет 1000 раз по 10 ярдов. Однако при соотношении 10:20 Англия захотела бы получить полотна на сумму больше той, какая соответствует этому количеству сукна. Следовательно, Англия предложила бы более высокую цену за полотно или, что одно и то же, предложила бы свое сукно по более низкой цене. Но так как, она не смогла бы убедить Германию взять большее количество сукна, как бы ни снижала его цену, то росту цены на полотно или падению на сукно не будет предела до тех пор, пока спрос Англии на полотно не уменьшится вследствие роста стоимости последнего до величины, которая может быть оплачена 1000×10 ярдами сукна. Может случиться, что спрос будет уменьшаться до тех пор, пока 10 ярдов сукна не станут обмениваться на 15 ярдов полотна, – тогда Германия получит всю выгоду от обмена, а Англия останется в том же положении, что и до начала торговли с Германией. Однако в интересах самой Германии поддерживать стоимость своего полотна на несколько более низком уровне, чем та, по какой оно могло бы быть произведено в Англии. В противном случае Германия может быть вытеснена английскими производителями полотна. Поэтому внешняя торговля всегда будет в какой-то степени выгодна для Англии, хотя эта степень может быть очень небольшой».
В только что изложенных положениях и содержится, я полагаю, первый элементарный принцип образования интернациональной стоимости. Я предположил здесь – это было неизбежно для такого абстрактного и чисто гипотетического рассмотрения – обстоятельства гораздо менее сложные, чем в реальной жизни: во-первых, я отвлекся от издержек доставки; затем я предположил, что ведут торговлю между собой только две страны и, наконец, что они обмениваются только двумя товарами. Чтобы рассмотрение данной проблемы было полным, необходимо принять во внимание обстоятельства, временно опущенные ради упрощения анализа. Люди, приобщенные к каким либо научным исследованиям, вероятно, и без формальных доводов согласятся с тем, что введение всех этих условий не меняет теории предмета. Торговля любым числом товаров, осуществляемая между любым числом стран, основана на тех же принципах, что и торговля двумя товарами между двумя странами. Увеличение числа совершенно сходных партнеров не более изменяет за юн, регулирующий их отношения, чем добавление новых гирь на обеих чашах весов изменяет закон тяготения. Изменяются только количественные итоги. Однако для большей убедительности мы рассмотрим более сложные случаи также подробно, как мы рассмотрели простой.
§ 3. Прежде всего введем такой элемент, как издержки доставки. Главное различие, вызываемое этим усложнением, состоит в том, что пропорции обмена сукна на полотно теперь не будут совпадать в обеих странах. Полотно, ввозимое в Англию, и сукно, ввозимое в Германию, теперь дороже на величину издержек ввоза. Полотно, оцененное в сукне, будет дороже в Англии, а сукно, выраженное в полотне, – в Германии на величину издержек перевозки обоих товаров. Допустим, что издержки доставки для каждого товара эквивалентны 1 ярду полотна и что, если отвлечься от издержек доставки, пропорция обмена составляет 10 ярдов сукна за 17 ярдов полотна. На первый взгляд может показаться, что каждая страна будет оплачивать свои собственные издержки доставки, а именно доставку импортируемого товара; что в Германии 10 ярдов сукна будут обмениваться на 18 ярдов полотна, а именно исходные 17 плюс 1 на покрытие затрат, связанных с перевозкой сукна, в то время как в Англии 10 ярдов сукна будут оплачиваться только 16 ярдами полотна, так как 1 ярд пойдет на покрытие издержек перевозки полотна. Этого, однако, нельзя утверждать определенно, это может быть так, только если полотно, приобретаемое потребителями в Англии по цене 10 ярдов за 16 ярдов, точно оплачивает сукно, которое потребители в Германии берут по цене 10 ярдов за 18 ярдов. Устанавливать именно такое равновесие должны их стоимости, каковы бы они ни были. Поэтому для распределения издержек, так же как и для распределения выгоды от торговли, нельзя сформулировать никакого абсолютного правила, хотя из этого не следует, что выгода всегда распределяется пропорционально издержкам перевозки. Нельзя сказать, получила бы большую выгоду страна-производитель или страна-потребитель, если бы можно было уничтожить издержки перевозки. Это зависит от условий международного спроса. Издержки перевозки оказывают и другое влияние. Без них каждый товар постоянно вывозился бы или ввозился (при условии свободы торговли). Страна не производила бы для себя ничего такого, что она также не производила бы одновременно и для других стран. Однако вследствие издержек перевозки многие предметы, особенно тяжелые или объемные, каждая или почти каждая страна производит для себя сама. За исключением тех товаров, экспорт которых приносит максимальную выгоду для одной из стран, и тех, импорт которых позволяет избежать наибольших потерь, есть множество товаров, занимающих промежуточное положение, издержки производства которых в данной и других странах различаются столь незначительно, что издержки перевозки превысили бы всю экономию в издержках производства, получаемую от экспорта или импорта этих товаров. Это относится к большому числу низкосортных пищевых и промышленных товаров общего потребления, тогда как их высшие сорта служат предметом широкого международного обмена.
§ 4. Введем теперь еще одно обстоятельство – увеличим число товаров, участвующих в обмене. Оставим, однако, полотно и сукно в роли товаров, сравнительные издержки производства которых в Англии и Германии различаются в наибольшей степени, так что, если бы торговля была ограничена двумя товарами, именно полотно и сукно представляли бы наибольший интерес для взаимного обмена. Мы снова отвлечемся от издержек перевозки, которые, как было показано, не влияют на существо вопроса и только бесполезно затрудняют его изложение. Итак, предположим, что спрос на полотно в Англии или намного больше, чем на сукно в Германии, или настолько более способен расширяться вследствие удешевления полотна, что если бы Англия, кроме сукна, не располагала другими товарами для обмена с Германией, то спрос на полотно в Англии привел бы пропорцию его обмена на сукно к 16 ярдам против 10 и Англия получила бы выгоду, равную лишь разнице между 16 и 15, а Германия – разнице между 20 и 16. Допустим теперь, что Англия располагает также и другими товарами, пользующимися спросом в Германии, например железом, и что количество железа, стоимость которого в Англии эквивалентна стоимости 10 ярдов сукна (назовем это количество центнером), будучи произведено в Германии, потребует таких же затрат труда, что и 18 ярдов полотна, и поэтому если оно будет предложено Англией за 17 ярдов полотна, это перебьет спрос у германских производителей. В этих условиях давление, оказываемое на цену полотна в Англии, будет не таким сильным и доведет ее не до 10 за 16, а, скажем, до 10 за 17 ярдов. И хотя при такой цене сукна, взятого Германией, будет недостаточно, чтобы оплатить все экспортируемое полотно, за остаток она получит железом, а для Англии безразлично, заплатить ли 1 центнером железа или 10 ярдами сукна, если они производятся с одинаковыми издержками. Если мы теперь добавим уголь или хлопок со стороны Англии, а со стороны Германии – вино, пшеницу или строевой лес, это не внесет ничего принципиально нового. Совокупный экспорт каждой из двух стран должен в точности оплачивать ее совокупный импорт, не зависимо от того, как складывается обмен отдельных товаров. Продукция 50 дней труда в Англии, выражается ли она в сукне, угле, железе или любых других товарах, будет обменена на выраженную в полотне, вине, пшенице, лесе продукцию 40, 50 или 60 дней труда в Германии в соответствии с условиями интернационального спроса. Существует пропорция, при которой спрос двух стран может в точности покрываться продукцией друг друга – в том случае, если поставки одной страны в точности оплачиваются поставками другой, не оставляя ни дефицита, ни излишка. Это именно та пропорция, в которой продукция, произведенная в Англии, и продукт труда, затраченного в Германии, будут обмениваться друг на друга.
Таким образом, если спросят, какая страна получает наибольшую выгоду от внешней торговли, мы ответим: та страна, чья продукция пользуется в других странах наибольшим спросом, причем спросом, способным максимально расширяться от любого нового удешевления производства. Насколько обладает этими чертами производство какой-либо страны, настолько меньше ее издержки на получение всех иностранных товаров. Импорт страны обходится ей тем дешевле, чем сильнее расширение спроса на ее товары, экспортируемые в другие страны. И что меньше ее собственный текущий и потенциальный спрос на импортируемую продукцию, тем дешевле и ее импорт. Рыночная цена ниже для тех, спрос которых невелик. Страна, которая нуждается в небольшом числе иностранных товаров и небольших количествах этих товаров – в то время как ее товары находят большой спрос в других странах, – несет чрезвычайно малые издержки на импорте, т. е. платит за него продукцией, выпускаемой при невысоких затратах своего труда и капитала.
Наконец, введем в гипотезу обмена, охватывающего более чем два товара, предпосылку участия более чем двух стран. Предположим, что, после того как в Англии спрос на германское полотно привел к увеличению пропорции обмена до 10 ярдов сукна на 16 ярдов полотна, устанавливаются торговые отношения между Англией и еще какой то страной, также экспортирующей полотно. Допустим также, что если бы Англия не имела связей ни с одной страной, кроме этой, то условия международного спроса заставили бы ее импортировать полотно из этой страны, оплачивая 10 ярдами сукна или другим эквивалентом каждые 17 ярдов полотна. Очевидно, что Англия не будет продолжать закупать полотно в Германии по прежней цене: цена германского полотна будет сбита, и Германия должна будет согласиться давать по 17 ярдов, как третья страна. В этом случае предполагается, что условия производства и спроса в третьей стране более благоприятны для Англии, чем условия в Германии, но в такой предпосылке нет необходимости: мы могли предположить, что, если бы не было торговли с Германией, Англии пришлось бы предоставить третьей стране такие же преимущества, какие она предоставляла Германии, – 10 ярдов сукна за 16 или даже меньше ярдов полотна. Даже при таких условиях появление третьей страны производит большое изменение в пользу Англии. Теперь рынок для английского экспорта дублируется, в то время как спрос Англии на полотно остается прежним. Это создает для Англии более благоприятные условия торговли. Две страны, требующие гораздо больше ее продукции, чем каждая из них в отдельности, для того чтобы получить ее, должны вызвать увеличение спроса на товары своего экспорта, предложив их по более низким ценам.
Следует отметить, что эффект, оказываемый на условия торговли Англии открытием второго рынка для ее экспорта, был бы таким же и в том случае, если бы третья страна не продавала никаких товаров, необходимых для Англии. Предположим, что третья страна, хотя и требует из Англии сукно или железо, сама не производит ни полотна, ни какого-либо другого товара, имеющего спрос в Англии. Однако она производит какие-то товары на экспорт – в противном случае ей нечем будет оплачивать свой импорт, – и ее товары, хотя и не нужны английским потребителям, находят спрос в другом месте. Поскольку мы ограничили пример тремя странами, мы должны принять, что эти товары находят сбыт в Германии и идут в оплату тех товаров, которые эта страна вывозит из Англии. Оплата производится платежными поручениями на ее германских клиентов. При этом Германия, кроме того, что она должна оплачивать собственный импорт, должна еще и погашать свой долг Англии по счету на третью страну, а средства и для того и для другого должна изыскивать в производстве продукции на экспорт. Поэтому Германия должна предлагать свои экспортные товары в Англии на условиях, достаточно благоприятных для развития спроса, адекватного ее двойной задолженности. Все будет происходить точно так же, как если бы третья страна по купала германскую продукцию в обмен на свою собственную и предлагала эту продукцию Англии в обмен на свой импорт из нее. Возникает повышенный спрос на английские товары, оплату которых должны обеспечить германские товары, а это возможно только при увеличении спроса на них в Англии, т. е. при снижении их стоимости. Таким образом, расширение спроса на экспортную продукцию данной страны в любой другой позволяет первой получить более дешево даже ту часть импортируемых товаров, которую она получает из третьих стран. И наоборот, рост ее собственного спроса на любой иностранный товар вынуждает ее caeteris paribus (при прочих равных условиях) платить дороже за все иностранные товары.
Закон, который мы сейчас проиллюстрировали, с полным основанием может быть назван законом выравнивания международного спроса. Кратко он означает следующее. Продукция одной страны должна обмениваться на продукцию других стран по таким стоимостям, чтобы ее полный экспорт мог полностью покрыть ее импорт. Этот закон интернациональной стоимости не более чем продолжение более общего закона стоимости, который мы назвали выравниванием спроса и предложения*. Мы уже убедились в том, что стоимость товара всегда выравнивается таким образом, чтобы привести спрос в точное соответствие с предложением. Однако любая торговля – и между странами, и между отдельными лицами – это обмен товарами, в ходе которого вещи, поступающие в продажу, являются одновременно и средством оплаты: предложение, создаваемое одним товаром, в то же время создает спрос и на другие предлагаемые товары. Таким образом, термин «предложение и спрос» лишь другое выражение для понятия «взаимный спрос», и, когда мы говорим, что изменение стоимости уравнивает спрос и предложение, это означает фактически, что ее изменение уравнивает спрос одной стороны со спросом другой.
* См. ранее кн. III, гл. II, § 4.
§ 5. Изучение закона интернациональной стоимости со всеми его широкими и разнообразными последствиями заняло бы больше места, чем может быть отведено здесь для такой цели1. Однако одно из его применений я хотел бы отметить, поскольку оно и само по себе немаловажно; и подводит к тому вопросу, которым мы займемся в следующей главе, а также потому, что оно способствует более полному и ясному пониманию самого закона.
1 [В 3-м издании (1852 г.) здесь был опущен следующий отрывок: «Некоторые из этих последствий были указаны в уже цитированном очерке, другие отмечены в сочинениях Торренса, общий взгляд которого на данный предмет, как мне представляется, в основном верен. Этот взгляд обосновывается автором очень скупыми и последовательными рассуждениями, хотя его выводы иногда заходят, как мне кажется, гораздо дальше действительных границ тех принципов, на которых они основываются».]
Мы установили, что цена, уплачиваемая за иностранный товар, не соответствует издержкам его производства в стране-экспортере. Предположим теперь, что издержки производства изменялись, например, в результате совершенствования процесса обработки. Распространится ли полностью полученная при этом прибыль на другие страны? Будет ли товар продан иностранным покупателям настолько же дешевле, насколько удешевилось его производство внутри страны? Этот вопрос и анализ, необходимый для его решения, хорошо подходят для проверки достоинств теории.
Предположим вначале, что вносимое улучшение открывает новую статью экспорта: побуждает иностранцев обращаться в данную страну за товаром, который они раньше производили дома. В соответствии с этим предположением внешний спрос на продукцию страны возрастает, что неизбежно изменяет интернациональные стоимости в сторону, выгодную для этой страны и невыгодную для других стран, которые поэтому, хотя и разделяют выгоды от нового продукта, должны оплачивать их более высокими ценами на все другие товары данной страны. Насколько более высокими ценами, зависит от степени необходимости выравнивания интернациональной стоимости в новых условиях. Эти последствия совершенно очевидно вытекают из закона интернациональных стоимостей, поэтому я не буду тратить место на разъяснение их, а перейду к более типичному случаю, когда улучшение не создает новую статью экспорта, а лишь снижает издержки производства тех товаров, которые уже являются предметом экспорта.
При рассмотрении этого сложного случая удобно прибегнуть к определенным цифрам, поэтому мы вернемся к нашему первоначальному примеру. Производство 10 ярдов сукна в Германии потребовало бы такого же количества труда и капитала, что и 20 ярдов полотна, но вследствие условий международного спроса сукно можно получить из Англии за 17 ярдов полотна. Предположим теперь, что вследствие технического усовершенствования, которое вводится в Германии и не может быть перенесено в Англию, то количество труда и капитала, которое расходовалось ранее на 20 ярдов полотна, теперь позволяет произвести 30 ярдов. Стоимость полотна снижается на германском рынке на 1/3 по сравнению с другими товарами, произведенными в Германии. Снизится ли она также на 1/3 и по отношению к английскому сукну и распространится ли, таким образом, полная выгода от данного нововведении на Англию наравне с Германией? И не должны ли мы рассуждать иначе: поскольку издержки получения полотна Англией не регулировались с издержками его производства в Германии и поскольку Англия соответственно не получила полную выгоду даже в пределах 20 ярдов полотна которые Германия могла бы платить за 10 ярдов сукна, а получала только 17 ярдов, почему она должна получить теперь больше только из-за того, что теоретическая граница цены передвинута на 10 пунктов?
Очевидно, что вначале вводимое усовершенствование снижает стоимость полотна на германском рынке по отношению ко всем другим товарам, включая импортные, в том числе сукно. Если раньше 10 ярдов сукна обменивались на 17 ярдов полотна, то теперь они будут обмениваться на количество в полтора раза больше, т. е. на 251/2 ярда. Но сохранится ли такая пропорция, зависит от воздействия, оказываемого удешевлением полотна на международный спрос. Спрос на полотно в Англии почти наверняка увеличится. Однако он может возрасти в пропорции, равной удешевлению полотна, большей или, наоборот, меньшей. Если спрос увеличится в пропорции, равной степени удешевления полотна, Англия будет брать столько раз по 251/2 ярда полотна, сколько она брала раньше по 17 ярдов. А на оплату полотна пойдет точно столько сукна или его эквивалента, такая, короче говоря, часть совокупного народного дохода, какая затрачивалась на эти цели и раньше. Германия со своей стороны, вероятно, будет требовать при такой пропорции обмена то же количество сукна, что и прежде, так как это количество действительно будет стоить ей столько, сколько и раньше: 251/2 ярда имеют сейчас на ее рынке такую же стоимость, какую раньше имели 17 ярдов. Поэтому 10 ярдов сукна за 251/2ярда полотна – это та пропорция, которая при новых условиях соответствует выравниванию международного спроса, а Англия приобретет полотно на 1/3 дешевле, чем раньше, получив такую же выгоду, как и Германия.
Может случиться, однако, что такое резкое удешевление полотна приведет к относительно еще более резкому увеличению спроса на полотно в Англии, и если раньше ей требовалось 1000 раз по 17 ярдов, то теперь для удовлетворения спроса ей может потребоваться больше чем 1000 раз по 251/2 ярда. В этом случае выравнивание международного спроса не может остановиться при прежней пропорции обмена. Чтобы оплатить полотно, Англии придется предложить более выгодные условия, например 10 ярдов сукна за 21 ярд полотна. При этом Англия получит выгоду от усовершенствования производства полотна уже не полностью, в то время как Германия в дополнение к этой выгоде будет меньше платить также и за сукно. Возможно и обратное: потребление полотна в Англии возрастет в меньшей степени, чем снизится его стоимость. Англии может не потребоваться 1000 раз по 251/2 ярда полотна, и тогда Германия будет вынуждена форсировать спрос, предлагая больше чем 251/2 ярда полотна за 10 ярдов сукна. Полотно станет в Англии даже еще дешевле, чем в Германии, в то время как Германия станет приобретать сукно в менее благоприятных условиях и по более высокой меновой стоимости, чем раньше.
После всего уже сказанного нет необходимости рассматривать отдельно изменения этих результатов при включении в условия задачи других стран и других товаров. Однако есть еще одно обстоятельство, которое также может изменить их. В предположенном случае в результате удешевления полотна у германских потребителей высвобождается часть дохода, которую, правда, они могут израсходовать, увеличивая собственное потребление полотна или других товаров, в том числе импортных, включая сукно. Это стало бы дополнительным элементом международного спроса, в большей или меньшей степени изменяющим общие условия обмена.
Какой из трех вариантов последствий, оказываемых удешевлением товара на спрос, наиболее вероятен: степень увеличения спроса превышает степень удешевления товара; равна ей; меньше ее? Это зависит от природы товара и вкусов покупателей. Когда товар удовлетворяет одну из основных потребностей и снижение его цены делает его доступным для более широкого круга потребителей, спрос на товар часто возрастает в большей степени, чем снижается цена на него, и в целом на покупку этого товара расходуются более крупные суммы денег. Примером такого товара может служить кофе, цена на который была снижена вследствие уменьшения таможенных пошлин. Вероятно, такими же товарами являются сахар, вино и большая группа других товаров, которые, не будучи совершенно необходимыми, потребляются тем не менее в широких масштабах. Когда они дороги, на них экономят; когда они дешевы, люди позволяют себе расходовать на них больше. Но гораздо чаще случается, что при снижении цены на товар общая сумма расходуемых на него денег уменьшается. Потребляется большее количество этого товара, но не настолько же большее по стоимости. Потребитель, сберегающий деньги в связи с удешевлением этого товара, вероятно, будет расходовать часть сбережений на увеличение своего потребления других товаров, и если более низкая цена не привлечет новые категории покупателей, ранее не потреблявших этот товар или потреблявших его лишь время от времени и в небольших количествах, то на него будет расходоваться в общем меньшая сумма денег. Поэтому, вообще говоря, третий из наших вариантов может быть наиболее вероятным, и совершенствование производства вывозимого товара, вероятно, окажется в той же степени (если не более) выгодным для других стран, как и для страны-производителя.
§ 6 2. Изложение теории интернациональных стоимостей в первом и втором изданиях настоящей работы на этом заканчивалось. Однако критические высказывания (главным образом моего друга Уильяма Торнтона) и последующие исследования показали, что концепция, изложенная на предыдущих страницах, хотя и верна в тех пределах, в которых она приведена, еще не образует законченной теории данного предмета.
2 [§ 6-8 были впервые включены в 3-с издание (1852 г.).]
Мы показали, что экспорт и импорт между двумя странами (или если мы предполагаем участие более чем двух стран, то между каждой страной и остальным миром) должны в целом покрывать друг друга, и товары должны поэтому обмениваться друг на друга по таким стоимостям, которые соответствуют выравниванию международного спроса. Однако сущность рассматриваемого явления этим не исчерпывается, что подтверждается следующим положением: условиям указанного закона могут в равной степени удовлетворять несколько различных значений интернациональной стоимости.
Мы предположили, что Англия могла производить 10 ярдов сукна при таких же затратах труда, как и 15 ярдов полотна, а Германия при таких же затратах труда, как и 20 ярдов полотна; что между этими двумя странами установились торговые отношения; что Англия с этих пор производит только сукно, а Германия – только полотно; что 10 ярдов сукна теперь обмениваются на 17 ярдов полотна, а предложение и спрос обеих стран на эти товары в точности покрывают друг друга: если бы Англия, например, потребовала 17 тыс. ярдов полотна по этой цене, то Германия потребовала бы точно 10 тыс. ярдов сукна, которые по этой цене Англия должна была бы предоставить за полотно. При этих предпосылках казалось, что пропорция 10 ярдов сукна за 17 ярдов полотна должна выражать, по существу, интернациональные стоимости.
Однако вполне вероятно, что какая-либо другая пропорция, например 10 ярдов сукна за 18 ярдов полотна, будет также удовлетворять условиям выравнивания международного спроса. Предположим, что при этой более низкой цене на сукно Англия потребовала бы больше полотна, чем при цене 10 за 17, но это увеличение меньше, чем степень удешевления полотна; так что Англия потребовала бы не 18 тыс. ярдов полотна, которые она могла бы теперь оплатить, а только 17,5 тыс., которые она оплачивала бы (по новой цене 10 за 18) 9722 ярдами сукна. Германия, в свою очередь вынужденная оплачивать сукно дороже чем 17 за 10, вероятно, снизила бы потребление сукна до величины ниже 10 тыс. ярдов, может быть до той же величины в 9722 ярда. В этих условиях также происходило бы выравнивание международного спроса. Таким образом, пропорция 10 за 17 и пропорция 10 за 18 в равной степени соответствовали бы выравниванию спроса, как и множество других пропорций. Понятно, что условиям выравнивания спроса удовлетворяет любая количественная пропорция обмена, какую бы мы ни предположили. Это означает, – что в выявлении степени приспособления интернациональных стоимостей сохраняется большая неопределенность, т. е. что пока еще не все оказывающие влияние условия приняты нами во внимание.
§ 7. Мы увидим, что для устранения этого недостатка мы должны принять во внимание не только количество импортируемых товаров, как мы делали раньше, но также и величину средств удовлетворения того спроса, который остается непокрытым в каждой стране вследствие изменения структуры производства.
Чтобы разъяснить это положение, необходимо воспользоваться более удобными цифровыми значениями, чем те, которыми мы оперировали до сих пор. Предположим, что 100 ярдов сукна обменивались в Англии до установления внешних связей на 100 ярдов полотна, а в Германии – на 200 ярдов полотна. После открытия торговли между этими странами Англия начинает снабжать Германию сукном и вывозить оттуда полотно, причем меновая стоимость этих товаров частично определяется уже рассмотренными факторами, а именно соотношением тех пропорций, в которых удешевление этих товаров вызывает увеличение спроса на них в каждой из этих стран, и частично другим, еще не учтенным нами фактором. Чтобы выделить этот неизвестный фактор, необходимо сформулировать несколько определений и четких предпосылок относительно уже известных элементов. Поэтому предположим, что воздействие, оказываемое на спрос удешевлением товара, подчинено некоторому простому закону, общему для обеих стран и обоих товаров. Наиболее просто и удобно допустить, что в каждой из этих стран удешевление продукции вызывает строго пропорциональное увеличение спроса, или, другими словами, что стоимость, вложенная в товар, издержки, связанные с его приобретением, всегда одинаковы, независимо от того, приносят ли эти издержки большее или меньшее количество товара.
Предположим теперь, что до открытия торговли Англии требовался 1 млн. ярдов полотна, которые в соответствии с издержками его производства в Англии стоят 1 млн. ярдов сукна, и что, если бы весь труд и капитал, затрачиваемые на производство полотна, были направлены на производство сукна, она могла бы производить 1 млн. ярдов сукна на экспорт. Допустим, что это и есть именно то количество, которое Германия привыкла потреблять. Англия может предоставить все это сукно Германии по цене германского рынка; правда, вначале она должна будет брать несколько меньше, пока не вытеснит с рынка германских производителей. Однако, когда это произойдет, она может продавать свой 1 млн. ярдов сукна за 2 млн. ярдов полотна – то количество, которое германские производители уже могут изготовить, так как весь труд и капитал переведены в производство полотна. При этом Англия получила бы всю выгоду от обмена, а Германия ничего. Это полностью соответствовало бы выравниванию международного спроса, поскольку Англии (по гипотезе, изложенной в предыдущем параграфе) теперь требуется 2 млн. ярдов полотна (и она имеет возможность получить их с теми же издержками, с какими ранее получала 1 млн. ярдов), в то время как цены в Германии не изменились, и Германии поэтому требуется, как и раньше, точно 1 млн. ярдов сукна, и она может приобрести их, высвобождая труд и капитал из производства сукна и затрачивая их на производство 2 млн. ярдов полотна, необходимого для Англии.
До этих пор мы предполагали, что дополнительного количества сукна, которое может произвести Англия, перемещая в эту отрасль весь капитал, прежде занятый в производстве полотна, будет строго достаточно для полного удовлетворения спроса Германии. Но предположим теперь, что это количество превышает спрос. Предположим, что, в то время как Англия с помощью высвобожденного капитала может произвести 1 млн. ярдов сукна на экспорт, Германии требовалось до этого лишь 800 тыс. ярдов сукна, которые были эквивалентны издержкам Германии на производство 1,6 млн. ярдов полотна. Следовательно, Англия не помогла бы реализовать все экспортное сукно в Германии по германским ценам. Поскольку, как мы предположили, она хотела бы – дешево или дорого – приобрести такое количество полотна, которое можно купить за 1 млн. ярдов сукна, и поскольку полотно может быть получено только от Германии или с еще большими затратами – в Англии, конкуренция между английскими производителями сукна заставит их предложить такие условия (в пределах издержек производства на сукно в Англии), которые побудили бы германских потребителей взять все сукно. Какими должны быть эти условия, мы можем точно определить на основе сделанных нами предпосылок. Потребляемые Германией 800 тыс. ярдов сукна составляют для нее эквивалент 1,6 млн. ярдов полотна, и эта неизменная стоимость составляла все, что Германия была расположена тратить на сукно, все равно, будет ли полученное таким образом его количество больше или меньше. Поэтому Англия, чтобы побудить Германию приобрести 1 млн. ярдов сукна, должна предложить его за 1,6 млн. ярдов полотна. Интернациональные стоимости будут, таким образом, выражены пропорцией 100 ярдов сукна за 160 ярдов полотна – среднее соотношение издержек производства в Англии и Германии. При этом страны разделят выгоду от торговли: Англия получит 600 тыс. ярдов полотна, Германия станет богаче еще на 200 тыс. ярдов сукна.
Расширим теперь наше последнее предположение еще дальше и представим себе, что до начала торговли Германия потребляла не только вообще меньше 1 млн. ярдов сукна, которые Англия в состоянии обеспечить, закрыв производство полотна, но меньше в точной пропорции с выгодой, получаемой Англией, т. е. что Германии требуется только 0,5 млн. ярдов сукна. В этом случае Германия, закрыв производство сукна, может увеличить производство полотна, но только на 1 млн. ярдов, и этот миллион, будучи равноценен тому, что прежде ей стоило 0,5 млн. ярдов сукна, составляет все то, что может побудить ее тратить на сукно при любом его удешевлении. Англия вследствие конкуренции своих производителей сукна будет вынуждена отдать весь миллион ярдов сукна за этот 1 млн. ярдов полотна так же, как в предыдущем случае она была вынуждена отдавать его за 1,6 млн. ярдов полотна. Но Англия сама могла при таких же издержках произвести этот 1 млн. ярдов полотна для себя. Следовательно, в этом случае Англия не получает никакой выгоды от международной торговли. Всю выгоду получает Германия, приобретая 1 млн. ярдов сукна вместо 0,5 млн. ярдов за ту же сумму. Короче говоря, Германия оказывается в этом – третьем из указанных нами случаев – точно в таком же положении, в каком находилась Англия в первом варианте. В этом легко можно убедиться, поменяв местами цифры.
Результат анализа рассмотренных трех случаев можно представить в виде теоремы, которая при сделанном нами предположении, что спрос изменяется в точной пропорции удешевлением товара, выражает закон интернациональной стоимости следующим образом: все сукно, которое Англия может произвести, используя капитал, ранее применявшийся в производстве полотна, будет обмениваться на все полотно, которое может произвести Германия с помощью капитала, применявшегося ранее в производстве сукна.
Или, в более общем виде: все товары, которые могут быть произведены двумя странами на экспорт, при использовании труда и капитала, вытесненного из прежнего производства импортом, будут обмениваться друг на друга. Этот закон и определяемые им три варианта распределения выгоды могут быть обобщены в следующих алгебраических выражениях:
пусть n – количество сукна, которое может произвести Англия с помощью труда и капитала, вытесненных из производства полотна;
m – количество сукна, ранее требовавшегося для Германии (по германским издержкам производства).
Тогда n сукна будет всегда обмениваться точно на 2m полотна.
Следовательно, если n=m, всю выгоду от обмена получит Англия.
Если n = 2m, всю выгоду от обмена получит Германия.
Если n окажется больше m, но меньше 2m, две страны разделят выгоду от торговли между собой: Англия получит 2m полотна, тогда на, прежде она получала только n; Германия получит n сукна, тогда как ранее она получала только m.
Почти излишне отмечать, что цифра 2 проставляется здесь только потому, что этой цифрой выражается преимущество Германии перед Англией, если полотно оценивается в сукне и (что то же самое) Англией над Германией, если сукно оценивается в полотне. Если бы мы предположили, что в Германии до открытия торговли 100 ед. сукна обменивались на 1000 вместо 200 ед. полотна, то n (после открытия торговли) обменивалось бы на 10m вместо 2m. Если бы вместо 1000 или 200 мы поста вили 150, n обменивалось бы только на 3/2 m. Если (наконец) издержки сукна (оцененные через полотно) в Германии будут превосходить издержки, аналогичным образом оцененные в Англии, в пропорции р:q, тогда n после открытия торговли будет обмениваться на p/q × m*.
* Могут спросить, почему мы предположили, что пределами n являются. m и 2m (p/q × m )? Почему n не может быть меньше, чем m, или больше, чем 2m? А если может, то к каким это при ведет результатам?
Сейчас мы ответим на эти вопросы, и, когда мы это сделаем, будет установлено, что n на практике всегда ограничено этими пределами.
Предположим, например, что n меньше m, или, возвращаясь к нашим цифровым значениям, что 1 млн. ярдов сукна, которые может произвести Англия, не могут полностью удовлетворить спрос, предъявлявшийся Германией до этого, и что спрос этот составляет (предположим) 1,2 млн. ярдов. В таком случае на первый взгляд покажется, что Англия может обеспечить спрос только в пределах 1 млн. ярдов; что остальные 0,2 млн. ярдов Германия будет продолжать обеспечивать с помощью собственного производства; что эта часть предложения будет регулировать цену на все количество сукна и что Англия поэтому сможет постоянно продавать свой 1 млн. ярдов сукна по германским издержкам производства (т. е. за 2 млн. ярдов полотна) и захватит всю выгоду от торговли, а положение Германии останется прежним.
Однако, как это скоро станет очевидно, практический результат будет иным. Внутренний спрос Германии на 0,2 млн. ярдов сукна составляет предмет устремлений Англии, интересы которой сосредоточиваются в области внешней торговли сукном, и, хотя Англия не располагает большим количеством труда и капитала в производстве полотна, которые можно было бы использовать для производства этого дополнительного количества сукна, должны быть и другие товары, производство которых в Германии выгоднее, чем в Англии (хотя, быть может, не в такой мере, как производство полотна). Англия может начать импортировать эти товары из Германии, высвобождая труд и капитал, занятые в их производстве в Англии. Высвобождающиеся ресурсы будут направляться в производство сукна до тех пор, пока его выпуск не дойдет до величины, необходимой для оплаты всего германского полотна. Если это перемещение капитала будет достаточным для производства недостающих 0,2 млн. ярдов сукна, и не больше, это увеличение позволит n сравниться с m. Англия будет продавать все 1,2 млн. ярдов сукна по германским ценам и будет по-прежнему целиком присваивать себе выгоду от торговли. Однако, если перемещение капитала превысит уровень, необходимый для производства дополнительных 0,2 млн. ярдов сукна, Англия станет предлагать более чем 1,2 млн. ярдов сукна, и n превысит m, тогда Англии придется отказаться от доли выгоды, достаточной для того. чтобы побудить Германию закупать возникший излишек сукна. Во всех других случаях, какие только можно вообразить, будет происходить то же самое.
§ 8. Мы пришли теперь, видимо, к очень простой и обобщенной форме выражения закона интернациональной стоимости. Однако мы получили это выражение, отправляясь от совершенно произвольной гипотезы о соотношении между спросом и снижением цен товаров. Мы предполагали, что это соотношение постоянно, тогда как оно по существу своему изменяется. Мы исходили из того, что любое удешевление продукции производит строго пропорциональное расширение спроса, другими словами, что стоимость, затрачиваемая на товар, остается неизменной, независимо от того, дешев он или дорог, поэтому закон, который мы рассмотрели, хорошо прослеживается только по этой гипотезе или какой-либо другой, в действительности равносильной ей. Теперь мы соединим те два переменных элемента этого явления, изменения каждого из которых мы рассматривали в отдельности. Предположим, что соотношение между спросом и снижением цен изменяется и принимает такой характер, который препятствует удовлетворению условий выравнивания международного спроса на основе правила обмена, введенного в последней теореме. Например, допустим, что спрос Англии на полотно точно пропорционален его удешевлению, но что спрос Германии на сукно изменяется иначе. Возвратимся ко второму из рассмотренных трех вариантов, к случаю, в котором Англия, закрывая производство полотна, получает возможность произвести 1 млн. ярдов сукна на экспорт, а Германия, прекратив производство сукна, смогла произвести дополнительные 1,6 млн. ярдов полотна. Если бы одно из этих количеств без остатка обменивалось на другое, спрос Англии при пашей теперешней предпосылке был бы полностью удовлетворен, так как ей требуется все полотно, которое может быть приобретено за 1 млн. ярдов сукна. Однако Германии, хотя ей в качестве эквивалента за 1,6 млн. ярдов полотна требовалось 800 тыс. ярдов сукна, возможно, не требуется целый миллион ярдов сукна, несмотря на то что она может получить его при тех же издержках, или требуется больше миллиона. Вначале предположим, что ей требуется меньше 1 млн., а именно лишь столько, сколько она может теперь купить за 1,5 млн. ярдов полотна. Англия по-прежнему будет предлагать 1 млн. ярдов сукна и за эти 1,5 млн. ярдов полотна, но даже это может не побудить Германию взять все сукно, и, если Англия продолжает расходовать совершенно ту же совокупную стоимость на получение полотна, какова бы ни была его цена, она должна будет довольствоваться любым количеством полотна (но не меньше 1 млн. ярдов), продавая которое Германия согласится купить все сукно. Допустим, что это количество составит 1,4 млн. ярдов. Англия получит теперь от торговли выгоду не в 0,6, а только 0,4 млн. ярдов полотна; в то время как Германия, кроме того, что она получит излишек в 0,2 млн. ярдов сукна, имеет еще и ту выгоду, что он достался ей только за 7 в того количества труда и капитала, которое она расходовала ранее на обеспечение себя сукном, и сможет использовать остаток для расширения собственного потребления полотна или других товаров. Предположим противоположное: что Германии при пропорции обмена 1 млн. ярдов сукна за 1,6 млн. ярдов полотна требуется больше 1 млн. ярдов сукна. Поскольку, не посягая на собственные резервы, Англия может предложить только 1 млн. ярдов сукна, Германия должна будет повысить цену за недостающее количество сукна (160 ярдов полотна за 100 ярдов сукна) до величины, скажем, 170 за 100, что или приведет к снижению ее спроса на сукно до 1 млн. ярдов, или побудит Англию отказаться от части сукна, до этого потреблявшегося внутри страны. Теперь допустим, что подобной пропорциональности между увеличением спроса и удешевлением товаров нет и что происходящие здесь отклонения одинаковы в обеих странах, иными словами, ни одна из двух стран не увеличивает своего спроса на товар в той пропорции, в какой последний дешевеет. При такой предпосылке и пропорции обмена 1 млн. ярдов сукна за 1,6 млн. ярдов полотна Англии не требуется 1,6 млн. ярдов полотна, а Германии не нужны 1 млн. ярдов сукна, и если эти количества избыточны для них в равной степени – если Англии требуется только 9/10 от 1,6 млн. ярдов полотна (1,44 млн. ярдов), а Германии – 9/10 от 1 млн. ярдов сукна (900 тыс. ярдов), то пропорция обмена останется прежней и обмен будет продолжен. Если Англии потребуется на 1/10 больше чем 1,6 млн. ярдов, а Германии – на 1/10 больше чем 1 млн. ярдов сукна, результат будет таким же. Однако подобное совпадение обстоятельств (предполагающее, как следует отметить, что спрос расширяется в известном со отношении с удешевлением товаров, но не в равной пропорции с ним)*, очевидно, может быть только случайным, и во всяком другом случае для выравнивания международного спроса потребовалось бы иное регулирование интернациональных стоимостей.
* Увеличение спроса с 800 до 900 тыс. ярдов сукна и с 1 до 1,44 млн. ярдов полотна не равны между собой, а также не находятся в равной пропорции к удешевлению. Спрос Германии па сукно увеличивается на 1/8, в то время как удешевление сукна равно 1/4, спрос же Англии на полотно увеличивается на 44 %, тогда как удешевление полотна составляет 60 %.
Итак, можно вывести только следующий общий закон. Стоимости, по которым данная страна обменивается своей продукцией с другими странами, зависят от двух факторов: во-первых, от размера и способности к расширению спроса этих стран на ее товар сравнительно с ее спросом на их товары; во-вторых, от величины капитала, высвобождаемого из внутреннего производства товаров для собственного потребления. Чем больше превышение внешнего спроса на ее товары над ее спросом на иностранные товары и чем меньше капитал, привлекаемый для производства экспортных товаров из других производств по сравнению с аналогичным капиталом в других странах, тем более благоприятными для данной страны будут условия международного обмена, т. е. тем больше иностранных товаров она получит в обмен на данное количество своих собственных товаров.
В действительности, однако, эти два оказывающих влияние фактора сводятся к одному ввиду того, что капитал, который страна может изъять из производства товаров для внутреннего потребления, всегда пропорционален ее спросу на иностранные товары. Какой бы ни была часть совокупного дохода страны, затрачиваемая на закупку иностранных товаров, точно такая же часть ее капитала высвобождается из внутреннего производства этих товаров. Таким образом, новый фактор, введенный нами в теорию интернациональной стоимости для усиления ее научной точности, по-видимому, не вызывает существенного изменения практического результата. Этот результат состоит в том, что те страны, товары которых пользуются наибольшим спросом за рубежом и которые сами предъявляют наименьший спрос на иностранные товары, ведут внешнюю торговлю при наиболее выгодных условиях обмена. Кроме прочего, из этого следует также, что для наиболее богатых стран caeteris paribus (при прочих равных условиях) внешняя торговля наименее выгодна: поскольку их спрос на любые товары выше, они, вероятно, предъявляют и более высокий спрос на иностранные товары и тем самым изменяют условия обмена не в свою пользу. Их совокупная выгода от внешней торговли, без сомнения, абсолютно больше, чем у более бедных стран, так как масштабы их внешнеторговых отношений гораздо шире и они получают выгоды от потребления больших масс товаров, однако по каждому отдельному товару их выгода меньше.
§ 9. Мы приступаем теперь к рассмотрению другой существенной части теории интернациональных стоимостей. В том, что товары, получаемые через внешнюю торговлю, обходятся стране дешевле, можно выделить два аспекта: стоимость этих товаров и издержки на их приобретение. Они обходятся дешевле с точки зрения их стоимости, так как снижается их стоимость по отношению ко всем другим вещам: то же количество этих товаров обменивается внутри страны на меньшие количества других товаров, чем раньше. Обратимся к нашим исходным цифрам. В Англии все потребители полотна получали после открытия внешней торговли 17 или несколько большее количество ярдов за то же количество всех других товаров, за которое они раньше получали только 15 ярдов. Степень удешевления в этом понимании зависит от законов международного спроса, столь подробно рассмотренных в предыдущих разделах. Однако с точки зрения издержек товар обходится стране дешевле, когда она получает большее количество товара при тех же затратах труда и капитала. В этом понимании удешевление товара в большой мере зависит от другой причины; страна получает импортируемые ею товары тем дешевле, чем выше общая производительность ее собственной промышленности, общая эффективность затрачиваемого в ней труда. Труд, затрачиваемый в одной стране, может быть в целом намного эффективнее, чем в другой; все или почти все товары, производимые в этих странах, могут быть произведены в одной из них с меньшими абсолютными издержками, чем в другой; но это, как мы уже убедились, не обязательно мешает обмену товаров между двумя странами. Импортировать выгоднее всего, конечно, те товары, в производстве которых эти страны уступают друг другу, но импорт даже этих товаров приносит не меньшую выгоду, чем заложена в товарах, предлагаемых в обмен. Таким образом, с наименьшими издержками получают импортные товары те страны, в которых издержки производства товаров внутреннего потребления находятся на самом низком уровне.
Это можно доказать более наглядно при рассмотрении ситуации, в которой две страны конкурируют друг с другом. Предположим, что Англия отправляет сукно в Германию из расчета 10 ярдов сукна за 17 ярдов полотна или за какой-нибудь другой товар, равноценный в Германии 17 ярдам полотна. То же самое делает и другая страна, например Франция. Поскольку одна страна дает 10 ярдов сукна за определенное количество германских товаров, столько же должна давать и другая. Если, таким образом, издержки на производство этих 10 ярдов сукна в Англии, скажем, вполовину меньше, чем во Франции, полотно или другие германские товары будут стоить Англии вдвое меньших затрат труда, чем Франции. Затраты Англии на импорт окажутся меньшими, чем затраты Франции, в такой степени, в какой труд, затрачиваемый на производство сукна в Англии, эффективней, чем во Франции, и эта мера в данном случае может быть принята в качестве приблизительной оценки относительной эффективности всего труда, поскольку Франция, избрав, как и Англия, сукно предметом экспорта, тем самым показывает, что это производство является в ее пределах одним из наиболее эффективных. Итак, из этого следует, что, чем выше общая эффективность труда в данной стране, тем меньше затрат стоят ей импортируемые товары.
Это положение впервые было понято и ясно изложено Сениором*, но только применительно к импорту драгоценных металлов. Я считаю необходимым указать, что оно в равной степени верно и по отношению ко всем другим импортируемым товарам, однако это только часть истины. В рассматриваемом нами случае издержки Англии по приобретению полотна, оплачиваемые 10 ярдами сукна, зависят не только от ее собственных издержек производства сукна, но отчасти также и от количества полотна, получаемого в обмен. Стоимость для Англии ввозимых ею товаров представляет функцию двух переменных величин: количества товаров, поставляемых Англией в обмен, и издержек их производства. Из этих величин только последняя зависит исключительно от эффективности затрачиваемого в Англии труда, первая же зависит от законов интернациональной стоимости, т. е. От интенсивности иностранного спроса на ее товары и его способности к расширению в сравнении с ее спросом на иностранные товары.
* «Three Lectures on the Cost of Obtaining Money».
В последнем рассмотренном нами случае – при наличии конкуренции между Англией и Францией – состояние интернациональных стоимостей оказывает одинаковое воздействие на обоих конкурентов, поскольку, согласно нашим допущениям, они торгуют с одной и той же страной, импортируют и экспортируют одни и те же товары. Поэтому различие между издержками их импорта зависит исключительно от другой причины – разной эффективности труда в этих странах. Они поставили равные количества товаров, поэтому различие может быть только в издержках их производства. Однако если бы Англия торговала с Германией сукном, а Франция – железом, относительный спрос Германии на эти товары в известной степени участвовал бы в определении относительных издержек труда и капитала Англии и Франции на приобретение германской продукции. Если бы железо пользовалось в Германии большим спросом, чем сукно, положение Франции несколько улучшилось бы, в противном случае оно стало бы еще хуже. Таким образом, исключительно национальной эффективностью труда не определяются даже издержки, связанные с импортом товаров, в определении же их меновой стоимости и, как мы вскоре убедимся, их цен она не участвует вовсе.
§ 1. Уровень достигнутых нами знаний в теории внешней торговли дает нам возможность устранить пробелы в изложении нашего взгляда на теорию денег, что в свою очередь позволит нам закончить вопрос о внешней торговле.
В Англию, как и в большинство других стран, деньги или материал, из которого они изготовляются, ввозятся извне. Поэтому их стоимость и распределение должны регулироваться не законом стоимости товаров, произведенных в близких местах, а законом, применимым к импорту товаров, законом интернациональных стоимостей.
В анализе, к которому мы теперь приступаем, термины «деньги» и «драгоценные металлы» используются мною для выражения одного и того же понятия. Думаю, что это не приведет нас к ошибкам. Как уже было показано, стоимость денег, когда деньгами служат драгоценный металл или свободно обращаемые в металл бумажные знаки, всецело управляется стоимостью самого металла, потому что стоимость денег может быть выше, чем стоимость металлов, только на сумму расходов чеканки, и то лишь в том случае, когда эти расходы оплачиваются частными лицами, а не государством.
Деньги поступают в страну двумя различными путями. Они импортируются (преимущественно в форме слитков) наравне с другими товарами, так как представляют собой выгодную статью торговли. Они также импортируются и в другой форме – как средства обмена, используемые для оплаты задолженности данной стране по экспорту или по другим счетам. Деньги могут поступать в страну и другими – случайными – путями, но именно эти два используются в условиях нормальной предпринимательской деятельности и определяют также стоимость денег. Наличие двух различных способов проникновения денег в страну, в то время как все другие товары поступают обычно лишь первым из них, указывает на то, что вопрос о ввозе денег более сложный и запутанный, чем вопрос о движении других товаров. И только лишь поэтому его анализу необходимо отвести особое место.
§ 2. Поскольку драгоценные металлы служат обычным предметом торговли, их стоимость должна зависеть от тех же причин и подчиняться тем же законам, что и стоимость любого другого иностранного товара. Это и есть главным образом тот путь, посредством которого золото и серебро распространяются из добывающих стран во все другие районы торгового мира. Они составляют основную статью экспорта этих стран или по меньшей мере одну из самых главных статей регулярного экспорта, и экспортеры спекулируют ими совершенно так же, как и другими товарами. Поэтому количество собственных товаров; обмениваемых какой-либо страной (например, Англией) на определенное количество слитков, зависит – если мы предположим, что в обмене участвуют две страны и только два товара, – от спроса Англии на слитки, соотнесенного со спросом добывающей страны (например, Бразилии) на предлагаемые для обмена товары. Оно должно обмениваться в такой пропорции, чтобы спрос обеих сторон был удовлетворен без остатка, который оказывал бы влияние на стоимости товаров. Требуемые Англией слитки должны полностью оплачивать хлопчатобумажные изделия или другие английские товары, необходимые для Бразилии. Но если эту простую форму обмена мы заменим существующей в действительности сложной формой его, то выравнивание международного спроса будет происходить не между слитками и хлопчатобумажными изделиями, необходимыми соответственно для Англии и Бразилии, а между совокупным импортом Англии и совокупным ее экспортом. Спрос других стран на английские товары должен быть приведен в равновесие со спросом Англии на иностранные товары, и все иностранные товары, в том числе слитки, должны обмениваться на английские товары в такой пропорции, которая, воздействуя на спрос, приведет к установлению этого равновесия.
Ни в природе самих драгоценных металлов, ни в характере их использования нет ничего, что исключало бы их из сферы действия общих принципов спроса. В той степени, в какой они используются в искусстве или как предметы роскоши, спрос на эти металлы возрастает с понижением цены также стихийно, как и спрос на любой другой товар. В тех же пределах, в которых они используются как деньги, спрос увеличивается при их удешевлении столь же закономерно: их необходимое количество всегда обратно пропорционально их стоимости. Это единственное реальное различие между деньгами и всеми другими вещами по отношению к спросу, но для цели нашего анализа оно совершенно несущественно.
Итак, если деньги ввозятся исключительно как товар, то их стоимость, подобно стоимости других товаров, будет самой низкой для предъявляющих наименьший спрос на иностранные товары стран, экспорт которых пользуется наибольшим спросом. К этим двум условиям необходимо, однако, добавить два других, влияние которых сказывается в расходах, связанных с доставкой. Издержки приобретения слитка включают два компонента: товары, идущие на его оплату, и транспортные расходы: в этих расходах известную (хотя и неопределенную) часть в силу выравнивания интернациональных стоимостей будут нести добывающие страны. Транспортные расходы состоят из расходов на доставку товаров в добывающие страны и расходов на доставку слитков в обратном направлении. Величина обеих этих статей расхода зависит от расстояния до месторождений драгоценных металлов, от веса и объема товаров, поэтому страны, экспортирующие продукцию высокой степени обработки, приобретают слитки, как и другие иностранные товары, caeteris paribus (при прочих равных условиях) с меньшими затратами, чем страны, торгующие сырыми материалами.
Чтобы быть совершенно точными, мы должны, таким образом, сказать: в странах, чья продукция пользуется наибольшим спросом за рубежом и содержит очень высокую стоимость при небольшом объеме, в странах, расположенных ближе всего к рудникам и предъявляющих наименьший спрос на иностранные товары, стоимость денег будет самой низкой или, другими словами, цены будут, как правило, самыми высокими. Если мы займемся определением не стоимости денег, а издержек их производства (т. е. количества труда, затрачиваемого страной на приобретение денег), мы должны будем добавить к этим четырем условиям дешевизны еще и пятое, а именно «те страны, промышленное производство которых наиболее эффективно». Но это последнее условие не влияет на стоимость денег, выраженную в товарах, но определяет общее изобилие и ту легкость, с которой страна может приобретать все вещи вообще, как деньги, так и товары.
Поэтому, хотя Сениор и прав, подчеркивая, что высокая эффективность труда в Англии – основная причина более низких по сравнению с большинством других стран издержек Англии на приобретение драгоценных металлов, все же я не могу ни в коем случае допустить, что это также есть причина того, что деньги имеют в Англии меньшую стоимость и меньшую покупательную способность. В той мере, в какой это правда, а не иллюзия, это должно происходить в результате высокого спроса на основные английские товары, а также, как правило, их меньшего объема по сравнению с зерном, вином, строевым лесом, сахаром, шерстью, кожами, жиром, пенькой, льном, табаком, необработанным хлопком и т. п. товарами, составляющими экспорт других торговых стран. Эти две причины должны быть приняты во внимание при объяснении несколько более высокого в Англии, чем где бы то ни было, общего уровня цен, несмотря на противодействующее влияние ее собственного высокого спроса на иностранные товары. Я, однако, твердо убежден, что высокие цены на товары и низкая покупательная сила денег в Англии скорее кажущиеся, чем реальные. Продукты питания в самом деле несколько дороже в Англии, а так как на эти продукты идет значительная часть расходов, то для больших семей, доходы которых невелики, Англия представляется дорогой страной. Услуги здесь также в большинстве случаев дороже, чем в других европейских странах, что объясняется более низкой стоимостью жизни беднейших классов на континенте. Однако промышленные товары (кроме тех, которые рассчитаны на хороший вкус) здесь, несомненно, дешевле или были бы дешевле, если бы покупатели довольствовались таким же качеством материала и такой же обработкой его. То, что называют дороговизной жизни в Англии, объясняется скорее безрассудными привычками, чем необходимостью. В Англии все классы, занимающие положение выше поденных рабочих, считают своим долгом потреблять товары такого же качества, что и товары, потребляемые более состоя тельными людьми, или по меньшей мере товары, возможно менее отличающиеся по внешнему виду.
§ 3. Из приведенных рассуждений следует, что глубоко ошибаются те, кто утверждает1, что стоимость денег в тех странах, которые импортируют их, должна всецело регулироваться их стоимостью в странах, производящих драгоценные металлы, и может возрастать или понижаться па сколько-нибудь продолжительный период времени не иначе как вследствие какой-нибудь перемены в стоимости разработки рудников. Наоборот, любые обстоятельства, нарушающие равновесие международного спроса по отношению к какой-либо стране, не только могут, но и должны влиять на стоимость денег в этой стране, причем стоимость денег в местах их производства будет оставаться неизменной. Открытие в Англии новой отрасли экспорта товаров, увеличение спроса на английские товары за рубежом – в результате ли естественного хода событий или отмены пошлин, – сокращение спроса Англии на иностранные товары вследствие наложения пошлин на импорт Англией или на экспорт – другими странами – все эти и другие аналогичные события привели бы к тому, что импорт Англии (слитков и других товаров, взятых вместе) перестал бы соответствовать ее экспорту и страны, покупающие английские товары, чтобы восстановить равновесие в спросе, были бы вынуждены предлагать свои товары, в том числе и слитки, по более низкой цене; Англия, таким образом, получила бы деньги дешевле, а общий уровень цен на ее товары поднялся бы. Случаи противоположного рода привели бы к противоположным результатам: цены на ее товары понизились бы, или, другими словами, возросла бы стоимость драгоценных металлов. Мы должны отметить, однако, в этой связи, что стоимость денег поднялась бы в этом случае только по отношению к товарам, производимым внутри страны; по отношению к импортируемым товарам она осталась бы неизменной, так как стоимость этих товаров изменится таким же образом и в той же степени, что и стоимость денег. Если страна получает деньги дешевле в силу какой нибудь из упомянутых причин, то и все другие импортные товары обходятся ей дешевле в равной степени.
1 [В 1-м и 2-м изданиях далее cлeдoвaлo: « (...как это имело место в полемике, вызванной недавними публикациями полковника Торренса)».]
Совершенно необязательно, чтобы увеличение спроса на английские товары, позволяющее Англии более дешево получать слитки, исходило от добывающих стран. Англия может не экспортировать в эти страны никакие товары и тем не менее приобретать слитки на более выгодных условиях: если спрос других стран на английские товары достаточно интенсивен, он окольными путями оплачивается золотом и серебром добывающих стран. Друг другу противостоят не экспорт Англии в какую-либо страну и ее импорт из этой страны, а совокупный экспорт Англии и ее совокупный импорт. Какой эквивалент должна предоставить Англия за иностранные товары, чтобы между ее совокупными продажами и закупками установилось равновесие, определяется общим иностранным спросом на ее продукцию, и нет никакой необходимости в том, чтобы подобное равновесие поддерживалось в отношениях Англии с каждой отдельной страной.
* Обычно этот термин переводится как «вексельные курсы», однако в ходе изложения автор чаще, но не всегда говорит здесь о вексельных курсах. В ряде случаев он – по существу материала – ведет речь о валютных курсах, нигде не оговаривая это различие специально. Чтобы сохранить эту особенность оригинала, мы остановились на термине «обменный курс», конкретизируя его, когда это возможно, как «вексельный курс» или «валютный курс». – Прим. ред.
§ 1. До сих пор мы рассматривали драгоценные металлы в качестве товара, ввозимого наравне с другими в общем процессе торговли, и анализировали обстоятельства, которые в этом случае будут определять их стоимость. Однако эти металлы импортируются также и в другом качестве, в том, в котором они выступают как средство обмена, а не предмет торговли, продаваемый за деньги; в качестве собственно денег они используются для погашения долга или передачи собственности. Нам остается установить, изменяются ли полученные нами выводы от способности золота или серебра перемещаться для этих целей из страны в страну, или, может быть, эта способность ставит золото и серебро в зависимость от иного закона стоимости, не похожего на тот, действию которого они подчинялись бы наряду со всеми другими ввозимыми товарами, если бы международная торговля велась в форме прямого обмена.
Деньги пересылаются из одной страны в другую для различных целей, например в уплату дани или субсидий; для перевода денег в колонии или из колоний; для выплаты ренты или других доходов отсутствующим собственникам; в порядке эмиграции капитала или вложении его в заграничное предприятие. Но самая обычная цель – это оплата товаров. Чтобы показать, при каких условиях деньги действительно перемещаются из страны в страну с этой или другой из упомянутых целей, необходимо вкратце обрисовать природу механизма международной торговли, когда она осуществляется путем не прямого обмена, а при помощи денег.
§ 2. На практике экспортируемые и импортируемые товары той или иной страны не только не обмениваются непосредственно друг на друга, но даже часто не проходят через одни руки. Каждый из них покупается и оплачивается деньгами порознь. Но мы видели, что даже в пределах одной страны деньги в действительности не каждый раз переходят из рук в руки при совершении покупок. Тем более такого перехода не может быть между различными странами. Обычный способ получения и уплаты денег за товары в отношениях между разными странами – это выставление переводного векселя. Английский купец А вывез из Англии товары, послав их во Францию своему партнеру Б. Другой французский купец, в, вывез французские товары (допустим, равной стоимости) и передал их английскому купцу Г. По-видимому, совсем необязательно, чтобы Б из Франции пересылал деньги 1упцу А в Англию и чтобы Г из Англии пересылал такую же сумму купцу В во Францию. Один долг может быть использован для погашения другого, что позволит сэкономить на расходах и избежать риска двойной пересылки. Купец А выставляет на купца Б вексель на сумму, какую должен ему этот последний; купец Г, обязанный заплатить во Францию равную сумму, выкупает этот вексель у А и посылает его В, который по истечении срока векселя предъявляет его купцу Б для оплаты. Таким образом, долг французского купца английскому и долг английского купца французскому погашаются без пересылки хотя бы одной унции золота или серебра из одной страны в другую.
В этом примере допускается, однако, что сумма, которую Франция должна Англии, равна той, которую Англия задолжала Франции, и что обе страны должны получить и заплатить одинаковое количество унций золота или серебра. Этим предполагается (если мы исключим все другие международные платежи, кроме торговых), что экспорт и импорт точно покрывают друг друга, или, другими словами, равновесие международного спроса установлено. Если это так, то международные сделки свершаются без всякого перемещения денег из одной страны в другую. Но если долговые обязательства Франции превосходят обязательства Англии или наоборот, долг нельзя просто взаимно зачесть. Если при взаимном погашении долгов по является остаток, его следует переслать в виде драгоценных металлов. В действительности же купец, обязанный выплатить эту разницу, и в этом случае выпишет вексель, когда кто-нибудь обязан перевести деньги в другую страну, он сам не ищет человека, который должен получить деньги из этой страны, и не станет просить его о выдаче переводного векселя, в этой, как и во всех других областях предпринимательской деятельности, существует класс посредников, или маклеров, которые сводят покупателей и продавцов друг с другом или становятся между ними, выкупая векселя у тех, кто должен получить деньги, и продавая их тем, кто должен уплатить деньги, когда клиент обращается к своему маклеру за векселем на Париж или Амстердам, маклер продает ему, возможно, тот самый вексель, который он сам приобрел лишь сегодня, или же вексель на своего корреспондента в зарубежном городе; а чтобы предоставить последнему возможность оплатить в срок все выставленные на него векселя, маклер пересылает ему все купленные и не перепроданные им векселя. Таким способом эти маклеры берут на себя осуществление всех денежных сделан между отдаленными местами, получая в качестве вознаграждения небольшие комиссионные или процент с суммы каждого продаваемого или покупаемого ими векселя. Если маклеры находят, что с одной стороны векселей требуется на сумму больше той, на какую предлагается с другой, они тем не менее не отказывают в выдаче векселя по этой причине. Однако в этом случае, для того чтобы дать корреспондентам, на которых выставлены векселя, возможность уплатить по ним в срок, маклеры обязаны часть суммы переслать золотом и серебром; поэтому они требуют от тех, кому продают векселя, добавочную плату, достаточную для покрытия фрахта и страхования золота и серебра, а также дать прибыль, которая служила бы соответствующим вознаграждением за его хлопоты и временное без действие части его капитала. Покупатели охотно платят эту так называемую премию (premium), потому что в противном случае они понесут расходы, связанные с пересылкой драгоценных металлов, и это обойдется им дороже, чем тем, кто специально занимается этим делом. И хотя только некоторым пришлось бы в действительности пересылать деньги для погашения долга, платить премию из-за конкуренции вынуждены все. По этой же причине и маклеры будут выплачивать ее тем, у кого они покупают векселя. Противоположная картина возникает в тех случаях – по отношению к экспорту и импорту, – когда страна не оплачивает сальдо баланса, а получает по нему. Маклеры находят, что им предлагается векселей на большую сумму, чем та, на которую запрашиваются векселя. В результате учетная ставка векселей на другие страны падает; при этом сильная конкуренция между маклерами мешает им удержать ее на выгодном для них уровне и вынуждает их уступать выгоду от дисконтирования лицам, приобретающим векселя для перевода денег.
Предположим, что все страны имеют одинаковую денежную систему, к чему мы в процессе политического развития когда-нибудь в будущем и придем, и что этой системой ввиду того, что она ближе всего знакома читателю, окажется английская, хотя она и не лучшая. Если бы Англия должна была выплатить Франции такое же количество фунтов стерлингов, что и Франция ей, то одна группа купцов в Англии потребовала бы векселей на ту же самую сумму, на какую другая могла бы продать их. Поэтому вексель на Францию суммой 100 ф. ст. продавался бы точно за 100 ф. ст., или, используя коммерческую терминологию, al pari (по номиналу). Так как Франция, по нашему предположению, также должна получить и уплатить равное количество фунтов стерлингов, то векселя на Англию будут идти во Франции по номиналу всегда, когда векселя на Францию будут идти al pari в Англии.
Если же Англии предстоит выплатить Франции больше, чем получить от нее, то лица, нуждающиеся в векселях на Францию, будут требовать их на большее количество фунтов стерлингов, чем номинал выставленных векселей. Тогда вексель на Францию номиналом в 100 ф. ст. станет продаваться за большую сумму, и будут говорить, что вексель идет с премией*. Но премия не может превышать общей суммы расходов и вознаграждения за риск, сопряженный с пересылкой золота, а также небольшого вознаграждения маклера, поскольку в противном случае должник предпочел бы в погашение долга посылать золото, а не покупать вексель.
* Другой адекватный перевод – вексель имеет лаж. – Прим. ред.
Если, наоборот, Англия должна получить из Франции больше денег, чем заплатить ей, векселей на Францию будет выставляться на большую сумму, чем требуется для перевода денег. Вексель в 100 ф. ст. можно будет купить за несколько меньшую сумму, и в этом случае будут говорить, что вексель продается со скидкой.
Когда Англии приходится больше платить, чем получать, то Франция должна больше получить, чем уплатить, и vice versa (наоборот). Поэтому, когда векселя на Францию идут в Англии с премией, во Франции векселя на Англию продаются со скидкой, а когда векселя на Францию продаются в Англии со скидкой, векселя на Англию идут во Франции с премией. Если же они стоят по номиналу в одной из этих стран, то они стоят, как мы видели, al pari и в другой.
Так обстоят дела между двумя странами или территориями, имеющими одинаковую денежную систему. Однако в отношениях наиболее цивилизованных стран остается еще так много варварства, что почти все независимые государства предпочитают утверждать свое национальное достоинство – к своему собственному неудобству и к не удобству своих соседей, – устанавливая свою особую денежную систему. Для нас это здесь не составляет никаких различий, кроме того, что вместо равных сумм денег мы должны говорить об эквивалентных суммах. Эквивалентность денежных сумм, когда обе валюты состоят из одного металла, означает, что эти суммы денег содержат строго одинаковое по весу и чистоте количество металла. Но когда же используются, как, например, во Франции и Англии, различные металлы, это означает, что количество золота в одной сумме денег и количество серебра – в другой обладают одинаковой стоимостью на мировом рынке, т. е. не может быть ощутимой разницы в относительной стоимости этих металлов в разных местах. Предположим, что 1 ф. ст. эквивалентен (что на самом деле и есть, если не брать в расчет небольшую дробь) 25 фр. Дебет и кредит обеих стран бывают взаимно равны, если одна из них должна столько раз по 25 фр., сколько другая – фунтов стерлингов. В этом случае вексель в 2,5 тыс. фр. на Францию будет стоить 100 ф. ст. В Англии, а вексель 11 100 ф. ст. на Англию будет стоить во Франции 2,5 тыс. фр. Тогда обмен между ними будет происходить по номиналу, и 25 фр. (в действительности 25 фр. и еще немного)* составят вексельный курс по номиналу. Если долг Англии превысит долг Франции, вексель в 2,5 тыс. фр. будет идти с премией, т. е. будет стоить больше 100 ф. ст. В обратном случае вексель в 2,5 тыс. фр. будет стоить меньше 100 ф. ст., т. е. идти со скидкой.
* [1862 г.] Это написано до того, как произошли изменения в относительной стоимости двух металлов, вызванные открытием новых месторождений золота. Валютные паритеты золотых и серебряных денег сейчас колеблются, и никто не сможет предугадать, в какой точке они окончательно остановятся.
Когда векселя на какую-либо страну продаются с премией, обычно говорят, что вексельный курс невыгоден или неблагоприятен для страны. Чтобы понять эти выражения, мы должны уяснить, чтó в действительности означает «обменный курс» (the exchange) на коммерческом языке. Он означает способность денег одной страны покупать деньги других стран. Допустим, что 25 фр. составляют валютный паритет; и если для покупки векселя в 2,5 тыс. фр. потребуется больше 100 ф. ст., то английская валюта стоит меньше, чем составляет ее реальный эквивалент французским деньгам, и это называется неблагоприятным обменным курсом для Англии. Однако в действительности он неблагоприятен только для тех лиц в Англии, кто выплачивает деньги во Франции, так как на вексельном рынке они выступают в качестве покупателей и вынуждены платить премию. Для тех же, кто должен получать деньги из Франции, именно это положение благоприятно, так как они являются продавцами и получают премию. Надбавка, однако, означает, что общий баланс дает дебетовое сальдо для Франции, для погашения которого могут потребоваться драгоценные металлы, и поскольку, согласно старой теории, выгода от торговли состоит во ввозе денег в страну, то благодаря этому предрассудку вошло в практику называть курс благоприятным, когда он означает, что остаток должен быть получен, или неблагоприятным, когда остаток должен быть выплачен партнеру; и эти выражения в свою очередь способствовали поддержанию предрассудка.
§ 3. На первый взгляд можно предположить, что, когда обменный курс неблагоприятен, или, другими словами, когда векселя продаются с премией, эта последняя всегда должна равняться полной стоимости перевода денег: поскольку если существует реальная необходимость выплачивать остаток и те, кому надлежит перевести деньги, должны нести издержки пересылки денег в полном объеме, то конкуренция между ними заставит всех нести равные потери. И это определенно происходило бы, если бы всегда все, что нужно уплатить, обязательно уплачивалось немедленно. Ожидание крупных и немедленных платежей за границу оказывает поразительное влияние а обменные курсы*. Однако небольшое превышение импорта над экспортом или незначительные выплаты по другим иностранным долговым обязательствам обычно не изменяют обменный курс на полную величину стоимости и риска перевозки слитков. Как правило, сроки кредита позволяют некоторым должникам отсрочить свои платежи, а тем временем сальдо платежей может резко измениться и восстановить равенство дебета и кредита без всякой пересылки драгоценных металлов. По большей части так это и происходит, так как в самих колебаниях обменного курса содержится тенденция к их автоматическому выравниванию. Векселя продаются с премией, потому что стоимость ввезенных денег превышает стоимость вывезенных. Однако премия сама по себе является добавочной прибылью для экспортера денег. Кроме цены на свои товары, они, выставив векселя на всю сумму товаров, получают и эту премию. Вместе с тем она уменьшает прибыль тех, кто ввозит товары: кроме цены за товары, им приходится платить премию за перевод. Поэтому так называемый неблагоприятный курс стимулирует экспорт и сдерживает импорт. И если пассивное сальдо невелико и образуется в обычных условиях торгового обмена под воздействием обычных причин, оно быстро погашается за счет увеличения экспорта товаров, а счета приводятся в порядок посредством векселей без какой-либо пересылки драгоценных металлов. Другое дело, когда превышение импорта над экспортом, делающее курс неблагоприятным, вызывается причинами постоянного характера. В этом случае нарушение равновесия связано с состоянием цен и может быть устранено также лишь посредством изменения цен. Невозможно поддерживать постоянное соответствие экспорта импорту посредством дополнительной прибыли на экспорт, извлекаемой из вексельной надбавки, если превышение импорта над экспортом вызывается ценами, потому что, если экспорт был бы равен импорту, векселя не продавались бы с премией и добавочной прибыли не возникло бы. Равновесие может быть восстановлено только изменением товарных цен.
* При известии о возвращении Бонапарта с острова Эльбы цена векселей подскочила за один день на 10 %. Эта премия, разумеется, не была простым эквивалентом издержек перевозки, поскольку фрахт такого товара, как золото, даже с учетом страхования в условиях войны, никогда не мог подняться столь высоко. Эта высокая цена служила вознаграждением не за трудности пересылки золота, а за ожидаемые трудности, связанные с получением золота для отсылки. Ожидалось, что переводы денег на континент для содержания армий и в качестве субсидий достигнут столь значительных размеров, что расходование слитков в стране (на чисто лишенной тогда металлических денег) будет происходить исключительно быстро и их запасы не будут успевать пополняться. Поэтому с такой же быстротой выросла и цена на слитки. Едва ли необходимо упоминать, что это произошло в то время, когда Английский банк не производил размена бумажных денег на звонкую монету. При размене бумажных денег ничего подобного не могло бы случиться до тех пор, пока банк не прекратил бы платежи.
Таким образом, нарушения равновесия между импортом и экспортом и последующие изменения обменного курса можно объединить в две группы. Одни нарушения бывают временные и случайные. Если их масштабы незначительны, то они исправляются сами собой через премию за вексель без всякой пересылки драгоценных металлов. Другие порождаются общим состоянием цен, которое но может быть исправлено без уменьшения количества денег, находящихся в обращении в одной из стран или ликвидации соответствующей части кредита. Поскольку простой перевоз слитков в отличие от перевода не оказывает никакого воздействия на цены, это средство не может устранить причины, вызывающей нарушение равновесия.
Нам остается еще заметить, что обменные курсы зависят от баланса дебета и кредита не с каждой страной в отдельности, а со всеми странами, вместе взятыми. Но из этого не следует, что обменный курс с Францией должен быть неблагоприятным для Англии и что векселя на Францию будут продаваться с премией. Ведь у Англии может быть активное сальдо с Голландией или с Гамбургом, и она может погашать свой долг Франции векселями, вы ставленными на этих должников. Специалисты называют это вексельным [валютным] арбитражем. Погашение долгов таким окольным путем связано всегда с небольшими дополнительными расходами, отчасти на комиссионные, отчасти – из-за потери процентов. И в пределах этой незначительной разницы обменный курс с одной страной может несколько отличаться от курса с другими странами. Однако в целом курс со всеми странами изменяется одновременно в соответствии с тем, предстоит ли данной стране платить или получать по общему балансу ее внешних сделок.
§ 1. Исследовав механизм действительного осуществления коммерческих сделок между различными странами, мы должны теперь определить, вносит ли действие этого механизма какие-либо изменения в выводы об интернациональных стоимостях, сделанные нами раньше исходя из гипотезы прямого товарного обмена.
Ближайшая же аналогия заставляет предполагать отрицательный ответ. Мы не нашли, что использование денег и их заменителей внесло какие-либо изменения в действие закона стоимости, господствующего в близко расположенных друг от друга местностях. Вещи, которые при прямом торговом обмене были равными по стоимости, стоят одинаковых сумм денег. Введение денег означает просто добавление еще одного товара, стоимость которого регулируется теми же законами, что и стоимость всех остальных товаров. Поэтому мы не будем удивлены, если найдем, что в рамках системы обращения денег и векселей интернациональные стоимости определяются теми же факторами, какими они определялись в условиях прямого товарного обмена, и что деньги добавляют в этом отношении весьма немного, если не считать большего удобства сравнения стоимостей.
Всякий обмен и по своему существу, и по своему результату – это обмен товаров: каждый, продающий товары за деньги и покупающий на эти деньги другие вещи, в действительности покупает эти товары в обмен за свои собственные. То же происходит и в обмене между странами: их торговля представляет собой простой обмен экспортируемых товаров на импортируемые; и, используются ли при этом деньги или нет, равновесие восстанавливается лишь тогда, когда экспорт и импорт точно покрывают друг друга. В таком случае каждая страна должна другой равную сумму денег, долги погашаются векселями, а баланс не приходится выравнивать с помощью драгоценных металлов. При этом торговля находится в положении, подобном тому, которое в механике называется положением устойчивого равновесия.
Однако процессы восстановления этого состояния после тех или иных отклонений в условиях прямого товарного обмена и денежного обращения неодинаковы, по крайней мере внешне. В первом случае страна, требующая импортных товаров больше того количества, какое может быть оплачено ее экспортом, должна предлагать экспортируемые ею товары по более низкой цене, и это – единственное средство породить спрос, достаточный для восстановления равновесия. При использовании же денег страна, по-видимому, поступает совершенно иначе. Она по той же цене, что и прежде, импортирует дополнительное количество товаров, и, так как ее экспорт не равен по стоимости импорту, платежный баланс оборачивается против нее: обменный курс становится неблагоприятным и разницу приходится выплачивать деньгами. По-видимому, эта операция совершенно непохожа на предыдущую. Но посмотрим, различаются ли они по своему существу или только по присущему им механизму.
Пусть страной с пассивным сальдо платежного баланса будет Англия, а страной с активным сальдо – Франция. От пересылки драгоценных металлов количество звонкой монеты уменьшилось в Англии и увеличилось во Франции. Я вправе предположить такое положение дел. Но, как мы увидим дальше, было бы большой ошибкой допустить то же самое в отношении сальдо всех международных платежей. Разовый же платеж в погашение сальдо, как, например, оплата чрезвычайного импорта зерна в неурожайный год, может быть осуществлен за счет запасов или банковских резервов. При этом он не оказывает никакого влияния на обращение. Но в рассматриваемом случае мы допускаем превышение импорта над экспортом, обусловленное тем фактом, что равенство международного спроса еще не установилось, т. е. что при данных ценах в Англии существует постоянный спрос на количество французских товаров, превышающее то, которое может быть оплачено во Франции английскими товарами, предлагаемыми по обычной цене. При таком положении вещей, если цены останутся неизменными, пассивное платежное сальдо Англии будет постоянно возобновляться и ей придется платить наличными деньгами. Поэтому необходимо на продолжительный период времени либо уменьшить импорт, либо увеличить экспорт, а этого можно добиться только с помощью цен. Следовательно, если бы даже вначале сальдо погашалось за счет запасов или экспорта слитков, то все же в конечном счете пришлось бы прибегнуть к деньгам, находящимся в обращении, потому что до тех пор, пока приходится погашать сальдо, ничто не может приостановить оттока звонкой монеты из страны.
Итак, когда состояние цен препятствует выравниванию международного спроса, так как страна испытывает потребность в количестве импортируемых товаров, превышающем то, которое может быть оплачено ее экспортом, то это является признаком того, что в обращении этой страны находится больше драгоценных металлов или их заменителей, чем может постоянно обращаться в ней, и часть их должна быть изъята для восстановления баланса. По этой причине сократится масса денег, находящихся в обращении, цены, в том числе на экспортные товары, снизятся, что вызовет повышение спроса на эти товары за рубежом. В то же время цены на импортные товары, вероятно, поднимутся вследствие наплыва денег в страны, производящие их, во всяком случае, на них не отразится общее падение цен. Однако до тех пор, пока удешевление английских товаров не побудит другие страны закупать большее по стоимости количество этих товаров или пока (абсолютное или относительное) подорожание иностранных товаров не вынудит Англию брать меньшее по стоимости количество их, разрыв между экспортом и импортом не уменьшится и драгоценные металлы будут по-прежнему покидать Англию. Эта утечка металлов будет длиться до тех пор, пока снижение цен в Англии не выведет на внешний рынок какой-нибудь товар, который из Англии никогда прежде не вывозился, или пока снижение цен на традиционно экспортировавшиеся ею товары не вызовет расширения спроса на эти товары за рубежом, достаточного для оплаты импортируемых товаров. Возможно, выравниванию спроса будет способствовать также уменьшение английского спроса на иностранные товары вследствие повышения – абсолютного или относительного – цен на них.
Но это как раз именно тот процесс, какой мы наблюдали в нашей первоначальной гипотезе прямого товарного обмена. Следовательно, торговля между странами не только стремится к установлению равновесия между импортом и экспортом независимо от того, будут использоваться деньги или нет. По сути дела, даже средства достижения такого равновесия одни и те же. Страна, экспорт которой недостаточен для покрытия ее импорта, предлагает более выгодные условия, стимулируя спрос за рубежом. Другими словами, выравнивание международного спроса в условиях денежного обращения является таким же законом международной торговли, как и в условиях прямого товарного обмена. Как при одной, так и при другой системе каждая страна ввозит и вывозит одни и те же товары и в одинаковых количествах. При прямом обмене торговля тяготеет к такому положению, когда импортируемые товары по стоимости точно обмениваются на экспортируемые товары. В условиях денежного обращения она стремится к положению, при котором весь импорт и весь экспорт обмениваются на равное количество денег. Но по скольку две вещи равны третьей, то они равны и между собой. По этой причине экспорт и импорт, равные между собой в денежном выражении, могли бы точно обмениваться друг на друга и без использования денег*.
* Следующая выдержка из моего отдельного очерка, на который я уже ранее ссылался, несколько облегчит нам понимание рассматриваемых явлений. Он написан применительно к условному примеру, использовавшемуся нами для иллюстрации на протяжении всего очерка, а именно применительно к примеру, описывающему торговлю сукном и полотном между Англией и Германией.
«Поначалу мы можем выдвигать любые предположения относительно стоимости денег. Допустим, например, что до установления торговых связей цена сукна одинакова в обеих странах, скажем 6 шилл. за 1 ярд. Раньше мы предположили, что 10 ярдов сукна обмениваются в Англии на 15, а в Германии – на 20 ярдов полотна, поэтому мы можем исходить далее из того, что полотно продается в Англии по 4, а в Германии – по 3 шилл. за ярд. Издержки доставки и прибыль импортера здесь, как и раньше, не берутся в расчет.
Очевидно, что при таком состоянии цен сукно не может вы возиться из Англии в Германию; но полотно может ввозиться в Англию из Германии. Так это и произойдет, и первое время полотно будет оплачиваться деньгами.
Отлив денег из Англии и приток их в Германию приведут к росту цен в последней и снижению – в первой. Полотно в Германии станет дороже 3 шилл. за ярд, а сукно дороже 6 шилл. Полотно, импортируемое из Германии в Англию, понизится (если не считать стоимости перевозки) в Англии до той же цены, как и в Германии, а сукно окажется дешевле 6 шилл. за ярд. Как только цена на сукно в Англии станет ниже, чем в Германии, его начнут вывозить, и цена на него в Германии упадет до той величины, какую оно имеет в Англии. Пока вывозимого сукна будет недостаточно для оплаты импортируемого полотна, отлив денег из Англии в Германию будет продолжаться, а все цены будут продолжать падать в Англии и расти в Германии. Однако из за понижения цены на сукно в Англии она упадет и в Германии, и спрос на него увеличится. Вследствие же роста цены на полотно в Германии оно должно подорожать также и в Англии, и спрос на него уменьшится. Поскольку цены на эти товары движутся в разных направлениях, на тот и другой товары должны появиться такие цены, при которых экспортируемое сукно и импортируемое полотно будут в точности оплачивать друг друга. В этой точке цены остановятся, потому что отлив денег из Англии в Германию прекратится. Что это будет за точка, целиком зависит от положения и склонностей покупателей в обеих странах. Если падение цены на сукно не сильно увеличило спрос на него в Германии, а подорожание полотна не очень быстро уменьшило спрос на него в Англии, то, прежде чем установится равновесие, много денег уйдет из Англии. Цена на сукно упадет весьма значительно, а цена на полотно, возможно, поднимется до такого уровня, что Англии придется платить за него почти столько же, сколько она платила, когда производила его для себя. Но если бы, наоборот, удешевление сукна вызвало очень быстрое расширение спроса на него в Германии, а подорожание полотна в Германии очень быстро уменьшило тот спрос на него в Англии, какой установился под влиянием первого удешевления, вызванного открытием торговли, то очень скоро экспорт сукна стал бы достаточным для оплаты импорта полотна; тогда количество денег, переходивших из страны в страну, было бы незначительным и Англия получала бы большую часть выгоды от торговли. Таким образом, предположив использование денег, мы пришли к тому же выводу, как и при допущении о прямом товарном обмене.
В какой форме эта выгода от торговли достается на долю каждой из стран – это достаточно ясно. Германия до начала торговли платила 6 шилл. за ярд. сукна, теперь она платит за него меньше. Но это еще не вся ее выгода. Поскольку поднялись цены и на все другие ее товары, возросли денежные доходы всех ее производителей. Они ничего не выигрывают, приобретая товары друг у друга, так как все то, что они покупают, подорожало в одинаковой пропорции с их платежными средствами. Выгоду же они получают при покупке вещей, цены на которые не повысились, а тем более товаров, упавших в цене. Таким образом, как потребители сукна они выигрывают не только в размере снижения цены на сукно, но и в размере повышения других цен. Предположим, что это повышение равно 1/10. При этом для удовлетворения их потребностей достаточно той же доли их доходов, что и прежде, а остаток, увеличившийся на 1/10 всей его суммы, позволяет им покупать на 1/10 больше сукна, чем раньше, даже если бы оно не упало в цене; но цена понизилась, следовательно, они выиграли вдвойне. Они покупают равное количество сукна за меньшее количество денег и могут больше тратить на удовлетворение других потребностей.
В Англии, наоборот, все денежные цены упали. Но полотно понизилось в цене больше других товаров, так как оно ввозится из страны, где оно было дешевле, в то время как снижение цен на другие товары вызвано последующим отливом денег. Поэтому, несмотря на общее снижение цен, английские производители будут выигрывать как покупатели полотна, тогда как во всех остальных отношениях их положение совершенно не меняется.
Чем больший отлив денег будет необходим для восстановления равновесия, тем значительнее выигрыш Германии, связанный как со снижением цены на сукно, так и с общим ростом ее цен. А чем меньше необходимый отлив денег, тем в большем выигрыше окажется Англия, потому что цена на полотно будет все же ниже, а английские цены в целом не понизятся в той же степени. Разумеется, не следует думать, что высокие цены – это само по себе хорошо, а низкие цены – плохо. Тем не менее, чем выше общий уровень цен в какой-либо стране, тем большими средствами станет располагать страна для покупки тех товаров, которые, будучи ввезенными из-за границы, не зависят от причин, поддерживающих высокие цены на товары внутреннего производства».
На практике цены на сукно и полотно не будут одинаковыми в Англии и Германии, как мы здесь и предположили: в денежном выражении каждый из этих товаров в той стране, куда он импортируется, будет дороже, чем в той, где он производится, на величину стоимости перевозки и обычной прибыли на капитал лиц, занимающихся импортом товаров, причем прибыль начисляется за среднюю продолжительность периода времени, связанного с продажей товара. Однако отсюда вовсе не следует, что каждая страна несет издержки доставки тех товаров, которые она импортирует, так как включение этого элемента в цену может в большей степени сдерживать спрос на одной стороне, чем на другой, и равновесие международного спроса, как и вытекающее из него равновесие платежей, могут быть тогда нарушены. При нарушении этого равновесия деньги станут переливаться из одной страны в другую до тех пор, пока равновесие не будет восстановлено описанным нами способом; а когда это случится, окажется, что одна страна будет платить больше, чем стоимость провоза ввозимых ею товаров, а другая-меньше.
§ 2. Итак, мы видим, что закон интернациональных стоимостей, а следовательно, и распределение выгоды от торговли между странами-участницами одинаковы как при использовании денег, так и в условиях прямого товарного обмена. Как в международных, так и в обычных внутренних сделках деньги служат для торговли лишь тем, чем служат смазка для механизма или рельсы – для движения, а именно средством, уменьшающим трение. Чтобы точнее проверить эти выводы, проанализируем еще раз для условий денежного обращения вопрос, рассмотренный нами в гипотезе прямого торгового обмена, а именно: в какой степени страны, импортирующие товар, участвуют в выгоде от совершенствования производства этого товара? Совершенствование может состоять либо в удешевлении одного из товаров, уже являвшегося основным экспортным продуктом страны, либо в создании новой отрасли промышленности, либо во внедрении нового процесса, позволяющего вывозить товар, который до этого момента вовсе не экспортировался. Так как второй случай несколько проще остальных, то удобнее всего начать именно с него.
Прежде всего окажется, что цена на товар упадет и на него появится спрос за границей. Экспорт нового товара нарушает баланс, изменяет обменные курсы, вызывает поток денег в страну (допустим, в Англию) и поддерживает его, пока растут цены. Более высокая цена будет несколько сдерживать спрос иностранных государств на этот товар и одновременно уменьшать спрос, существующий за границей на товары традиционного экспорта из Англии. Экспорт, таким образом, уменьшится, а между тем английское общество, имея больше денег, получит больше возможностей покупать иностранные товары. Если они воспользуются этим увеличением своей покупательной способности, импорт Англии возрастет, а по этой причине, как и вследствие ограничения экспорта, равновесие между импортом и экспортом восстановится. Результат окажется таков, что другие страны будут платить дороже за все прочие импортируемые ими товары, а этот новый товар будут приобретать дешевле старого, но не настолько дешево, как получает его сама Англия. Я говорю это, будучи твердо убежден, что в действительности цена на этот товар в Англии и в других странах будет одинаковой (если не брать в расчет стоимость доставки). Однако дешевизна товара определяется не только его денежной ценой, а этой ценой, соотнесенной с денежными доходами потребителей. Цена одинакова как для английских, так и для иностранных потребителей, но первые платят эту цену из денежных доходов, которые увеличились вследствие перераспределения драгоценных металлов, в то время как доходы вторых, вероятно, уменьшились по той же самой причине. Следовательно, торговля принесла иностранному потребителю не всю ту выгоду, которую получил английский потребитель от соответствующего улучшения производства, а лишь часть ее; между тем Англия выиграла также и на ценах иностранных товаров. Таким образом, любое усовершенствование в промышленности, ведущее к созданию новой отрасли экспортной торговли, приносит пользу стране не только удешевлением того товара, в производстве которого произошло улучшение, но также и общим удешевлением всех импортируемых товаров.
Изменим теперь ситуацию и предположим, что усовершенствование не приводит к созданию новой статьи экспорта Англии товара, а удешевляет один из существующих продуктов. Когда мы анализировали этот случай применительно к условиям прямого товарного обмена, мы видели, что иностранные потребители могут получить либо ту же выгоду, как и английские, либо меньшую, либо даже большую – в зависимости от того, насколько расширится потребление этого товара вследствие уменьшения его цены. Мы найдем, что те же выводы окажутся верны и для условий, предполагающих денежное обращение.
Допустим, что усовершенствование имело место в производстве сукна. Первый результат будет состоять в падении цены на сукно и расширении спроса на него на иностранных рынках. Однако величина этого спроса на него неопределенна. Допустим, что иностранные потребители увеличивают свои закупки как раз пропорционально удешевлению товара, другими словами, расходуют на сукно то же количество денег, что и прежде. В общей сложности платежи других стран Англии останутся прежними; равновесие между экспортом и импортом сохранится, а иностранные покупатели получат полную выгоду от удешевления сукна. Если же природа иностранного спроса на сукно такова, что он увеличивается в большей пропорции, чем падает цена, Англия получит за сукно больше прежнего, и по мере осуществления этих платежей цены в Англии, включая цену на сукно, увеличатся. Однако этот рост затронет только иностранного покупателя, так как доходы англичан возросли в той же пропорции, и таким образом усовершенствование окажется для иностранных покупателей менее выгодным, чем для англичан. Если же, наоборот, иностранный спрос на сукно не расширяется пропорционально удешевлению этого товара, то сумма получаемых Англией платежей будет меньше прежней, тогда как иностранным государствам Англия должна будет платить прежнюю сумму; образуется пассивное сальдо ее торгового баланса; деньги потекут за границу, цены (включая цену на сукно) упадут, и сукно в действительности может подешеветь для иностранного покупателя в большей пропорции, чем оно подешевело в Англии благодаря улучшению. Эти выводы совпадают с теми, к которым мы пришли, анализируя условия прямого товарного обмена.
Нельзя обобщить полученные нами результаты лучше, чем словами Рикардо: «Так как золото и серебро были выбраны всеобщим средством обращения, то торговая конкуренция распределяет их между различными странами мира в пропорциях, соответствующих естественному обмену, который имел бы место, если бы не существовало таких металлов и международная торговля была чисто меновой торговлей»*. Действительным творцом этого столь богатого последствиями принципа, до появления которого теория международной торговли представляла собой непонятный хаос, был Рикардо, хотя он и не рассмотрел его во всем его многообразии. Ни один из авторов, предшествовавших ему, по-видимому, не предугадывал этого положения. Немного найдется и таких, кто даже после Рикардо сумел надлежащим образом понять научное значение этого принципа.
* Давид Рикардо. Соч., т. 1 («Начала политической экономии и налогового обложения»), с. 118.
§ 3. Теперь необходимо исследовать, каким образом этот закон распределения драгоценных металлов в ходе обмена влияет на меновую стоимость самих денег и как он согласуется с законом, которым, как мы нашли, регулируется стоимость денег, ввозимых как простой товар. Между этими законами как будто бы есть какое-то противоречие, которое, по моему мнению, более всего способствовало тому, что некоторые видные политэкономы настойчиво оспаривали справедливость изложенного выше учения. Они справедливо считают, что деньги не составляют никакого исключения из общих законов стоимости, что они такой же товар, как и всякий другой, что их средняя, или естественная, стоимость должна зависеть от издержек их производства или по крайней мере от издержек их приобретения. И тот факт, что их распределение в мире и их различная стоимость в разных частях мира должны изменяться под воздействием отнюдь не внутренних, присущих самим деньгам причин, по доброй сотни совершенно посторонних причин, а именно всего того, что влияет на торговлю другими товарами, нарушая при этом равновесие экспорта и импорта, представляется этим экономистам не совместимым с данным учением.
Однако предполагаемая ими ненормальность существует лишь по виду. Причины, которые в процессе восстановления равновесия в торговле побуждают деньги поступать в страну или уходить из нее и вследствие этого повышают их стоимость в одних странах и уменьшают в других, будут адекватны тем, которыми определялась бы локальная стоимость денег в том случае, если бы последние ввозились только в качестве обычного товара и только непосредственно из рудников. Когда стоимость денег в стране постоянно снижается вследствие их притока, обусловленного торговым балансом, то это происходит если не от снижения издержек их производства, то по одной из тех причин, которые вызывают новое, более благоприятное для данной страны равновесие международного спроса, а именно по причине либо расширения спроса за границей на товары этой страны, либо уменьшения ее собственного спроса на импортируемые товары. Но расширение спроса на товары данной страны за рубежом или уменьшение ее собственного спроса на иностранные товары – вот именно те причины, которые в силу общих принципов торговли позволяют стране покупать все импортируемые товары, а следовательно, и драгоценные металлы по более низкой цене. Поэтому не только нет никакого противоречия, а, напротив, существует полная согласованность между результатами применения двух различных способов получения драгоценных металлов. Когда деньги перемещаются из страны в страну вследствие изменений в международном спросе на товары, изменяя при этом свою собственную местную стоимость, то это просто ускорит – за счет увеличения ширины потока драгоценных металлов из добывающих стран в различные районы земного шара – получение результата, который был бы получен в любом случае, правда не столь быстро. Итак, мы уже отмечали, что использование денег в качестве средства обмена ничуть не нарушает закона, определяющего стоимость всех других вещей как в пределах отдельной страны, так и в международном масштабе. В изложенном нами учении об интернациональных стоимостях есть единство и гармония, являющиеся убедительным косвенным доказательством его истинности.
§ 4. Прежде чем закончить наше рассмотрение, уместно будет показать, как и в какой степени влияет на сделанные выводы существование международных платежей, которые порождаются не торговлей и которые не предполагают наличия и не имеют эквивалента ни в деньгах, ни в товарах. К подобным платежам относятся уплата контрибуции, перевод ренты отсутствующим землевладельцам, процентов иностранным кредиторам, заграничные расходы правительства, подобные расходам Англии по управлению некоторыми из ее колоний.
Начнем со случая прямого товарного обмена. Предположим, что эти ежегодные переводы производятся товарами и представляют собой экспорт, по которому не поступает никаких платежей. Следовательно, уже не требуется, чтобы экспорт и импорт полностью оплачивали друг друга; наоборот, необходимо ежегодное превышение экспорта над импортом, равное стоимости переводимых денег. Если до того, как возникла необходимость осуществлять ежегодный платеж, внешняя торговля страны находилась в естественном состоянии равновесия, то теперь для осуществления этого перевода следует побудить иностранные государства брать экспортируемые из данной страны товары в большем количестве, чем прежде, а этого можно добиться исключительно предложением этих товаров по более низкой цене или, иными словами, предложением более высокой цены за иностранные товары. Интернациональные стоимости будут корректироваться с таким расчетом, что бы путем увеличения экспорта или уменьшения импорта, а может быть, путем того и другого вместе обеспечить по явление необходимого превышения экспорта над импортом. И это превышение будет уже постоянным. В результате страна, производящая регулярные платежи другим странам, кроме потери того, что она платит, должна понести и другие потери из-за тех менее выгодных для нее условий, на каких ей придется обменивать свои продукты на иностранные товары.
Те же самые результаты получаются и при использовании денег. Если мы допустим, что торговля находилась в состоянии равновесия до начала обязательных платежей, то первый платеж должен быть произведен деньгами. Это понижает цены в стране, осуществляющей платеж, и повышает их в стране, получающей его. Естественным следствием этого будет то, что товаров станет вывозиться больше и ввозиться меньше, чем раньше, и что в общем итоге лишь торговых операций у страны, получающей платеж, платежное сальдо оказывается постоянно пассивным. Когда таким образом задолженность последней сравняется с ежегодной контрибуцией или другим постоянным платежом, полученным от данной страны, то перевод денег прекратится, равновесия между экспортом и импортом больше не будет, но установится равновесие платежей; обменный курс будет al pari; оба долга уравновесят друг друга, а контрибуция, или перевод, в действительности будет оплачена товарами. Последствия для интересов двух стран будут такими же, как и только что рассмотренные нами: страна, осуществляющая платеж, предложит более высокие цены за все то, что она покупает в стране, получающей эту контрибуцию. В то же время последняя, помимо контрибуции, станет получать по более низкой цене товары, экспортируемые страной, платящей контрибуцию.
§ 1. В нашем исследовании законов международной торговли мы начали с принципов, определяющих международные обменные курсы и интернациональные стоимости в условиях прямого товарного обмена. Далее мы показали, что введение денег как средства обмена не изменяет законов обмена и стоимости ни в сфере международных, ни в сфере внутренних торговых отношений. Это происходит потому, что под влиянием тех же законов драгоценные металлы распределяются между различными странами мира в таких пропорциях, которые позволяют сохранить те же обменные курсы и те же стоимости, что и при прямом торговом обмене. Наконец, мы рассмотрели, как изменяется стоимость самих денег в результате тех изменений состояния торговых отношений, которые вызываются либо колебаниями спроса и предложения товаров, либо изменениями издержек их производства. Нам осталось выяснить, как изменяется состояние торговли под воздействием не товаров, а самих денег.
Издержки производства золота и серебра могут изменяться так же, как и издержки производства всех других товаров, хотя, быть может, не так часто. Спрос на них в иностранных государствах также может колебаться. Он может возрастать вследствие расширения их использования при создании предметов искусства и в производстве украшений или в результате увеличения потребностей в средствах обращения, вызванного расширением производства и увеличением числа совершаемых сделок. Он может уменьшаться по противоположным причинам или в результате широкого распространения тех дешевых средств обращения, которые позволяют частично сокращать использование металлических денег. Эти перемены влияют на торговлю между добывающими и всеми остальными странами, а также на стоимость драгоценных металлов в соответствии с общими законами, определяющими стоимость импортируемых товаров. Эти законы были рассмотрены нами в предыдущих главах достаточно полно.
Я намереваюсь исследовать в настоящей главе не те факторы, под воздействием которых изменяются постоянные условия (формирования) стоимости денег, но те последствия в международной торговле, которые вызываются случайными, или временными, колебаниями стоимости денег, не имеющими никакой связи с причинами, определяющими их постоянную стоимость. Этот предмет важен по своему отношению к одной практической проблеме, породившей так много споров в течение последних 60 лет, а именно к проблеме регулирования денежного обращения.
§ 2. Предположим, что в какой-то стране обращаются исключительно металлические деньги и что их количество внезапно и случайно увеличилось, например по причине вовлечения в оборот крупных денежных запасов, которые до тех пор скрывались в связи с иностранным вторжением или внутренними беспорядками. Естественным результатом этого был бы рост цен, который сократил бы экспорт и увеличил импорт товаров; импорт превысил бы экспорт, обменный курс оказался бы неблагоприятным, и вновь приобретенный денежный капитал направился бы во все страны, поддерживающие торговые отношения с данной страной, а отсюда постепенно распространился бы во все части коммерческого мира. Деньги, наводнившие одну страну, равномерно наполнили бы таким образом все торгующие страны. Такое положение должно наступить, так как деньги станут перемещаться до тех пор, пока не установится равновесие между экспортом и импортом. Но последнее может быть достигнуто – мы исходим здесь из того, что постоянные факторы международного спроса не изменяются, – только тогда, когда деньги распространятся настолько равномерно, что цены возрастут в равной пропорции во всех странах; при этом изменение цен не будет иметь никакого практического значения, а экспорт и импорт, хотя и в большем теперь денежном выражении, в действительности останутся точно такими же, как и вначале. Подобное понижение стоимости денег во всем мире (в особенности если оно было значительным) приостановит вовсе или по меньшей мере сократит ежегодные поставки из мест добычи, поскольку стоимость драгоценных металлов не будет находиться на уровне самых высоких издержек их производства. Поэтому ежегодная убыль в этих металлах в целом не компенсировалась бы, и вследствие обычного износа общее количество драгоценных металлов постепенно уменьшилось бы до первоначальной величины. После этого их производство возобновилось бы в прежних масштабах. Таким образом, вовлечение в обращение новых денежных запасов будет иметь только временные последствия, а именно незначительные отклонения в международной торговле, продолжающиеся до тех пор, пока эти запасы не рассеются по всему миру, и затем временное падение стоимости металла ниже той величины, которая соответствует издержкам его производства или приобретения. Это падение стоимости металлов постепенно скомпенсируется – путем временного уменьшения их добычи в добывающих странах и сокращения ввоза в импортирующие страны.
Процесс замещения драгоценных металлов банкнотами или другими заменителями денег сопровождается теми же последствиями, какие влечет за собой введение в обращение запасов металлических денег. Допустим, что в Англии обращаются 20 млн. ф. ст. исключительно в звонкой монете и что в обращение внезапно поступают банкноты на ту же сумму. Если последние выпущены банками, то они будут использованы на ссуду или на покупку акций; поэтому ставка процента резко упадет, что приведет к утечке из страны значительной части из 20 млн. ф. ст. золота как капитала, ищущего более высокую ставку процента; и это, может быть, произойдет раньше, чем выпуск банкнот окажет какое-либо влияние на цены. Но мы предположим, что банкноты выпущены не банкирами или другими заимодавцами, а фабрикантами в счет заработной платы и на покупку материалов или правительством на его обычные расходы с таким расчетом, что вся их масса быстро поступит на товарный рынок. Тогда естественный порядок последствий будет таким. Все цены подскочат. Экспорт почти прекратится, импорт чрезвычайно расширится. В платежном балансе страны образуется огромное пассивное сальдо. Валютный и вексельный курсы обратятся против Англии в полном размере стоимости экспорта денег, и избыточные металлические деньги начнут быстро перемещаться в разные страны мира в зависимости от степени географической и коммерческой близости этих стран к Англии. Отлив денег будет продолжаться, пока не выравняются уровни денежного обращения этих стран. Я имею в виду не то, что стоимость денег станет везде одинаковой, а только то, что их отлив будет продолжаться до тех пор, пока различия в их стоимости не станут точно такими, какие были и прежде и какие соответствовали постоянной разнице в издержках приобретения денег. Когда рост цен распространится в одинаковой степени по всем странам, экспорт и импорт повсеместно вернутся к тем размерам, каких они достигли раньше, и будут уравновешивать друг друга, а курсы вернутся к валютному паритету. Если бы распространение по всему торговому миру такой суммы, как 20 млн. ф. ст., было достаточно, чтобы заметно поднять общий уровень цен, то и продолжительность этого эффекта была бы незначительной. Если бы ни во всем мире вообще, ни в одной из его частей не произошло никаких изменений в условиях получения металла, то уменьшившаяся стоимость его не в полной мере возместит издержки добычи этого металла, поэтому его поставки из мест добычи частично или полностью прекратятся до тех пор, пока эти 20 млн. ф. ст. не будут полностью поглощены *, после чего денежное обращение всех стран и по количеству, и по стоимости при близится к исходному уровню. Я говорю «приблизится», потому что, строго говоря, появится небольшое различие. Теперь потребуется ежегодно поставлять все же несколько меньше металла, потому что во всем торговом мире будет на 20 млн. ф. ст. меньше звонкой монеты, подвергающейся износу. Следовательно, для установления равновесия платежей между добывающими и остальными странами отныне потребуется, чтобы первые либо вывозили несколько больше другого товара, либо ввозили несколько меньше иностранных товаров. Для этого необходимо, чтобы уровень цен в добывающих странах был несколько ниже, а в остальных – несколько выше прежнего; чтобы количество денег, находящихся в обращении, было по сравнению с прошлым несколько меньше в первых и несколько больше во-вторых. Этот эффект, который сам по себе слишком незначителен и заслуживает упоминания только для иллюстрации общего принципа, составляет единственное постоянное изменение в международной торговле, а также в стоимости и количестве денег, находящихся в обращении в той или иной стране.
* [1862 г.] Здесь я предполагаю такое положение дел, при котором добыча золота и серебра составляет одну из отраслей промышленности, осуществляется постоянно при известных условиях, а не теперешнее состояние неопределенности, когда приобретение золота зависит от игры случая, направляемого духом авантюризма, а не от умелого ведения дел в промышленности.
Однако выпуск банкнот имеет и другое последствие. 20 млн. ф. ст., существовавшие прежде в непроизводительной форме звонких монет, были превращены в то, что становится или может стать производительным капиталом. Выгоду из этого вначале получает Англия за счет других стран, которые взяли у нее излишек этого дорогого непроизводительного товара и отдали взамен эквивалентную стоимость в форме других товаров. Постепенно потеря этих стран возмещается за счет того, что уменьшается приток драгоценных металлов из добывающих стран и что в конечном счете производительные ресурсы мира увеличиваются на 20 млн. ф. ст. Разъяснение этого процесса, сделанное Адамом Смитом, несмотря на то что оно широко известно, заслуживает в силу своей исключительной точности того, чтобы быть повторенным лишний раз. Замену драгоценных металлов бумажными деньгами он сравнивает со строительством дорог на опорах, что позволило бы использовать для сельскохозяйственных целей землю, прежде занятую под дороги. Как в последнем случае часть земли, так в первом часть накопленного богатства освобождалась бы от назначения, в котором бы она служила лишь для того, чтобы делать производительными другие земли или капиталы, и сама стала пригодной для производства. При этом прежнюю ее функцию с таким же успехом выполняли бы средства, которые ничего не стоят.
Замещение металлических денег, экономящее общественную стоимость, дает очевидную выгоду тем, кто доставляет вещи, заменяющие эту стоимость. Они используют средство обмена, оцениваемое в 20 млн. ф. ст. и обходящееся им лишь расходами на гравировку клише. Если они используют этот подарок фортуны в качестве производительного капитала, то продукт страны увеличивается и общество получит такую же выгоду, как и от всякого другого капитала равной величины. Однако, будут ли выпущенные банкноты использоваться таким образом или нет, в известной степени зависит от способа их выпуска. Если они выпускаются правительством с целью погашения долга, то они, по-видимому, станут производительным капиталом. Правительство, однако, может предпочесть использовать этот чрезвычайный источник для оплаты обычных расходов, может растратить его без какой-либо пользы или в каких-то пределах временно использовать вместо налога. В последнем случае эта сумма будет сбережена всеми налогоплательщиками, которые присоединят ее к своему капиталу или израсходуют как доход. Когда бумажные деньги выпускаются, как в Англии, банкирами и банкирскими обществами, почти вся сумма билетов обращается в производительный капитал, так как эмитенты, будучи обязанными в любой момент возместить полученную за них сумму, крайне не заинтересованы в расточительном использовании денег, и эта стоимость не возмещается лишь в случаях мошенничества или плохого управления. Профессия банкира – это профессия лица, ссужающего деньги, поэтому, выпуская банкноты, он просто расширяет свою обычную деятельность. Все эти банкноты он выдает в ссуду фермам, фабрикантам или торговцам, которые используют эти средства в своих предприятиях. Используемые таким образом, эти банкноты, как и любой другой капитал, при носят плату за труд и прибыль на капитал. Эта прибыль распределяется между банкиром, получающим процент, и целым рядом заемщиков, которые берут ссуду преимущественно на короткий срок и которые – после уплаты процентов – получают еще прибыль или какое-либо благо, равноценное прибыли. Сам же капитал в конечном счете целиком обращается в заработную плату и, будучи возвращен после продажи продукции, вновь обращается в заработную плату; таким образом, он служит постоянным фон дом стоимостью 20 млн. ф. ст. для поддержания производительного труда и увеличивает ежегодный продукт страны на все то, что может быть произведено с помощью такого капитала. К этой выгоде следует прибавить еще одну – экономию ежегодных расходов драгоценных металлов на пополнение убыли в звонкой монете от стирания и изнашивания.
Следовательно, размеры замещения драгоценных металлов бумажными знаками всегда ограничены соображениями безопасности: из обращения следует изымать металлические деньги не больше того количества, которое необходимо для сохранения действительной разменности бумажных знаков и поддержания общественного доверия к ней. Страна с такими широкими торговыми связями, как Англия, может неожиданно столкнуться с необходимостью осуществить крупные платежи за границу, иногда в форме предоставления займов или иных формах помещения капитала за рубежом, иногда в порядке оплаты чрезвычайного импорта товаров, чаще всего ввоз больших количеств продовольствия в неурожайные годы. Для удовлетворения подобных потребностей необходимо, чтобы в обращении или банковских сейфах находилось весьма значительное количество звонкой монеты или слитков и чтобы это количество, изъятое в случае острой необходимости, могло быть возвращено после того, как минует эта необходимость. Но поскольку нужное для экспорта золото почти всегда берется из банковских подвалов и, по-видимому, никогда не будет изыматься непосредственно из обращения, пока сохраняется платежеспособность банков, то частичное замещение для текущих целей звонкой монеты, находящейся в обращении, бумажными знаками дает банкам единственную выгоду – возможность время от времени пополнять таким способом свои резервы.
§ 3. При полной замене и вытеснении металлических денег из обращения равным по стоимости количеством бумажных знаков любая попытка продолжить выпуск в обращение банкнот окажется полностью безуспешной, если банкноты размениваются на золото или серебро. Дополнительная эмиссия их вызовет те же последствия, которые прежде вывели золотые монеты из обращения. Как и раньше, металл потребуется для экспорта, и для этих целей его изымут из банковских резервов на всю сумму избыточного выпуска банкнот, что сделает невозможным удержание последних в обращении. Правда, если бы банкноты были неразменны на золото, то не было бы такого препятствия для увеличения их количества. Всякий неразменный бумажноденежный знак функционирует точно так же, как и разменный, пока в обращении остается хоть сколько-нибудь звонкой монеты, которая может быть заменена им. Различие начинает проявляться, когда из обращения вы теснена вся звонкая монета (за исключением количества, необходимого для удобства мелких платежей), а эмиссия бумажных денег все еще продолжается. Когда количество бумажных денег начинает превышать количество замененной ими звонкой монеты, цены, конечно, повышаются: предмет, стоивший 5 ф. ст. В металлических деньгах, станет стоить – смотря по обстоятельствам – на неразменные бумажные деньги 6 ф. ст. или больше. Однако этот рост цен не будет, как в предыдущих случаях, расширять импорт и ограничивать экспорт. Импорт и экспорт определяются ценами вещей в металлических, а не бумажных деньгах; но цены в звонкой монете и бумажных деньгах согласуются между собой только тогда, когда бумажные деньги свободно обмениваются на металл.
Допустим, что Англия – та страна, в которой бумажные деньги обесценены. Предположим, что, пока в обращении были только металлические деньги, какой-нибудь английский товар можно было купить за 5 ф. ст., а продать во Франции, с учетом расходов и риска, а также торговой прибыли, за 5 ф. ст. 10 шилл. Вследствие обесценения бумажных денег этот товар будет стоить теперь в Англии 6 ф. ст., а во Франции его нельзя продать по цене выше 5 ф. ст. 10 шилл. Но он по-прежнему будет экспортироваться. Почему? Потому что 5 ф. ст. 10 шилл., которые торговец может получить за него во Франции, уплачиваются не обесцененными бумажными деньгами, а золотом или серебром, и поскольку цена на слитки поднялась в Англии в одинаковой пропорции с ценами на все другие товары, то, привезя золото или серебро в Англию, торговец возьмет за него свои 6 ф. ст. 12 шилл. и, как и раньше, получит 10 % на прибыль и покрытие расходов.
Из этого следует, что обесценение денег не затрагивает внешнюю торговлю страны; она ведется абсолютно так же, как если бы стоимость денег оставалась прежней. Но не оказывая влияния на торговлю, он воздействует на курсы. Когда импорт и экспорт сбалансированы, вексельный курс при металлическом обращении осуществляется по паритету: вексель на Францию в 5 соверенов будет стоить 5 соверенов. Однако 5 соверенов, или количество содержащегося в них золота, стоят теперь в Англии 6 ф. ст., это означает, что вексель на Францию в 5 ф. ст. будет стоить 6 ф. ст. Поэтому при реальном курсе по паритету номинальный курс оказывается не в пользу страны в такой же пропорции, в какой обесценилась ее валюта. Если деньги обесценились на 10, 15 или 20 %, то, как бы ни колебался реальный курс под воздействием колебаний международных долговых обязательств и кредита, курс, котирующийся на бирже (quoted exchange), будет всегда отклоняться от реального на 10, 15, 20 %. Впрочем, как бы ни была высока эта номинальная премия, она не способствует вывозу золота из страны, и векселя не будут выставляться на эту страну с целью получать премию, потому что вывозимое таким путем золото необходимо брать не из банков по паритету, как при условии размена денег, а на рынке по цене, превышающей номинальную на величину этой премии. В подобных случаях, вместо того чтобы говорить, что обменный курс неблагоприятен, точнее будет сказать, что изменяется паритет, поскольку эквивалентом данной суммы иностранных денег теперь является большее, чем прежде, количество английских денег. Обменные курсы, однако, по-прежнему исчисляются на основе металлического паритета. Следовательно, при обесцененных бумажных деньгах курс, котирующийся на бирже, зависит от двух элементов, или факторов: от реального курса, зависящего от колебаний международных платежей, и от номинального курса, изменяющегося с обесценением бумажных денег. При этом номинальный курс всегда должен быть не благоприятным, пока бумажные деньги в той или иной степени обесценены. Поскольку размер обесценения совершенно точно измеряется превышением рыночной цены слитка над ценой Монетного двора, мы имеем верный критерий для определения той части котируемого на бирже курса, которая должна быть отнесена на счет обесценения бумажных денег. Исключив эту часть как номинальную, мы получим реальный курс.
Те же самые изменения, какие вносит в международную торговлю и обменные курсы широкий выпуск разменных банкнот, вызывает и расширение тех видов кредита, которые, как было подробно показано в одной из предыдущих глав, оказывают такое же воздействие на цены, как и увеличение количества денег, находящихся в обращении. Когда в силу определенных обстоятельств спекулятивный дух вырастает настолько, что вызывает существенный рост покупок в кредит, цены в денежном выражении поднимаются в той же мере, как они бы поднялись при резком увеличении покупок за наличные. Все последствия поэтому должны быть одинаковыми. Результатом установления высоких цен бывает сокращение экспорта и увеличение импорта. Впрочем, на практике расширение импорта редко дожидается роста цен, вызванного спекуляцией, поскольку часть основных статей импорта обычно составляют такие товары, которые затрагиваются спекуляцией в первую очередь. Импорт в такой период, как правило, значительно превышает экспорт, и, когда наступает срок оплаты, обменный курс становится неблагоприятным, что вызывает утечку золота из страны. Каким именно образом такой отлив золота влияет на цены, зависит от обстоятельств, о которых мы далее поговорим более подробно; но несомненно и очевидно, что его влияние вызывает быстрое падение цен. Однажды начавшись, падение цен приводит торговлю в состояние полного расстройства, и чрезмерное расширение кредита быстро сменяется необычайным его сокращением. Когда столь опрометчивое расширение кредита и спекуляции выйдут за пределы разумного, резкое изменение обменных курсов и увеличение потребностей в золоте из банков для экспорта станут непосредственными и главными причинами катастрофы. Однако эти явления, хотя и сопровождают крушение кредита, называемое торговым кризисом, все же не составляют его существенной части. Торговый кризис, как мы показали раньше*, мог бы происходить в таких же масштабах и с такой же вероятностью в стране, совсем не участвующей во внешней торговле, если бы только такая страна существовала.
* См. т. II, кн. III, с. 278-280.
§ 1. Здесь наиболее подходящее место для рассмотрения факторов, определяющих ставку процента. Проблема ссудного процента, в сущности, относится к теории меновой стоимости и потому естественно входит в настоящий раздел пашей работы, а два вопроса – о денежном обращении и займах, – хотя и отличные друг от друга, настолько тесно сливаются в феномене так называемого денежного рынка, что один из них невозможно понять без другого, и во многих умах от смешения этих двух предметов образовалась самая невероятная путаница.
В предыдущей книге* мы определили отношение процента к прибыли. Мы нашли, что валовая прибыль на капитал может быть разделена на три части, соответствующие вознаграждению за риск, за хлопоты, а также за капитал как таковой; их можно назвать соответственно страховкой, платой за надзор и процентом. После выплаты вознаграждения за риск, т. е. после покрытия средних потерь, которым подвергается капитал либо в силу общих социальных условий, либо вследствие рискованности отдельно взятого предприятия, остается излишек, одной частью которого вознаграждается воздержание собственника капитала, другой – хлопоты и труд предпринимателя, использующего этот капитал. Сколько приходится одному и сколько другому, хорошо видно из того, какой размер вознаграждения может получить собственник капитала от предпринимателя за использование капитала, когда обе эти функции разделены. Очевидно, что оно определяется спросом и предложением, которые имеют в этом случае то же значение и то же влияние, как и во всех других случаях. Ставка процента должна быть такой, чтобы спрос на ссудные капиталы уравнивался с их предложением. Она должна быть такой, чтобы количество капитала, которое одни люди желают отдать взаймы под конкретный процент, было равно тому количеству капитала, которое другие хотят взять взаймы. Если предложение превышает спрос, процент снизится, если отстает от него – возрастет, причем в обоих случаях – до такого уровня, при котором равновесие спроса и предложения будет восстановлено.
* См. т. II, кн. II, гл. 15, § 1.
И спрос и предложение ссудных капиталов подвержены более значительным колебаниям, чем спрос и предложение любого другого товара. В других товарах эти колебания зависят от ограниченного числа влияющих факторов. В то же время желание получить или дать взаймы подвержено в большей или меньшей степени воздействию любых факторов, определяющих состояние или перспективы развития промышленности и торговли как в целом, так и в какой-либо отдельной отрасли. Поэтому ставка процента при надежном обеспечении (а мы рассмотрим здесь только этот случай, потому что при наличии любого риска процент может возрастать до любых пределов) в главных центрах денежных сделок редко бывает одинаковой два дня подряд, как об этом свидетельствуют никогда не прекращающиеся колебания котируемых цен (quoted prices) на государственные и другие ценные бумаги. Тем не менее здесь, как и в других случаях формирования стоимости, должна существовать определенная величина, которая может быть названа (по выражению Адама Смита и Рикардо) естественной ставкой процента. Это та величина ставки, вокруг которой колеблется и к которой всегда стремится возвратиться рыночная ставка процента. Эта ставка отчасти зависит от величины накоплений, сосредоточенных в руках тех лиц, которые сами не могут производительно использовать свои сбережения, отчасти от того, бывает ли общество склонно скорее к активной предпринимательской деятельности или беззаботному и независимому образу жизни рантье.
§ 2. Чтобы отвлечься от случайных колебаний, мы предположим, что торговля находится в спокойном состоянии: нет ни необычайно прибыльных, ни чрезвычайно не выгодных занятий. В таких условиях капитал наиболее преуспевающих производителей и торговцев занят полностью и многие из них имеют возможность вести дело в масштабах, значительно превышающих их собственный капитал. Эти лица, естественно, становятся заемщиками, и суммы, которые они хотели бы и которые могут получить в кредит, формируют производительный спрос на ссудный капитал. К этому следует прибавить еще займы, необходимые правительству, землевладельцам или другим непроизводительным потребителям, имеющим возможность предоставить хорошее обеспечение. То и другое вместе определяет величину обычного спроса на ссуды и займы.
Можно также себе представить, что в руках других лиц, несклонных или неспособных лично заниматься предпринимательской деятельностью, находится масса капитала, равная спросу на него или даже превышающая его. В таком случае конкуренция среди заимодавцев была бы, вероятно, слишком сильной и ставка процента понизилась бы относительно нормы прибыли. Процент понизился бы до такого уровня, который либо побудил бы заемщиков брать взаймы больше того, что они могли бы, здраво рассуждая, вложить в свое дело, или так бы повлиял на заимодавцев, что они прекратили бы осуществлять накопления или попытались бы увеличить свой доход, основывая предприятия на свой счет и принимая на себя если не труд, то риск самостоятельного предпринимательства.
С другой стороны, капитал, принадлежащий лицам, которые предпочитают отдавать его в рост или которым их занятия мешают лично наблюдать за его использованием, может оказаться недостаточным для удовлетворения обычного спроса на ссуды. Значительная часть этого капитала может быть помещена в государственные ценные бумаги или в закладные, а остаток может быть недостаточным для удовлетворения потребностей торговли. В этом случае ставка процента поднимется до столь высокого уровня, что тем или иным способом равновесие восстановится. Когда разница между процентом и прибылью станет очень не значительной, то многие заемщики предпочтут не увеличивать более свои обязательства и не рисковать своим кредитом за столь малое вознаграждение. Некоторые из тех лиц, кто мог бы заняться при других обстоятельствах каким-либо коммерческим делом, теперь могут отдать предпочтение праздности и станут вместо заемщиков заимодавцами. Другие же под влиянием высокой ставки процента и легкости помещения капитала могут выйти из дела раньше и с меньшей прибылью, чем при иных условиях. И наконец, есть еще и другой способ, с помощью которого в Англии и других торговых странах удовлетворяется в значительной степени спрос на ссудный капитал. Вместо того чтобы получать ссуды у лиц, не занятых предпринимательской деятельностью, можно превратить само кредитование в коммерческую отрасль. Часть капитала, вкладываемого в торговлю, может быть предоставлена классом профессиональных заимодавцев. Но эти кредиторы должны получать больше, чем просто процент, они должны получать нормальную прибыль на свой капитал, а также компенсацию за риск и другие виды вознаграждения. Однако для любого лица, занимающего средства для своего предприятия, не будет никакого расчета платить полную прибыль на капитал, который приносит ему лишь эту полную прибыль. Поэтому ссужать деньги для регулярного обеспечения торговли средствами могут только те, кто, помимо своего капитала, могут ссужать и свой кредит, т. е. капитал других лиц. Такими предпринимателями являются банкиры и такие лица, как вексельные маклеры, которые, по сути дела, те же банкиры, поскольку получают деньги на хранение. Банк, выдающий ссуду банкнотами, ссужает капитал, который занят им у общества и за который он не выплачивает никакого процента. Депозитный банк ссужает капитал, который он собирает в обществе малыми частями, порой не выплачивая за него никаких процентов, как это делают частные лондонские банкиры. А если они и платят, подобно шотландскому, акционерным и большинству провинциальных банков проценты, то гораздо меньше тех, которые они получают сами, так как вкладчики, которые другим путем чаще всего не могут получить на такой маленький капитал вообще никакого процента, оправдывающего связанные с этим хлопоты, рады получить хотя бы небольшой процент. Обладание этими дополнительными ресурсами позволяет банкирам путем выдачи ссуд под проценты получать нормальную прибыль на свой собственный капитал. Иным способом кредитование деньгами как постоянный вид предпринимательства могло бы вестись только при таких условиях, на которых брать ссуды согласились бы только те, кто рассчитывает на экстраординарную прибыль или крайне нуждается в средствах, – словом, не производительные потребители, живущие не по средствам, или торговцы, находящиеся под угрозой банкротства. Свободный капитал сосредоточивается в банках, и банкноты служат его представителями. Свободный капитал, помещенный в банки; капитал, представляемый банкнотами; собственный капитал банкиров и тот, который они могут получить тем или иным способом в кредит, и, наконец, капиталы, принадлежащие людям, которые по необходимости и по желанию живут на проценты от своей собственности, – вот те ресурсы, которые образуют общий ссудный фонд страны. Отношение этого фонда к обычному спросу производителей, торговцев, правительства и непроизводительных потребителей определяет постоянную, или среднюю, ставку ссудного процента, величина которого должна быть такой, чтобы эти две массы подгонялись одна к другой*. Но между тем как вся эта масса ссудного капитала оказывает воздействие на постоянную ставку процента, колебания последней почти всецело определяются величиной той части капитала, которая находится в руках банкиров, потому что именно эта часть, ссужаемая только на короткие сроки, постоянно находится на денежном рынке и ищет применения. Капитал людей, живущих на проценты со своего имущества, обычно ищет и находит себе какое-нибудь постоянное помещение, например в государственных ценных бумагах, закладных на недвижимое имущество или бумагах акционерных компаний, и этого помещения он не меняет, разве что при наличии исключительно большого соблазна и особой необходимости.
* Я не включаю в общий ссудный фонд страны капиталы, затрачиваемые обычно на спекулятивную куплю-продажу государственных и других ценных бумаг, хотя размеры этих капиталов порой бывают весьма значительными. Совершенно верно, что всякий покупающий бумаги увеличивает на время общую сумму денег, отдаваемых в ссуду, и снижает pro tanto (соответственно) ставку процента. Но люди, о которых я говорю, покупают только для того, чтобы перепродать по более высокой цене. Поэтому они попеременно выступают то заимодавцами, то заемщиками; их операции в одно время настолько же поднимают ставку процента, насколько понижают ее в другое. Их роль, как и роль всех людей, покупающих и продающих с целью спекуляции, состоит в уравнении, а не в повышении или понижении стоимости товара. Если они спекулируют осторожно, то их спекуляция смягчает колебания цен, если же – неблагоразумно, то нередко она усиливает эти колебания.
§ 3. Колебания ставки процента вызываются изменениями как спроса на ссуды, так и предложения их. Предложения также подвержены колебаниям, хотя и в меньшей степени.. В начале периода спекуляции склонность давать взаймы обычно сильнее и гораздо слабее – во время последующей реакции. В период оживления спекуляций профессиональные кредиторы так же, как и все другие люди, склонны увеличивать свои собственные операции, расширяя свой кредит. Они больше, чем обычно, дают взаймы (так же как другие группы предпринимателей шире используют) не принадлежащий им капитал. Поэтому ставка процента в этот период низка, хотя для этого, как мы вскоре увидим, имеются и другие причины. в периоды реакции, наоборот, ставка процента всегда необычайно повышается, поскольку наряду с появлением у многих настоятельной необходимости брать деньги взаймы уменьшается общая склонность ссужать их. Это нежелание, доходящее до крайности, называется паникой. Оно проявляется, когда цепь неожиданных банкротств вызывает в торговых, а иногда и в неторговых кругах общее недоверие к платежеспособности друг друга, заставляющее каждого не только отказывать в новом кредите (или предоставлять его лишь на очень жестких условиях), но и по возможности требовать возврата всего кредита, предоставленного ранее. Вклады изымаются из банков; банкноты возвращаются к эмитентам для обмена на звонкую монету; банкиры увеличивают учетную ставку процента и отказываются ссужать клиентов, а торговцы – возобновлять торговые векселя. В такое время наиболее пагубные последствия вызывают попытки законодательным путем установить предельную ставку выплачиваемого или получаемого процента. Лица, которые не могли брать взаймы под 5 %, должны были платить не 6 или 7 %, но 10 или 15 %, чтобы вознаградить кредиторов за риск быть наказанными по закону, или вынуждены были продавать свои ценные бумаги или товары за наличные деньги, неся еще большие потери.
В промежутке между торговыми кризисами обычно формируется тенденция к последовательному снижению ставки процента по мере роста накоплений. В крупных торговых странах этот процесс протекает достаточно быстро для того, чтобы вызывать почти регулярное повторение указанных последствий спекуляции. Дело в том, что, когда несколько лет проходит без кризиса, а новые области приложения капитала не появляются, накапливается на столько значительная масса свободного капитала, ищущего себе применения, что ставка процента существенно понижается, что проявляется в снижении учетной ставки векселей. Подобное падение процента заставляет собственников капитала рисковать в надежде получить более значительный доход. Иногда ставка процента изменяется на более или менее продолжительный срок под влиянием появляющихся время от времени факторов, которые изменяют соотношение между классом лиц, получающих проценты, и классом капиталистов, получающих прибыль1. Два фактора такого рода, действующих в противоположных направлениях, начали проявляться в последние годы и теперь имеют значительное влияние в Англии. Один из них – это открытие новых месторождений золота. Массы драгоценных металлов, постоянно поступающих из золото добывающих стран, можно смело сказать, целиком добавились к фондам, снабжающим рынок ссудного капитала. Такое количество дополнительного капитала, не разделенного между двумя классами капиталистов, а целиком прибавленного к капиталу класса, получающего проценты, нарушает сложившуюся пропорцию между этими классами и способствует понижению процента относительно прибыли. Другой фактор, еще более недавнего происхождения, ведет к противоположным последствиям. Он состоит в законодательном допущении акционерных компаний с ограниченной ответственностью. Держателями акций этих компаний, число которых теперь так быстро увеличивается, становятся почти исключительно представители класса заимодавцев, т. е. класса людей, которые либо обращали свои свободные капиталы во вклады, предназначавшиеся для раздачи их в ссуды банкирам, либо вложили их в государственные или частные ценные бумаги и получали на них проценты. В размере пакета акций, приобретаемого у какой-либо из этих компаний (за исключением только банкирских), они становятся предпринимателями, работающими на собственный капитал, перестают быть заимодавцами и во многих случаях даже переходят в класс заемщиков. Подписываясь на акции, они отвлекают часть капитала из фондов, питающих ссудный рынок, и сами становятся конкурентами за получение остальной части них фондов. Это естественным путем ведет к повышению процента. Не будет ничего удивительного, если в будущем на значительное время обычная ставка процента станет в Англии по отношению к общей норме торговой прибыли гораздо выше, чем когда-либо до притона новых масс золота*.
1 [Этот абзац и примечание к нему впервые включены в текст 6-го издания (1865 г.).]
* [1865 г.] К причинам роста ставки процента, упомянутым в теисте, следует добавить еще одну, на которую усиленно указывает автор добротной статьи в январском номере Edinburg Review за 1865 г., а именно на постоянно возрастающую склонность к вложению капитала за границей. Благодаря резко возросшей доступности зарубежных стран и богатой информации, непрерывно поступающей оттуда, перспектива вложения капитала за границей перестала приводить в ужас своей неопределенностью. Капитал без всяких опасений переливается в любое место, позволяющее рассчитывать на высокую прибыль, и ссудный рынок всего торгового мира быстро становится единым целым. Поэтому ставка процента в той части мира, откуда свободно происходит отлив капитала, уже не может оставаться настолько ниже, чем ставка в других местах, как это было до сих пор.
Спрос на ссуды изменяется гораздо сильнее, чем предложение, и его отклонения более продолжительны. Во время войны, например, рынок ссудного капитала истощается в высшей степени. Правительство в этот период, как правило, прибегает к новым займам, и поскольку они быстро следуют один за другим на протяжении всей войны, то в целом ставка процента в военное время выше, чем в мирное, и не зависит от нормы прибыли, а промышленность лишается части ссудного капитала. В последнюю войну с Францией даже правительство некоторое время не могло получить заем ниже чем под 6 %, и все остальные заемщики, без сомнения, вынуждены были платить по крайней мере такой же процент. Влияние этих займов не прекращается полностью и тогда, когда правительство перестает выпускать новые, поскольку уже выпущенные займы, как сфера приложения, продолжают привлекать значительно увеличившийся свободный капитал страны. Если бы национальный долг был погашен, то эти средства присоединились бы к массе капитала, ищущего применения, и (независимо от временных отклонений) надолго бы снизили ставку процента.
То же влияние на процент, какое оказывают правительственные займы на покрытие военных расходов, имеет и неожиданное открытие новой привлекательной области постоянного помещения капитала. Единственным примером такого рода в современной истории может служить вложение капитала в строительство железных дорог, по своим масштабам сравнимое с военными займами. Капитал для этой цели пришлось взять главным образом из банковских вкладов или из тех сбережений, которые могли быть обращены во вклады, т. е. предназначались в конечном счете для покупки ценных бумаг от лиц, которые использовали бы полученные деньги на получение учетного процента или на другие процентные ссуды. В обоих случаях эти деньги были взяты из общего ссудного фонда. В самом деле очевидно, что, кроме сбережений, предназначенных специально для помещения в железнодорожное предприятие, дополнительно привлекались средства из наличного капитала предпринимателей и капитала, который мог бы быть предоставлен им в ссуду. В первом случае, когда покупка железнодорожных акций осуществлялась на собственные средства предпринимателей, она отвлекала часть их средств и вынуждала их шире прибегать к кредиту; во втором случае, т. е. Когда эта покупка осуществлялась на деньги, отдаваемые в ссуду, на рынке ссудного капитала оставалось меньше средств. В том и другом случаях возникает тенденция к росту ставки процента.
§ 42. До сих пор я рассматривал займы и ставку процента как проблему, затрагивающую в основном капитал, в прямую противоположность распространенному мнению, в соответствии с которым она касается только денег. В займах, как и во всех других денежных сделках, я рассматривал деньги, находящиеся в обращении, как средство, а товары, как вещи действительно переходящие от одного лица к другому, – единственно реальным предметом сделки. И это в основном верно, потому что цель, для которой при обычном ходе дела занимаются деньги, состоит в приобретении покупательной способности по отношению к товарам. В промышленной и торговой стране конечным намерением обычно является использование товаров в качестве капитала. Но даже в случае займов для непроизводительного потребления, получаемых, например, расточительными людьми или правительством, занятая сумма берется из сделанных ранее сбережений, которые в противном случае были бы ссужены на промышленные цели. Следовательно, такого рода займы на всю свою сумму – это тот фонд, который совершенно верно может быть назван ссудным капиталом.
2 [Первые три абзаца этого параграфа были добавлены в 6-е издание (1865 г.).]
Не так уж редки, однако, случаи, в которых цель заемщика отлична от названной мною. Он может брать в ссуду деньги не для использования их в качестве капитала и не для непроизводительного расхода, а для погашения прежнего долга. В таком случае заемщик нуждается не в покупательной способности, а в законном платежном средстве или в чем-то таком, что кредитор готов принять в погашение долга. Ему нужны именно деньги, а не товары или капитал. Спрос, вызываемый этой причиной, порождает почти все крупные и внезапные колебания ставки процента. Подобный спрос является одним из самых ранних признаков наступления торгового кризиса. В такое время изменение обстоятельств лишает многих предпринимателей, связанных обязательствами, возможности получить средства, на которые они рассчитывали. Они должны теперь нести потери во имя получения этих средств или заявлять о своем банкротстве; деньги – вот что им нужно. Другой капитал, как бы велик он ни был, не может служить для этой цели, если за него нельзя сейчас же получить деньги. Тогда как, наоборот, без малейшего увеличения капитала страны одно лишь простое увеличение обращающихся кредитных средств (настолько же непригодных для другой цели, как ящик однофунтовых банкнот, найденный в подвале Английского банка во время паники 1825 г.) с успехом станет удовлетворять потребности этих лиц, если бы только им разрешили воспользоваться кредитом. Расширение эмиссии банкнот в форме займов – вот все, что требуется для удовлетворения спроса и прекращения сопровождающей его паники. Однако, хотя в этом случае заемщик нуждается не в капитале и не в покупательной способности денег, а в деньгах, как таковых, тем не менее ему передаются не только деньги. Куда бы деньги ни поступали, они несут с собой свою покупательную способность; и деньги, выпущенные на рынок ссудного капитала, своей покупательной способностью действительно направляют новую часть капитала страны в займы. Нужны были только деньги, по вместе с ними переходит и капитал; поэтому будет справедливо сказать, что именно увеличение ссудного капитала останавливает рост ставки процента и корректирует ее.
Однако независимо от этого между займами и деньгами существует реальная связь, которую необходимо признать. Весь ссудный капитал находится в форме денег. Напитал, предназначенный непосредственно для производства, существует в различных формах, однако капитал, предназначенный для ссужения, обычно имеет лишь одну эту форму. Учитывая данное обстоятельство, мы, естественно, должны ожидать, что среди причин, в той или иной степени влияющих на ставку процента, найдутся не только факторы, действующие через капитал, но и причины, непосредствен но оказывающие влияние только через деньги.
Между количеством денег в обращении или их стоимостью и ставкой процента нет обязательной связи. Постоянное количество средств в обращении, как бы велико или мало оно ни было, влияет только на цены, а не на ставку процента3. Обесценение денег, когда оно становится свершившимся фактом, никоим образом не оказывает воздействия на ставку процента. Оно, правда, уменьшает покупательную способность денег по отношению к товарам, но не по отношению к деньгам. Если за 100 ф. ст. можно купить ежегодный доход в 4 ф. ст., то обесценение, лишающее эти 100 ф. ст. половины их стоимости, точно также отразится и на стоимости 4 ф. ст. и потому не может изменять соотношение между этими двумя величина ми. С позиций интересов кредиторов или заемщиков безразлично, выражается ли данное количество реального богатства большим или меньшим числом знаков, следовательно, это безразлично для спроса и предложения ссудных капиталов. Одно и то же количество реального капитала отдается и берется взаймы. А если капитал, находящийся в руках кредиторов, выражается большим количеством фунтов стерлингов, то вследствие роста цен настолько же большее количество фунтов стерлингов потребуется теперь для тех целей, на которые заемщики намереваются использовать ссуженные деньги.
3 [Этот и следующие семь абзацев в 6-м издании (1865 г.) представляют собой расширенный текст двух абзацев более ранних изданий.]
Но, хотя для ставки процента безразлично количество денег как таковых, изменение этого количества в ту или иную сторону может и должен изменять процент.
Предположим, что обесценение денег происходит вследствие выпуска правительством неразменных бумажных денег для покрытия своих расходов. Этот факт нисколько не уменьшит спрос на реальный ссудный капитал, но он уменьшит величину последнего, потому что он существует только в форме денег, увеличение количества которых ведет к их обесценению. Предлагаемое в ссуду количество содержит в себе меньше реального капитала, в то время как потребность в нем останется прежней. Количество же предлагаемых в ссуду денег остается неизменным, тогда как из-за роста цен потребность в них увеличивается. Как бы там ни было, ставка процента должна повыситься. Таким образом, в данном случае увеличение массы денег в обращении действительно изменяет ставку процента, но в направлении, противоположном тому, которое обычно предполагают: ставка процента повышается, а не понижается.
Обратный результат дает изъятие или уменьшение количества находящихся в обращении обесцененных денег. Стоимость денег, находящихся в руках заимодавцев, как и стоимость всех прочих денег, возрастет, поэтому масса реального капитала, ищущего заемщиков, увеличится, в то время как потребность заемщиков в реальном капитале останется прежней, и эта потребность выразится меньшей суммой денег. Поэтому ставка процента начнет снижаться. Итак, мы видим, что обесценение денег в то время, как оно совершается, способствует повышению ставки процента, а ожидание дальнейшего обесценения усугубляет это последствие, так как кредиторы, ожидающие, что проценты будут выплачены им, а может быть, и вся сумма долга будет возвращена деньгами, стоимость которых ниже стоимости ссуженных денег, конечно же, потребуют ставки процента, достаточной для покрытия этой вероятной потери.
Но этот результат более чем уравновешивается противоположным ходом развития, когда дополнительные деньги вводятся в обращение не покупками, а займами. В Англии и в большинстве других торговых стран в качестве эмитентов, находящихся в обращении бумажных денег, выступают банкиры, и все эти деньги, за исключением части, идущей на покупку золота и серебра, выпускаются в виде займов. Следовательно, та же операция, которая увеличивает количество денег, увеличивает также и массу ссудного капитала: все дополнительные деньги, поступающие в обращение, пополняют прежде всего рынок ссудного капитала. Рассматриваемые под этим утлом зрения эти дополнительные количества средств обращения понижают процент в большей степени, чем повышают, вызывая тем самым обесценение денег, поскольку первый из двух результатов определяется соотношением между суммой вновь выпущенных денег и суммой денег, отдаваемых в ссуду, а второй – соотношением между новым выпуском и всеми деньгами, находящимися в обращении. Таким образом, увеличение массы обращающихся денег, пока этот процесс продолжается, способствует понижению ставки процента или поддерживает ее на низком уровне. Подобный же результат дает увеличение денежной массы, связанное с открытием месторождений золота. Ведь золото, поступающее в Европу, как известно, почти целиком при соединяется к банковским вкладам, т. е. К общей сумме ссудных капиталов; и когда эти вклады изымаются из банков и помещаются в ценные бумаги, то на равную им сумму высвобождается другой ссудный капитал. При любом состоянии предпринимательской деятельности вновь поступившее золото может найти себе помещение, только понижая ставку процента; и, пока приток золота продолжается, он не может при прочих равных условиях не удерживать ставку процента на уровне, более низком, чем тот, на котором находилось бы оно при отсутствии притока золота.
Соответственно тому, как поступление на рынок ссудного капитала дополнительного количества золота или серебра способствует понижению ставки процента, любое значительное отвлечение драгоценного металла из страны неизбежно повышает ее даже в том случае, когда его отлив происходит в порядке обычных торговых операций, как, например, при оплате дополнительного импорта, вызванного плохим урожаем, или при повышении цен на хлопок, который ввозился в страну из многих частей света по причине ведения Гражданской войны в Америке. Деньги, необходимые для таких платежей, берутся непосредствен но из банковских вкладов. На всю данную сумму уменьшается тем самым фонд, питающий рынок ссудного капитала.
Итак, постоянная ставка процента зависит главным образом от соотношения между спросом на реальный ссудный капитал и его предложением. Однако она подвержена воздействию различного рода временных колебаний, вызываемых увеличением или уменьшением количества средств обращения. Все происходящие здесь изменения весьма запутанны, и временами они бывают прямо противоположны тому, что кажется на первый взгляд. Все это обусловлено неудачным использованием в рассматриваемой проблеме ставки процента термина «стоимость денег», который в действительности выражает покупательную способность средств обращения. Даже имеющие отношение к торговле люди обычно воображают, что доступность денежного рынка, т. е. Возможность получения ссуды под низкий процент, пропорциональна количеству денег, находящихся в обращении. Поэтому банковским билетам, как средствам обращения, приписывается то влияние, которое они могут иметь как ссудное средство. Вместе с тем воздействия такого же рода, правда более значительные, остаются незамеченными, если они зависят от ссудных операций, не сопровождающихся теми или иными изменениями в денежном обращении.
Например, когда рассматривают влияние, которое оказывают банковские операции на расширение масштабов спекуляций, огромное значение обычно отводится эмиссии банкнот; до последнего времени почти никакого внимания не обращалось на то, как управляют банки помещенными в них вкладами, хотя бросается в глаза, что средством безрассудного расширения кредита чаще служат вклады, чем выпуск банкнот. «Нет никакого сомнения, – говорит Тук*, – в том, что банки, как частные, так и акционерные, при опрометчивом ведении дел могут способствовать не оправданно широкому кредитованию рискованных спекуляций в области торговли, экспорта или импорта, строительства, эксплуатации горнодобывающих предприятий и т. д. и что банки так нередко поступали и в некоторых случаях доводили себя до разорения, не принеся в конечном счете никакой выгоды для тех, чьим интересам должны были служить их ресурсы. Однако предположим даже, что все вклады, полученные банкиром, состоят из звонкой монеты, разве он не будет так же, как и банкир, выпускающий банкноты, подвергаться назойливым требованиям со стороны клиентов, отказать которым бывает неловко, и не выдать ссуду или не учесть вексель? Или разве не могут соблазнить его высокие проценты и побудить его злоупотреблять вкладами в таких масштабах, что при возникновении затруднений, весьма возможных в этом деле, он окажется не в состоянии удовлетворить требования своих вкладчиков? В самом деле, чем может отличаться положение банкира при чисто металлическом обращении от положения современного лондонского банкира? Последний не создает денег, он не может пользоваться своей привилегией выпускать банкноты для своих не зависящих от банка целей. Тем не менее и сейчас можно привести достойные сожаления примеры чрезмерного выпуска денег и лондонскими банкирами».
* «Inquiry into the Currency Princple», ch. 15.
То же широко распространенное мнение сложилось в ходе дебатов, которые столько лет велись по поводу операций Английского банка и их влияния на состояние кредита. На протяжении почти полувека не было ни одного торгового кризиса, ответственность за возникновение или обострение которого не возлагалась бы на Английский банк, и при этом почти повсеместно утверждалось, что банк оказывает свое влияние только путем изменения количества выпускаемых им в обращение банкнот и что если бы его можно было лишить свободы распоряжаться только одной этой операцией, то он не обладал бы уже больше той силой, которой можно было бы злоупотреблять. Но, имея опыт, накопленный после событий 1847 г., можно надеяться, что ошибочность этого мнения выявлена окончательно. В этом году у банка, как эмитента, были полностью связаны руки; но в качестве депозитного банка он своими операциями оказывал на величину процента и состояние кредита столь же сильное реальное, а может быть, только кажущееся влияние, как и прежде. Он подвергался столь же запальчивым обвинениям в злоупотреблении этим влиянием; и разразившийся кризис оказался таким, равных которому было немного и сильнее которого не было, вероятно, никогда.
§ 5. Прежде чем покончить с рассмотрением вопроса, анализируемого в данной главе, я обращу внимание на тот очевидный факт, что ставка процента определяет стоимость и цену всех находящихся в продаже предметов, которые необходимы и покупаются не сами по себе, а как источник того дохода, который они способны давать. Цена на государственные ценные бумаги, акции и все другие виды ценных бумаг будет тем выше, чем ниже ставка процента. Они продаются по той цене, которая позволяет покупателю получать рыночную ставку процента на деньги, отданные за них, причем при их покупке принимаются во внимание все различия в риске и какие бы то ни было достоинства или преимущества той или иной ценной бумаги. Казначейские векселя, например, обычно продаются, если брать во внимание относительную величину приносимого ими процента, по более высокой цене, чем облигации консолидированного государственного долга. Это происходит потому, что хотя надежность тех и других бумаг одинакова, но казначейские векселя ежегодно выкупаются по номиналу, если держатель не пожелает их возобновить. Тот, кто приобретает эти векселя (если только он не вынужден продать их в период общего потрясения), не рискует потерять что-либо при перепродаже, кроме премии, которую он, возможно, выплатил при покупке.
Цена на землю, шахты и все другие источники постоянного дохода точно также зависит от ставки процента. Земля, если судить по приносимому ею доходу, продается дороже государственных ценных бумаг не только потому, что она считается более надежным обеспечением даже в Англии, но и потому, что обладание ею связано с представлениями о влиянии и престиже. Но эти различия постоянны или почти постоянны, и в колебаниях цены земля caeteris paribus следует постоянным (хотя, конечно, не ежедневным) колебаниям ставки процента. Когда процент низок, земля, естественно, будет дорогой, когда же процент высок, земля оказывается дешевой. Последняя продолжительная война стала весьма примечательным исключением из этого правила, поскольку и цена на землю и ставка процента были тогда исключительно высоки. Однако на то была особая причина. Очень высокие средние цены на зерно, державшиеся в течение многих лет, подняли земельную ренту в большей пропорции, чем выросла ставка процента и упала продажная цена на фиксированные доходы. Если бы не это обстоятельство, зависящее главным образом от неурожаев, цена на землю понизилась бы в той же степени, как обесценились государственные ценные бумаги. Если когда-нибудь в будущем разразится подобная война, события, по-видимому, будут складываться именно так, к величайшему разочарованию тех землевладельцев и земледельцев, которые, обобщая случайные условия такого замечательного периода, так долго были уверены в том, что война особенно выгодна, а мирное время не выгодно для того, что заблагорассудилось им назвать интересами земледелия.
§ 1. Частое повторение в последней половине столетия целого ряда болезненных явлений, называемых торговым кризисом, заставило и экономистов, и политиков-практиков обратить пристальное внимание на проблему создания механизма, позволяющего предотвратить или хотя бы смягчить это зло. А укоренившаяся в эпоху приостановки Английским банком размена бумажных денег на золото привычка приписывать каждое чередование высоких и низких цен количеству выпущенных в обращение банкнот внушила всем исследователям мысль, что успех в смягчении этого зла зависит от того или иного метода регулирования выпуска банкнот. В пользу одного из таких методов высказались высокие авторитеты, и этот проект настолько утвердился в общественном мнении, что при возобновлении хартии Английского банка в 1844 г. Он был с общего согласия обращен в закон. Этот закон еще до сих пор остается в силе, хотя он и утратил значительную часть былой популярности, а его престижу нанесен ущерб тремя1 мораториями исполнительных властей. Первый из них был наложен через три с небольшим года после утверждения закона. Здесь необходимо рассмотреть достоинства этого проекта регулирования обращения разменных банкнот. Но прежде чем коснуться практических положений Акта 1844 г. Роберта Пиля, я вкратце изложу сущность и рассмотрю принципы теории, положенной в основу этого закона. Многие уверены, что эмиссионные банки вообще, или Английский в частности, имеют возможность произвольно вводить свои банкноты в обращение и тем самым повышать цены; что эта возможность ограничивается только той степенью сдержанности, какую банки найдут удобным проявлять; что, увеличивая выпуск банкнот сверх обычной суммы, банки вызывают рост цен, порождающий спекуляцию товарами, которая в свою очередь еще выше возносит цены и в конечном счете вызывает ответную реакцию. Тогда цены падают, вызывая замешательство, которое в чрезвычайных случаях переходит в торговый кризис. Многие полагают, что всякий такой кризис, случавшийся в течение времени, которое еще сохранилось в памяти торговцев, был с самого начала вызван этой причиной или сильно обострен ею. До этой крайности теория денежного обращения не была доведена теми известными политэкономами, которые освящают своим именем более умеренную форму ее. Однако я не преувеличил нелепости распространенного в обществе толкования. Оно может служить прекрасным примером того, до какой крайности порой доводит дорогая сердцу теория не кабинетных ученых, о компетентности которых в подобных вопросах нередко говорят с таким пренебрежением, а людей деловых и светских, кичащихся своими практическими знаниями, приобрести которые они, во всяком случае, имели полную возможность. Это укоренившееся представление о количестве денег в обращении как главной причине колебания цен заставило их закрыть глаза на множество обстоятельств, которые, влияя на оценки ожидаемого предложения товара, являются истинными причинами почти всех спекуляций и колебаний цен. Но мало того, чтобы хронологически обосновать необходимое для их теории совпадение изменений количества банкнот с изменением цен, эти господа проделывали такие фантастические трюки с фактами и датами, которые показались бы невероятными, если бы известный ученый-практик не взял на себя труд опровергнуть их на основе тщательного сопоставления исторических фактов. Я говорю, как это должно быть ясно тем, кто знаком с данным предметом, о работе Тука «История цен»*. Результаты своих исследований сам Тук изложил комиссии палаты общин при рассмотрении последней хартии Английского банка** в 1832 г. Следующий фрагмент из этой работы вносит полную ясность в данный вопрос: «С фактической и исторической точек зрения, насколько позволяют мне судить мои исследования, в каждом случае существенного роста или падения цен их рост или падение предшествовали расширению или уменьшению количества обращающихся банкнот и поэтому не могли быть его следствием».
1 [Так в 7-м издании (1871 г.) и позже. В оригинале (1848 г.) было «мораторием», в 5-м издании (1862 г.) – «двумя мораториями».]
* Тооk. Нistory of Prices.
** Common’s Committee on the Bank Charter.
Односторонность количественной теории денежного обращения, приписывающей почти каждое повышение или понижение цен расширению или сокращению эмиссии банкнот, породила в качестве ответной реакции теорию, совершенно противоположную предыдущей, выдающимися представителями которой являются Тук и Фуллартон. Эта контртеория не признает за банкнотами никакого влияния на рост цен, пока банкноты продолжают размениваться на металл, а за банками – никакой способности увеличивать их массу в обращении, за исключением случаев, когда их количество возрастает пропорционально расширению предпринимательской деятельности. Последнее положение единодушно подтверждалось всеми провинциальными банкирами страны, которые опрашивались целым рядом парламентских комиссий, изучавших данный вопрос. Все они (по словам Фуллартона*) свидетельствовали, что «размеры их эмиссии регулируются исключительно объемом сделок и величиной расходов на местах и колеблются вместе с колебаниями производства и цен и что они не могут ни увеличивать количества выпускаемых ими банкнот за известные пределы, предписываемые объемом этих сделок и величиной расходов, так как их банкноты, по-видимому, немедленно возвратятся обратно к ним, ни уменьшать его, поскольку нехватка денежных знаков наверняка будет возмещена из какого нибудь другого источника». Опираясь на эти посылки, Тук и Фуллартон делают вывод о том, что банковская эмиссия не в состоянии, поскольку ее объем не может быть увеличен, если не расширяется спрос, повышать цены, что она не может ни стимулировать спекуляцию, ни вызывать торговый кризис и что попытка предотвратить это зло с помощью искусственно созданной системы регулирования выпуска банкнот совершенно бесполезна для этой цели и может повлечь за собой другие чрезвычайно на губные последствия.
* «Regulation of Currencies», р. 85.
§ 2. В той части, в какой эта доктрина опирается на свидетельства, а не на выводы, она представляется мне бесспорной. Я вполне доверяю заверениям провинциальных банкиров, переданным кратко и точно в приведенной выше небольшой выдержке из работы Фуллартона. Я убежден, что они не могут увеличивать выпуск своих банкнот ни при каких других обстоятельствах, кроме тех, на которые они указали. Я полагаю также, что теория, основанная Фуллартоном на этом факте, содержит в себе большую долю истины и находится гораздо ближе к самой истине, чем количественная теория денежного обращения в какой бы то ни было форме.
Рынок может находиться в двух состояниях: одно из них может быть названо состоянием покоя, другое – состоянием выжидания, или спекулятивным. Первое – это то состояние, при котором нет никаких условий, вызывающих у сколько-нибудь значительной части торговых кругов желания расширять свои операции. Производители производят, а торговцы покупают обычными партиями и не ожидают особенно быстрой реализации этих товаров. Каждый заключает сделки в обычных для себя масштабах, и не больше, а если расширяет их, то соразмерно росту своего капитала или расширению связей или соразмерно постепенному увеличению спроса на его товар, обусловливаемому ростом общественного благосостояния. Не замышляя чрезвычайного расширения собственных операций, производители и торговцы не нуждаются в том, чтобы банкиры и прочие заимодавцы открывали им кредит в большем размере, чем обычно, а поскольку банкиры могут увеличивать выпуск только путем расширения выдачи ссуд, в этих условиях возможно лишь кратковременное увеличение количества банкнот. Если в одно время года какая-то часть должников собирается произвести более крупные платежи, чем в другое, или если кто-либо остро нуждается в дополнительном займе, то все они будут просить и получать большее количество банкнот. Но эти банкноты будут оставаться в обращении не дольше, чем дополнительные банкноты Английского банка, выпускаемые каждые три месяца в порядке выплаты дивидендов. Лицо, которому отдаются в уплату банкноты, выпущенные при таких условиях, не должно производить никаких дополнительных платежей, оно не испытывает острой необходимости в платежных средствах и держит их у себя до какого либо употребления или вкладывает их в банк, а может быть, погашает ими прежнюю ссуду; во всяком случае, они не идут на покупку товаров, поскольку, по нашему предположению, его ничто не побуждает расширять за рамки обычного запасы своих товаров2. Даже если мы предположим, а мы вправе это сделать, что банкиры искусственно вызывают расширение спроса на ссуды, предлагая по ним ставку процента ниже ее рыночной величины, то все же выпущенные ими банкноты не останутся в обращении, по тому что когда заемщик, использовавший банкноты для совершения необходимой ему сделки, ликвидирует ее, то кредитор или торговец, получающий их, немедленно использует избыточное количество банкнот, обращая их в банковский вклад. В этом случае, следовательно, банкиры не могут произвольно увеличивать общее количество средств обращения; любой прирост эмиссии банкнот либо возвращается в банк, либо остается без движения в руках общества, не вызывая никакого роста цен.
2 [Окончание абзаца появилось в 5-м издании (1862 г.).]
Но есть и другое состояние рынка, резко противоположное описанному выше, и приложимость к этому случаю теории Тука и Фуллартона уже не столь очевидна. Это состояние имеет место тогда, когда господствует убеждение, обоснованное или необоснованное, что предложение одного или нескольких главных товаров недостаточно для обеспечения обычного потребления. В этих условиях все лица, причастные к торговле подобными товарами, захотят расширить свои операции. Производители или импортеры пожелают производить или ввозить большее количество их, спекулянты будут испытывать желание увеличить запасы, чтобы нажиться на ожидаемом росте цен, а товаровладельцы захотят получить дополнительные ссуды, чтобы иметь возможность еще некоторое время воздерживаться от продажи товаров. Все эти категории деловых людей склонны теперь расширить свой кредит, и бесспорно, что банкиры часто удовлетворяют подобные желания в чересчур широких масштабах. Такой же эффект могут вызвать и другие причины, которые, усиливая надежды на прибыль, дают новый импульс предпринимательству. Такое влияние оказывает, например, внезапное расширение иностранного спроса на товары или ожидание такого расширения. Это имело место, когда была открыта Испанская Америка для торговли с Англией. То же самое несколько раз повторялось в торговле с Соединенными Штатами. Подобные события способствуют росту цен на экспортные товары и порождают спекуляцию, которая иногда удерживается в разумных пределах, но чаще носит неумеренный характер (в силу того, что большая часть деловых людей предпочитает риск безопасности). В подобных случаях у всех торговцев или у большей части их появляется желание шире, чем обычно, использовать свой кредит как покупательную силу. Такое состояние предпринимательства, достигшее своей крайности, приводит к резкому изменению общего положения дел, называемому торговым кризисом; и всем известно, что такие периоды спекуляции едва ли обходятся без значительного увеличения количества банкнот в отдельные моменты их развития.
Тук и Фуллартон, однако, возражают на это, утверждая, что расширение обращения банкнот всегда следует за ростом цен, а не предшествует ему и поэтому является не причиной, а следствием его. Они доказывают, что, во-первых, спекулятивные покупки, вызывающие рост цен, осуществляются не на банкноты, а на чеки или в кредит по книге и что, во-вторых, если бы даже эти покупки производились на банкноты, специально для этой цели ссуженные у банкира, то эти банкноты, совершив покупку и оказавшись излишними для текущих сделок, были бы возвращены в банк в виде вкладов. С этим я полностью согласен и считаю доказанным как научно, так и исторически, что в период развития спекуляции и до тех пор, пока она ограничивается сделками между торговцами, количество банкнот редко значительно увеличивается путем новой эмиссии и отнюдь не способствует спекулятивному росту цен. Однако, как мне представляется, этого нельзя утверждать по отношению к тому моменту, когда спекуляция заходит так далеко, что начинает затрагивать и производителей. Спекулятивные заказы, которые торговцы делают фабрикантам, побуждают последних расширять свои операции и обращаться к банкирам за увеличением ссуд; выпущенные таким образом банкноты уже не попадают к лицам, которые возвратили бы их в банки в виде вкладов, а расходуются по частям на заработную плату и поступают в различные каналы розничной торговли, где они прямо содействуют дальнейшему повышению цен. Я вполне уверен, что подобное использование банкнот должно было оказывать мощное воздействие на цены в то время, когда одно– и двухфунтовые банкноты были разрешены законом. Запрет на выпуск банкнот достоинством менее 5 ф. ст., конечно, сделал относительно небольшой эту часть их влияния, существенно ограничивая их пригодность для выдачи заработной платы. Впрочем, есть другая форма их влияния на цены, которая обнаруживается на последних стадиях развития спекуляции и которая является главным аргументом для более умеренных сторонников количественной теории денежного обращения. Хотя у банкиров ссуды редко берутся с целью приобретать товары для спекуляций, в большем объеме они требуются незадачливым спекулянтам, которым необходимо продержаться еще некоторое время; и спрос этих спекулянтов на определенную долю ссудного капитала ставит даже тех, кто не занимается спекуляциями, в большую, чем прежде, зависимость от банкиров в том, что касается получения ссуд. Развитие спекуляции по восходящей отделено от момента резкого изменения ситуации периодом борьбы против понижения цен, длящимся недели или даже месяцы. При первых признаках перемены настроения спекулянты начинают воздерживаться от того, чтобы продавать товары по снижающимся ценам. Между тем им необходимы деньги, без которых они уже не могут выполнять даже свои обычные обязательства. Это и есть как раз тот период, когда обычно замечается значительное увеличение массы обращающихся банкнот. Что такой рост, как правило, имеет место, не может отрицать никто. По-моему, следует согласиться, что это увеличение продлевает период спекуляции, позволяет поддерживать спекулятивные цены, тогда как в другое время они упали бы. Следовательно, оно продлевает и увеличивает утечку драгоценных металлов за границу; которая представляет собой одну из самых характерных особенностей этой стадии развития торгового кризиса. Продолжающаяся утечка металла в конце концов грозит поставить банки в такое положение, что они окажутся не в состоянии разменивать по требованию свои банкноты на звонкую монету и будут вынуждены сокращать свой кредит более резким и суровым образом, чем это было бы необходимо в тех случаях, когда им не позволили поддерживать спекуляцию расширением кредита после того, как падение цен стало неизбежным.
§ 3. Предотвращение такого замедления реакции и крайнего ее ужесточения – вот цель проекта регулирования денежного обращения. Первыми глашатаями этого проекта, который с незначительными изменениями получил силу закона*, были лорд Оверстон, Норман и полковник Торренс.
* [1857 г.] Я считаю себя вправе утверждать, что смягчение внезапных резких колебаний в торговле – действительная и единственная цель Акта 1844 г. Я прекрасно знаю, что его защитники настойчиво доказывали (особенно с 1847 г.), что он в высшей степени способствует «поддержанию разменности банкнот Английского банка». Но меня следует извинить за то, что я вовсе не придаю сколько-нибудь серьезного значения этому одному из приписываемых ему достоинств. Разменность банкнот сохранялась и продолжала бы сохраняться чего бы это ни стоило и в рамках старой системы. По справедливому замечанию лорда Оверстова в его ответе парламентской комиссии, банк при всех обстоятельствах может достаточно сильным влиянием на кредит спасти себя за счет торговых кругов. И то, что Акт 1844 г. смягчает жесткость этой меры, уже достаточное основание высказываться в его пользу. Кроме того, если даже предположить управление банка настолько плохим, что оно поставило бы под угрозу разменность банкнот при отсутствии Акта 1844 г., то после введения в силу этого акта такое же или даже несколько лучшее управление могло бы стать причиной прекращения платежей отделением банковских операций, а вынужденное разделение банка на два отделения усиливает эту возможность. Прекращение платежей повлекло бы за собой разорение всех частных банковских учреждений в Лондоне, а может быть, даже и выплаты процентов по государственному долгу. Оно представляло бы в действительности большее бедствие, чем кратковременная приостановка размена банкнот, потому что правительство ни в каком случае и ни минуты не колебалось бы отменить размен банкнот, для того чтобы предоставить банку возможность производить платежи по вкладам, если для этого окажется недостаточным временное прекращение действия Акта 1844 г.
Этот проект в своем первоначальном виде требовал, чтобы право выпуска в обращение банкнот предоставлялось только одной организации. Решением парламента за всеми банками, занимавшимися эмиссией банкнот, сохранилась эта привилегия, но с этого момента она не должна была даваться никому, даже в порядке замены эмитента, прекратившего заниматься выпуском банкнот. Для всех банков, кроме Английского, был установлен максимальный уровень эмиссии, намеренно низкий. Для Английского же банка максимум был установлен не на общую сумму его билетов, а только на часть, выпускаемую под обеспечение, или, иными словами, в ссуду. Эта часть никогда не должна была превышать определенного предела, установленного на первых порах на уровне 14 млн. ф. ст.*. Весь выпуск сверх этой суммы должен был осуществляться в обмен на слитки, которые банк обязан был покупать, в каком бы количестве они ни предлагались, по цене, которая на ничтожную величину ниже цены, назначенной Монетным двором, выдавая в обмен свои банкноты. Таким образом, в отношении эмиссии сверх лимита в 14 млн. ф. ст. роль банка была чисто пассивной, так как на него была возложена обязанность выдавать свои банкноты по цене 3 ф. ст. 17 шилл. 9 пенсов за унцию золота, а золото – по цене 3 ф. ст. 17 шилл. 101/2 пенса за унцию, когда бы и кто бы ни потребовал этого.
* Временное превышение этого максимума допускалось, но только под тем условием, чтобы соглашением с каким-либо провинциальным банком последним прекращался выпуск банкнот, которые заменяются банкнотами Английского банка. Но даже и в этом случае это превышение не должно было превосходить 2/3 обращающейся массы провинциальных банкнот, подлежащей замене. В силу этого постановления масса банкнот, которые Английский банк вправе выпускать под обеспечение, в настоящее время [1871 г.] составляет около 15 млн. ф. ст.
Целью создания такого механизма было получение возможности изменять количество обращающихся банкнот в точном соответствии со временем и степенью изменения массы обращавшейся бы вместо них звонкой монеты.
А так как драгоценные металлы из всех известных товаров более всего приближаются при всех влияющих на стоимость обстоятельствах к тому постоянству, которое делает товар пригодным для того, чтобы его использовали в качестве средства обмена, то по этой причине многие, по-видимому, считали, что достоинство Акта 1844 г. будет вполне доказано, если изменения количества, а следовательно, как тогда думали, и стоимости банкнот, выпущенных в обращение в условиях действия данного акта, будут сообразовываться с изменениями, какие имели бы место при чисто металлическом денежном обращении.
В настоящее время все серьезные противники акта вместе с его сторонниками признают, что важнейшим условием использования любого средства обращения, выступающего в качестве заменителя драгоценных металлов, является точное соответствие между их постоянной стоимостью и стоимостью металлических денег. Они утверждают, что до тех пор, пока это средство по первому требованию разменивается на звонкую монету, такое соответствие существует и должно существовать. Однако, говоря о стоимости металлических или каких-либо других денег, следует учитывать два момента: постоянную, или среднюю, стоимость и ее колебания. Стоимость бумажных средств обращения должна сообразовываться именно с постоянной стоимостью металлических денег. Но, очевидно, нет никаких оснований для того, чтобы стоимость бумажных денег согласовывалась также и с колебаниями стоимости последних. Единственная цель согласования стоимости первых и вторых – обеспечение стабильности стоимости, а в отношении колебаний желательно лишь то, чтобы они были по возможности меньше. Колебания же стоимости денег, как металлических, так и бумажных, определяются расширением или сокращением кредита, а не количеством обращающихся денег. Поэтому, чтобы определить, какие денежные знаки более всего будут согласовываться с постоянной стоимостью драгоценных металлов, мы должны найти, при какой денежной системе колебания кредита слабее и происходят реже. Достигается ли эта цель скорее всего с помощью звонкой монеты, а следовательно, с помощью бумажных денег, в количественном отношении точно совпадающих с нею, – вот тот вопрос, который предстоит нам решить. Если будет доказано, что бумажные средства обращения, которые следуют за всеми колебаниями количества металла, приводят к более резким изменениям кредита, чем бумажные деньги, не столь жестко придерживающиеся этой согласованности, из этого будет следовать, что те бумажные средства обращения, которые точнее всего согласуются с количеством звонкой монеты, будут в наибольшей степени сообразовываться с ее стоимостью, т. е. с ее постоянной стоимостью, с которой только такая согласованность и желательна3.
3 [Этот абзац впервые включен в 4-е издание (1857 г.).]
Теперь нам остается выяснить, так ли это на самом деле. Вначале определим, достигает ли Акт 1844 г. того практического результата, на который как на основной аргумент в его пользу ссылаются его более трезвые защитники, а именно рассмотрим, препятствует ли он на самом раннем этапе спекулятивному расширению, а также утечке золота из страны и, следовательно, способствует ли он смягчению и сдерживанию спекулятивного процесса в целом. По-моему, следует признать, что в определенной степени акт успешно достигает этой цели.
Я знаю, что можно возразить, и возразить совершенно основательно, против такой точки зрения. Могут сказать, что в то время, когда спекулянты начинают обращаться в банки с настойчивыми просьбами увеличить им кредит, с тем чтобы они имели возможность выполнить свои обязательства, ограничение выпуска банкнот не помешает банкам предоставлять ссуды, если только они желают этого, что в распоряжении банков еще остаются вклады, представляющие собой источник, из которого можно выдавать ссуды выше того размера, который совместим с разумным ведением банковского дела, и что, даже если они откажут в ссудах, единственным результатом этого будет то, что для удовлетворения нужд вкладчиков будут изъяты сами оклады, которые представят для общества такую же добавку банкнот и звонкой монеты, как и увеличение самого количества банкнот. На самом деле так и есть, и это возражение служит достаточным опровержением точки зрения тех, кто считает, что ссуды, выданные для поддержания неудавшейся спекуляции, нежелательны в основном, потому что они приводят к увеличению количества средств обращения. Действительно, причиной ее нежелательности является расширение кредита4. Если бы вместо того, чтобы расширять учет, банки допустили бы изъятие вкладов, то это также увеличило бы количество денег в обращении (по крайней мере на непродолжительное время) и в то же время не дало бы никакого расширения кредита в момент, когда он должен уменьшаться. Если они расширяют кредит не с помощью банкнот, а только за счет вкладов, то вклады, в узком смысле слова, будут истощаться, тогда как количество банкнот может увеличиваться беспредельно, или же по возвращении в банк они вновь могут выпускаться в обращение, и так бесконечное количество раз. Правда, если банк не боится увеличивать в неопределенных масштабах спои пассивы, он может превратить свои номинальные вклады в такой же неограниченный источник кредита, каким бы были и банкноты, для этого ему стоит только выдавать ссуды в форме коммерческого кредита. Таким путем банк создает вклады из своих собственных обязательств, так как деньги, за которые он возлагает на себя ответственность, превращаются в его руках во вклады, предназначенные для выдачи по чекам, а выданные чеки могут быть погашены (в том же банке или расчетной палате) без помощи банкнот, простым переводом по книгам: с одного счета на другой. Я полагаю, что именно таким способом происходит необоснованное расширение кредита в период спекуляции. Но банки, по всей вероятности, не будут строго придерживаться этого, когда начинается спад. Маловероятно, чтобы они, когда вклады станут уходить от них, стали бы создавать специальные текущие счета, которые вместо фондов, отданных банкам на хранение, представляли бы собой лишь новые пассивы последних. Но опыт показал, что расширение кредита с помощью банкнот продолжается еще долго после начала реакции на чрезмерную спекуляцию. Когда же такой способ борьбы против кризиса становится невозможным, когда вклады и кредит по книгам остаются единственным источником, из которого ссужаются деньгами спекулянты, и когда начинают ощущаться трудности, порождаемые чрезмерной спекуляцией, едва ли можно надолго предотвратить повышение ставки процента. Напротив, когда банки обнаруживают, что вклады уходят от них и что нельзя заполнить образовавшегося вакуума выпуском банкнот, они чувствуют необходимость сокращать кредит, с тем чтобы предотвратить собственное банкротство, в силу чего ставка процента быстро повышается. Поэтому спекулянты бывают вынуждены продавать товары раньше и нести потери, которых уже нельзя было бы избежать. И таким образом ускоряется падение цен и общее сокращение кредита.
4 [Текст от этого места и до конца абзаца появляется начиная с 6-го издания (1865 г.). В первоначальном варианте было так: «Если вместо кредитования банкнотами банки будут удовлетворять спрос клиентов на свободный капитал за счет вкладов, то произойдет аналогичное увеличение массы обращающихся денег (по крайней мере кратковременное), но расширения кредита не произойдет. Поэтому в первое время, когда трудности, вызванные излишней спекуляцией, начнут ощущаться, ставку процента нельзя будет удержать от роста. Поэтому спекулянты вынуждены...» и т. д. Этот текст не претерпел никаких изменений до 1865 г., кроме добавления в 4-м издании (1857 г.) слов «..наоборот... процента» перед последним предложением.]
Чтобы оценить влияние, которое оказывает это ускорение кризиса на уменьшение его интенсивности, обратим особое внимание на характер и последствия утечки золота, этой наиболее яркой особенности периода, непосредствен но предшествующего катастрофе. Рост цен, вызываемый спекулятивным расширением кредита, даже когда оно осуществляется без помощи банкнот, играет не меньшую (если рост продолжается достаточно долго) роль в изменении обменных курсов, и когда такое изменение вызвано именно этой причиной, то восстановить курсы и прекратить утечку золота может либо падение цен, либо повышение ставки процента. Падение цен прекратит отлив золота, устранив вызвавшую его причину и сделав экспорт товаров даже для погашения прежних долгов выгоднее пересылки золота. Рост ставки процента и обусловленное им падение цен на ценные бумаги достигают той же цели, правда быстрее, так как побуждают иностранцев не вывозить причитающееся им золото, а оставлять его для помещения в стране и даже пересылать сюда золото для того, чтобы получать выгоду от повышения ставки процента. Прекрасные примеры использования последнего способа прекращения утечки золота дает 1847 г. Но пока не произойдет одно из этих событий, т. е. пока либо не упадут цены, либо не повысится ставка процента, ничто не может ни остановить, ни даже замедлить утечку золота. Но ни цены не падают, ни ставка процента не растет, пока банкиры продолжают поддерживать выдаваемыми ссудами необоснованное расширение кредита. Известно, что когда начинается отлив золота, то прежде всего сокращается количество банкнот, даже если оно раньше и не увеличивалось, потому что необходимое для вывоза золото всегда получают из Английского банка в обмен на его банкноты. Но при системе, существовавшей до 1844 г., Английский банк, как и другие банки, получал характерные для того времени настоятельные просьбы о предоставлении новых ссуд и мог вновь выпускать, а часто и выпускал незамедлительно, банкноты, возвращенные ему в обмен на слитки. Было бы, конечно, большой ошибкой предполагать, что вред от такой реэмиссии состоит в том, что она препятствует уменьшению массы денег, находящихся в обращении. Тем не менее вредоносность его отнюдь не преувеличена ни в одной из тех нападок, которым подверглась деятельность банка. Пока выпуск банкнот продолжается, утечку золота нельзя остановить, поскольку ни цены не падают, ни ставка процента не повышается, пока не отказались от выдачи ссуд. Цены, поднявшись без какого бы то ни было увеличения количества банкнот, могли бы и упасть без уменьшения его. Но, поднявшись в результате расширения кредита, они не могут понизиться без сокращения этого кредита. Поэтому до тех пор, пока Английский банк и другие банки придерживались этой системы, отток золота за границу продолжался и привел к такому уменьшению запасов Английского банка, что создалась угроза прекращения им платежей. Банк был вынужден, наконец, сократить учет векселей столь сильно и неожиданно, что вызвал значительные изменения ставки процента, повлекшие за собой гораздо большие потери и бедствия для предпринимательства и уничтожившие гораздо большую часть обычного кредита страны, чем это было действительно необходимо.
Я признаю (и опыт 1847 г. доказал это тем, кто не замечал этого раньше), что описанный выше ущерб может быть нанесен – и даже в большем объеме – Английским банком посредством одних его вкладов. Банк может сохранять или даже расширять масштабы кредитования, тогда как их следовало бы уменьшать, а в конечном счете сократить кредит более резко и значительно, чем это необходимо. Тем не менее я уверен, что банки, совершающие такую ошибку в отношении своих вкладов, усугубили бы ее, если бы они имели право расширять свои операции с ссудами с помощью банкнот так же, как и посредством вкладов. Я вынужден думать, что запрещение увеличивать эмиссию банкнот действительно мешает им выдавать те ссуды, которые несколько задерживают наступление реакции, и способствует тому, что она под конец превращается в стремительный поток5. И если Акт 1844 г. порицают за то, что он чинит препятствия в момент, когда нужны не помехи, а дополнительные возможности, то все но справедливости нужно сказать, что он создает подобные трудности и тогда, когда они приносят несомненную пользу. Именно в этой связи, мне кажется, нельзя отрицать, что новая система действительно имеет преимущества перед старой.
5 [Из 6-го издания (1865 г.) были исключены следующие строки и примечание к ним, включенные в текст 1848 г.: «Если ограничения, предусматривавшиеся Актом 1844 г., не являлись препятствием для осуществления банковского кредитования в период, предшествовавший кризису, то почему его сочли непреодолимым во время кризиса, в такой мере непреодолимым препятствием, что для его устранения пришлось бы прибегнуть не иначе как к при остановке действия акта, осуществленной посредством принятия правительством на себя временных диктаторских полномочий». Очевидно, ограничения эти были таким именно препятствием.
Примечание. «При этом не ставилась цель через отрицание утвердить возможность устранить указанное препятствие путем расширения кредита по книге, т. е. используя чеки, а не банкноты. Это действительно возможно, как отмечал Фуллартон, а также и я в предыдущей главе. Однако с полной уверенностью можно утверждать, что, пока не создано системы, которая позволяла бы осуществлять подобную замену банкнотного обращения, закон выражает твердое намерение воспрепятствовать расширению кредита в рассматриваемой нами ситуации. Правда, отказ от расширения кредита – это еще и проблема возможного обхода предписаний закона, иными словами, проблема проявления со стороны банкиров уважения не только к духу, но и к букве закона».]
§ 4. Тем не менее мне представляется несомненным, что это преимущество, как бы высоко его ни ценили, покупается еще большими невыгодами.
Во-первых, хотя чрезмерное расширение кредита банкирами исключительно вредно, когда он уже сильно раздут и когда подобное расширение может только замедлить наступление реакции и углубить ее, оно весьма полезно, когда реакция уже наступила и когда вместо избытка налицо нехватка кредита. В такие периоды банкиры, расширяя свой кредит, вовсе не будут увеличивать обычную массу текущего кредита, а только создадут замену для массы внезапно уничтоженного кредита. Если в период, предшествующий 1844 г., Английский банк порой и усугублял разрушительность торговых кризисов, замедляя сокращение кредита и ужесточая тем самым реакцию в большей степени, чем это необходимо, то взамен он оказывал неоценимую услугу во время самого переворота, поддерживая ссудами платежеспособность фирм в тот период, когда все другие бумажные средства обращения и почти весь коммерческий кредит стали практически бесполезными. Эта услуга была особенно заметна в период кризиса 1825-1826 гг., вероятно самого жестокого за все времена; во время него банк увеличил обращение своих банкнот на несколько миллионов фунтов стерлингов, выдавая ссуды тем торговым фирмам, платежеспособность которых не вызывала у него никаких сомнений, и, если бы он был обязан не выдавать этих ссуд, кризис был бы еще суровее. Если банк соглашается выдавать ссуды, то «он должен, – как справедливо отмечает Фуллартон, – удовлетворять просьбы о предоставлении ссуд выпуском банкнот, так как банкноты являются единственным инструментом, посредством которого банк предоставляет кредит. Но эти банкноты не предназначаются для обращения и не идут в обращение. В такое время спрос на средства обращения оказывается не больше прежнего. Напротив, необходимое в таком случае быстрое снижение цен неизбежно сокращает спрос на них. Поэтому банкноты либо тотчас после выпуска возвратятся в виде вкладов в Английский банк, либо будут оседать в кассах частных банкирских домов Лондона, либо будут разосланы этими последними их провинциальным корреспондентам, либо, наконец, попадут в руки других капиталистов, в горячке предыдущего волнения взявших на себя множество обязательств, для выполнения которых они в данный момент не располагают, быть может, достаточными средствами. В подобных критических ситуациях каждый предприниматель, использующий заемные средства, переходит к обороне и всеми силами старается укрепиться, насколько это возможно. Эту цель он легче всего достигнет, если будет иметь всегда под рукой как можно больший запас бумажноденежных знаков, признанных законом в качестве платежного средства. Сами банкноты никогда не доходят до товарного рынка, и если они вообще чем-либо способствуют замедлению» (скорее, я бы сказал, сдерживанию) «падения цен, то, во всяком случае, не тем, что стимулируют, хотя бы в самой незначительной степени, эффективный спрос на товары, не тем, что представляют потребителям возможность покупать больше для потребления и тем самым оживляют торговлю, но путем прямо противоположным, а именно тем, что позволяют держателям товаров воздерживаться от их продажи, вследствие чего торговый оборот замедляется, а потребление сокращается».
Оказание такого рода своевременной поддержки кредиту в период его чрезмерного сокращения, следующего за необоснованным расширением, совместимо с тем принципом, на котором зиждется новая система, поскольку чрезвычайное сокращение кредита и падение цен неизбежно вызывают приток золота в страну, а принцип системы не только допускает, но даже требует, чтобы количество банкнот увеличивалось во всех тех случаях, когда должно было бы расширяться металлическое обращение. Но проведению в жизнь мер, которые вполне соответствуют принципу, лежащему в основе нового закона, препятствуют в данном случае положения, не допускающие расширения эмиссии банкнот до тех пор, пока золото действительно не появится в стране, но это происходит всегда после того, как самая тяжелая часть кризиса уже прошла, а все сопровождающие его потери и банкротства уже налицо. Механизм новой системы задерживает использование того самого средства, которое ее теория признает самым подходящим лекарством, в результате чего оно появляется в большинстве случаев слишком поздно*.
* [1857 г.] Правда, банку не запрещено расширять кредит за счет тех вкладов, которые в такие периоды, вероятно, достигают необычайно больших размеров, поскольку в эти периоды каждый отдает свои деньги на хранение в банки, чтобы иметь их наготове. Но вклады не всегда оказываются достаточными; последнее убедительно показал 1847 г., когда банк для облегчения торговли в максимальной степени использовал свои средства, заключавшиеся во вкладах, но не успел этим положить конец панике, которая, однако, сразу же прекратилась, как только правительство решилось приостановить действие Акта 1844 г.
Эта функция банка заполнять брешь, создаваемую в коммерческом кредите последствиями чрезмерной спекуляции и последующей реакцией, настолько необходима, что если Акт 1844 г., не будет отменен, то не составляет труда предвидеть необходимость приостанавливать действие его (как в 1847 г.) в каждый период крупных затруднений в торговле, как только кризис разразится и войдет в силу**. Если бы все дело сводилось только к этому, то не было бы никакой непоследовательности в том, что, с одной стороны, сохраняются ограничения как средство предотвращения кризиса, а с другой – предусматривается их ослабление в целях смягчения кризиса. Однако существует и другое, более радикальное и всеобъемлющее, возражение против новой системы.
** [1862 г.] Этот прогноз оправдался во время ближайшего торгового кризиса в 1857 г., когда правительство вновь было вынуждено на свою ответственность приостановить действие некоторых статей этого акта.
Открыто признавая в теории необходимость приведения изменений в количестве бумажных средств обращения в соответствие с изменениями в количестве металлических денег, на практике эта система способствует уменьшению количества банкнот в каждом случае утечки золота, другими словами, способствует тому, чтобы экспорт драгоценных металлов осуществлялся за счет действительного сокращения денежного обращения. При этом предполагается, что при чисто металлическом денежном обращении все происходило бы именно так. Эта теория и ее практические рекомендации применимы лишь к случаю, когда отлив золота порождается ростом цен, вызванным необоснованным расширением денежного обращения или кредита. Ни к какому другому случаю она неприменима.
Когда утечка золота является последним звеном в целой цепочке последствий, вызванных расширением денежного обращения или таким расширением кредита, которое по своему влиянию на цены равносильно увеличению массы денег в обращении, то допущение о том, что при чисто металлическом денежном обращении вывозимое золото должно браться за счет обращающегося в стране металла, справедливо. Это связано с тем, что подобная утечка металла, неограниченная сама по себе, будет продолжаться до тех пор, пока денежное обращение и кредит не сократятся. Однако нередко вывоз драгоценных металлов порождается не причинами, влияющими на кредит или обращение, а просто экстраординарным увеличением платежей за границу, вызываемым состоянием товарных рынков или факторами некоммерческого характера. Среди этих причин четыре наиболее важных, примеры неоднократного проявления которых дают последние 50 лет истории Англии. Первая – это чрезвычайные правительственные расходы за границей, как политического, так и военного характера, как, например, в революционной войне или во время недавней Крымской войны. Вторая – это крупный вывоз капиталов для инвестиций за рубежом, как, например, займы и операции в горнорудной промышленности, отчасти способствовавшие наступлению кризиса 1825 г., или американские спекуляции, ставшие главной причиной кризиса 1839 г. Третья причина – неурожай в тех странах, которые снабжают сырьем крупных английских производителей, как, например, неурожай хлопка в Америке, вынудившей Англию в 1847 г. сделать исключительно большие долги, с тем чтобы закупить этот товар по повышенной цене. Четвертая – это неурожай зерна в стране и вызванное этим значительное расширение импорта продовольствия, как это было в 1846 и 1847 гг. Импорт зерна в эти годы превосходил все то, что было до сих пор.
Ни в одном из перечисленных случаев, если бы обращение было металлическим, золото или серебро, вывозимые за границу для одной из упомянутых целей, не обязательно или, может быть, даже вовсе не будут целиком6 взяты из обращения. Их возьмут из тех запасов, величина которых при металлическом обращении всегда весьма значительна, в нецивилизованных странах эти капиталы находятся в руках каждого, кто может накопить их, а в цивилизованных они существуют преимущественно в форме банковских резервов. Тук в своей работе «Исследование основ денежного обращению»* говорит об этом факте, но самым ясным и наиболее удовлетворительным разъяснением его общество обязано Фуллартону. Мне неизвестно, чтобы эта часть теории денежного обращения излагалась столь же полно каким-либо другим автором, поэтому я приведу довольно большой отрывок из этой талантливой работы.
6 [«Целиком» вставлено в 4-м издании (1857 г.).]
* «Inquiry into the Currency Princple».
«Каждый, кто когда-либо жил в одной из азиатских стран, где по сравнению с Европой тезаврация денег происходит в гораздо больших относительно накопленного богатства масштабах и где в силу традиционных представлений о существующей неопределенности и из-за трудности найти для денег безопасное и выгодное помещение такой обычай укоренился гораздо глубже, чем в каком-либо европейском обществе; каждый, кто имел случай лично познакомиться с подобным состоянием общества, легко может вспомнить бесчисленные примеры того, как в период денежных затруднений огромные сокровища воякой монеты извлекались из сундуков частных лиц, соблазненных высокой ставкой процента, и отдавались взаймы на общественные нужды, а вместе с тем и засвидетельствовать ту легкость, с которой эти сокровища вновь исчезали, когда стимулы, выведшие их на свет, переставали действовать. В странах более цивилизованных и богатых, чем азиатские княжества, в странах, где человек не боится привлечь на себя завистливые взгляды властелина внешним блеском богатства, но где обмен товаров все еще ведется почти исключительно посредством звонкой монеты, как, например, в большинстве стран Европейского континента, побуждение собирать драгоценные металлы может быть менее сильно, чем в большинстве азиатских княжеств, но умение накоплять гораздо шире распространено, и поэтому если мы сопоставим абсолютное количество накоплений с численностью населения, то получим, вероятно, для Европы существенно более высокое соотношение; чем для Азии*. В государствах, которые подвергаются вражескому нашествию или в которых социальные условия нестабильны и переменчивы, побуждение к тезаврированию звонкой монеты должно быть, конечно, очень сильно; а в стране, широко ведущей как внутреннюю, так и внешнюю торговлю без сколько-нибудь широкого использования каких-либо банковских заменителей денег, запасы золота и серебра, необходимые для обеспечения регулярности платежей, должны сами по себе поглощать из обращения определенную часть звонкой монеты, размеры которой было бы нелегко определить.
* Из бесспорных фактов известно, что запасы денег, всегда находившиеся на руках у французских крестьян, с незапамятных времен, часто превышают такую сумму, существование которой едва ли можно себе представить, и, как недавно было установлено, даже в такой бедной стране, как Ирландия, мелкие фермеры порой обладают сокровищами, совершенно несоизмеримыми с их видимыми средствами к существованию.
В Англии, где банковская система доведена до таких размеров и совершенства, какие неизвестны ни в какой другой части Европы, и где, можно сказать, она способствовала вытеснению звонкой монеты из повсеместного употребления, за исключением разве лишь розничной торговли и платежей во внешней торговле, уже нет побуждений накапливать деньги в качестве сокровищ, и все эти накопления помещены в банки или, точнее сказать, в Английский банк. Однако во Франции, где обращение банкнот все еще ограниченно, количество золотых и серебряных монет составляет, по современным оценкам, огромную сумму – 120 млн. ф. ст., и эта оценка вполне правдоподобна. С полным основанием можно предполагать, что очень большая часть его, возможно даже преобладающая часть этого богатства, хранится в форме сокровищ. Если вы предъявите французскому банкиру к оплате вексель на 1000 фр., он вынесет вам из своего хранилища опечатанный мешок с серебром. И не только банкир, но и каждый коммерсант и торговец вынужден держать у себя соответствующий его средствам запас звонкой монеты, достаточный не только для его обычных расходов, по и для удовлетворения неожиданных требований. Мы получили немало подтверждений тому, что количество звонкой монеты, собранное в этих бесчисленных хранилищах не только во Франции, но и во всех странах Европейского континента, в которых банковские институты либо новее отсутствуют, либо плохо организованы, не просто значительно само по себе, но и может быть оттуда извлечено и в больших объемах перемещаться из одной страны в другую, оказывая незначительное, а может быть, и вовсе не оказывая влияния на цены и не вызывая никаких других существенных изменений». Одним из таких доказательств является примечательный успех, которым сопровождались одновременные усилия нескольких главных стран Европы (России, Австрии, Пруссии, Швеции и Дании), направленные на то, чтобы пополнить государственную казну и заменить металлическими монетами значительную часть обесценившихся бумажных денег, необходимость широкого выпуска которых была вызвана войной. И этот успех имел место в то самое время, когда свободный запас драгоценных металлов в мире был уменьшен усилиями Англии восстановить у себя металлическое обращение... Не может быть никаких сомнений в том, что эти сложные операции отличались чрезвычайно широким размахом, что они были завершены без сколько-нибудь чувствительного ущерба для торговли или общественного благосостояния или вообще без какого-либо другого последствия, если не считать некоторого временного изменения вексельного курса и того, что частные сокровища, накопленные во всей Европе во время войны, должны были послужить главным источником, из которого черпалось все это золото и серебро. Мне кажется, что, стоит только хорошенько представить колоссальный излишек металлического богатства, который, как свидетельствуют подобные факты, постоянно существует и который, несмотря на свое сонное и инертное состояние, всегда готов пробудиться к деятельности при первых же признаках достаточно значительного расширения спроса, и тогда нельзя не согласиться с тем, что рудники могут быть закрыты на многие годы и добыча металлов совершенно прекратится, а между тем меновая стоимость металла претерпит едва ли заметное изменение»*.
* «Regulation of Currencies», р. 71-74.
Сопоставляя это с теорией денежного обращения и доводами ее защитников, Фуллартон пишет: «Можно вообразить*: они предполагают, будто бы золото, предназначенное для вывоза из страны с исключительно металлическим обращением, по мелочам собирается на ярмарках, рынках или из выручки оптовых и розничных торговцев. Они никогда даже не намекают на существование такой вещи, как огромные запасы металла в виде сокровищ, хотя именно от использования этих запасов зависит вся система международных платежей в странах, в которых обращается звонкая монета, тогда как, по их мнению, совершенно невозможно, чтобы деньги, накопленные в виде сокровищ, влияли на цены. Мы по опыту знаем, какие огромные платежи золотом и серебром могут иногда производить страны с чисто металлическим денежным обращением без малейшего ущерба для внутреннего благосостояния. Откуда же они берут средства для таких платежей, если не из денег, накопленных в виде сокровищ? Посмотрим теперь, какое воздействие могла бы оказать на денежный рынок страны необходимость осуществить внешний платеж в несколько миллионов фунтов стерлингов, когда средством реализации всех сделок служат исключительно драгоценные металлы. Конечно, подобная необходимость могла бы быть удовлетворена только путем перевода капитала, но разве конкуренция за обладание капиталом, необходимым для перевода, вызванного этой необходимостью, не привела бы неизбежно к росту рыночной ставки процента? Если бы этот платеж должно было произвести правительство, не оказалось бы оно вынужденным выпустить новый заем на условиях, более обычного льготных для заимодавцев?» А если бы этот платеж должны были произвести торговцы, не сделали бы они это за счет банковских вкладов или резервов, которые они при отсутствии банков держат у себя, или не были бы они вынуждены получить необходимую сумму звонкой монеты, выступая на денежном рынке в качестве заемщиков? «И разве все это влияло бы неизбежно на денежные запасы, хранимые в виде сокровищ, и не привело бы в движение часть золота и серебра, накапливаемых профессиональными заимодавцами, иногда со специальным расчетом воспользоваться подобной возможностью извлечь выгоду из своих сокровищ?..
* Ibid., р, 139-142.
В последнее время [1844 г.] платежный баланс почти со всей Европой уже около четырех лет был благоприятным для Англии и золото поступало в страну столь широким потоком, что вновь поступившее количество его достигло неслыханной суммы – примерно 14 млн. ф. ст. А между тем слышна ли была за все это время хоть одна жалоба на сколько-нибудь серьезные затруднения, причиненные этим жителям континента? Стали ли там цены гораздо ниже, чем в Англии? Снизилась ли заработная плата, пострадали ли торговцы от всеобщего обесценения их запасов? Ничего подобного не случилось. Коммерческие и денежные операции везде протекали гладко и спокойно, а, в частности, повышение доходов и расширение торговли во Франции свидетельствуют о продолжающемся росте благосостояния страны. В самом деле сомнительно, чтобы даже такая большая утечка золота уменьшила Хотя бы на один наполеондор ту часть металлического богатства страны, которая действительно находится в обращении. И также было очевидно, судя по спокойному состоянию кредита, что все это время не только не прекращалось поступление звонкой монеты, необходимое для ведения дел на рынке розничной торговли, но что и запасов ее было достаточно, чтобы обеспечивать все условия для осуществления регулярных торговых платежей. Самая существенная черта металлической системы – это то, чтобы запасы звонкой монеты, хранимые в форме сокровищ, при любых случайностях позволяли достигать двух целей: чтобы они, во-первых, давали необходимое для вывоза количество металлов и, во-вторых, поддерживали бы внутреннее обращение на необходимом уровне. При такой системе каждый торговец, у которого в рамках его обычной деятельности нередко возникает необходимость переводить значительные суммы металлических денег за границу, должен либо держать у себя сокровище достаточной величины, либо иметь возможность занять у других сумму, достаточную не только для того, чтобы переводить нужные суммы, но и для непрерывного осуществления своих обычных сделок внутри страны».
В стране, где кредит достигает таких больших размеров, как в Англии, единственный большой запас звонкой монеты, находящийся в одном учреждении – Английском банке, заменяет собой во всем, что касается драгоценных металлов, множество отдельных денежных запасов других стран. Следовательно, принцип теории денежного обращения требовал бы, чтобы вся та утечка металла из страны, которая при чисто металлическом обращении происходила бы за счет денежных запасов, хранящихся в форме сокровищ, могла свободно совершаться из резервов Английского банка; не следовало бы для прекращения этой утечки принимать никаких мер: ни уменьшать массы находящихся в обращении денег, ни сокращать кредит. И против этого нельзя было бы выдвинуть никакого обоснованного возражения, если бы отлив золота не принимал размеров, угрожавших полным истощением резервов и, следовательно, прекращением платежей; это та опасность, против которой можно принять соответствующие меры предосторожности, потому что в рассматриваемых нами случаях отлив золота для внешних платежей составляет определенную величину и прекращается сам собой по мере осуществления этих платежей. При всех системах принимается, что обычный резерв Английского банка должен превышать ту предельную величину, которой, как показывает опыт, может достичь утечка металла. Фуллартон предельной величиной этого резерва называет 7 млн. ф. ст., но Тук рекомендует, чтобы он в среднем составлял 10 млн. ф. ст., а в последней публикации – 12 млн. ф. ст.7. В этих условиях обычный резерв, который бы никогда не использовался для дисконтирования, но сохранялся исключительно для совершения платежей в обмен на банкноты или чеки, был бы достаточен для преодоления такого рода кризиса, который протекал бы без дополнительных трудностей, называемых сокращением кредита или обращения. Но это как раз и является наиболее выгодным в данном случае denouement (исход дела, развязка), который не только совместим с открыто провозглашаемым принципом системы, но и прямо требуется им. Защитники же системы считают ее большим достоинством то, что она не допускает подобного исхода дела. Они превозносят то, что при первых признаках вывоза драгоценных металлов (какими бы причинами он не вызывался и независимо от того, привел бы он или нет к сокращению кредита при металлическом обращении) Английский банк сразу же оказывается вынужденным сокращать выдачу ссуд. И вспомним, что это происходит тогда, когда нет ни спекулятивного роста цен, который нужно корректировать, ни необычного расширения кредита, который вызвал бы необходимость его сокращения, а единственной причиной появления спроса на золото являются внешние платежи правительства или значительные закупки зерна, обусловленные неурожаем.
7 [Остальная часть этого абзаца была включена в 6-е издание (1865 г.) вместо следующего текста оригинала: «Механизм новой системы требует, чтобы это осуществлялось силой, что не только не нужно, но и отвергается его принципами. Любое изъятие металла для вывоза, каковы бы ни были его причины и независимо от того, влияет ли оно в условиях металлического обращения на оборот или нет, в настоящее время принудительно осуществляется только за счет этого источника. Обращение банкнот и чеков или других долговых обязательств Английского банка должно быть уменьшено на величину вывозимого металла, даже если она превышает 7 млн. или 10 млн. ф. ст. И это происходит – вспомним – тогда...» и т. д.]
Предположим даже8, что этот резерв окажется недостаточным для покрытия внешних платежей и средства для их осуществления придется взять из ссудного капитала страны, вследствие чего ставка процента вырастет. В таких условиях некоторое стеснение денежного рынка станет неизбежным, но оно еще усугубляется выделением в банке двух департаментов: банковского и эмиссионного. Обычно представляют дело так, как будто бы закон оказывает лишь одностороннее действие, а именно будто бы он препятствует Английскому банку, когда последний отдает, скажем, на 3 млн. ф. ст. слитков в обмен на свои банкноты на ту же сумму, вновь выпускать их в порядке выдачи ссуд, осуществления операций по дисконтированию или для других целей. Однако в действительности закон оказывает более широкое влияние. Хорошо известно, что утечка золота затрагивает прежде всего деятельность банковского департамента. Банковские вклады образуют массу незанятого, свободного капитала страны: капитал, необходимый для осуществления платежей за границу, почти всегда получают путем востребования вкладов. Допустим, что требуемая сумма равна 3 млн. ф. ст. Банкноты на сумму 3 млн. ф. ст. берутся из банковского департамента (непосредственно или через частных банкиров, которые держат основную массу своих резервов в Английском банке). Полученные таким образом банкноты представляются В эмиссионный департамент и обмениваются там на золото для вывоза. Таким образом, вывоз из страны только 3 млн. ф. ст. Означает уменьшение средств банка фактически на 6 млн. ф. ст. Величина вкладов уменьшилась на 3 млн. ф. ст., и резервы эмиссионного департамента сократились на такую же сумму. Пока Акт 1844 г. остается в силе, оба департамента не могут помочь друг другу даже в случае острой необходимости; каждый из них вынужден принимать свои собственные меры предосторожности для обеспечения своей безопасности. Поэтому все те меры, которые при старой системе потребовалось бы принять по причине вывоза 6 млн. ф. ст., теперь уже необходимы при вывозе только 3 млн. ф. ст. Эмиссионный департамент охраняет свои интересы способом, предписанным законом: не выпуская вновь возвращенные ему банкноты в сумме 3 млн. ф. ст. Банковский же департамент должен принять меры для пополнения своего резерва, уменьшившегося на 3 млн. ф. ст. Поскольку его долги уменьшились на 3 млн. ф. ст. В силу изъятия вкладов на эту сумму, то и его резерв, который в соответствии с банковскими обычаями должен составлять одну треть суммы долговых обязательств, уменьшится на 1 млн. ф. ст. Но другие 2 млн. ф. ст. банк должен получить за счет невозобновления ссуд на эту сумму после их погашения. Он должен не только повысить ставку процента, по и любыми путями уменьшить на 2 млн. ф. ст. Общую сумму учитываемых им долговых обязательств или продать ценные бумаги на эту сумму. Столь насильственное обращение с денежным рынком в целях пополнения банковского резерва обусловлено существованием Акта 1844 г. Если бы не было ограничений, установленных этим законом, Английский банк, вместо того чтобы сокращать сумму учитываемых им долговых обязательств, мог бы просто переместить 2 млн. ф. ст. золотом или банкнотами из эмиссионного департамента в банковский, разумеется не для того, чтобы ссужать их клиентам, а для обеспечения платежеспособности последнего на случай нового неожиданного востребования вкладов. И если утечка золота не будет продолжаться и не достигнет таких размеров, которые вызывают опасение того, что она превысит стоимость всего золота, находящегося в резервах обоих департаментов, у банка не появится необходимость в период затруднений в области торговли лишать ее обычного объема ссуд, предоставляемых по ставке процента, соответствующей возросшему спросу*.
8 [Текст от этого места и до конца параграфа переписан для 4-гo издания (1857 г.), а примечания добавлены в 5-м издании (1862 г.).]
* [1862 г.] То, что я назвал «Двойным действием утечки драгоценных металлов», вызвало странные недоумения: подумали, будто бы я утверждаю, что Английский банк вынужден выдавать 6 млн. ф. ст. из своих средств при утечке, равной всего 3 млн. ф. ст. Такое утверждение в высшей степени абсурдно, чтобы его стоило опровергать. Вывоз золота оказывает двойное влияние не на финансовое положение самого банка, а на меры, принимаемые банком для его прекращения. Хотя сам банк не становится беднее, его два резерва – резерв банковского и резерв эмиссионного департаментов – при утечке, равной 3 млн. ф. ст., уменьшаются на 3 млн. ф. ст. каждый. И поскольку автономность этих отделений вызывает необходимость в том, чтобы каждое из них в отдельности было таким же сильным, каким они должны были бы быть вместе, если бы могли оказывать друг другу помощь, то воздействие банка на денежный рынок при утечке 3 млн. ф. ст. должно быть таким же мощным, каким оно было бы при выводе 6 млн. ф. ст. В рамках старой системы. Так как резерв банковского департамента меньше, чем он был бы в других условиях, на всею стоимость слитков эмиссионного департамента, и так как вся сумма необходимого для вывоза золота падает вначале на этот уменьшенный резерв, то давление всей этой суммы на половину резерва станет ощущаться в той же мере и потребует для своего прекращения столь же энергичных мер, как при воздействии двойной суммы на целый резерв. Как я говорил в другом месте («Evidence before the Committee of the House of Commons он the Bank Acts, 1857»), «это все равно что запретить человеку, которому необходимо поднять тяжесть, использовать сразу обе руки и разрешить использовать каждую руку отдельно; в этом случае было бы необходимо, чтобы каждая рука была такой же крепкой, как две вместе».
Могут возразить – и я отдаю себе отчет в этом, – что, допуская, чтобы подобного рода утечка металла свободно оказывала влияние на резерв банка до тех пор, пока она не прекратится сама собой, мы не предотвратим, а только отсрочим сокращение массы денежных знаков, находящихся в обращении, и кредита, поскольку если бы ограничение эмиссии для прекращения утечки не было установлено с самого начала, то потребовалось бы такое же или еще более жесткое ограничение впоследствии, чтобы путем воздействия на цены вернуть это громадное количество золота, необходимое для пополнения банковского резерва. Но в этом возражении упущено из виду несколько моментов. Во-первых, золото можно вернуть и не прибегая к снижению цен, с помощью такого более быстрого и удобного средства, как повышение ставки процента, не вызывающее падения никаких цен, кроме цен на ценные бумаги. И продажа английских ценных бумаг иностранцам, и пересылка за границу для продажи иностранных ценных бумаг, находящихся в Англии, – обе эти операции использовались в широких масштабах во время торговых затруднений 1847 г. и не только остановили отлив золота за границу, но даже повернули поток вспять и возвратили металл обратно. Следовательно, золото было возвращено посредством не сокращения количества денег, находящихся в обращении, а уменьшения количества выдаваемых ссуд. Но и это последнее условие не всегда абсолютно необходимо, потому что вовсе не нужно, чтобы золото возвращалось с такой же быстротой, с какой оно ушло. Значительная часть, по всей вероятности, возвратилась бы обычным торговым путем в виде оплаты экспортируемых товаров. Добавочная прибыль (extra gains), полученная иностранными торговцами и производителями от дополнительных платежей, поступивших из Англии, по всей вероятности, была бы отчасти израсходована на расширение закупок английских товаров как для потребления, так и для спекуляций, хотя этот результат может и не проявиться настолько быстро, чтобы с самого начала была устранена необходимость пересылать золото. Эти дополнительные покупки изменили бы платежный баланс в пользу Англии и постепенно возвратили бы часть вывезенного золота, а оставшаяся часть, вероятно, была бы возвращена без сколько-нибудь значительного увеличения ставки процента в Англии, в силу ее падения в иностранных государствах, вызванного прибавкой нескольких миллионов фунтов стерлингов золотом к скудному капиталу этих стран. Правда, при том положении тещей, которое установилось после открытия новых месторождений золота, когда громадное Количество золота, ежегодно добываемого в Австралии, и значительная часть золота, добываемого в Калифорнии, распределяются по другим странам через Англию и редкий месяц проходит без новых больших поступлений металла, резервы Английского банка могут пополняться и без возвращения вывезенного золота. В таком случае необходим только перерыв в вывозе золота, и то лишь кратковременный.
По этим причинам мне представляется, что, несмотря на полезное влияние Акта 1844 г. на начальном этапе подобного рода торгового кризиса (т. е. вызванного чрезмерной спекуляцией), он в целом обостряет перевороты, происходящие в торговле. Под действием этого акта сокращение кредита не только усугубляется, но и становится более частым. «Предположим, – пишет Джордж Уолкер в одной из ярких, беспристрастных и убедительных статей, помещенных в Аberdeen Нerald и составляющих один из лучших за все время материалов по этому вопросу, – что из 18 млн. золотом 10 млн. находятся в эмиссионном департаменте, а 8 млн. – в банковском. Результат будет тот же, как и при металлическом обращении: резерв в 8 млн. Вместо 18 млн. ...Влияние Акта 1844 г. проявляется в том, что характер действий банка при утечке золота должен определяться не суммой золота в его подвалах, а той частью золота, которая принадлежит банковскому департаменту. Распоряжайся банк всем золотом, он мог бы найти излишки, сокращать кредит или понижать цены, если после окончания утечки останется достаточный резерв. Но поскольку в его распоряжении находится только резерв банковского департамента, Английский банк должен, действуя в столь узких рамках, противодействовать утечке золота принятием более или менее энергичных контрмер в ущерб торговому миру; и если он не сделает этого, то результатом будет разорение и банкротство. Следовательно, Акт 1844 г. вызывает чрезмерные и частые колебания ставки процента. С 1847 г., когда стало совершенно ясным действительное положение Английского банка, было признано необходимым в качестве меры предосторожности, чтобы каждое изменение резерва сопровождалось изменением ставки процента». Поэтому, чтобы сделать Акт 1844 г. безвредным, было бы необходимо в дополнение ко всему золоту, находящемуся в эмиссионном департаменте, оставлять в банковском департаменте такой резерв золота, который при старой системе был бы достаточен для обеспечения деятельности обоих департаментов.
§ 5. Остаются еще два относящихся к обращению банкнот вопроса, которые были предметом широкого обсуждения в последние годы. Спрашивается, должна ли привилегия выпуска банкнот принадлежать одному-единственному органу, подобному Английскому банку, или эмитентов может быть несколько; а при последнем допущении нужно ли и желательно ли принимать какие-либо особые меры предосторожности для защиты держателей банкнот от потерь, вызываемых неплатежеспособностью эмитентов.
Ряд предыдущих соображений привел нас к выводу, что банковские билеты по сравнению с другими формами кредита имеют меньшее значение, чем то, какое признает за ними общераспространенное мнение. Поэтому вопросы регулирования столь небольшой части общей массы кредита не могут казаться нам сейчас такими важными, какими они иногда представляются. Однако банкноты обладают одной весьма специфической особенностью – они представляют собой единственную форму кредита, достаточно удобную для всех потребностей обращения и могущую вполне заменить металлические деньги во внутреннем обращении, хотя расширение использования чеков все более и более способствует тому, что количество банкнот уменьшается, подобно тому как сокращалось бы количество находившихся в обращении соверенов или других монет, которые в случае упразднения банкнот заняли бы их место. Но несомненно одно, а именно, что еще долгое время будет выпускаться значительное количество банкнот везде, где существует необходимая степень доверия в торговле и разрешено их свободное использование. Поэтому исключительная привилегия их эмиссии становится источником большого денежного дохода, если принадлежит правительству или другому единственному органу. Возможно и желательно, чтобы эту выгоду получала нация в целом. И если управление обращением банкнот должно быть делом чисто механическим и всецело подчиненным определенному принципу, как это установлено Актом 1844 г., то нет видимых причин для того, чтобы этот механизм работал на пользу частных эмитентов, а не государственной казны. Но если будет избран план, оставляющий вопросы регулирования масштабов эмиссии на усмотрение эмитентов, то тогда будет нежелательно, что, бы эта деликатная обязанность была добавлена к постоянно возрастающему числу функций правительства и чтобы внимание государственных деятелей отвлекалось от гораздо более важных дел постоянными просьбами и всевозможными нападками, от которых никогда не избавлены считающиеся ответственными за все, даже самые незначительные, действия, связанные с регулированием денежного обращения. Было бы лучше, чтобы казначейские билеты, свободно обмениваемые на золото, выпускались в определенном количестве, не превышающем минимальную сумму обращающихся банкнот, и чтобы остальную часть эмиссии, которая может потребоваться, обеспечивали один или несколько частных банков. Можно также установить, чтобы такой орган, как Английский банк, мог снабжать всю страну банкнотами с условием ссудить правительству банкнот на сумму 15-20 млн. ф. ст. без процентов. Это дало бы государству такую же денежную выгоду, как если бы оно само выпустило банкноты на эту сумму.
В вину системе, допускающей множество эмитентов и существовавшей в Англии до 1844 г. и с некоторыми ограничениями существующей до сих пор, вменяется то, что конкуренция между различными банками, выпускающими банкноты в обращение, побуждает их чрезмерно увеличивать их выпуск. Но мы видели, что возможность банкиров увеличивать выпуск своих банкнот и размеры вызываемого этим ущерба совершенно ничтожны по сравнению с имеющей хождение преувеличенной оценкой их. Как отметил Фуллартон*, чрезмерное обострение конкуренции между банками, вызванное созданием акционерных банков, – конкуренции зачастую безрассудной, доказало полную невозможность увеличить общую массу находящихся в обращении банкнот; напротив, эта масса в действительности уменьшилась. Если нет каких-либо особых оснований для ограничения свободы промышленности, общее правило должно оставаться в силе. Мне представляется желательным, однако, сохранить одно такое крупное учреждение, как Английский бани, отличающееся от других банков-эмитентов тем, что оно одно обязано производить оплату своих банкнот золотом, в то время как остальным банкам предоставлялась свобода платить за свои банкноты банкнотами этого центрального органа. Цель этого – оставить одно учреждение, ответственное за поддержание резерва драгоценных металлов, достаточного для удовлетворения всех возможных внешних платежей. Распределение этой ответственности между несколькими банками не позволит эффективно нести ее ни одному из них. А если же один из них и будет вынужден нести эту ответственность, то резервы металла, сохраняемые остальными банками, образуют капитал, остающийся без употребления, чего можно было бы избежать, разрешив банкам по желанию оплачивать свои банкноты банкнотами Английского банка.
* См. р. 89-92.
§ 6. Остается выяснить, необходимы ли при множественности банков-эмитентов особые меры предосторожности для защиты держателей банкнот от последствий прекращения платежей этими учреждениями. До 1826 г. не платежеспособность эмиссионных банков была частым и очень серьезным злом, нередко навлекавшим бедствие на всю страну и одним ударом лишавшим предусмотрительных хозяев результатов длительного и трудного процесса сбережения. Это явилось одной из главных причин, побудивших парламент в том году запретить выпуск банкнот достоинством ниже 5 ф. ст., чтобы по крайней мере трудящиеся классы по возможности меньше подвергались этим потрясениям. В качестве дополнительной меры предполагалось предоставить держателям банкнот преимущество перед остальными кредиторами или требовать от банкиров вносить в залог государственные и прочие ценные бумаги на всю стоимость всей суммы выпущенных банкнот. Необеспеченность прежнего банкнотного обращения Англии отчасти была результатом влияния акта, который в интересах предоставления монополии банковской деятельности Английскому банку запретил и в Лондоне, и в провинции учреждать как депозитные, так и эмиссионные банки с числом компаньонов более шести. Тем самым учреждение солидных банковских институтов превращалось в уголовное преступление. Действие этого акта, типичного образчика старой системы монополий и ограничений, было отменено в 1826 г. В отношении как депозитных, так и эмиссионных банков по всей стране, кроме района, очерченного радиусом в 65 миль вокруг Лондона, а в 1833 г. оно было отменено в отношении депозитных банков и в этом районе также9. Была надежда, что начавшееся после этого учреждение многочисленных акционерных банков создает более надежное денежное обращение и что благодаря им банковская система Англии станет почти такой же безопасной для общества, как и шотландская система (при которой банковская деятельность была всегда свободной) в течение двух последних веков. Однако недавние почти невероятные примеры безрассудного и мошеннического управления этими учреждениями (впрочем, в некоторых наиболее выдающихся случаях виновными оказались не эмиссионные банки) слишком ясно показали, что по крайней мере к югу от Твида использование акционерного принципа в банковском деле не служит столь надежной гарантией, какой его с такой уверенностью считали прежде. Поэтому сейчас трудно бороться с убеждением, что, допуская наличие множества эмиссионных банков, в качестве непременного условия необходимо требовать какого-то специального обеспечения в интересах держателей банкнот.
9 Последняя часть абзаца была включена в 4-е издание (1857 г.) вместо следующего текста оригинала (1848 г.): «Создание после этого многочисленных акционерных банков, выпускавших более надежные деньги, сделало для всех частных банков практически невозможным сохранение обращения их банкнот, пока их капитал и деятельность не добьются большего доверия. И хотя во многих случаях деятельность акционерных банков дает примеры плохого управления (к эмиссионной деятельности это относится меньше, чем к депозитной), случаи банкротства этих банков чрезвычайно редки, и еще реже случаи, когда в конечном счете кто-нибудь, кроме акционеров, нес потери. В настоящее время банковская система Англии безопасна, как и шотландская (при которой банковская деятельность была всегда свободной) в течение двух последних веков, и законодательные органы могли бы, не опасаясь отрицательных последствий, по крайней мере такого рода, отменять свои запреты (никогда не распространявшиеся на Шотландию), касавшиеся одно– и двухфунтовых банкнот. Я не могу поэтому считать совершенно необходимым учреждение специального обеспечения для держателей банкнот. Действительная защита интересов всех кредиторов – это хороший закон о не платежеспособности (как часть законодательства, в настоящее время постыдно недостаточного) и полная гласность по крайней мере по отношению к акционерным компаниям; придание гласности их эмиссионной деятельности в настоящее время вполне оправданно, но это только небольшая часть того, что государство вправе потребовать от них в обмен на разрешение создавать акционерные компании и их правовое признание в качестве коллективных органов».
§ 1. В лексиконе теории меркантилизма, язык и концепции которой до сих пор остаются основой того, что может быть названо политической экономией торгующих классов (в отличие от политической экономии покупателей, или потребителей), нет выражения более распространенного и грозного, чем выражение «продажа по пониженным ценам» (underselling). Продавать товар дешевле, чем продают его другие, и не позволять им сбивать свою цену – об этом говорилось и говорится так часто, как будто в этом единственный смысл существования производства и товарообмена. Господствующие среди народов чувства торгового соперничества веками преобладали над пониманием общей выгоды, получаемой торговыми странами от процветания друг друга, и этот коммерческий дух – который в наше время служит одной из сильнейших преград для войн, – в течение определенного периода европейской истории был их главной причиной.
Даже и при нынешней возможности более просвещенного взгляда на сущность и последствия мировой торговли некоторое, хотя относительно и небольшое, место должно быть се же отведено факту торгового соперничества. Как и отдельные торговцы, нации тоже могут на рынках одних товаров выступать в качестве конкурентов с противоположными интересами, на других – быть в более выгодных взаимоотношениях: покупать товары друг у друга. Выгода торговли состоит не в продаже товаров, как думали одно время. Наоборот, поскольку продажа товаров служит средством приобретения покупаемых товаров, нация лишается действительной выгоды торговли – импорта, если не сумеет побудить другие нации взять какие-либо ее товары в обмен; и в той степени, в какой конкуренция других стран заставит ее продавать свои товары дешевле под угрозой вообще их не продать, импорт, получаемый от внешней торговли, обходится ей дороже.
Эти моменты уже освещались, хотя и мимоходом, в некоторых предыдущих главах. Однако ввиду огромного места, занимаемого этой темой, как раньше, так и в настоящее время, в экономических трудах, а также в практических заботах политиков, с одной стороны, торговцев и промышленников – с другой, желательно, прежде чем оставить вопросы международного обмена, добавить еще несколько замечаний о том, чтó позволяет или не позволяет одним странам продавать дешевле, чем другие.
Одна страна может сбивать цену других стран-вплоть до вытеснения с данного рынка – только при двух условиях. Во-первых, она должна обладать известным преимуществом в производстве экспортируемого товара, преимуществом не абсолютным (как уже пояснялось, и весьма подробно), но относительно других товаров; и, во-вторых, соотношение спроса этой страны и страны, покупающей у нее, и соответственно соотношение интернациональных стоимостей между этими странами должны быть такими, чтобы покупающая страна получала больше полной торговой выгоды, получаемой страной, конкурирующей с первой; в противном случае конкурирующая страна сможет удержаться на рынке.
Вернемся к условному примеру с торговлей сукном и полотном между Англией и Германией. Англия способна производить с одинаковыми издержками 10 ярдов сукна или 15 ярдов полотна, а Германия – с такими же издержками – 20 ярдов полотна, и эти два товара обмениваются этими странами в какой-то средней пропорции, скажем 10:17. Торговля Германии на английском рынке не может быть подорвана (to undersell), и Германия не может быть вытеснена с английского рынка, если конкурирующая страна не предложит не просто больше 17, но больше 20 ярдов полотна за 10 ярдов сукна. В противном случае конкуренция только обяжет Германию платить дороже за сукно, но не лишит ее возможности экспортировать полотно. Вытеснить Германию с рынка может только та страна, которая, прежде всего, способна производить полотно с меньшими, чем Германия, издержками по отношению к сукну; и, кроме того, она должна обладать таким спросом на сукно или другие английские товары, который заставит ее – даже когда она полностью овладеет рынком – предоставлять Англии большую выгоду, чем может дать Германия, даже полностью отказавшись от своей выгоды, т. е., например, 21 ярд к 10. Если же этого не произойдет, если, например, после вытеснения Германии равенство международного спроса установится при соотношении 18:10, то Германия сможет снова включиться в конкуренцию. В этом случае Германия перестанет быть страной, у которой перебили цену, и окажется возможной пропорция – например, 19:10, – при которой обе страны будут удерживать свои позиции и продавать Англии достаточно полотна, чтобы оплатить сукно или другие английские товары, на которые они предъявляют спрос в этих по-новому уравновешенных условиях взаимного обмена. Точно также и Англию как экспортера сукна может вытеснить с германского рынка только такая страна, которой большее преимущество в производстве сукна позволит (и которую интенсивность ее спроса на германскую продукцию заставит) предлагать 10 ярдов сукна не просто меньше, чем за 17, но меньше, чем за 15 ярдов полотна. Тогда Англия не сможет продолжать торговлю, не неся убытков, или – при любой более высокой пропорции – Англия просто должна будет давать Германии больше сукна за меньшее количество полотна, чем раньше.
Из этого следует, что беспокойство по поводу возможности быть навсегда вытесненным с рынка рассеивается очень легко. Грозит не потеря торговли, а лишь мелкое неудобство от уменьшения ее выгодности – главным образом для потребителей иностранных товаров, но не для производителей или продавцов экспортируемых товаров. Если какая-то страна в тот или иной период продает сукно чуть дешевле, чем могут себе позволить английские производители при существующем состоянии цен в Англии, – это еще не причина для беспокойства. Допустим, что им временно перебили цену, и их экспорт уменьшился. Импорт превысит экспорт, произойдет новое распределение драгоценных металлов, цены упадут и, поскольку все денежные расходы английских производителей уменьшатся, они смогут (если не сложится положение, описанное в предыдущем абзаце) снова конкурировать со своими соперниками. Потери, которые понесет Англия, лягут не на экспортеров, а на тех, кто потребляет импортные товары: уменьшится величина их денежных доходов, и они должны будут платить ту же, а то и бóльшую цену за все товары, производимые в других странах.
§ 2. Такой я представляю себе правильную теорию, или обоснование, подрыва цены. Дальше будет показано, что эта теория не принимает в расчет ряд моментов, о которых мы чаще, чем о других, слышим при обсуждении причин вытеснения той или иной страны с рынка.
Согласно изложенному учению, цена ни одного товара данной страны не может быть сбита, если конкурирующая страна не получит более мощный стимул для помещения своего труда и капитала в производство данного товара, а такой стимул порождается только более значительным сбережением труда и капитала, разделяемым между нею и ее клиентами и ведущим к большему росту совокупного мирового продукта. Поэтому, хотя данной стране подрыв ее цены и приносит потери, для мира в целом он означает большой выигрыш: замещающая торговля экономит больше человеческого труда и капитала и больше прибавляет к общему богатству, чем та, которую она замещает. Его бесспорное преимущество состоит в том, что он позволяет производить товар лучшего качества или с меньшими издержками труда (относительно других товаров), а если не с меньшими издержками, то за меньшее время – с меньшей задержкой применяемого капитала. Это может быть связано с естественными преимуществами (почвы, климата, рудных запасов), бóльшими способностями (естественными или приобретенными) работников, лучшим разделением труда и лучшими инструментами или механизмами. Однако рассматриваемая теория не оставляет места для более низкой заработной платы – излюбленного аргумента в общепринятых теориях. Мы постоянно слышим о невыгодном положении, в которое ставят английских производителей меньшие расходы их зарубежных конкурентов на заработную плату. Эта более низкая заработная плата, говорят нам, позволяет конкурентам продавать по более низким ценам и вытеснять английских производителей со всех рынков, на которых они не используют искусственные защитные меры.
Прежде чем проанализировать принципиальную основу этого мнения, следовало бы обратить внимание на его практическую сторону. Во всех ли отношениях, в каких низкий уровень заработной платы, выгоден для капиталиста, оплата промышленного труда в других странах ниже, чем в Англии? Ремесленник Гента или Лиона может получать меньше денег за день, но не выполняет ли он меньшую работу? И если учесть степень продуктивности его труда, обходится ли его труд дешевле его нанимателю? Хотя оплата труда, возможно, и ниже на континенте, разве не являются там издержки на труд (cost of labour) – действительный элемент издержек – почти такими же? Мнение компетентных людей и очень малое различие в норме прибыли между Англией и континентальными странами свидетельствуют о том, что это так. Но если это так, мнение о том, что цены английских производителей могут быть сбиты конкурентами последних на континенте, абсурдно. Такое предположение prma facie (прежде всего) допустимо лишь по отношению к Америке. В Америке заработная плата намного выше, чем в Англии, если заработной платой мы называем дневной заработок наемного работника, однако производительная сила американского труда также намного выше и в сочетании с благоприятными условиями осуществления труда она стоит покупателю столько, что издержки на труд в Америке оказываются ниже, чем в Англии, – на это указывает тот факт, что уровень прибыли и ставки процента там выше1.
1 [До 6-го издания (1865 г.) заключительная фраза оканчивалась так: «...это подтверждается тем фактом, что уровень прибыли и ставки процента там гораздо выше».]
§ 3. Но действительно ли низкая заработная плата даже в смысле низких издержек на труд позволяет стране продавать дешевле на внешнем рынке? Я имею в виду, конечно, средний уровень заработной платы для всей производственной деятельности в стране.
Если в некоторых отраслях, работающих на экспорт, искусственно или причинами случайного характера поддерживается более низкий уровень заработной платы, чем в общем по стране, это действительно дает преимущества на внешнем рынке. Уменьшаются сравнительные издержки производства этих товаров по отношению к другим товарам, а это дает такой же эффект, как если бы их производство требовало меньшего труда. Возьмем в качестве примера производство некоторых товаров в Соединенных Штатах до Гражданской войны2. Табак и хлопок – две значительные статьи экспорта – производились на основе рабского труда, тогда как в целом продовольственные и промышленные товары производились на базе свободного труда: или самими производителями, или наемными работниками, которым выплачивалась заработная плата. Нет никакого сомнения в том, что в стране, где оплата свободного труда столь высока, применение труда рабов было выгодным для капиталистов, несмотря на его низкую производительность. И в той степени, в какой рабский труд был в производстве названных товаров выгоднее свободного труда, более низкие издержки на труд – хотя и не во всем хозяйстве, а только в этих областях применения труда, – были такой же причиной удешевления продукции и на внутреннем, и на внешних рынках, как если бы оно было достигнуто за счет уменьшения примененного труда. Если бы после освобождения рабов в южных штатах их заработная плата поднялась до уровня оплаты свободного труда в Америке, эта страна была бы вынуждена исключить товары, производившиеся на основе рабского труда, из описка экспортируемых и не смогла бы продавать их на внешних рынках по прежней цене. В настоящее время американский хлопок действительно продается, как правило, по более высокой цене, чем до Гражданской войны. Его прежняя дешевизна была отчасти искусственной, как если бы его производители получали надбавку за производство и экспорт или, если принять во внимание средства его удешевления, как если бы это был украденный товар. Преимуществом, аналогичным по экономическому содержанию, но совершенно иного морального характера обладают домашние мануфактуры, где продукт производится в часы досуга семьей, частично занятой другой деятельностью; такая семья может, независимо от характера этого продукта, продавать его по сколь угодно низкой цене, все еще оправдывающей, по ее мнению, хлопоты, связанные с его производством. В отчете кантона Цюрих, на который у меня уже был случай ссылаться по другому поводу, отмечается: «Сегодня цюрихский работник – ремесленник, а завтра – вновь земледелец, его занятия постоянно сменяются в зависимости от сезона. Ремесленничество и хлебопашество идут рука об руку в неразрывном союзе, в этом соединении двух занятий и состоит секрет того, почему простой и необученный швейцарский ремесленник всегда выдерживает конкуренцию и обогащается; его обширное хозяйство поставлено на прочную экономическую и (что еще важнее) умственную основу. Даже в тех частях кантона, где мануфактуры распространены наиболее широко, только 1/7 всех семей полностью занята ремеслом, 4/7 сочетают его с земледелием. Преимущество этой домашней, и и семейной, мануфактуры состоит главным образом в том, что она совместима с другими видами деятельности, точнее, в том, что она отчасти служит лишь дополнительным занятием. Зимой вся семья занимается ткачеством, но с наступлением весны те, на ком лежат ранние полевые работы, оставляют дом, многие станки останавливаются; по мере того как увеличивается объем полевых работ, члены семьи один за другим выходят на поле, наконец, во время жатвы и в период так называемых «больших работ» все руки заняты на сельскохозяйственных работах, однако при плохой погоде и все свободное время ткацкие работы возобновляются, а при возвращении холодов работники так же постепенно переходят к домашним занятиям, пока не вернутся все»*.
2 [Заключительная часть этого предложения была внесена в 7-е издание (1871 г.); время следующих за ним предложений было изменено с настоящего на прошлое, и было вставлено предложение о цене американского хлопка.]
* Нistorisch-geographisch-statistisches Gemälde der Schweiz, Erstes Heft, 1834, S. 105.
Сравнительные издержки производства, от которых зависит взаимный обмен между странами, в домашней мануфактуре гораздо ниже по отношению к количеству примененного труда. Рассчитывая получить от ткачества только часть (даже самую малую) своих средств к существованию, работник такой мануфактуры может довольствоваться еще меньшим вознаграждением, чем самая низкая заработная плата в том производстве, выручкой от которого работник должен покрывать все расходы на содержание семьи. Работая не для предпринимателя, а для себя, такие производители, можно сказать, вообще не несут издержек, за исключением затрат на ткацкий инструмент и материалы, поэтому пределом дешевизны продукта является не необходимость выжить благодаря этому занятию, а вознаграждение, достаточное, чтобы оправдать использование свободного времени для общества.
§ 4. Эти два примера – применение рабского труда и домашние мануфактуры – объясняют условия, при которых низкая заработная плата позволяет стране продавать свои товары дешевле на внешних рынках и, следовательно, перебивать цену своих конкурентов или избегать подрыва своей цены последними. Однако, когда низкая заработная плата характерна в целом для всех отраслей промышленности, это преимущество теряется. Низкий общий уровень заработной платы никогда не меняется причиной подрыва цен, также как высокий уровень заработной платы никогда не служит для этого препятствием.
Чтобы показать это, мы должны вернуться к элементарному принципу, рассмотренному в одной из предыдущих глав*. Низкий общий уровень заработной платы не приводит к снижению внутренних цен, как и высокий уровень заработной платы не повышает их. Общий уровень цен поднимается от роста заработной платы не больше, чем от одновременного роста трудовых затрат во всех отраслях. Расходы, распространяющиеся в равной степени на все товары, не влияют на цены. Если производитель сукна или режущего инструмента один должен повысить заработную плату работников, цена на его товар поднимется, как если бы он увеличил количество применяемого труда, потому что в противном случае он получит меньшую прибыль, чем другие производители, и не сможет продолжать производство. Но если повышать заработную плату или применять больше труда вынужден каждый производитель, с потерями придется смириться: если они в равной степени затрагивают всех, никто не сможет надеяться избежать их, переменив занятие, поэтому все будут вынуждены пойти на уменьшение прибылей, но цены останутся без изменения. Точно так же не снижаются цены и не повышаются прибыли при общем повышении заработной платы или общем повышении производительности труда. Если общий уровень заработной платы снижается (под заработной платой здесь понимаются издержки на труд), то почему производитель должен из-за этого снижать цену? Могут сказать, что к этому его вынудит конкуренция других капиталистов, которые толпой ринутся в эту отрасль. Но другие капиталисты также выплачивают более низкую заработную плату, и, вступая в конкуренцию с данным производителем, они приобретают не больше, чем уже имеют. Следовательно, ни уровень оплаты, ни количество примененного труда не влияют ни на стоимость, ни на цену производимого товара, за исключением случая, когда они относятся лишь к данному товару, но не к товарной массе в целом.
* См. Выше: кн. III, гл. IV.
Поскольку низкая заработная плата не является причиной низких цен внутри страны, она не приводит к снижению цены них товаров и на внешних рынках. Совершенно ясно, что если в Америке издержки на труд ниже, чем в Англии, то Америка может продавать свои хлопчатобумажные изделия Кубе по более низкой цене и получать при этом такую же прибыль, какую получают английские производители. Но американский ткач будет сравнивать свои прибыли с прибылью не английских ткачей, а других американских капиталистов, которые наравне с ним получают выгоды от низких издержек на труд и, соответственно, более высокую, чем в Англии, прибыль. Этот ткач также должен получить более высокую норму прибыли: на английскую норму прибыли он не согласится. Правда, он может некоторое время довольствоваться и меньшей прибылью и продолжать производство, не перемещаясь в другую отрасль, и та может продолжаться довольно долго при гораздо более низкой прибыльности производства, чем исходная. Страны, в которых низки издержки на труд, а прибыль высока, не обивают этим цены других стран, но они могут более стойко сопротивляться подрыву их цен другими странами, потому что производители могут зачастую мириться с уменьшением прибыльности и даже преуспевать в своей отрасли, не покидая ее. Но на этом их преимущество заканчивается: их сопротивление будет недолгим, если возвращение времен, когда они могли получать прибыль, равную той, которую получают их соотечественники, станет совершенно безнадежным.
§ 5. Существует такая категория производящих и торгующих общин, о которой следует сказать несколько слов дополнительно. Их едва ли можно рассматривать как страны, поддерживающие обмен с другими странами, скорее, это отдаленные аграрные или промышленные хозяйства, принадлежащие более крупной общине. Наши Вест-Индские колонии, например, нельзя считать странами с собственным производительным капиталом. Если бы Манчестер находился не на своем месте, а на скалах Северного моря (сохраняя при этом свою теперешнюю промышленность), он оставался бы не более чем английским городом, а не страной, торгующей с Англией; он просто был бы, как и сейчас, местом, в котором Англия находит удобным держать свои хлопчатобумажные мануфактуры. Точно также и Вест-Индия – это место, где Англия находит удобным держать свое производство сахара, кофе и некоторых других тропических продуктов. Весь применяемый здесь капитал – это английский капитал, почти все отрасли работают на английских потребителей; за пределами этих основных товаров производства почти нет, а эти товары пересылаются в Англию не для обмена на предметы, экспортируемые в колонии и потребляемые их обитателями, а для продажи в Англии с прибылью для хозяев. Поэтому торговля с Вест-Индией едва ли может считаться внешней, она, скорее, напоминает товарообмен между городом и деревней, осуществляемый по принципам внутренней торговли. Норма прибыли в колониях регулируется прибылью в Англии с учетом компенсации за риск и отдаленность предприятий; с этой поправкой стоимость и цена вест-индской продукции на английском рынке должны регулироваться (точнее, должны были регулироваться) подобно стоимости и цене любого английского товара. Последние 12 или 15 лет3 этот принцип все больше теряет свое значение: вначале из-за недостатка предложения, который не мог быть устранен вследствие нехватки труда, – цена поднялась над издержками производства; затем появились новые факторы, связанные с иностранной конкуренцией, и цена некоторых4 островов Вест-Индии была сбита, но не столько тем, что заработная плата на них была выше, чем на Кубе или в Бразилии, сколько тем, что она была выше, чем в Англии, – если бы это было не так, Ямайка могла бы продавать свой сахар по цене Кубы и получать при этом если не кубинскую, то английскую норму прибыли.
3 [Так с 6-гo издания (1865 г.); вместо «10 или 12» в 1-м издапии (1848 г.).]
4 [«Некоторых» вставлено в 5-е пздапис (1862 г.).]
Следует отметить и другую категорию небольших, но в данном случае независимых общин, существующих и богатеющих почти без собственного производства (за исключением производства судов и мореходного снаряжения) с помощью обычной перевозки грузов и торговли entrepôt (транзитная, реэкспортная торговля), – покупая продукцию одной страны, чтобы прибыльно продать ее другой. Примерами таких общин могут служить Венеция и ганзейские города. Случай таких общин очень прост. Они превратили себя свой капитал в средства не производства, а осуществления обмена между производствами других стран. Последние и сами выигрывали от такого обмена: возрастала общая отдача от промышленности, и часть выручки могла быть использована для компенсации транспортных расходов посредников, а еще одна – для вознаграждения на используемый капитал и торговое умение. Сами эти страны не располагали свободным капиталом для таких операций. Когда венецианцы стали торговыми посредниками для всей южной Европы, у них едва ли были конкуренты, поэтому торговый процесс вообще не мог осуществляться без них, а их прибыль поистине не имела пределов, за исключением одного – возможностей и желания невежественных дворян-феодалов раскошеливаться на неведомые предметы роскоши, впервые попадающиеся им на глаза. Позднее возникла конкуренция, и прибыльность этой операции, как и других, подчинилась естественным законам. Транспортировкой торговых грузов занялась Голландия – страна с собственным производством и большим накопленным капиталом. Другие страны Европы, также располагавшие теперь свободным капиталом, могли самостоятельно вести свою внешнюю торговлю, однако, поскольку в Голландии по разным причинам сложилась более низкая национальная норма прибыли, она могла предложить другим странам давать ей меньшую надбавку к исходным издержкам производства, чем требовали их собственные капиталисты, поэтому она захватила преобладающую часть торговых перевозок всех тех стран, которые не сумели удержать их за собой с помощью навигационных актов, принятых, например в Англии специально с этой целью.
§ 1. Мы закончили теперь рассмотрение – в тех пределах, в каких это соответствовало нашим целям и ограничениям, – механизма, с помощью которого продукт страны распределяется между различными категориями ее жителей и который представляет собой не что иное, как механизм обмена, осуществляющегося через закон стоимости и закон цен. Теперь мы закрепим полученные знания, бросив ретроспективный взгляд на предмет распределения. Разделение продукта между тремя классами – наемными работниками, капиталистами и землевладельцами, – если рассмотреть его безотносительно к обмену, зависит от определенных общих законов. Самое время определить теперь, остаются ли эти законы в силе, когда распределение осуществляется посредством сложного механизма обмена и денег или свойства этого механизма модифицируют изложенные выше принципы.
Первичное разделение продукта человеческого напряжения и бережливости дает, как мы видели, три доли: заработную плату, прибыль и ренту, и в процессе обмена эти доли в форме денег поступают к тем, кому они предназначены. Точнее, капиталист, у которого в соответствии с обычным общественным порядком остается продукт, выплачивает деньгами две чужие доли – рыночную стоимость и земли. Если мы проанализируем, от чего зависит денежная стоимость труда и использования земли, мы обнаружим, что она определяется именно теми же причинами, которыми регулируются заработная плата и прибыль при отсутствии денег и товарного обмена.
Во-первых, очевидно, что закон заработной платы не затрагивается наличием или отсутствием обмена или денег. Заработная плата зависит от пропорции между населением и капиталом, и эта зависимость сохранилась бы, если бы даже весь капитал в мире был собственностью одной компании, т. е. если бы капиталисты, между которыми он распределен, составляли единую организацию, производящую все потребляемые обществом товары, а обмен товарами не существовал. Поскольку во всех старых странах соотношение между капиталом и населением зависит от силы ограничений, препятствующих слишком быстрому росту населения, то, выражаясь популярно, можно сказать, что заработная плата зависит от препятствий к росту населения, что, когда таким препятствием не является смерть от голода и лишений, заработная плата зависит от благоразумия трудящихся людей и что в любой стране заработная плата находится обычно на самом низком уровне, до которого доводит ее нежелание работников данной страны подчиниться ограничению рождаемости.
Под заработной платой здесь понимается реальное благосостояние (comfort) работника, количество получаемых им вещей, которые его характер и привычки делают необходимыми для него или желательными, – заработная плата в том смысле, в каком она является важной целью для получателя. В том смысле, в каком она важна для человека, выплачивающего ее, она не определяется этой простой основой. Заработную плату в первом смысле – то, от чего зависит потребление работника, – мы будем называть реальной или натуральной заработной платой. Заработную плату во втором смысле мы для целей настоящего изложения будем называть денежной заработной платой, предполагая – поскольку это допустимо, – что денежный стандарт остается неизменным, т. е. что не происходит никаких изменений в условиях производства или приобретения платежных средств. Если издержки самих денег не претерпевают никаких изменений, денежная цена труда является точной мерой издержек на труд и может быть использована в качестве удобной формы их выражения.
Денежная заработная плата на труд – это общий результат сложения двух факторов: во-первых, реальной, или натуральной, заработной платы, т. е., другими словами, количества обычных потребительских товаров, получаемых работником; во-вторых, денежных цен этих товаров. Во всех старых странах – всех странах, в которых рост населения в той или иной степени остановлен трудностями получения средств к существованию, – обычной является такая денежная цена труда, которая как раз достаточна для того, чтобы позволить работникам одному за другим покупать товары для поддержания сложившегося роста населения1. При данном уровне благосостояния (а под уровнем благосостояния подразумевается такой уровень, отказаться от которого им труднее, чем удержаться от размножения) денежная заработная плата зависит от денежных цен и поэтому от издержек производства различных товаров, составляющих обычное потребление работников, поскольку, если заработная плата последних не принесет им определенного количества этих товаров, их прирост замедлится, а заработная плата увеличится. Продовольственные и другие сельскохозяйственные продукты занимают среди этих товаров настолько большое место, что влиянием остальных мы можем просто пренебречь.
1 [Так с 3-го издания (1852 г.). В первоначальном тексте было: «..товары, без которых они не согласятся продолжать род».]
Именно теперь мы можем прибегнуть к помощи принципов, изложенных в этой III книге. Издержки производства пищевых и сельскохозяйственных продуктов проанализированы в предыдущей главе. Они зависят от производительности наименее плодородных участков или наименее производительных частей капитала, которые общественная необходимость еще вовлекает в сельскохозяйственное производство. Издержки пищевых продуктов, производимых в наихудших условиях, определяют, как мы видели, меновую стоимость и денежную цену всей продукции. Поэтому при данных привычках работников их денежная заработная плата зависит от производительности наименее плодородных земель или наименее производительного капитала, занятого в сельском хозяйстве, т. е. От точки, достигнутой в данный момент движением земледелия по нисходящей в его наступлении на бесплодные пустоши и постепенном распылении сил, связанном с истощением земли. Силой, заставляющей земледелие двигаться по нисходящей, является рост населения, контрсилой, останавливающей это движение, – достижения сельскохозяйственной науки и практики, позволяющие при тех же затратах труда собирать на тех же землях большие урожаи. Стоимость наиболее дорогой части продукции точно отражает положение населения и сельскохозяйственного умения в этой гонке на каждый данный момент.
§ 2. Д-р Чалмерс хорошо сказал как-то, что многие из наиболее важных уроков политической экономии посвящены предельной производительности земледелия – конечной точке, которой достигает культивация почвы в своем соревновании со стихийными факторами природы. Степень производительности на этом крайнем пределе служит указателем при распределении продукта между тремя классами – наемными работниками, капиталистами и землевладельцами.
Когда спрос возросшего населения на большее количество пищевых продуктов не может быть удовлетворен без расширения обработки менее плодородных земель или дополнительных затрат с меньшей отдачей на земле, уже вовлеченной в обработку, необходимым условием такого увеличения сельскохозяйственного продукта является исходный рост стоимости и цены. Но когда цена поднимается достаточно, чтобы принести обычную прибыль на дополнительные затраты капитала, рост цены не продолжается до такого у ровня, который позволил бы новым землям или новым затратам на старой земле принести не только прибыль, но и ренту. Последние земли или капитал, примененные, по выражению д-ра Чалмерса, для предельной обработки (margin cultivation), не приносят и не принесут ренту. Но если они не приносят ренту, то величина ренты, приносимая всеми другими участками земли или частями аграрного капитала, будет в точности равна разнице в продукте этих участков (и капитала) и предельных. Цена продовольственных продуктов в нем будет всегда такой, что наихудшие участки и наименее производительные вложения капитала, примененного на более плодородных участках, будут в точности возмещать затраты и приносить обычную прибыль. Если наименее плодородные участки и наименее производительный капитал будут приносить именно столько, то все остальные участки и части капитала будут приносить добавочную прибыль, равную добавочному продукту, который обязан своим существованием этой более высокой производительности; конкуренция превращает эту добавочную прибыль в приз землевладельца. Обмен и деньги не вносят, следовательно, никаких изменений в закон ренты: она остается точно такой, какой была с самого начала. Рента представляет собой добавочную отдачу аграрного капитала, примененного особенно выгодно-точный эквивалент того, чтó позволяет производителям сэкономить в издержках производства это преимущество; стоимость и цену продукта, определяемые издержками производства тех производителей, которые таким преимуществом не обладают; и отдачу тех частей аграрного капитала, условия применения которых наименее благоприятны.
§ 3. Таким образом, когда заработная плата и рента выплачиваются деньгами, их величина регулируется теми же принципами, какими определяется величина их натурального выражения; из этого следует, что аналогичным образом регулируется и прибыль, потому что прибавочный продукт после вычета заработной платы и выплаты ренты составляет прибыль.
В последней главе кн. II мы выявили, что выигрыш капиталиста, если разложить его на конечные элементы, состоит из оплаты, или содержания, труда, т. е. из прошлых прибылей капиталистов, и что поэтому прибыли в конечном счете определяются издержками на труд и падают, когда последние возрастают, возрастая, когда последние снижаются.
Издержки на труд, которые находят точное выражение (предполагается стабильность денег) в денежной заработной плате наемного работника, могут возрастать двумя путями. Работник может получать больше предметов потребления: натуральная оплата – реальная заработная плата – растет. Рост населения может принудить вовлечь в обработку менее плодородные земли и использовать более дорогие процессы; тогда растут издержки производства, стоимость и цена основных предметов потребления работников. И в том, и в другом случаях норма прибыли будет снижаться.
Если работник получает более качественные товары только вследствие их удешевления; если он получает большее количество, но в целом не большую по стоимости массу товаров, тогда реальная заработная плата будет расти, но ее денежное выражение останется без изменения, и ничто не повлияет на норму прибыли. Но если он получает большее количество товаров, издержки производства которых не снизились, он получает и бóльшую стоимость – его денежная заработная плата повышается. Затраты, связанные с таким повышением денежной заработной платы, целиком ложатся на капиталиста, и у него нет подходящих средств избежать этого. Могут сказать, и не так уж редко говорят, что он может избежать этого, если поднимет цену на свой товар, но это мнение мы уже неоднократно опровергали*.
* См. Выше: кн. III, гл. IV, § 2 и гл. XXV, § 4.
Концепция, согласно которой рост заработной платы вызывает соответствующий рост цен, как мы уже отмечали, внутренне противоречива, потому что в этом случае не было бы роста заработной платы; работник получал бы не больше товаров, чем ранее, как бы ни увеличивались его заработная плата в денежном выражении, а рост реальной заработной платы был бы невозможен. Это в равной степени противоречит и здравому смыслу и фактам, ведь очевидно, что рост денежной заработной платы не поднимает цены. Рост общего уровня заработной платы отражается только лишь на прибылях, и альтернативы этому не существует.
Рассмотрев случай, в котором рост денежной заработной платы и издержек на труд вызывается получением работниками более обильной натуральной оплаты, давайте теперь предположим, что он вызывается увеличением издержек производства предметов потребления, связанным с таким ростом населения, который не сопровождается эквивалентным увеличением сельскохозяйственного умения. Необходимой прибавки предложения не будет, если цена на продовольствие не поднимется достаточно высоко, чтобы вознаградить фермера за возросшие издержки производства. Следовательно, в этом случае фермер потеряет вдвойне. Он должен будет продолжать обработку земли при меньшей, чем раньше, производительности, это можно было бы в соответствии с общим принципом формирования стоимости компенсировать – поскольку это ухудшение относится к нему как к фермеру и не распространяется на других предпринимателей – увеличением цены на его товар; в самом деле, пока такого роста не будет, он не вынесет на рынок дополнительно требуемый продукт. Однако этот же самый рост ставит его перед необходимостью другого рода, за которую он не получает компенсации. Поскольку реальная заработная плата, согласно предположению, не изменяется, он должен платить своим работникам более высокую денежную заработную плату, и, так как данная необходимость распространяется и на всех других капиталистов, это лишает рост цен какой-либо основы. Цена будет расти, пока не поставит фермера в равно благоприятные относительно прибыли условия к другими нанимателями труда; она будет расти так, чтобы компенсировать возросшее применение труда, на которое он должен пойти, чтобы произвести данное количество продовольствия. Однако рост оплаты этого труда – общее бремя для всех, поэтому компенсацию не получит никто. Этот рост будет оплачен целиком из прибыли.
Итак, мы видим, что, когда рост заработной платы распространяется на всех, кто использует производительный труд, и когда в нем действительно выражается увеличение издержек на труд, он всегда и необходимо происходит за счет прибылей. И в противоположном случае мы точно так же обнаружим, что уменьшение заработной платы, когда оно отражает действительное снижение издержек на труд, вызовет эквивалентное повышение прибылей. Однако отмечаемая таким образом противоположность денежных интересов класса капиталистов и класса наемных работников в значительной степени кажущаяся. Реальная заработная плата и издержки на труд – это очень разные вещи: первая, как правило, выше всего тогда и в тех местах, где и когда вследствие более легких условий получения всего требуемого продукта земли стоимость и цена продовольствия ниже, издержек нанимателя на труд, не смотря на щедрое вознаграждение последнего, относительно невелики, а норма прибыли соответственно высока2. Таким образом, мы получаем полное подтверждение нашей исходной теоремы о зависимости прибыли от издержек на труд, или, выражаясь еще более точно, того, что норма прибыли и издержки на труд колеблются в противоположных направлениях по отношению друг к другу, а их колебания составляют общий результат действия одних и тех же факторов или причин.
2 [Начиная с 6-го издания (1865 г.) здесь опущены шедшие после точки слова: «...как в настоящее время в Соединенных Штатах».]
Однако не должен ли этот вывод быть слегка модифицирован допущением о том, что та часть (хотя она сравнительно невелика) расходов капиталиста, которая не состоит из заработной платы, оплачиваемой им самим или выражающей возмещение прошлых затрат на заработную плату, произведенных другими капиталистами, состоит из прибыли этих капиталистов? Предположим, например, что какое-то изобретение в производстве кожи делает ненужным столь длительное выдерживание шкур в дубильных ямах. Сапожники, шорники и другие рабочие, имеющие дело с кожей, могли бы сэкономить при этом какую-то долю той части своих издержек на материал, которая состоит из прибыли дубильщиков от сокращения времени омертвения (locked uр) их капитала, и эта экономия, можно было бы сказать, служит источником, из которого они могли бы извлечь увеличение прибыли, хотя заработная плата и издержки на труд останутся при этом точно такими же. Однако в этом случае выигрывает только потребитель, поскольку цены на обувь, сбрую и все другие товары, в которые входит кожа, будут снижаться до тех пор, пока прибыли этих производителей не уменьшатся до общего уровня. Чтобы обойти это возражение, предположим, что подобная экономия затрат имеет место во всех областях производства сразу. В этом случае, поскольку стоимости и цены останутся без изменения, прибыли, вероятно, возрастут, но, если мы приглядимся более пристально, мы найдем, что этот рост вызван снижением издержек производства. В этом, как и в любом другом случае роста общей производительности труда, если работники получают ту же реальную заработную плату, прибыли будут увеличиваться, однако в той же величине реальной заработной платы будут заключаться меньшие издержки на труд, поэтому издержки производства всех товаров, согласно нашему предположению, снизятся. Если, с другой стороны, реальная оплата труда растет пропорционально, а издержки нанимателя на труд остаются прежними, авансированные капиталистом средства дадут такую же отдачу, как и раньше, и в норме прибыли не произойдет никаких изменений. Читатель, пожелавший ознакомиться с более подробным анализом этого вопроса, найдет его в более раннем отдельном очерке*. Вопрос этот слишком сложен по сравнению с его значением, чтобы более пространно рассматривать его в работе, подобной этой, поэтому я просто скажу, что, как, по-видимому, следует из доказательств, приведенных в указанном очерке, этот вопрос никоим образом не нарушает цельности теории, утверждающей точное обратное соответствие между нормой прибыли и издержками на труд.
* Essay IV. On Profits and Interest.
§ 1. В трех предшествующих книгах мы дали, исходя из имеющихся у нас возможностей, подробное изложение представлений предмета нашего исследования, находящегося, если воспользоваться наиболее удачным обобщающим математическим понятием, в статическом состоянии. Мы рассмотрели сферу экономических явлений и исследовали их соотношение в тех случаях, когда они выступают в качестве причины и следствия; мы познакомились с тем, какие обстоятельства определяют объем производства и уровень использования рабочей силы, капитала, а также вовлечения населения в производство; какие законы регулируют ренту, прибыль и заработную плату; при каких: условиях и в каких пропорциях осуществляется обмен товарами между отдельными лицами и между странами. Таким образом, мы получили общую картину экономических феноменов в обществе, рассматриваемых в их состоянии на какой-либо данный момент. В известной мере мы выяснили и принципы, определяющие их взаимозависимости. Когда же нам известно состояние одних элементов, мы можем в общем виде делать выводы относительно соответствующего ему состояния большинства других элементов. Все это, однако, позволило нам выявить экономические законы, присущие статичному и неизменяющемуся обществу. Нам предстоит еще рассмотреть экономические условия человеческого общества, подверженного изменениям и действительно (это относится к наиболее развитой части человеческого общества и к тем районам, на которые распространяется ее влияние) находящегося в состоянии поступательного развития. Нам предстоит рассмотреть, в чем состоят происходящие изменения, какие законы их определяют и к чему они в конце концов ведут. Тем самым мы дополним нашу теорию равновесия теорией движения – дополним раздел «Статика» политической экономии разделом «Динамика».
Подобное исследование, естественно, должно начинаться с выявления путей воздействия известных и признанных факторов. Не подлежит сомнению, что, каким бы изменениям в остальном ни подвергалась экономика общества, всегда существует одна совершенно очевидная тенденция. В наиболее передовых странах мира и во всех остальных странах по мере того, как они попадают под влияние этих передовых стран, существует по крайней мере одна форма прогрессивного развития, почти неизменно сохраняющаяся из года в год, из поколения в поколение, – рост богатства, распространение того, что мы называем «материальным благосостоянием». У всех наций, которые мы привыкли именовать «цивилизованными», происходит постепенный рост производства и населения. Нет никаких причин сомневаться в том, что подобный рост не только сохранится у этих наций в течение некоторого времени, но и что большинство других народов мира, включая те, которые еще не сформировались, последовательно вступят на этот же путь. Таким образом, прежде всего мы должны рассмотреть природу и последствия подобного прогрессивного развития, составляющие его элементы и оказываемое им воздействие на различные экономические явления, закономерности, которые мы уже определили, особенно на заработную плату, прибыль, ренту, стоимость и цены.
§ 2. Среди особенностей, характерных для подобного прогрессивного экономического развития цивилизованных наций, в первую очередь одна привлекает внимание вследствие своей тесной связи с явлениями производства: она состоит в постоянном и, насколько может распространяться человеческое предвидение, безграничном возрастании власти человека над природой. Нет никаких признаков, что мы достигаем предела в познании свойств и законов физических тел: процесс познания все ускоряется и одновременно развивается во многих направлениях. Таких направлений сейчас больше, чем когда бы то ни было раньше. Зачастую мы можем лишь подозревать о существовании не освоенных нами областей, и это только подтверждает веру в то, что наше знакомство с природой едва началось. В наши дни знания о физических свойствах вещей, неизменно возрастающие, быстрее, чем в прежние времена, превращаются благодаря практическим изобретениям в реальную силу. Электромагнитный телеграф, представляющий собой самое чудесное из современных изобретений, превративший в действительность – это не метафора, а дело обстоит подобным образом в самом буквальном смысле – сказки о подвигах волшебников, появился всего лишь несколько лет спустя после того, как была создана научная теория, послужившая основой для его изобретения, – теория, которая была подтверждена появлением телеграфа. Наконец, при осуществлении таких гигантских научных операций ученые в наши дни не испытывают нехватки работников, необходимых для выполнения ручного труда, – нет препятствий для того, чтобы найти или подготовить достаточное количество рабочих рук; тех, кто обладает навыками, без которых невозможно осуществить наиболее тонкие процессы, связанные с применением науки в практических целях. Исходя из этой совокупности условий, нельзя не представить себе появления в будущем, огромного количества и бесконечного разнообразия сложнейших изобретений, направленных на экономию труда и повышение его производительности, а также все более широкое использование этих изобретений и приносимых ими выгод.
Другое изменение, которое всегда до сих пор было характерно и, наверно, будет характерно в дальнейшем для прогресса цивилизованного общества, состоит в постоянном увеличении безопасности личности и собственности. Население всех стран Европы, как наиболее отсталых, так и наиболее передовых, в каждом последующем поколении оказывается лучше защищенным от насилия и хищничества посредством более совершенной системы судопроизводства и действий полиции, призванных силой подавлять преступность. Этому способствует и исчезновение, отмена тех вредных привилегий, которые позволяли определенным классам общества безнаказанно грабить остальных. С каждым поколением люди также все лучше и лучше защищены либо посредством институтов, либо посредством моральных норм и общественного мнения от произвола государственной власти. Даже в полуварварской России акты насильственного захвата имущества у лиц, которые в силу своей деятельности не превратили себя в объекты политических преследований, видимо, не являются столь частыми, чтобы затронуть чье-либо чувство безопасности. Во всех европейских странах налогообложение становится менее произвольным и тягостным, это касается как самого налогообложения, так и тех способов, посредством которых оно осуществляется. Войны и приносимые ими разрушения теперь обычно почти во всех странах затрагивают лишь те отдаленные и пограничные владения, где эти страны имеют контакты с дикарями. В результате постоянного расширения благотворной практики страхования даже удары судьбы, причина которых – неизбежные стихийные бедствия, все более и более смягчаются для тех, на кого они обрушиваются.
Одним из самых непосредственных результатов подобного возрастания безопасности является громадный рост производства и накопления. Трудолюбие и бережливость не могут существовать там, где нельзя с полным основанием надеяться на то, что все трудолюбивые и экономные люди смогут воспользоваться результатами своих усилий. А чем больше такая надежда приближается к действительности, тем в большей степени прилежание и бережливость превращаются в основные человеческие качества. Опыт показывает, что значительная доля результатов трудолюбия и воздержания может быть изъята с помощью твердо установленных налогов, причем это не ослабит, а иногда даже вызовет усиленное проявление качеств, способствующих созданию крупного производства и накоплению капитала. Однако подобные качества не сохраняются в условиях неопределенности. Правительство может забрать определенную часть, однако должна существовать уверенность в том, что оно не попытается захватить остальное и не допустит таких попыток с чьей бы то ни было стороны.
Одно из изменений, постоянно связанных с прогрессом современного общества, состоит в улучшении деловых способностей основной массы человечества. Я не хочу сказать, что практическая мудрость отдельного человека сейчас выше, чем раньше. Я склонен считать, что до сих пор экономический прогресс приводил даже к противоположным результатам. Человек с хорошими природными способностями в примитивном обществе может сделать многие вещи достаточно хорошо, сумеет лучше приспособить имеющиеся у него средства для достижения своей цели и найдет выход из затруднительного положения или поможет в этом другим скорее, чем 99 из 100 людей, которым известна только так называемая цивилизованная форма жизни. Вопрос о том, насколько подобное ухудшение естественных способностей оказывается скомпенсированным для цивилизованного человека как отдельного существа и каким образом можно добиться его более полной компенсации, представляет собой проблему, выходящую за пределы нашего исследования. Что же касается цивилизованных человеческих существ в их совокупности, то компенсация оказывается более чем достаточной. То, что теряется в индивидуальной способности к действиям, с избытком наверстывается за счет более высоких достижений, полученных в результате совместных усилий. По мере того как люди теряют качества, присущие дикарям, они становятся способными подчиняться дисциплине, выполнять заранее намеченные планы, в составлении которых они, возможно, и не участвовали, подчинять свои собственные прихоти принятым решениям и совместно выполнять установленную для каждого часть работы в общих предприятиях. Самые различные виды работ, недоступные для дикарей или людей, еще не достигших цивилизованного уровня, повседневно выполняются цивилизованными нациями. Это происходит не потому, что конкретные исполнители обладают выдающимися способностями, а лишь благодаря тому обстоятельству, что каждый из них может с уверенностью полагаться на выполнение всеми остальными соответствующей части работы. Короче говоря, особой чертой цивилизованных людей является способность к кооперации, которая, как и другие способности, может совершенствоваться на основе практики и находить все более широкую сферу применения.
Таким образом, самым вероятным спутником прогрессивных изменений, происходящих в обществе, будет постоянное углубление принципа кооперации и расширение ее практики. В промышленности и во многих других отраслях ассоциации отдельных лиц, добровольно объединяющих свои небольшие вклады, выполняют в настоящее время такие виды работы, для которых один человек или небольшая группа людей не располагали бы достаточными средствами либо за выполнение которых в прошлом те немногие люди, кто был способен на это, получали возможность требовать чрезвычайно высокого вознаграждения. По мере того как растет богатство и улучшаются условия для предпринимательской деятельности, следует ожидать огромного расширения предприятий промышленного и другого назначения, образуемых путем коллективных вкладов большого числа участников предприятий, подобных тем, которые известны среди специалистов под названием акционерных компаний, а также ассоциаций, имеющих менее четкую организацию, получивших столь широкое распространение в Англии для сбора средств на общественные и благотворительные цели1, либо, наконец, таких ассоциаций рабочих, которые создаются с целью производства или приобретения товаров для совместного потребления и которые в настоящее время приобрели известность под названием кооперативных обществ.
1 [Остальная часть предложения была добавлена в 6-м издании (1865 г.).]
Прогресс, которого следует ожидать в области естественных наук и в искусстве, в сочетании с более высокой степенью безопасности собственности и большей свободой распоряжаться ею, что составляет совершенно очевидные черты современных цивилизованных наций, а также более интенсивное и искусное использование принципа образования акционерных обществ обеспечат возможности и простор для безграничного увеличения капитала и производства, а также для роста населения, которым подобное увеличение обычно сопровождается. Нет особых причин опасаться, что рост населения обгонит расширение производства, и даже нельзя допустить, чтобы первое шло наравне со вторым, если только умственное развитие беднейших классов населения хоть сколько-нибудь повысится; как бы то ни было, весьма вероятно, что будет осуществлен огромный прогресс в промышленности и будут улучшены показатели, которые обычно отражают уровень процветания нации, произойдет огромное увеличение совокупного богатства и даже в известной мере улучшится его распределение. Не только богатые будут иметь возможность увеличивать свое имущество, но будут обогащаться и многие из бедных, т. е. средние классы могут стать более многочисленными и могущественными, а средства к обеспечению приятной жизни будут распространяться все шире и шире, хотя огромный класс, составляющий основу всего населения, может лишь численно возрасти, но улучшения условий его существования или повышения культурного уровня не произойдет. Поэтому мы должны при рассмотрении прогресса в промышленности исходить из предположения – как бы неодобрительно мы ни относились к этому факту, – что рост населения будет столь же продолжительным, неограниченным и, возможно, даже столь же быстрым, как и рост производства и накопления.
После этих предварительных замечаний относительно причин изменений, происходящих в обществе, которое находится в процессе экономического развития, я перехожу и более подробному рассмотрению самих изменений.
§ 1. Изменения в условиях производства, которые вызывает или предполагает развитие промышленности, неизбежно сопровождаются изменениями в стоимости товаров. Постоянные стоимости всех вещей, которые не являются объектом естественной или искусственной монополии, зависят, как мы видели, от издержек их производства. Однако неизменно возрастающая власть человека над природой все более и более увеличивает эффективность человеческих усилий, или, другими словами, приводит к снижению издержек производства. Все изобретения, с помощью которых может быть произведено большее количество, какого-либо товара при тех же затратах труда либо такое же количество при меньших затратах, или изобретения, которые приводят к сокращению процесса производства, в результате чего отпадает необходимость авансировать капитал на длительный срок, снижают издержки производства данного товара. Однако стоимость является величиной относительной, поэтому если бы изобретения и усовершенствования производства касались одновременно всех товаров в равной степени, то в стоимости не произошло бы никаких изменений. Вещи продолжали бы обмениваться в тех же пропорциях, что и раньше, а человечество получало бы большее количество всех вещей в возмещение своего труда и воздержания, причем подобное изобилие товаров не измерялось бы и не выражалось (как это происходит, когда снижение издержек касается только одной вещи) посредством понизившейся меновой стоимости товара.
Что касается вопроса о том, будут ли в подобных обстоятельствах затронуты цены, то ответ на него зависит от того, коснутся ли усовершенствования процесса производства драгоценных металлов. Если денежные материалы являлись бы исключением из общего снижения издержек производства, то стоимости всех других товаров понизились бы по отношению к деньгам, т. е. произошло бы общее снижение цен во всем мире. Однако если бы деньги, как и другие вещи, и в той же пропорции поступали в большем количестве и были бы дешевле, то цены оказались бы затронуты в такой же мере, что и стоимости, по этому в состоянии рынка не было бы каких-либо видимых признаков происшедших изменений, за исключением того (при условии, что люди продолжают трудиться столько же, как и раньше), что большее количество товаров всех видов обменивалось бы по тем же самым ценам с помощью большего количества денег.
Совершенствование производства не представляет собой единственного обстоятельства, связанного с развитием промышленности, которое способствует снижению издержек производства или по крайней мере получения товаров. Другое обстоятельство – это расширение связей между различными частями мира. По мере расширения торговли и отказа от невежественных попыток ограничить ее посредством тарифов, товары все больше и больше начинают производиться в таких местах, где затраты труда и капитала на их производство являются для человечества наименьшими. С распространением цивилизации создается безопасность для личности и собственности в тех районах мира, где до сих пор это преимущество отсутствовало; производственные возможности этих районов используются полнее на благо и их обитателей и иностранцев. Невежество и дурное правление, господствующие в большинстве районов, щедро одаренных природой, потребуют приложения громадных усилий, возможно, даже многих поколений, для того чтобы эти страны смогли подняться хотя бы до теперешнего уровня наиболее цивилизованных краев Европы. Многое также будет зависеть от возрастающей миграции труда и капитала в незанятые районы земли, где почва, климат и географическое положение позволяют, как показало их изучение, с использованием многочисленных современных средств получить не только большую прибыль для промышленности, но и создать огромные возможности для производства товаров, соответствующих требованиям рынков давно существующих стран. Каким бы значительным ни было повышение эффективности деятельности промышленности всего земного шара в результате развития науки и производственных навыков, еще более важным источником снижения издержек производства, возможно, окажется в будущем постепенное и все более широкое использование преимуществ свободной торговли и расширение масштабов эмиграции и колонизации.
В силу изложенных выше причин при отсутствии каких-либо препятствий материальный прогресс позволяет стране получать при постоянно снижающихся реальных издержках не только продукты собственного производства, но и продукты других стран. В самом деле, все, что ведет к снижению издержек производства собственных продуктов, предназначенных для экспорта, дает возможность, как мы уже видели, получать импортные товары при меньших реальных издержках.
§ 2. Однако не противодействуют ли отмеченным тенденциям какие-либо факторы в реальной жизни? Действительно ли рост богатства и развитие промышленности не оказывают никакого иного воздействия на издержки производства, кроме их снижения? Не приводит ли тот же самый прогресс к появлению обстоятельств противоположного характера, достаточных в отдельных случаях не только для его нейтрализации, но и для того, чтобы процесс шел уже в обратном направлении, для превращения процесса снижения издержек производства в процесс их повышения? Нам уже известно, что такие обстоятельства существуют и что в отношении наиболее важных видов товаров: продовольствия и материалов – наблюдается тенденция, диаметрально противоположная той, о которой шла речь. Издержки производства данных товаров имеют тенденцию к повышению.
Такое явление не связано с коренными свойствами самих этих товаров. Если бы численность населения была стабильной и не существовало необходимости увеличения производства сельскохозяйственной продукции, не было бы причины для роста издержек производства. Напротив, человечество в полном объеме получало бы выгоду от усовершенствований в сельском хозяйстве или связанных с ним видов производства, и в этом отношении не возникало бы никаких различий между продукцией сельского хозяйства и изделиями обрабатывающей промышленности1. Единственными продуктами промышленности, издержки производства которых будут реально возрастать даже при неизменной численности населения, явятся те, для производства которых используются невозобновляющиеся материалы, целиком или частично расходуемые при изготовлении этих продуктов, такие, как, например, уголь и большинство, если не все, металлов. Ведь даже запасы железа, наиболее распространенного и полезного из всех металлов, к тому же являющегося компонентом многих минералов и почти всех горных пород, могут быть исчерпаны, но, крайней мере это касается наиболее богатых и доступных залежей руды.
1 [Из первоначального текста (1848 г.) в 5-м издании (1868 г.) был исключен следующий отрывок: «Первая из них, насколько можно судить в настоящее время, видимо, не столь восприимчива к усовершенствованным процессам производства, как некоторые отрасли обрабатывающей промышленности, однако в будущем могут иметь место изобретения, которые изменят это соотношение».]
При увеличении же населения, а это происходило всегда, когда развитие промышленности и расширение производства средств существования создают для этого возможности, спрос на большинство продуктов земледелия, особенно на продовольствие, увеличивается в соответствующей пропорции. И тогда вступает в действие основной закон сельскохозяйственного производства, о котором мы имели возможность столь часто и пространно рассуждать, закон, состоящий в том, что дополнительные затраты труда при данном уровне квалификации сельскохозяйственных работников позволяют получать относительно меньшее количество дополнительного продукта. Издержки производства сельскохозяйственной продукции возрастают caeteris paribus (при прочих равных условиях) по мере увеличения спроса.
Ничего подобного не происходит в отношении промышленных изделий. Здесь формируется совершенно противоположная тенденция. Чем крупнее масштабы, в которых осуществляется изготовление промышленных изделий, тем в целом дешевле обходятся операции, связанные с этим изготовлением. Сениор даже возвел в закон присущее обрабатывающей промышленности положение, утверждающее, что в ней при увеличении производства происходит снижение издержек, тогда как расширение сельскохозяйственного производства сопровождается ростом издержек. Однако я не считаю, что даже в обрабатывающей промышленности удешевление продукции при увеличении масштабов производства представляло собой зависимость, поднимающуюся до уровня закона. Удешевление является вероятным и обычным, но не обязательным следствием расширения производства
Вместе с тем, поскольку производители готовой продукции зависят от получения материалов, либо от сельского хозяйства, либо от горной промышленности, а порой непосредственно и от природы, обрабатывающая промышленность в отношении одного из своих наиболее важных компонентов подчиняется тому же закону, что и сельское хозяйство. Однако необработанные материалы составляют столь незначительную часть общих издержек, что какая либо возможная тенденция к прогрессирующему увеличению стоимости данного компонента с избытком компенсируется постоянным сокращением всех остальных элементов, причем в настоящее время невозможно определить пределы подобного сокращения.
Таким образом, в обрабатывающей промышленности действует постоянная тенденция к повышению производительной силы труда, в то время как в сельском хозяйстве и горнодобывающей промышленности происходит противоборство между двумя тенденциями: с одной стороны, тенденцией к увеличению производительной силы труда, с другой – к ее уменьшению; издержки производства сокращаются при каждом усовершенствовании производственных процессов и возрастают при любом увеличении населения. Из сказанного следует, что меновые стоимости готовых изделий по отношению к продуктам сельского хозяйства и горнодобывающей промышленности по мере роста населения и развития промышленности имеют несомненную и определенную тенденцию к понижению. Поскольку деньги являются продуктом рудников, можно также вывести правило, в соответствии с которым по мере общественного прогресса имеет место тенденция к снижению выражаемой деньгами цены готовых изделий. Промышленная история современных наций, особенно за последние 100 лет, полностью подтверждает этот тезис.
§ 3. Будет ли происходить увеличение абсолютных, как и относительных, издержек производства сельскохозяйственной продукции, зависит от результатов противодействия двух антагонистических факторов: роста населения и совершенствования сельскохозяйственного производства. На некоторых, возможно на большинстве, этапах развития общества (если оценивать положение во всем мире) сельскохозяйственное производство и численность населения остаются стабильными или растут очень медленно, а издержки производства продовольствия являются почти постоянными. В обществе, богатство которого возрастает, население в целом увеличивается быстрее, чем повышается сельскохозяйственное производство, и соответственно продовольствие становится более дорогим, за исключением тех случаев, когда появляются существенные стимулы развития сельскохозяйственного производства. Подобные стимулы имели место в Великобритании в течение последних 20 или 30 лет2. В Англии и Шотландии совершенствование сельскохозяйственного производства происходило быстрее, чем увеличивалась численность населения, в такой мере, что продовольствие и другая сельскохозяйственная продукция вопреки росту численности населения могли производиться с меньшими издержками, чем 30 лет назад3, а отмена хлебных законов дала дополнительные импульсы к внедрению усовершенствований. В некоторых других странах, особенно во Франции, совершенствование сельскохозяйственного производства еще более определенно опережает рост населения, поскольку, хотя оно, за исключением нескольких провинций, развивается медленно, население растет еще медленнее, причем темпы его роста даже сокращаются – рост населения сдерживается не нищетой, которая уменьшается, а вследствие благоразумия.
2 [«15 или 20» в 1-м издании (1848 г.) было заменено на «20 или 25» в 6-м издании (1865 г.) и на «20 или 30» – в 7-м издании (1871 г.).]
3 [Написано в 1848 г.]
Какой из двух противодействующих факторов станет превалировать в определенный момент, можно определить с достаточной точностью на основе изучения денежной цены сельскохозяйственной продукции (предполагая, что стоимость денежного металла не подвергается значительным колебаниям) при условии использования данных за достаточное число лет, что позволит исключить при расчете среднего показателя сезонные колебания. Однако последнее вряд ли возможно, поскольку, как показал Тук, даже в столь длительном периоде, как 50 лет, может заключаться гораздо большее число урожайных и гораздо меньшее число неурожайных лет, чем это обычно бывает. Поэтому простое определение среднего показателя может привести к заключениям еще более обманчивым в силу их кажущейся точности. Опасность ошибки уменьшится, если будет взята средняя только за небольшое число лет, которая будет скорректирована с учетом предполагаемой урожайности по отдельным годам, а не средняя за длительный период без такой корректировки. Вряд ли есть необходимость добавлять, что при формулировке выводов на основе ценовых котировок следует, насколько это возможно, вносить поправки на любые изменения в общей меновой стоимости драгоценных, металлов *.
* [1852 г.] Еще лучшим критерием по сравнению с изложенным в тексте, возможно, могло бы служить увеличение или сокращение суммы заработной платы работников по отношению к стоимости сельскохозяйственной продукции.
§ 4. До сих пор мы говорили о влиянии прогресса общества на постоянные или средние стоимости и цены товаров. Теперь остается рассмотреть, каким образом этот прогресс влияет на их колебания. Не может быть никаких сомнений относительно ответа на данный вопрос. Общественный прогресс в очень сильной степени способствует уменьшению таких колебаний.
В бедном и отсталом обществе, какое существует сейчас на востоке и какое существовало в Европе в средние века, различия в ценах на один и тот же товар в местах, весьма близко расположенных друг к другу, могли оказаться исключительно большими, поскольку отсутствие дорог и каналов, несовершенство морского судоходства и вообще ненадежность транспорта препятствовали доставке товаров из тех мест, где они были дешевы, туда, где они стоили дорого. Товары, стоимость которых была в наибольшей степени подвержена колебаниям, т. е. те, производство которых носило сезонный характер, особенно продовольствие, редко доставлялись на сколь-нибудь значительные расстояния. Как правило, население любой местности зависело от своего собственного производства и производства своих ближайших соседей. Поэтому почти ежегодно в том или ином районе любой обширной страны возникала острая нехватка продовольствия. На большой территории страны при многообразии почвенных и климатических условий почти неизбежно должны существовать районы, для которых какой-либо год окажется неблагоприятным, но, поскольку тот же самый год бывает обычно более благоприятным для других районов, в целом по стране недостаток сельскохозяйственной продукции будет ощущаться значительно реже и в меньшей степени, чем в отдельных ее частях. Мало кому приходилось слышать о сколько-нибудь значительной нехватке сельскохозяйственной продукции во всем мире. В наше время там, где раньше был бы голод, бывает лишь дороговизна продовольствия, повсюду в стране достаточно хлеба, тогда как в прошлом в одних местах был его избыток, а в других недостаток.
Аналогичные изменения произошли и в отношении всех остальных товаров, являющихся предметом торговли. Надежность и дешевизна транспорта, которая позволяет устранять нехватку в одном месте за счет поставок товаров оттуда, где они имеются в изобилии, при небольшом, а может быть, даже и совсем незначительном увеличении цены, приводит к исключительно резкому сокращению колебаний цен. Такому результату в значительной степени способствует также наличие крупных капиталов, принадлежащих так называемым купцам-спекулянтам, чья деятельность состоит в закупке товаров с целью их прибыльной перепродажи.
Естественно, что эти коммерсанты покупают товары, когда они наиболее дешевы, и хранят их, с тем чтобы вновь выбросить на рынок, когда цены окажутся необычно высокими, в результате их деятельности происходит выравнивание цен или по крайней мере уменьшение их колебаний. Цены на товары не падают столь низко и не поднимаются столь высоко, как это происходило бы при отсутствии купцов-спекулянтов.
Таким образом, спекулянты приносят очень большую пользу экономике, и (вопреки общественному мнению) наиболее полезными оказываются те из них, кто осуществляет спекулятивные операции на товарах, поступление которых подвержено сезонным колебаниям. Если бы не было торговцев зерном, то не только происходили бы гораздо более широкие колебания цен, чем сейчас, но в не урожайные годы зерно вовсе не поставлялось бы на рынок. Если бы не было спекулянтов зерном или если бы при их отсутствии спекуляцией не занялись сами фермеры то в урожайный год падение цен происходило бы в неограниченных размерах и единственно, что задерживало бы его, так это расточительное потребление, которое неизбежно следует за падением цен. То, что избыток одного года сохраняется для восполнения нехватки, возникающей на следующий год, происходит благодаря либо фермерам, которые воздерживаются от поставок зерна на рынок, либо торговцам, которые покупают его по самой дешевой цене и закладывают для хранения.
§ 5. У тех, кто не очень глубоко задумывался над сутью вопроса, сложилось мнение, что прибыль спекулянтов не редко является результатом искусственно создаваемой нехватки товаров, что они создают высокую цену своими закупками, а затем извлекают из этого прибыль. Легко доказать, что такое мнение ошибочно. Если торговец зерном осуществляет закупки с целью спекуляции и это вызывает повышение цен, причем и в данный момент, и в последующее время отсутствуют другие причины для их повышения, несомненно, кажется, что он становится все богаче по мере увеличения объема своих закупок, поскольку является владельцем товара, приобретающего все более высокую цену. Однако такая кажущаяся возможность обогащения сохраняется лишь до тех пор, пока он не попытается реализовать ее. Если, скажем, этот торговец купил 1 млн. квартеров зерна и, изъяв их с рынка, увеличил цену на 10 шилл. за квартер, то точно так же, как цена была повышена в результате изъятия 1 млн. квартеров из продажи, она будет понижена после их возвращения на рынок, и торговец в лучшем случае не потеряет ничего, кроме процентов и понесенных расходов. Если путем постепенных и осторожных продаж он сможет реализовать часть своих запасов по повышенной цене, то, несомненно, должен будет выплатить некоторую часть этой цены за покупаемый им товар. Этот торговец подвергается другому, еще большему риску понести убытки. Весьма вероятно, что временная высокая цена соблазнит других торговцев, которые не имеют отношения к ее повышению и которые при других условиях совсем не появились бы на рынке, выбросить на него свое зерно и перехватить тем самым часть выгоды. Таким образом, совсем не исключена возможность, что данному торговцу придется реализовывать свои купленные при нормальном состоянии рынка товары на рынке, переполненном этими товарами, вместо того чтобы воспользоваться их нехваткой.
Подобно тому как отдельный спекулянт не может получить выгоды от повышения цен, вызванного только его действиями, большое число спекулянтов не могут коллективно извлечь пользы из искусственного повышения цен, вызванного их операциями. В общей массе отдельные спекулянты могут добиться определенной выгоды благодаря удаче5 или особой проницательности в выборе времени продажи своего товара, но такая выгода будет получена не за счет потребителя, а за счет других, менее рассуди тельных спекулянтов. Фактически первые из них обратят себе на пользу повышение цен, происшедшее в результате спекулятивных операций других, другие же понесут убытки, связанные с ответной реакцией рынка. Таким образом, нельзя отрицать, что спекулянты могут обогащаться за счет убытков других людей, но только за счет других спекулянтов. Сколько теряет одна группа торговцев, столько выигрывает другая.
5 [Слова «благодаря удаче» внесены в 3-е издание (1852 г.).]
Если же спекуляция тем или иным товаром оказывается прибыльной для всей массы спекулянтов, то это происходит потому, что за время, отделяющее закупку товара от его перепродажи, произошло повышение цен в результате не зависящих от торговцев причин, а их единственная связь с такими причинами состоит в правильном предвидении. В подобном случае закупки, осуществляемые такими торговцами, приводят к более раннему, чем это должно было бы произойти, повышению цен и тем самым увеличивают продолжительность периода, в течение которого потребители переплачивают за товар, но одновременно такие закупки приводят к понижению максимального уровня роста цен. Ясно, что это идет всем на пользу. При этом, однако, предполагается, что торговцы не переоценивают ожидаемого повышения цен. Зачастую случается, что спекулятивные закупки осуществляются в ожидании определенного повышения спроса или нехватки товара, которых в конечном итоге не происходит или которые оказываются не столь значительными, как предполагалось. В этом случае спекуляция вместо уменьшения колебания цен только усиливает его либо становится причиной появления колебания цен в тот момент, когда его вообще не должно было бы быть. В подобной ситуации, как бы много ни получали отдельные лица, все спекулянты в целом несут убытки. Все то повышение цены, которое не обусловлено независящими причинами, не может принести всем спекулянтам сразу каких-либо выгод, поскольку цена в такой же мере снижается при продаже ими товаров, в какой она повышается в результате их закупок. В то время как они ничего не выигрывают от таких действий, они несут убытки не только в связи с бесполезной затратой усилий и средств на проведение подобных операций, но почти всегда еще в большей мере из-за того, что искусственное повышение цен препятствует потреблению и приводит к поступлению товаров из непредвиденных источников. Таким образом, спекулятивные операции полезны для общества всегда, когда они выгодны для самих коммерсантов, и, хотя подобные операции иногда наносят ущерб обществу в силу усиления колебания цен, обычно смягчаемых ими, во всех случаях наибольшие потери несут сами спекулянты. Короче говоря, совокупные интересы спекулянтов совпадают с интересами общества, и поскольку спекулянты не смогут принести пользу обществу в той же мере, в какой окажутся не в состоянии обеспечить свои интересы, то самый лучший способ содействовать общественному благу – предоставить этим торговцам полную свободу действий в их собственных интересах.
Я не отрицаю того, что спекулянты могут способствовать обострению нехватки товаров в отдельных районах. Осуществляя закупку зерна в деревнях для поставки в города, они способствуют проникновению голода в те закоулки, где в ином случае этого не произошло бы. Закупка и перепродажа в одном и том же месте обычно приводит к уменьшению нехватки товаров. Закупка же в одном и перепродажа в другом месте может увеличить такую не хватку в первом из них, но снизить во втором, где цены выше и предполагается соответственно, что нехватка острее. От отсутствия товаров всегда больше всего страдали наиболее бедные из потребителей, поскольку богатые, заплатив более высокую цену, могли получить, если они того хотели, обычное для них количество товаров. Таким образом, ни для кого деятельность торговцев зерном не является столь полезной, как для бедных слоев. Случайно и лишь в редких случаях бедняки будут страдать в результате такой деятельности – для сельских бедняков может оказаться более благоприятным существование низких цен на зерно зимой, когда они целиком зависят от покупного зерна, если даже весной возникнет нехватка, которую они, возможно, смогут частично чем-то восполнить. Однако в это время года нет таких продуктов, которые в сколько-нибудь значительной степени смогли бы заменить столь необходимый продукт питания, как хлеб: если бы нашлись такие заменители, цены на зерно снижались бы весной, вместо того чтобы, как это всегда происходит, постоянно возрастать вплоть до нового урожая.
В момент продажи происходит непосредственное столкновение между интересами торговцев зерном и потребителей, как это всегда имеет место в отношениях между продавцом и покупателем. В те периоды, когда ощущается нехватка продовольствия, спекулянт получает наибольшую прибыль и является объектом враждебного отношения и зависти со стороны тех, кто испытывает лишения в то время, как он обогащается. Ошибочно, однако, полагать, что торговля зерном приносит большие прибыли. Доходы поступают не регулярно, а лишь в определенные периоды, поэтому тогда они должны быть особенно велики, хотя вероятность получения прибыли в области коммерции, где существует столь сильная конкуренция, не может быть выше, чем в других видах деятельности. Неурожайный год, когда торговцы зерном получают большие прибыли, редко заканчивается без того, чтобы резкое падение цен на рынке не приводило к банкротству многих из них. Немногие годы казались более благоприятными для торговцев зерном, чем 1847 г., но лишь в нескольких случаях количество банкротств было больше, чем осенью этого года. В такой крайне рискованной сфере коммерческой деятельности существует возможность как полного разорения, так и получения в отдельных случаях чрезвычайно высоких прибылей. Если торговец зерном должен был бы распродавать во время голода свои запасы по более низким ценам, чем это определяется для него конкуренцией между потребителями, то он приносил бы в жертву благотворительности или филантропии законную прибыль от своего занятия, и такой жертвы можно было бы с равным основанием потребовать от любого другого лица, располагающего такими же средствами. Поскольку его деятельность является полезной, то в интересах общества будет сохранять обычные стимулы к осуществлению такой деятельности и устранить любые препятствия со стороны закона и общественного мнения, для того чтобы выгодная для общества деятельность сочеталась с максимально возможными в условиях полной и свободной конкуренции частными выгодами.
Видимо, есть основания полагать, что по мере развития общества колебания стоимостей и цен, вызываемые изменениями в предложении товаров или в реальном (т. е. не спекулятивном) спросе, будут уменьшаться. Но нельзя с одинаковой уверенностью то же самое утверждать в отношении тех колебаний, которые обусловлены ошибками в расчетах и особенно связаны с компенсацией необоснованного расширения или сокращения кредита, занимающего столь заметное место среди коммерческих явлений. Подобные циклические колебания, начинающиеся с неразумной спекуляции и кончающиеся торговыми кризисами, по мере роста капитала и развития промышленности не стали ни менее жестокими, ни менее частыми. Скорее, наоборот, есть основания утверждать, что они усилились. Принято считать, что это происходит из-за роста конкуренции, однако я склоняюсь к мнению, что это обусловлено снижением нормы прибыли и ставки процента, поэтому обычные пути получения торговой прибыли не удовлетворяют капиталистов. Взаимосвязь такой низкой нормы прибыли с ростом населения и накопления составляет одну из проблем, которая будет рассмотрена в последующих главах.
§ 1. Продолжая рассмотрение природы экономических изменений, происходящих в обществе, которое находится в состоянии промышленного развития, мы перейдем теперь к исследованию влияния такого развития на распределение продукта между различными классами, участвующими в подобном распределении. Мы обратим внимание в первую очередь на наиболее сложную систему распределения, которая фактически включает все остальные, – систему, посредством которой продукт промышленности распределяется между двумя классами: рабочими и капиталистами, – а продукт сельского хозяйства между тремя: работниками, капиталистами и землевладельцами.
Наиболее важными чертами того явления, под которым обычно понимают развитие промышленности, являются три элемента: возрастание капитала, увеличение численности населения и совершенствование производства, причем производство понимается в самом широком смысле, включающем как получение товаров из других мест, так и их непосредственное производство. Другие происходящие изменения представляют собой главным образом последствия только что перечисленных, например тенденция к возрастанию издержек производства продовольствия, определяемая увеличением спроса, который может быть вызван либо ростом численности населения, либо увеличением капитала и ростом заработной платы, позволяющими расширить потребление беднейших классов. Для удобства рассмотрения целесообразно предположить вначале, что каждый из указанных элементов является независимым, а затем мы можем представить их в любом приемлемом для нас сочетании.
Предположим прежде всего, что происходит рост численности населения, в то время как капитал и методы производства остаются неизменными. Одно из последствий подобного изменения условий является достаточно очевидным: заработная плата будет снижаться, рабочий класс окажется в худших условиях. Напротив, положение капиталиста улучшится. При том же капитале он может купить больше труда и получить больше продукта. Возрастет его норма прибыли. В данном случае подтверждается зависимость нормы прибыли от цены рабочей силы; для рабочего, получающего меньшее количество товаров тогда, когда не предполагается изменения в условиях их производства, это меньшее количество представляет и меньшую цену. Рабочий получает не только меньшее реальное вознаграждение, но и продукт меньшего количества труда. Первое обстоятельство имеет важное значение для него самого, второе – для его работодателя.
До сих пор не произошло ничего, что тем или иным образом затронуло бы стоимость какого-либо товара, в силу чего пока не появилось и причин для повышения или понижения ренты. Но если мы обратим внимание на дальнейшие последствия, то увидим, что и рента изменяется. Численность рабочих возросла. В той же мере ухудшилось их положение: большее число рабочих делит между собой лишь продукт того же самого количества труда, что и раньше. Однако они могут экономить за счет удовлетворения других своих потребностей, а не за счет своего питания: каждый, возможно, потребляет столько же продовольствия и того же качества, а значит, и той же стоимости, что и раньше; даже если они и сократят свое потребление, то не в такой степени, в какой происходит рост населения. В таком случае, несмотря на уменьшение реальной заработной платы, возросшее население будет испытывать потребность в увеличении количества продовольствия. Поскольку предполагается, что квалификация работников в промышленности и их уровень знаний не изменились, увеличение количества продовольствия может быть достигнуто только за счет использования худших земель или менее производительных по сравнению с затратами методов сельскохозяйственного производства. Капиталы для расширения сельского хозяйства не потребуются, поскольку, несмотря на то что в соответствии с нашей гипотезой не происходит увеличения существующего капитала, достаточное его количество может быть освобождено из промышленности, ранее удовлетворявшей другие и менее насущные потребности, которыми рабочие должны теперь пожертвовать. Дополнительное предложение продовольствия будет, таким образом, обеспечиваться увеличением его производства, однако такое производство будет связано с возрастанием издержек, и меновая стоимость сельскохозяйственной продукции должна также возрасти. Могут возразить, что в связи с ростом прибылей дополнительные издержки производства продовольствия можно компенсировать за счет прибылей без какого-либо увеличения цен. Несомненно, это могло бы иметь место, однако цены не останутся стабильными, поскольку в таком случае сельскохозяйственный производитель оказался бы в худшем положении по сравнению с другими капиталистами. Возрастание прибылей, являясь результатом уменьшения заработной платы, коснется всех нанимателей рабочей силы. Увеличение расходов, обусловленное необходимостью применения более дорогих способов обработки земли, затронет только сельскохозяйственных производителей. За эти специфические затраты они должны получить особую компенсацию независимо от того, является ли общий уровень прибыли низким или высоким. Сельскохозяственные производители не примирятся с постоянным изъятием части их прибылей, которое не имеет места в отношении других капиталистов. Эти производители не будут расширять свою деятельность и тратить дополнительный капитал, если не будут получать от продажи своих продуктов выручки, достаточной для обеспечения столь же высокой прибыли, какая может быть получена на тот же капитал при вложении в другие виды производства. Следовательно, увеличивается стоимость их товаров, причем этот рост будет пропорционален повышению издержек. Таким образом, фермеры получат компенсацию за те потери, которые присущи только их специфическому виду деятельности, а так же воспользуются распространившимся на всех капиталистов повышением нормы прибыли.
В соответствии с рассмотренными нами закономерностями в подобной ситуации произойдет увеличение ренты. Любой участок земли позволит выплатить ренту, равную избытку продукта этого участка по сравнению с доходом от капитала, используемого на худшей земле или при наихудших условиях, а в условиях свободной конкуренции такая рента будет выплачиваться обязательно. Таким образом, когда сельскохозяйственное производство должно расширяться за счет использования худших земель или более трудоемких процессов, происходит увеличение ренты. Подобное увеличение будет носить двойственный характер. Прежде всего станет возрастать натуральная, или, «зерновая» рента, а кроме того, в связи с повышением стоимости сельскохозяйственной продукции в еще большей степени увеличатся размеры ренты, выраженной в готовых промышленных изделиях или иностранных товарах (представленные caeteris paribus (при прочих равных условиях) в денежной ренте).
Последовательность этапов данного процесса (если после того, что изложено выше, возникает необходимость проследить их) является следующей. Для того чтобы обеспечить среднюю прибыль на капитал, требующийся для производства дополнительного количества зерна либо на худших землях, либо при применении более дорогостоящих процессов, нужно увеличить цены на зерно. Что касается дополнительно полученной части зерна, возросшая цена представляет собой не что иное, как возмещение дополнительных затрат, но увеличение цены распространяется на все произведенное зерно и обеспечивает его производителям, за исключением тех, кому принадлежит эта часть, добавочную прибыль. Если фермер обычно производит 100 квартеров пшеницы, затрачивая 40 шилл. на квартер и в данный момент требуется 120 квартеров, из которых последние 20 квартеров не могут быть произведены дешевле, чем по 45 шилл., он получает дополнительные 5 шилл. за все 120 квартеров, а не только за последние 20. Таким образом, он получает дополнительные 25 ф. ст. сверх обычных прибылей, которые в условиях свободной конкуренции ему не удастся сохранить. Его, однако, нельзя вынудить к отказу от этой прибыли в пользу потребителей, поскольку цена ниже 45 шилл. за квартер не будет соответствовать условиям производства последних 20 квартеров. Поэтому она останется на уровне 45 шилл. за квартер, а 25 ф. ст. в результате конкуренции перейдут к владельцу земли. Таким образом, повышение ренты является неизбежным следствием увеличения спроса на сельскохозяйственную продукцию, когда такому увеличению не сопутствует возрастание возможностей для ее производства. Исходя из изложенного обобщающего примера, данное положение мы будем в дальнейшем принимать как доказанное.
Вновь введенный таким образом элемент – повышение спроса на продукты питания, – помимо того что он вызывает повышение ренты, в еще большей мере нарушает распределение продукта между капиталистами и рабочими. Рост населения приведет к снижению вознаграждения за труд, и если издержки на оплату рабочей силы сократятся в такой же степени, что и реальная сумма этого вознаграждения, то такое сокращение целиком пойдет на увеличение прибыли. Если, однако, увеличение численности населения приведет к росту производства продовольствия, которое может быть достигнуто только при повышении издержек, издержки на оплату рабочей силы снизятся не в такой мере, как реальная оплата труда, и поэтому увеличение прибыли не будет столь высоким. Может даже возникнуть ситуация, когда не будет никакого увеличения прибыли. Рабочие могут оказаться настолько хорошо обеспеченными, что их потери будут состоять лишь в отказе от некоторого чрезмерного потребления и им, возможно, не придется в силу необходимости или собственного выбора уменьшать количество или снижать качество потребляемых ими продуктов питания. Производство продовольствия для увеличившегося населения может сопровождаться таким ростом затрат, что заработная плата, хотя и понизившаяся в количественном отношении, будет представлять такие же издержки и явится продуктом такого же количества труда, как и раньше, и капиталист может не получить никаких выгод. При таком предположении потери работников частично поглощаются дополнительным трудом, необходимым для производства последнего добавочного количества сельскохозяйственной продукции, а остальная часть попадает владельцу – единственному участнику дележа, который всегда получает выгоду от увеличения численности населения.
§ 2. Изменим теперь нашу исходную гипотезу и, вместо того чтобы допускать существование неизменного капитала при увеличивающемся населении, предположим, что происходит возрастание капитала при неизменной численности населения. Природные и общественные условия производства, как и раньше, остаются неизменными. Реальная заработная плата работников, вместо того чтобы падать, будет теперь расти, а поскольку издержки производства товаров, составляющих предметы их потребления, не понизились, такое повышение заработной платы предполагает адекватное увеличение издержек на оплату рабочей силы и сокращение прибылей. Иными словами, это сокращение происходит следующим образом: число рабочих не увеличивается и производительная сила их труда остается неизменной, следовательно, увеличения продукта не происходит, поэтому заработная плата возрастает за счет капиталиста. Не исключено, что издержки на оплату рабочей силы могут возрастать даже в большей степени, чем реальное вознаграждение. Улучшение условий жизни рабочих может привести к увеличению спроса на продовольствие. Возможно, что в прошлом они были настолько бедны, что не в состоянии были приобретать достаточное количество продуктов питания, теперь же они получили возможность потреблять большее количество этих продуктов; они могут также предпочесть потратить свои увеличившиеся средства частично или полностью на более дорогие, высококачественные продукты питания, для производства которых требуется больше затрат труда и больше земли, например на пшеницу вместо овса или картофеля. Такое расширение сельскохозяйственного производства предполагает, как обычно, повышение издержек производства и цен. Таким образом, наряду с возрастанием издержек на оплату рабочей силы, связанным с увеличением вознаграждения за труд, будет происходить также и их рост (и дальнейшее снижение прибылей), обусловленный подорожанием продуктов, составляющих это вознаграждение. Такие же причины приведут к увеличению ренты. То, что теряют капиталисты и не приобретают рабочие, частично попадает владельцу земли, а частично поглощается возросшими издержками производства продовольствия на худших землях или при помощи менее производительных способов.
§ 3. Рассмотрев два простых случая, в первом из которых имеет место рост численности населения при неизменном количестве капитала, а во втором увеличение капитала при неизменной численности населения, мы можем перейти к анализу более сложного положения, когда сочетаются оба элемента роста, т. е. происходит и увеличение капитала, и рост численности населения. Если один из этих элементов увеличивается быстрее, чем другой, то, по существу, происходят процессы, очень близкие к двум рассмотренным ранее случаям, поэтому мы будем предполагать, что возрастание происходит одинаковыми темпами. Показателем совпадения этих темпов явится то обстоятельство, что каждый рабочий станет получать те же товары и в таком же количестве, как и прежде. Рассмотрим, в чем будет состоять воздействие подобного возрастания двух элементов на ренту и прибыль.
В связи с увеличением численности населения без какого-либо ухудшения в условиях жизни рабочего, несомненно, возрастет спрос на продукты питания. Поскольку предполагается, что техника и навыки производства остаются неизменными, эти продукты питания должны производиться с большими издержками. Для компенсации этих увеличившихся издержек на производство дополнительных продуктов питания должна возрасти цена на сельскохозяйственную продукцию. В связи с распространением такого повышения цен на все производимые продукты питания, хотя рост издержек производства касается только части таких продуктов, резко увеличится объем дополнительной прибыли, которая из-за конкуренции попадет землевладельцу. Рента возрастет как в натуральном выражении, так и в виде издержек, в то же время заработная плата, количественное изменение которой не предполагается, вызовет большие издержки. Поскольку рабочий получает то же количество необходимых продуктов, денежная заработная плата должна возрасти, а так как повышение касается всех областей производства, то капиталист не может получить компенсации путем изменения своего занятия и потери должны отрицательно отразиться на прибылях.
Таким образом, очевидно, что тенденция к увеличению капитала и росту численности населения должна вызвать повышение ренты за счет прибылей, хотя рента и не поглощает всех потерь в прибылях. Частично эти потери связаны с ростом издержек производства, обусловленным необходимостью нанимать или кормить большее число работников с целью получения данного количества сельскохозяйственных продуктов. Под прибылями, конечно, следует понимать норму прибыли, так как при более низкой норме прибыли на крупный капитал может быть получена абсолютно более высокая общая прибыль, хотя она будет пропорционально меньше по отношению ко всему продукту.
Действие данной тенденции к снижению прибылей иногда ограничивается в результате совершенствования производства, обусловленного либо увеличением объема знаний, либо более широким использованием уже имеющихся знаний. Это последний из трех элементов, воздействие которых на распределение продукта мы считаем необходимым рассмотреть. Наше рассмотрение будет облегчено, если допустить, как и в отношении двух других элементов, что последний элемент один оказывает воздействие на распределение.
§ 4. Итак, предположим, что капитал и население остаются неизменными и происходит внезапное улучшение в производстве либо в результате изобретения более эффективных машин или применения менее дорогостоящих процессов, либо в результате получения – через внешнюю торговлю – доступа к более дешевым товарам. Улучшение может касаться как предметов первой необходимости и других предметов, входящих в повседневное потребление рабочего класса, так и относиться только к предметам роскоши, потребляемым исключительно богатыми слоями населения. Однако лишь очень немногие из величайших промышленных изобретений относились ко второй категории. Совершенствование сельскохозяйственного производства, кроме тех случаев, когда оно относится к какому-то особенно редкому или специфическому виду продукции, оказывает непосредственное воздействие на предметы, составляющие основные статьи расходов рабочих. Паровая машина и любое другое изобретение, которое позволяет получить полезную энергию, могут применяться для производства всех товаров, в том числе, безусловно, тех, которые потребляются рабочими. Даже механический ткацкий станок и прядильная машина «Дженни», хотя и применяются для изготовления тонких видов тканей. Могут ничуть не хуже использоваться для выпуска грубых шерстяных и хлопчатобумажных тканей, идущих на изготовление одежды для рабочих. Все улучшения в средствах транспорта приводят к удешевлению доставки как предметов первой необходимости, так и предметов роскоши. Лишь в редких случаях возникновение нового вида деятельности прямым или каким-либо косвенным образом не приводит к снижению издержек производства или импорта товаров, составляющих предметы массового потребления. Таким образом, можно с достаточной степенью уверенности утверждать, что совершенствование производства в целом приводит к удешевлению товаров, на которые расходуется заработная плата трудящихся классов.
До тех пор пока товары, на которые распространяется усовершенствование производства, не составляют в целом предмета потребления трудящихся классов, это усовершенствование не оказывает воздействия на распределение продукта. Данные конкретные товары действительно дешевеют, поскольку уменьшаются издержки их производства, падает их стоимость и цена, а все, кто их потребляет: землевладельцы, капиталисты или квалифицированные и привилегированные рабочие, – получают возможность пользоваться ими в большем количестве. Однако норма прибыли не повысится, возрастет лишь общий объем прибыли, выраженный в количестве товаров. Но и капитал, если его соотнести с теми же товарами, будет обладать большей стоимостью. Прибыль составит такую же долю по отношению к капиталу, как и в прошлом.
Капиталисты получат определенные выгоды, но не в качестве капиталистов, а в качестве потребителей. Эти выгоды достанутся и землевладельцам, а также привилегированным слоям рабочих, если они являются потребителями таких товаров.
Положение меняется в том случае, когда усовершенствование производства приводит к снижению издержек изготовления предметов первой необходимости, или товаров, которые составляют предмет обычного потребления основной массы трудящихся. В связи с тем, что в данном случае воздействие различных факторов будет довольно сложным, необходимо рассмотреть это воздействие несколько более подробно.
Как уже отмечалось1, существуют два вида совершенствования сельскохозяйственного производства. Один состоит в простой экономии труда и позволяет производить данное количество продовольствия с меньшими издержками, но без уменьшения количества требующейся для этого земли. Во втором случае можно получить с данного участка земли не только такое же количество продукта при снижении необходимых затрат труда, но и увеличить это количество. Поэтому при отсутствии потребности в получении дополнительного количества продукта можно отказаться от использования части уже обрабатываемой земли. В связи с тем что из хозяйственного оборота будет исключена наихудшая часть земли, регулирующее воздействие па рынок будет оказывать земля, обладающая большей производительностью, чем раньше.
1 См. ранее, т. 1, с. 312-314.
Для того чтобы достаточно четко представить себе результаты усовершенствования производства, мы должны предположить, что такое усовершенствование осуществляется внезапно и за то время, пока оно происходит, ни капитал, ни население не успевают возрасти. Непосредственным результатом явится падение стоимости и цены на сельскохозяйственную продукцию. Подобный процесс представляет собой неизбежное следствие любого усовершенствования, в первую же очередь сказанное относится ко второму его виду.
В процессе усовершенствования производства первого вида не происходит увеличения количества продукта и из хозяйственного оборота не изымаются какие-либо участки земли, предел обработки (как его называет д-р Чалмерс) остается без изменений. Без изменений остаются площади используемых сельскохозяйственных угодий и степень сложности применяемых методов выращивания сельскохозяйственных культур, а цены определяются теми же самыми участками земли и тем же капиталом, что и прежде. Однако, поскольку данная земля или капитал и всякая другая земля или капитал, вовлеченные в производство продуктов питания, сейчас производят эти продукты с меньшими издержками, произойдет пропорциональное снижение цен. Если затраты на производство снизились на 1/10, то и цена продукта уменьшится в такой же мере.
Но допустим, что имело место совершенствование производства второго вида, которое позволяет не только выращивать на данной земле то же количество зерна при снижении затрат труда на 1/10, но и увеличить его производство на 1/10 при тех же самых затратах труда. В данном случае последствия будут еще более определенными. Урожайность может быть повышена, и рынок будет обеспечиваться за счет производства продукции на земле меньшей площади. Даже если эта земля будет обладать тем же самым средним качеством, что и остальная земля, цена уменьшится на 1/10, поскольку прежнее количество продукта будет получено при снижении затрат труда на 1/10. Однако в связи с тем, что неиспользуемые участки окажутся наименее плодородными, цена продукта будет определяться производством на земле лучшего качества. Таким образом, в дополнение к первоначальному сокращению издержек на 1/10 будет происходить их дальнейшее снижение, соответствующее перемещению «предела» сельскохозяйственного производства на земли, обладающие более высокой урожайностью. В результате будет наблюдаться падение цен под воздействием двух факторов.
Рассмотрим теперь влияние подобных внезапных усовершенствований производства на распределение продукта, и прежде всего на ренту. Осуществление первого вида усовершенствований приведет к уменьшению ренты. Во втором случае это уменьшение будет еще более значительным.
Предположим, что спрос на продукты питания определяет необходимость их производства на трех участках земли, позволяющих получать при одинаковых затратах соответственно 100, 80 и 60 бушелей пшеницы с равной площади. Средняя цена пшеницы будет как раз достаточной для получения средней нормы прибыли при ее производстве на худшем участке. Первый участок будет давать дополнительную прибыль, эквивалентную 40, а второй – 20 бушелям пшеницы, которая составит ренту землевладельца. Вначале предположим, что было осуществлено усовершенствование производства, которое не приводит к увеличению количества выращиваемого зерна, но позволяет сократить затраты труда на 1/4. Цена пшеницы также уменьшится на 1/4, и при продаже 80 бушелей будет получена сумма, которую раньше можно было получить, реализовав 60 бушелей. Но потребность в продукте того участка, где производится 60 бушелей, осталась неизменной, и, поскольку затраты на производство сократились в такой же мере, как снизилась цена на пшеницу, этот участок будет возделываться и в дальнейшем, что обеспечит получение средней нормы прибыли. Первый и второй участки станут по-прежнему давать дополнительные 40 и 20 бушелей соответственно, рента, выраженная в зерне, останется прежней. Но поскольку цена зерна снизилась на 1/4, та же самая рента в виде зерна будет эквивалентна уменьшенному на 1/4 количеству денег и всех остальных товаров. Отсюда, если землевладелец тратит свой доход на приобретение готовых изделий или иностранных товаров, он становится беднее на 1/4. Его доход как землевладельца составляет теперь 3/4 прежнего, и только как потребитель зерна он остался в прежнем положении.
Если усовершенствование относится ко второму виду, падение ренты окажется более значительным. Предположим, что количество продукта, на которое рынок предъявляет спрос, может быть выращено не только при снижении затрат труда на 1/4, но что для этого потребуется и на 1/4 меньше земли. Если бы вся земля, обрабатываемая в настоящее время, и в дальнейшем использовалась бы для выращивания пшеницы, количество продукта значительно превысило бы потребности. Площадь земли, на которой производится 1/4 часть общего количества пшеницы, должна быть изъята из обработки, а поскольку на третьем участке производитель получает как раз 1/4 совокупного производства зерна (60 из 240 бушелей), именно на этом участке производство будет прекращено. 240 бушелей теперь могут быть выращены только на первом и втором участках: на первом – 100 бушелей и дополнительно 1/3, или 1331/3 бушеля, на втором – 80 бушелей и дополнительно 1/3, или 1062/3 бушеля, что вместе составляет 240 бушелей. Теперь не третий, а второй участок является наихудшим, и именно он станет определять цену пшеницы, и его оказывается вполне достаточно, для того чтобы средняя норма прибыли была получена на капитал, затраченный не на производство 60 бушелей, а на производство 106 2/3 бушеля. Цена на пшеницу упадет, однако не в отношении 60:80, как в первом случае, а в отношении 60:1062/3. Однако и в данном случае нельзя иметь полного представления об изменении ренты. Продукт второго участка целиком пойдет на покрытие издержек производства. За данный участок, являющийся наихудшим, рента выплачиваться не будет. А рента с первого участка составит лишь разницу между 1331/3 бушеТя и 1062/3 бушеля, или 262/3 бушеля, вместо 40 бушелей. В общей сложности землевладельцы потеряют 331/3 бушеля из ранее получавшейся ренты в 60 бушелей, причем это касается только натуральной ренты, поскольку стоимость и цена получаемого ими остатка уменьшается в пропорции 60:1062/3.
Таким образом, создается впечатление, что интересы землевладельцев явно противоречат быстрому и повсеместному осуществлению усовершенствования в сельскохозяйственном производстве. Подобное утверждение объявили парадоксом, а Д. Рикардо, впервые его выдвинувшего, обвинили в интеллектуальной извращенности, если не сказать хуже. Я не могу понять, в чем же все-таки состоит парадокс, и считаю, что близорукостью страдают все те кто встречает в штыки подобное утверждение. Только при недобросовестном изложении содержащаяся в этом утверждении идея может показаться абсурдной. Конечно, невозможно доказать утверждение о том, что владелец земли пострадает от улучшения своего поместья, но ведь речь идет о том, что он понесет убытки в результате повсеместного улучшения сельскохозяйственного производства. Включая и производство на принадлежащей ему земле. Никто не сомневается, что землевладелец окажется в большом выигрыше, если ему удастся сохранить усовершенствование производства только у себя и воспользоваться двойной выгодой, полученной за счет увеличения количества производимой им продукции и сохранения цены на нее на прежнем уровне. Однако, если увеличение производства происходит одновременно на всех участках, цена не будет столь высокой, как прежде, поэтому нет ничего неразумного в предположении о том, что землевладельцы не только не получат выгоды, но и понесут убытки. Любое обстоятельство, вызывающее постоянное снижение цены, приводит к уменьшению ренты – это признано повсеместно, поэтому полностью соответствует общепринятым взглядам и предположение о том, что, если в результате увеличения урожайности потребуется меньше земли для производства сельскохозяйственной продукции, ее стоимость, как и всех других товаров, на которые сократился спрос, понизится.
Я охотно соглашусь с тем, что в действительности по мере совершенствования сельскохозяйственного производства не происходило уменьшения ренты. Чем же это объясняется? Дело в том, что в реальной жизни усовершенствования никогда не происходили мгновенно, а всегда осуществлялись постепенно. Темпы усовершенствования сельскохозяйственного производства никогда сильно не опережали роет капитала и численности населения, а зачастую в значительной степени отставали от них. Рост и капитала, и численности населения вызывает повышение ренты, в то время как улучшение производства обусловливает ее уменьшение. Однако, как мы вскоре увидим, подобное улучшение создает дополнительные. Возможности для резкого повышения ренты при возрастании капитала и численности населения. Но прежде мы должны рассмотреть, каким же образом быстрое удешевление сельскохозяйственной продукции влияет на прибыль и заработную плату.
Вначале денежная заработная плата, возможно, останется на прежнем уровне, и рабочие полностью воспользуются выгодами от понижения цен. У них появится возможность увеличить свое потребление продуктов питания или любых других товаров, которые при большем количестве будут представлять те же самые издержки. До этого времени прибыль не изменялась бы. Однако постоянное вознаграждение трудящихся в значительной мере зависит от так называемого «Привычного стандарта» – уровня требований, на удовлетворении которых они настаивают как класс, прежде чем принимают решение об увеличении численного состава своей семьи. Если их вкусы и потребности претерпевают стабильные изменения в результате внезапного улучшения условий их существования, выгоды для этого класса будут носить постоянный характер. Но те же обстоятельства, которые позволяют им оплатить создание более благоприятных условий жизни и приобрести больше благ на ту же самую заработную плату, позволяют им сохранить неизменными условия жизни и приобретать те же блага при более низкой заработной плате. Вот почему становится возможным увеличение численности населения при сохранении привычных для трудящихся условий существования. До сих пор рабочие не находили каких-либо иных способов использования дополнительного количества средств к существованию. Они рассматривали их лишь в качестве источника получения продуктов питания для возросшего числа детей. Таким образом, наиболее вероятно, что в целом будет стимулироваться увеличение численности населения и уже в следующем поколении реальная заработная плата не превысит уровня, который существовал до того момента, как было осуществлено усовершенствование производства. Уменьшение заработной платы будет, с одной стороны, обусловлено сокращением ее денежного эквивалента, а с другой – возрастанием цен на продукты питания, вызванным увеличением издержек их производства в связи с дополнительным спросом, возникшим из-за роста численности населения. В той мере, в какой понизится денежная заработная плата, возрастут прибыли, поскольку капиталист при тех же затратах капитала будет получать большее количество труда одинаковой производительности. Итак, мы видим, что снижение стоимости жизни, вызванное как улучшением сельскохозяйственного производства, так и импортом иностранных товаров, если только привычки и потребности трудящихся не поднимутся на более высокий качественный уровень, приведет к уменьшению заработной платы и ренты и повышению средней нормы прибыли.
Те факторы, которые действуют при осуществлении усовершенствований, приводящих к удешевлению продуктов питания, сохраняют свою силу и при замене дорогих видов продуктов питания более дешевыми. Один и тот же участок земли будет давать при равных затратах труда значительно большее количество продуктов питания, если вместо пшеницы на нем выращивать кукурузу или картофель. Если бы трудящиеся были вынуждены отказаться от хлеба и питаться только такими, более дешевыми продуктами, предпочитая в качестве компенсации не получение дополнительного количества других потребительских товаров, а более раннее заключение браков и увеличение размеров семьи, издержки на оплату рабочей силы сократились бы в большей степени и при сохранении прежнего уровня производительности труда возросли бы прибыли. Одновременно наблюдалось бы резкое уменьшение ренты, поскольку продукты питания для всего населения могли бы быть получены на площади, составляющей половину или третью часть территории, ныне занятой под пшеницей. Вместе с тем очевидно, что земля, слишком бедная для выращивания пшеницы, может в случае необходимости использоваться для производства картофеля, количество которого окажется достаточным для компенсации требующихся небольших затрат труда. В конечном счете качественный уровень сельскохозяйственного производства может понизиться, а рента повысится, если решающее значение будет иметь выращивание картофеля и кукурузы, а не пшеницы, поскольку земля окажется способной прокормить значительно большее количество населения до того, как ее возможности будут полностью исчерпаны.
Если предполагаемое нами усовершенствование производства касается не продуктов питания, а некоторых готовых изделий, составляющих предметы потребления трудящихся классов, то его влияние на заработную плату и прибыль вначале будет аналогичным, однако последствия для уровня ренты окажутся совершенно иными. Уменьшения ренты не произойдет, и, если в конечном счете усовершенствование приведет к росту численности населения, она даже повысится. В этом случае произойдет падение прибыли. Причины подобных процессов достаточно очевидны и не требуют пояснений.
§ 5. Мы рассмотрели, с одной стороны, воздействие обычного увеличения численности населения и капитала на распределение продукта между рентой, прибылью и заработной платой, а с другой – влияние на такое распределение процесса совершенствования производства, особенно в сельском хозяйстве. Мы установили, что рост численности населения и капитала приводит к снижению прибылей и увеличивает ренту, а также издержки на оплату рабочей силы; в то же время тенденция к совершенствованию сельскохозяйственного производства вызывает уменьшение ренты, а все усовершенствования, которые вызывают удешевление каких-либо товаров, потребляемых рабочими, ведут к сокращению издержек на оплату рабочей силы и росту прибыли. Выяснив, таким образом, тенденции воздействия каждого из этих факторов в отдельности, легко будет установить реальное развитие событий при одновременном протекании двух процессов – достаточно постоянном возрастании капитала и численности населения в условиях периодического осуществления усовершенствований сельскохозяйственного производства и посте пенного распространения знаний о более совершенных методах производства, а также расширения практического применения таких методов.
При данных привычках и потребностях трудящихся классов (определяющих уровень реальной заработной платы) рента, прибыль и денежная заработная плата в любой определенный момент будут результатом совокупного воздействия этих взаимно противодействующих сил. Если в какой-либо период процесс совершенствования сельскохозяйственного производства происходит быстрее, чем рост численности населения, рента и денежная заработная плата будут в течение этого периода уменьшаться, а прибыли – расти. Если же рост численности населения станет обгонять данный процесс, то либо трудящиеся будут вынуждены согласиться с уменьшением количества или ухудшением качества потребляемых ими продуктов питания, либо будет увеличиваться рента и денежная заработная плата при одновременном падении прибыли.
Процесс совершенствования методов сельскохозяйственного производства и получения новых знаний в данной области происходит весьма медленно. Еще медленнее осуществляется распространение таких методов и знаний. Характерной чертой изобретений и открытий является их нерегулярность, в то время как рост капитала и численности населения происходит непрерывно. Поэтому лишь в редких случаях темпы внедрения усовершенствований даже на короткое время могут в такой мере опередить темпы роста капитала и численности населения, что это приведет к реальному уменьшению ренты или повышению нормы прибыли. Имеется много стран, где темпы роста капитала и численности населения весьма незначительны, а совершенствование сельскохозяйственного производства происходит там еще медленнее. Почти повсеместно динамика роста численности населения повторяет динамику процесса совершенствования сельскохозяйственного производства и практически сразу же сводит на нет все его результаты.
Причины, в силу которых улучшение производства в сельском хозяйстве лишь в редких случаях приводит к уменьшению ренты, заключаются в том, что подобное улучшение зачастую не обусловливает удешевления продуктов питания, а только препятствует их удорожанию. Совершенствование производства в очень редких случаях, если это вообще имеет место, приводит к отказу от возделывания тех или иных участков земли, оно лишь позволяет использовать все более плохие земли для удовлетворения возрастающего спроса. То, что иногда называют «естественным состоянием страны», когда ее территория возделывается только наполовину, т. е. земля позволяет получать высокие урожаи и продукты питания производятся в изобилии при небольших затратах труда, имеет место только в неосвоенных странах, колонизированных цивилизованными народами. В Соединенных Штатах самая худшая из обрабатываемых земель отличается высоким качеством (за исключением отдельных случаев, когда эта земля расположена вблизи рынков сбыта или транспортных магистралей, в результате чего удобство местоположения участка земли компенсирует ее низкое качество)2, и даже при отсутствии дальнейших усовершенствований в сельскохозяйственном производстве или средствах транспорта в это производство должно было бы быть вовлечено большое количество последовательно ухудшающейся земли, прежде чем произошло бы прекращение роста капитала и численности населения. Но в Европе 500 лет назад, хотя она тогда была очень мало населена по сравнению с настоящим временем, по всей вероятности, наихудшая из пахотных земель из-за примитивного состояния сельского хозяйства была столь же мало производительной, как и худшая земля, обрабатываемая в настоящее время, и для возделывания использовались земли, в такой же мере близкие по своему качеству к тому пределу, когда их обработка становится невыгодной, как и в наши дни. Реальный результат совершенствования сельскохозяйственного производства состоит в том, что при общем увеличении продуктивности земли оно позволило использовать землю, значительно худшую по своим природным качествам по сравнению с землей, которая в прошлом считалась наихудшей для прибыльного применения капитала. Тем самым были созданы возможности для быстрого роста капитала и численности населения, и постепенно все дальше и дальше отодвигался барьер, ограничивавший такой рост. Численность населения всегда была настолько близка к максимально возможному в данное время пределу и настолько сильна была тенденция к дальнейшему увеличению этой численности, что малейшие возможности прокормить дополнительное число людей, возникавшие в результате совершенствования сельскохозяйственного производства, немедленно вызывали рост населения. Таким образом, улучшение положения в сельском хозяйстве следует рассматривать не столько в качестве фактора, компенсирующего последствия роста численности населения, сколько в качестве средства, способствующего определенному ослаблению ограничений, препятствующих подобному росту.
2 [Слова в скобках внесены во 2-е издание (1849 г.).]
Воздействие, которое оказывает рост производства на распределение продукта в условиях совокупного влияния увеличения капитала и численности населения и улучшения сельскохозяйственного производства, существенным образом отличается от того воздействия, которое имело место в рассмотренных выше гипотетических примерах. Особенно большими оказываются различия в отношении ренты. Мы отмечали, что значительные усовершенствования сельскохозяйственного производства, осуществленные внезапно и повсеместно, в первое время неизбежно при ведут к уменьшению ренты; в процессе же общественного развития такие усовершенствования позволят постепенно увеличить ренту до уровня, который не мог бы быть достигнут в других условиях, поскольку в конечном счете будут созданы возможности для использования земли, обладающей значительно более низким качеством. Однако в рассматриваемом нами сейчас примере, который почти точно соответствует реальному положению вещей, указанный конечный итог превращается в непосредственный результат. Предположим, что количество обрабатываемой земли достигло, или почти достигло, максимально возможного при данном уровне техники предела и рента, таким образом, повысилась почти до наивысшей точки, до которой она может быть доведена в результате роста капитала и численности населения при существующих производственных навыках и знаниях. Если бы внезапно было осуществлено крупное усовершенствование сельскохозяйственного производства, оно могло бы привести к значительному уменьшению ренты, которая затем постепенно возвращалась бы к своему прежнему уровню в силу роста населения и капитала, а впоследствии превысила бы этот уровень. Однако, поскольку подобные усовершенствования всегда происходят очень медленно, они не вызывают уменьшения ренты или сокращения площади обрабатываемой земли, а лишь способствуют росту ренты и увеличению обрабатываемой площади в значительно большей, чем обычно, степени. Даже если не возникнет необходимости использования худших участков земли, такой процесс будет продолжаться, поскольку земли, уже используемые в сельскохозяйственном производстве, позволят получать больше продукции без пропорционального увеличения издержек производства. Если улучшение сельскохозяйственного производства позволит добиться того, что все обрабатываемые земли станут приносить даже при удвоенных затратах труда и капитала удвоенное количество продукта (при условии, что в результате роста численности населения потребность в этом продукте возросла в два раза), то и рента в целом также увеличится вдвое.
Для иллюстрации данного положения несколько изменим конкретный пример, который мы рассмотрели в предыдущем параграфе. Три участка земли производят соответственно 100, 80 и 60 бушелей зерна при одинаковых затратах на единицу обрабатываемой площади. Если участок № 1 сможет давать 200 бушелей, № 2 – 160, а № 3– 120 бушелей и при этом затраты только удвоятся и, таким образом, не произойдет увеличения издержек производства, то в этом случае при удвоении численности населения рост потребностей будет совпадать с дополнительным количеством продукта. В результате рента с участка № 1 составит 80 бушелей вместо 40, а с участка № 2 – 40 бу шелей вместо 20, в то время как цена и стоимость одного бушеля зерна останутся неизменными и, следовательно, удвоится натуральная и денежная рента. Я не вижу необходимости рассматривать различия между данным результатом и тем случаем, рассмотренным нами ранее, когда улучшение производства не сопровождается повышение спроса на продукты питания.
Итак, совершенствование сельскохозяйственного производства в конечном счете всегда приносит выгоды землевладельцу. Но при тех способах, посредством которых оно повсеместно осуществляется в настоящее время, это совершенствование приносит землевладельцу и непосредственные выгоды. Мы можем также добавить, что при таких способах оно не приносит выгод больше никому. Когда спрос на продукт полностью совпадает с возросшими производственными возможностями, продовольствие не дешевеет, трудящиеся не получают даже временных выгод, издержки оплаты труда не сокращаются и прибыли не растут. Общий объем производства увеличивается, большее количество продукта распределяется между рабочими, и возрастает общая сумма прибыли; однако заработная плата делится между большим по численности населением, а прибыли приходятся на возросший капитал. Ни один рабочий не стал зажиточнее, ни один капиталист не получил дополнительного дохода на то же самое количество капитала.
Подведем итоги нашего весьма подробного исследования. Экономическое развитие общества, состоящего из землевладельцев, капиталистов и рабочих, приводит к все большему и большему обогащению класса землевладельцев, в то же время издержки, необходимые для обеспечения средств к существованию для трудящихся, в целом имеют тенденцию к повышению, а прибыли – к понижению. Совершенствование сельскохозяйственного производства представляет собой фактор, действующий на два последних процесса в противоположных направлениях. Однако в конечном счете оно в очень большой мере усиливает обогащение землевладельцев, хотя можно представить себе положение, при котором улучшение производства вызовет временную задержку процесса их обогащения. Увеличение же численности населения приводит к тому, что все выгоды от совершенствования сельскохозяйственного производства достаются только землевладельцам. Какие еще последствия возникают в результате промышленного развития общества, имеющего такое устройство, и как они дополняют или видоизменяют только что рассмотренные, я попытаюсь показать в следующей главе.
§ 1. Тенденция прибыли к понижению по мере того, как происходит развитие общества, рассматривалась в предшествующей главе. Наличие подобной тенденции признавалось в прошлом рядом авторов, занимавшихся исследованием промышленности и торговли, однако поскольку они не понимали законов, определявших процесс образования прибыли, то для объяснения этого процесса выдвигались неправильные причины. Адам Смит считал, что прибыли определяются, как он называл, «конкуренцией капитала», и делал вывод о том, что при увеличении капитала эта конкуренция должна возрастать, а прибыли понижаться. Не совсем ясно, какой вид конкуренции Адам Смит имел в данном случае. В главе о прибыли на капитал он писал следующее: «Когда капиталы многих богатых купцов вкладываются в одну и ту же отрасль торговли, их взаимная конкуренция, естественно, ведет к понижению их прибылей; а когда во всех отраслях торговли данного общества происходит такое же увеличение капитала, та же конкуренция должна произвести подобное действие во всех отраслях»*. Приведенное высказывание позволяет нам сделать вывод о том, что, по мнению Адама Смита, конкуренция капитала приводит к понижению прибыли в результате падения цен – именно таким образом увеличившиеся вложения капитала в какой-либо вид деятельности вызывают снижение прибылей, получаемых от такой деятельности. Если Адам Смит имел в виду подобный процесс, то он не учел того обстоятельства, что снижение цены на один товар, действительно обусловливающее уменьшение прибыли его производителя, перестает оказывать такое воздействие, как только снижение распространяется на все товары, поскольку оно является чисто номинальным, и даже в денежном выражении затраты каждого производителя уменьшатся в такой же степени, в какой сократится его выручка. Только в том случае если труд будет единственным товаром, на который денежная цена не уменьшится при падении цен на все другие товары, т. е. Когда произойдет не что иное, как повышение заработной платы, то именно оно, а не снижение цен явится единственной причиной уменьшения прибыли на капитал. Есть и другое обстоятельство, ускользнувшее от внимания Адама Смита: предполагаемое повсеместное падение цен вообще не может иметь места. Цены определяются конкуренцией не только продавцов, но и покупателей, не только предложением, но и спросом. Спрос, оказывающий влияние на денежные цены, представлен деньгами, находящимися в распоряжении населения и предназначенными для вложения в товары, и, до тех пор пока их количество по сравнению с количеством товаров не уменьшится, общего понижения цен не произойдет. Итак, в какой бы мере ни возрастал капитал и соответственно ни увеличивалось производство товаров, необходимая часть капитала будет в полной мере вовлечена в производство или импорт денег и их количество будет возрастать пропорционально количеству товаров. Если бы дело не обстояло подобным образом и деньги, как допускает подобная теория, постоянно увеличивали свою покупательную способность, те, кто осуществляет производство или импорт денег, неизменно получали бы всевозрастающую прибыль, а этого не могло бы произойти без привлечения рабочей силы и капитала к данному виду деятельности за счет других видов их применения. Если бы в действительности произошло общее падение цен и возрастание стоимости денег, то это могло бы иметь место лишь в результате роста издержек производства, вызванного постепенным истощением шахт, добывающих драгоценные металлы.
* А. Смит. Исследование о природе и причинах богатства на родов, кн. I, гл. 9.
Таким образом, теоретически представляется несостоятельным утверждение о том, что увеличение капитала вызывает или обусловливает общее снижение денежных цен. И в реальной жизни еще ни разу не отмечалось повсеместного падения цен по мере роста капитала. Единственными вещами, цены на которые снижаются в связи с развитием общества, оказываются те, в производстве которых имели место усовершенствования более значительные, чем усовершенствования, происшедшие в производстве драгоценных металлов, как, например, все ткани из пряжи. Другие товары со своей стороны повысились в цене, поскольку издержки их производства по сравнению с золотом и серебром возросли. К этим товарам, если сравнивать цены весьма отдаленного прошлого с современными ценами, относятся все виды продуктов питания. Таким образом, теория, утверждающая, что конкуренция капитала приводит к уменьшению прибылей в результате снижения цен, не соответствует реальному положению вещей и не является рациональной в самой своей основе.
Однако у нас нет уверенности, что Адам Смит действительно придерживался подобных взглядов, поскольку его высказывания по данному вопросу противоречивы и непоследовательны, что отражает отсутствие определенной и тщательно взвешенной точки зрения. Временами создается впечатление, что, по мнению Адама Смита, уменьшение прибыли в результате конкуренции капитала происходит посредством повышения заработной платы. А когда он говорит о норме прибыли в новых колониях, кажется, что он вот-вот завершит окончательную формулировку теории по данному вопросу. «По мере роста колонии прибыль на капитал постепенно уменьшается. После того как заняты самые плодородные и лучше всего расположенные участки земли, меньшая прибыль может быть получена от обработки худших по своей почве и расположению участков...»*. Если бы Адам Смит продолжил свое рассмотрение данной проблемы и систематизировал свои представления путем согласования отдельных фрагментов общей картины, выявленных им при исследовании различных аспектов данной проблемы, он бы заметил, что последняя из указанных причин действительно определяет понижение прибылей, обычно следующее за возрастанием капитала.
* Там же.
§ 2. Уэйкфилд в его комментариях к сочинениям Адама Смита и серьезных работах о колонизации излагает значительно более четкую точку зрения на данную проблему и приходит на основании ряда последовательных, в основном правильных, заключений к практическим выводам, которые представляются мне справедливыми и важными; однако не столь успешными оказываются его попытки объединить свои важные предположения с результатами предшествующих рассуждений и согласовать их с другими истинами. Некоторые теоретические положения, выдвинутые д-ром Чалмерсом в его работе, а именно в главе «Относительно роста капитала и его предела» и двух последующих главах, по направлению мышления и существу совпадают с идеями Уэйкфилда. Хотя взгляды д-ра Чалмерса изложены с присущей ему и весьма привлекательной внешней четкостью в том, что касается данной проблемы, оказываются еще более запутанными, чем взгляды А. Смита, и в гораздо большей мере пронизаны им самим же неоднократно отвергаемой мыслью о том, что конкуренция капитала приводит к повсеместному падению цен. Этот проницательный и энергичный автор, видимо, не смог найти места для рассмотрения проблем денег среди других проблем политической экономии, которые он тщательно исследовал.
В кратком изложении объяснение Уэйкфилдом причин падения прибылей сводится к следующему. Производство ограничивается не только размерами капитала и численностью рабочей силы, но и величиной «области применения». Область применения капитала имеет двойственный характер: это земля в пределах данной страны и способность иностранных рынков поглощать произведенные в результате применения этого капитала готовые изделия. На ограниченном земельном пространстве только ограниченный размер капитала может найти прибыльное применение. Когда по своим размерам капитал начинает приближаться к этому пределу, прибыли падают, и, когда этот предел достигнут, прибыль исчезает полностью. Прибыль может появиться вновь только в результате расширения области применения капитала путем приобретения плодородных земель или открытия новых иностранных рынков, где могут закупаться продовольственные товары и материалы в обмен на продукцию, произведенную при помощи отечественного капитала. По моему мнению, эти положения в основном верны, и даже в отношении применяемой терминологии, которая ориентирована скорее на их популяризацию и практическое применение, чем на использование в научных целях; здесь я не могу что-либо возразить. Ошибка, в которой, по моему мнению, можно было бы обвинить Уэйкфилда, состоит в том, что он рассматривал свою теорию как противоречащую принципам лучшей из предшествующих ему школ политической экономии, в то же время в действительности эта теория основывалась на непосредственных выводах из этих принципов, хотя, вероятно, эти выводы не всегда одобрялись самими ее представителями.
Наиболее глубокий научный подход к данной проблеме, с которым мне приходилось сталкиваться, присущ очерку о последствиях использования машин в производстве, опубликованному Уильямом Эллисом* в январе 1826 г. В «Вестминстер ревью». Несомненно, этот очерк не был известен Уэйкфилду, однако некоторые из содержащихся в нем главных выводов, хотя и сделаны на основании иного направления мышления, непосредственным образом предваряют идеи Уэйкфилда. Этот очерк не привлек внимания – частично потому, что он был опубликован в периодическом издании без указания автора, а частично потому, что он значительно опередил уровень развития политической экономии, существовавший в то время. Подход Эллиса к рассматриваемой проблеме позволяет найти решение вопросов и устранить трудности, возникшие в связи с теоретическими рассуждениями Уэйкфилда и д-ра Чалмерса, в соответствии с принципами политической экономии, изложенными в настоящей работе.
* [1862 г.] Теперь гораздо более известного благодаря своей настойчивой борьбе пером, деньгами и личными усилиями за улучшение народного образования; особенно на включение в него практической политической экономии.
§ 3. В каждый данный момент в любом месте существует определенная минимальная норма прибыли, которая может побуждать население этой страны именно в данное время осуществлять накопления и производительно использовать накопленные средства. Минимальная норма прибыли изменяется в зависимости от обстоятельств. Она зависит от двух факторов. Один из них определяется тем, насколько сильно реальное стремление к осуществлению накоплений, каким образом проживающее на конкретной территории в данное время население оценивает свои будущие интересы в сравнении с настоящими. Этот фактор главным образом влияет на склонность к накоплению. Второй фактор, который затрагивает не столько желание осуществлять накопления, сколько склонность к их производительному применению, состоит в степени безопасности капитала, используемого в промышленности. Несомненно, что и общий уровень безопасности оказывает воздействие на склонность к сбережению. Накопленное богатство может явиться источником дополнительной опасности: для его пользующегося широкой известностью владельца. Вместе с тем это богатство может стать весомым средством устранения опасностей, поэтому можно считать, что в данном случае положительные и отрицательные последствия взаимно уравновешиваются. Однако, если какие-либо средства, имеющиеся в распоряжении данного лица, будут использованы им в качестве капитала либо самостоятельно, либо путем ссужения другим лицам для использования в качестве капитала, возникает дополнительный риск, помимо того, который связан с непроизводительным хранением средств в собственном доме. Этот дополнительный риск возрастает по мере снижения уровня общественной безопасности – он может быть равен 20, 30 или 50 %, а может не превышать 1-2 %, но он неизбежно существует всегда, и ожидаемый уровень прибыли должен быть до ста точным для компенсации этого риска.
Мотивы, побуждающие к осуществлению определенных сбережений, существуют даже в том случае, если капитал не приносит никакой прибыли. В этом случае возникает стремление сделать при благоприятных условиях определенные запасы на случай возникновения каких-либо трудностей в будущем: отложить средства на случай болезни и на старость, обеспечить свой досуг и независимость в преклонном возрасте либо помочь детям в самом начале их самостоятельной жизни. Но сбережения, которые осуществляются только с подобными целями, обычно не приводят к значительному увеличению постоянно существующего капитала. Подобные стимулы лишь заставляют людей в один период их жизни накапливать то, что они предполагают израсходовать в другой, либо то, что будет потреблено их детьми раньше, чем они сами смогут полностью обеспечить свое существование. Происхождение накоплений, которые обычно приводят к увеличению национального капитала, как правило, связано со стремлением людей либо улучшить так называемые «условия жизни», либо обеспечить будущее своих детей или других лиц независимо от их собственных усилий. Насколько сильным будет подобное стремление, в очень большой степени зависит от возможности достижения поставленной цели при данном уровне и продолжительности самоотказа от потребления, которые в свою очередь опять-таки зависят от нормы прибыли. В каждой стране существует определенная норма прибыли, ниже которой люди вообще не будут иметь достаточных стимулов для осуществления сбережений просто ради обогащения или исходя из того, что другие оказались богаче, чем они сами. Поэтому любое накопление, посредством которого происходит увеличение общего количества капитала, требует в качестве необходимого условия наличия определенного уровня прибыли, уровня, который люди обычно будут рассматривать в качестве достаточной компенсации за воздержание в дополнение к достаточной гарантии за риск. Всегда находятся те, у кого реальное стремление к накоплению оказывается более сильным, чем у большинства других людей, и для кого даже более низкий уровень прибыли является достаточным стимулом к осуществлению сбережений, однако такие люди лишь заменяют других лиц, пристрастие которых к транжирству и излишествам оказывается сильнее, чем у всех остальных, и которые не только не сберегают, но, возможно, даже растрачивают то, что им досталось прежде.
Я уже отмечал, что такая минимальная норма прибыли, уменьшение которой делает невозможным дальнейшее возрастание капитала, оказывается неодинаковой для различных стадий развития общества, и я могу добавить, что тот вид общественного прогресса, который характерен для пашей современной цивилизации, приводит к ее понижению. Прежде всего, одним из общепризнанных последствий такого прогресса является повышение безопасности. Все реже и реже приходится опасаться военных разрушений и ущерба от насилия со стороны государства или частных лиц, и улучшения, которых можно ожидать в области образования и отправления правосудия, а при их отсутствии усиление внимания к общественному мнению, смогут обеспечить более надежную защиту от мошенничества и опрометчивых ошибок в управлении обществом. Таким образом, для компенсации риска, связанного с производительным использованием сбережений, необходима более низкая норма прибыли, чем столетие тому назад, а в будущем она окажется меньше, чем сейчас. Во-вторых, одно из последствий развития цивилизации состоит в том, что человечество все больше и больше освобождается от рабской подчиненности интересам сегодняшнего дня и привыкает учитывать свои стремления и задачи, которые возникнут в отдаленном будущем. Подобное увеличение предусмотрительности является естественным результатом возросшей уверенности в завтрашнем дне, и, кроме того, ему способствует в основном то влияние, которое промышленная деятельность оказывает на страсти и склонности человеческого характера. По мере того как жизнь подвергается все меньшим превратностям судьбы, привычки становятся все более стабильными, а больших успехов все чаще можно добиться только при постоянном проявлении упорства и настойчивости, человечество все с большей готовностью ограничивает свои современные желания и стремления ради будущих интересов. Подобное развитие способностей к предусмотрительности и самообладанию наверняка может найти и другое применение, помимо увеличения богатства, и некоторые соображения, связанные с этим вопросом, будут рассмотрены несколько ниже. Современное развитие общества совершенно определенно, хотя и не ведет к укреплению стремления к накоплению, все же уменьшает препятствия для его осуществления и снижает ту абсолютную величину прибыли, которая требуется в качестве стимула, определяющего стремление людей к сбережению и накоплению средств. В силу этих двух причин – снижения степени риска и увеличения предусмотри тельности – прибыль, или учетный процент, в размере 3-4 % оказывается в настоящее время в Англии столь же действенным стимулом для увеличения капитала, как и 30-40 % в Бирманской империи или в Англии в эпоху короля Иоанна. В Голландии на протяжении последнего столетия доход в 2 % на государственные ценные бумаги обеспечивал сохранение капитала на неизменном уровне, если не его увеличение. Но хотя минимальная норма прибыли, таким образом, подвержена колебаниям и невозможно точно указать ее величину в какой-либо определенный момент, тем не менее она всегда существует; и все равно, будет ли она низкой или высокой, как только она достигнута, капитал уже не может возрастать. В этом случае страна достигает состояния, известного среди политэкономов под названием «застой».
§ 4. Теперь мы подходим к тому фундаментальному положению, которое составляет саму суть данной главы. Когда страна в течение длительного времени поддерживает большой объем производства и имеет значительный чистый доход, что образует основу сбережений, и когда, таким образом, в течение продолжительного периода имеются в наличии средства для осуществления ежегодных крупных увеличений капитала (причем страна не располагает подобно Америке [1848 г.], большим количеством еще неиспользованной плодородной земли), то для нее оказывается характерным то, что норма прибыли становится весьма близкой к минимальному уровню, и страна, таким образом, находится на самой грани застоя. В данном случае я вовсе не имею в виду, что подобное состояние, вероятно, будет действительно достигнуто в ближайшем будущем в каком-нибудь из крупных европейских государств или что где-нибудь капитал уже не приносит прибыли, значительно превышающей тот уровень, который необходим для того, чтобы побуждать население этих стран к осуществлению сбережений и накоплений. Я хочу сказать, что потребуется лишь непродолжительное время для того, чтобы прибыли сократились до минимума, при условии что капитал будет возрастать существующими ныне темпами и тем временем не возникнут обстоятельства, способствующие повышению нормы прибыли. Рост капитала достиг бы в ближайшем будущем своего предела, если бы этот предел постоянно не отодвигался и не возникали новые возможности для подобного роста.
В Англии обычная норма процента на государственные ценные бумаги, приобретение которых связано с самым ничтожным риском, может быть оценена [1848 г.] чуть выше 3 %, поэтому во всех других видах вложений капитала процент или предполагаемая прибыль (за исключением случаев, когда речь идет о надлежащем вознаграждении за талант или старание) должны настолько же превышать эту величину, насколько возрастает предполагаемый риск, которому подвержен капитал. Допустим, что в Англии даже крайне низкая чистая прибыль в 1 % сверх страхования от риска окажется достаточным стимулом к сбережению, но прибыль ниже этого уровня не будет являться таким стимулом. Я хочу сказать, что только сохранение существующих годовых темпов роста капитала, если не возникнут какие-либо иные обстоятельства, устраняющие последствия такого роста, окажется достаточным, что бы через несколько лет норма чистой прибыли снизилась до 1 %.
Чтобы выполнить условия нашей гипотезы, мы должны предположить, что экспорт капитала для инвестиций за рубежом полностью прекратился. Капитал больше не направляется на строительство железных дорог и не предоставляется в качестве займов; эмигранты не вывозят его с собой в колонии или другие страны; банкиры и торговцы не предоставляют кредитов и не выплачивают новых авансов своим иностранным контрагентам. Мы должны также исходить из того, что не предоставляются какие-либо новые займы для оплаты непроизводительных расходов, а именно правительственные займы, займы под залог имущества и любые другие, а также полностью отсутствуют потери капитала, происходящие сейчас в связи с банкротством предприятий, к участию в которых людей привлекает более высокий доход, чем тот, что может быть получен при более безопасных способах применения капитала, дающих сейчас низкую норму прибыли. Мы должны предположить, что все сбережения общества ежегодно подлежат вложению в производство внутри страны и что не возникает новых путей производственного применения капитала в результате внедрения изобретений в промышленность или более широкой замены известных процессов процессами менее известными.
Едва ли кто усомнится в том, что ежегодно будет очень трудно находить прибыльное применение для столь значительного по своим размерам нового капитала, и большинство придет к выводу о том, что будет иметь место так называемый общий излишек, что товары будут производиться, но останутся нераспроданными либо будут проданы только с убытком. Однако наиболее полное рассмотрение данного вопроса, которое уже имело место*, показало, что трудность будет состоять в другом. Затруднения вовсе не будут заключаться в отсутствии рынка. Если бы новый капитал распределялся надлежащим образом между множеством разнообразных занятий, он увеличил бы спрос на собственный продукт и не было бы никаких причин, что бы этот продукт оставался у производителя дольше, чем это было в прошлом. Однако будет не только трудно, но и действительно невозможно обеспечить применение этого капитала без быстрого сокращения нормы прибыли.
* См. кн. III, гл. XIV.
При увеличении размеров капитала численность населения может либо также возрастать, либо оставаться неизменной. Если население не увеличится, то произойдет рост заработной платы и больший по размерам капитал будет распределен в виде заработной платы между прежним числом работников. Поскольку количество труда не увеличится и не будет сделано каких-либо улучшений, повышающих его эффективность, то не произойдет и какого-либо увеличения продукта; а поскольку капитал, как бы он ни возрос, будет иметь ту же самую общую сумму доходов, общая сумма накоплений каждого года будет точно также вычитаться из прибылей будущего года и всех последующих. Вряд ли есть необходимость говорить о том, что в подобной ситуации прибыли за очень короткое время упадут до такой степени, что прекратится дальнейший рост капитала. Рост капитала, значительно более быстрый, чем увеличение численности населения, должен вскоре достигнуть своего максимума, если только не произойдет одновременно рост эффективности труда (в результате изобретений и открытий либо улучшения физических навыков и умственного развития) или если некоторые из неработающих людей либо работников, занятых непроизводптельным трудом, не будут вовлечены в производительный трудовой процесс.
Если же произойдет увеличение численности населения, пропорциональное росту капитала, то понижение прибылей окажется все-таки неизбежным. Увеличение населения предполагает возрастание спроса на продукцию сельского хозяйства. При отсутствии каких-либо усовершенствований в промышленном производстве этот спрос может удовлетворяться только за счет повышения издержек производства путем либо использования худших земель, либо более сложной и дорогостоящей обработки участков, уже используемых для производства сельскохозяйственной продукции. В результате увеличатся издержки производства средств существования трудящихся, и, если последние не согласятся на ухудшение условий своего существования, неизбежно должны упасть прибыли. Если, помимо предположения о том, что не происходит никаких улучшений в сельскохозяйственном производстве внутри страны, мы допускаем, что не происходит и увеличения производства товаров для английского рынка в других странах, то мы должны наблюдать в таких старых странах, как Англия, исключительно быстрое понижение прибылей. Если окажутся закрытыми эти два пути получения дополнительного количества продуктов питания, а численность населения будет продолжать расти – как, по сообщениям, это происходит сейчас – на 1 тыс. человек в день, все пустующие земли, которые могут быть освоены с применением существующих в наши дни методов обработки, окажутся вскоре возделанными, а издержки производства и цена продовольствия возрастут настолько, что при увеличении денежной заработной платы рабочих в размерах, необходимых для компенсации их возросших расходов, прибыли за весьма короткий промежуток уменьшились бы до минимума. Падение прибылей замедлилось бы, если бы вовсе не имело места увеличение денежной заработной платы или оно происходило бы не столь высокими темпами. Впрочем, выгода, полученная за счет ухудшения положения рабочих, оказывается весьма незначительной – в целом рабочие не могут вынести существенного сокращения потребления. Когда же они в состоянии сделать это, то уровень предъявляемых ими требований оказывается более высоким, и в этом случае они не хотят идти на его сокращение. Поэтому, в общем, мы можем предположить, что в такой стране, как Англия, при дальнейшем сохранении существующей в настоящее время ежегодной суммы накоплений без какого-либо противодействия, вызываемого условиями, в настоящее время ограничивающими естественное влияние этих накоплений на сокращение прибылей, норма прибыли быстро достигла бы минимального уровня и всякое дальнейшее накопление капитала временно прекратилось бы.
§ 5. Каковы же тогда эти противодействующие факторы, которые при существующем положении вещей в достаточно значительной степени препятствуют понижению прибылей и не позволяют, чтобы крупные ежегодные накопления, осуществляемые в Англии, вызвали бы падение нормы прибыли до минимального уровня, к которому она сама по себе постоянно стремится и которого столь быстро достигла бы при отсутствии противодействующих факторов. Существует целый ряд подобных факторов.
Первый из них, который мы могли отметить, является настолько простым и очевидным, что некоторые политэкономы, особенно Сисмонди и Чалмерс, уделяли основное внимание рассмотрению этого фактора, забывая о всех остальных. В данном случае речь идет о потерях капитала в период чрезмерного развития торгово-промышленной деятельности, спекулятивной горячки и резких спадов коммерческой активности, всегда следующих за такими периодами. Правда, основная масса того, что теряется в это время, не уничтожается, а просто переходит, как проигрыш в карточной игре, к более удачливым спекулянтам. Однако даже при этих простых переходах значительные суммы обычно попадают в руки иностранцев в результате поспешных закупок необычно большого количества иностранных товаров по высоким ценам. Безусловно, значительная часть капитала теряется полностью. Открываются шахты, строятся мосты и железные дороги, создаются многие другие предприятия, прибыльность которых оказывается весьма неопределенной, в то время как на их создание затрачивается значительный капитал, который либо совершенно не приносит прибыли, либо дает прибыль, не соответствующую издержкам. Строятся фабрики и производятся машины сверх того количества, которое необходимо для удовлетворения потребностей рынка и функционирование которых можно обеспечить. Даже если эти фабрики продолжают функционировать, капитал оказывается замороженным: он превратился из капитала, находящегося в обращении, в основной капитал и перестал оказывать влияние на заработную плату и прибыль. Кроме того, в период застоя, который следует за периодом исключительно высокой деловой активности, всегда наблюдается огромное непроизводительное потребление капитала. Предприятия либо закрываются, либо продолжают функционировать, не получая никакой прибыли, происходит увольнение рабочих, и многие люди, относящиеся к самым различным слоям населения, лишенные своих доходов и вынужденные жить за счет собственных сбережений, после окончания кризиса оказываются в той или иной степени беднее. Таковы последствия спада в коммерческой деятельности, а тот факт, что подобные спады стали почти периодическими, представляет собой следствие той самой тенденции прибыли к понижению, которую мы рассматриваем. В течение нескольких лет бескризисного развития произойдет накопление такого количества дополнительного капитала, что оказывается невозможным вкладывать его с обычной прибылью. Все государственные ценные бумаги резко поднимаются в цене, норма процента на самые надежные торговые векселя падает до исключительно низкого уровня, коммерсанты начинают жаловаться на то, что они не могут делать деньги. Не свидетельствует ли это о том, насколько быстро прибыль упала бы до минимального уровня, а капитал достиг бы стационарного состояния, если бы этот процесс накопления не встречал каких либо противодействующих факторов? Однако снижение количества всех надежных источников дохода заставляет людей обращать внимание на различные проекты, которые позволяют рассчитывать, хотя и при наличии риска понести убытки, на получение более высокой нормы прибыли; в результате расширяются спекулятивные операции, которые в сочетании с последующими спадами в деловой активности приводят к уничтожению или передаче иностранцам значительной части капитала, вызывают временное повышение процента и прибыли, освобождают место для новых накоплений, что приводит к началу нового цикла.
Не подлежит сомнению, что это одна из важных причин, препятствующих снижению прибылей до минимума путем периодического устранения части накопленной массы капитала, давление которой сказывается на уменьшении прибылей. Однако данная причина не является, как могло бы показаться, если руководствоваться высказываниями некоторых авторов, основной. Если бы она в действительности играла решающую роль, в стране не происходило бы увеличения капитала. Однако в Англии капитал продолжает расти, притом быстрыми темпами и в больших масштабах. Об этом свидетельствует увеличение почти всех налогов, постоянный рост всех признаков национального богатства и быстрое увеличение численности населения, в то время как условия жизни рабочих, несомненно, не только не ухудшаются, но в целом улучшаются1. Эти факты доказывают, что любой спад коммерческой деятельности, каким катастрофическим он ни казался бы, вовсе не уничтожает весь капитал, который добавлялся к накоплениям внутри страны с момента предшествующего спада, и что неизменно находится или создается возможность для прибыльного применения неизменно возрастающего капитала, пока норма прибыли не оказывается пониженной.
1 [Так начиная с 6-гo издания (1865 г.). В первоначальном, тексте (1848 г.) говорилось: «...условия рабочих, несомненно, в целом не ухудшаются».]
§ 6. Мы переходим к рассмотрению другого противодействующего фактора, а именно совершенствования производства. Очевидно, что оно приводит к расширению, как ее называл Уэйкфилд, «сферы применения» т. е. Оно позволяет осуществлять накопление и применять больший капитал без понижения нормы прибыли, разумеется при условии, что не происходит пропорционального увеличения обычных потребностей рабочих. Если трудящиеся классы целиком используют преимущества от снижения цены товаров, другими словами, если денежная заработная плата не уменьшается и прибыли не увеличиваются, то не имеет места также и замедление понижения прибылей. Однако, если численность детей рабочих увеличивается соответственно улучшению условий жизни, эти условия таким образом возвращаются к своему первоначальному состоянию, происходит рост прибылей. Все изобретения, приводящие к удешевлению товаров, потребляемых трудящимися, если только их требования не возрастают в пропорциональной степени, со временем приводят к уменьшению денежной заработной платы; в результате обеспечивается возможность накопления и применения большего капитала еще до того, как прибыли вновь упадут до ранее существовавшего уровня.
Усовершенствования производства, которые относятся исключительно к товарам, составляющим предметы потребления только богатых классов, воздействуют несколько иным образом. Удешевление кружев или бархата не оказывает влияния на уменьшение издержек, связанных с оплатой труда, и нельзя представить себе механизма, посредством которого это удешевление могло бы привести к повышению нормы прибыли, с тем чтобы появилась возможность существования более крупного капитала вплоть до момента, когда будет достигнута минимальная норма прибыли. Однако подобное усовершенствование приводит практически к аналогичному результату. Оно понижает эту минимальную норму или способствует формированию тенденции к ее понижению. В первую очередь наличие более дешевых потребительских товаров способствует увеличению склонности к сбережению, поскольку все потребители получают излишек, который они могут отложить, не изменяя своего привычного образа жизни, и, если только в прошлом они не испытывали действительных трудностей, от них потребуется лишь небольшое самоограничение, чтобы сберечь по меньшей мере какую-то часть этого излишка. Вместе с тем все то, что позволяет людям жить столь же хорошо, как и раньше, на более низкий доход, побуждает их использовать средства в качестве капитала при более низкой норме прибыли. Если люди могут жить независимо на доход в 500 ф. ст. В год таким же образом, как раньше они жили на доход в 1 тыс. ф. ст., то некоторые из них окажутся заинтересованными в сбережениях, обеспечивающих получение такого дохода, в то время как прежде их отпугнула бы более отдаленная возможность получения необходимого дохода в 1 тыс. ф. ст. Таким образом, все улучшения в производстве почти любых товаров создают определенную тенденцию к расширению того интервала, который должен быть преодолен до момента достижения состояния застоя; однако такой эффект в гораздо большей мере вызывается улучшениями, затрагивающими товары, потребляемые трудящимися, поскольку такие улучшения ведут к цели двумя путями: побуждают людей к осуществлению сбережений ради более низких прибылей и способствуют повышению непосредственно нормы прибыли.
§ 7. Получение каких-либо новых возможностей для приобретения дешевых товаров из-за границы по своим последствиям эквивалентно внедрению усовершенствований в производство. Снижение цены на предметы первой необходимости, происходит ли оно за счет совершенствования производства внутри страны или импорта иностранных товаров, оказывает совершенно одинаковое воздействие на заработную плату и прибыли. Издержки на оплату труда уменьшаются, а норма прибыли возрастает, если только рабочий не получает всех выгод от этого процесса и путем повышения привычного стандарта потребления не сохраняет за собой этих выгод. До тех пор пока продукты питания для растущего населения будут импортироваться без повышения цен на них, процесс уменьшения прибылей будет тормозиться в результате возрастания капитала и численности населения, а накопление может продолжать увеличиваться без понижения прибыли до допустимого минимума. На этом основании некоторые считают, что отмена хлебных законов явилась в Англии началом великой эры быстрого роста капитала при сохраняющейся норме прибыли.
Перед тем как перейти к рассмотрению вопроса о том, в какой мере оправданна подобная надежда, необходимо сделать одно замечание, которое в значительной мере противоречит общепринятым представлениям. Внешняя торговля вовсе не обязательно увеличивает сферу применения капитала. Она не представляет собой лишь дополнительный рынок производимой в стране продукции, который приводит к повышению нормы прибыли. Если в обмен на вывозимую продукцию приобретаются только предметы роскоши для богатых, ни у одного капиталиста не произойдет сокращения затрат; ни в коей мере не увеличатся прибыли и не возникнут возможности для дополнительного накопления капитала без понижения нормы прибыли. Если же вообще произойдет задержка в достижении состояния застоя, то это будет иметь место в силу того, что снижение издержек, связанных с достижением определенного уровня роскоши, может побудить людей с учетом подобной перспективы пойти на осуществление новых накоплений ради более низких прибылей, чем те, на получение которых они соглашались в прошлом. Если внешняя торговля и обеспечивает возможность применения большего количества капитала при неизменном уровне прибыли, то это происходит в тех случаях, когда она позволяет получать с меньшими издержками предметы повседневной необходимости и те товары, которые входят в обычное потребление трудящихся. Подобного положения можно достичь двумя путями: за счет импорта либо самих товаров, либо средств для их производства. В определенной мере получение дешевого железа оказывает на прибыли и издержки, связанные с оплатой труда, такое же воздействие, как и дешевое зерно, поскольку дешевое железо позволяет изготовлять недорогие орудия для сельского хозяйства и машины для производства одежды. Однако внешняя торговля, которая ни прямо, ни каким-либо косвенным образом не приводит к удешевлению предметов потребления трудящихся, также как и аналогичное изобретение или открытие не приводит к росту прибылей или замедлению темпов их уменьшения, – такая торговля лишь заменяет внутреннее производство предметов роскоши производством товаров для иностранных рынков, при чем уровень применения капитала остается точно таким же, как и раньше. Впрочем, вряд ли возможно, чтобы торговля на экспорт в стране, уже ввозящей предметы первой необходимости или материалы, соответствовала бы этим условиям: любое расширение экспорта позволяет стране получать весь импорт с меньшими затратами, чем прежде.
Страна, которая, подобно тому, как это обстоит сейчас в Англии2, допускает беспрепятственный импорт продуктов питания всех видов и предметов первой необходимости из всех стран мира, равно как и самых различных материалов для производства предметов первой необходимости, не зависит больше от возможностей собственной земли поддерживать на прежнем уровне норму прибыли, а эта норма определяется урожайностью земли всего мира. Нам остается рассмотреть, в какой мере можно рассчитывать на эти ресурсы при преодолении тенденции прибыли к понижению в течение весьма продолжительного периода количественного увеличения капитала.
2 [Фраза была включена в 5-е издание (1862 г.). В 1-м издании (1848 г.) в скобках было указано: «...(положение в которой очень близко и вскоре будет полностью совпадать с положением в вашей стране).]
Необходимо, впрочем, исходить из предположения, что вместе с увеличением капитала имеет место рост численности населения, поскольку в противном случае последовательное увеличение заработной платы приведет к снижению прибылей, несмотря даже на то, что продукты питания окажутся очень дешевыми. Допустим, таким образом, что численность населения Англии продолжает увеличиваться существующими в настоящее время темпами и что ежегодные потребности в импортируемом продовольствии значительно превышают потребности каждого пред шествующего года. Подобное ежегодное увеличение спроса на продовольствие, поступающее из стран-экспортеров, можно удовлетворить либо за счет существенного усовершенствования сельскохозяйственного производства, либо путем вовлечения значительного по своему объему дополнительного капитала в производство продуктов питания. Первый из указанных процессов, по всей вероятности, будет протекать весьма и весьма медленно в связи с низким уровнем подготовки и образования сельскохозяйственных производителей в странах Европы, осуществляющих экспорт продовольствия, в то время как британские колонии и США уже располагают всеми сделанными до сих пор усовершенствованиями, которые могут найти себе применение в существующих там условиях. В качестве другого пути остается расширение посевных площадей. В данном случае необходимо отметить, что капитал, с помощью которого предстоит осуществить подобное расширение, по большей части еще нужно будет создать. В Польше, России, Венгрии, Испании капитал возрастает крайне медленными темпами. В Америке же капитал растет быстро, однако не быстрее, чем увеличивается численность населения. Основным источником средств для обеспечения ежегодного расширения импорта продовольствия в Англию, существующим в настоящее время, является та часть ежегодных накоплений в Америке, которая до сих пор использовалась для расширения обрабатывающих предприятий в самих Соединенных Штатах и которая в результате воздействия свободной торговли зерном может быть переброшена на производство продовольствия для английского рынка. Этот ограниченный источник, если не произойдет значительных улучшений в сельскохозяйственном производстве, видимо, окажется не в состоянии обеспечить поставки, соответствующие растущему спросу столь быстро увеличивающегося населения Великобритании. Если же население и капитал будут возрастать в последней прежними темпами, единственным путем обеспечения дешевых поставок продовольствия для населения станет направление капитала за границу для производства продовольствия.
§ 8. Итак, мы подходим к рассмотрению последнего из факторов, противодействующих тенденции прибыли к понижению в стране, капитал которой увеличивается быстрее, чем капитал соседних с ней стран, и прибыли которой поэтому приближаются к минимуму. Суть данного явления состоит в извечном оттоке капитала в колонии или другие страны ради получения более высоких прибылей, чем можно получить в своей стране. Я уверен, что в течение многих лет данное обстоятельство составляло одну из основных причин, задерживавших понижение прибыли в Англии. Последствия вывоза капитала носят двоякий характер. Прежде всего, он оказывает воздействие, аналогичное тому, какое оказал бы пожар, наводнение или коммерческий кризис: уносит часть того прироста капитала, в результате которого происходит понижение прибыли. Во-вторых, капитал, устраненный таким образом, не теряется, а используется в первую очередь либо для основания колоний, которые становятся крупными экспортерами дешевых сельскохозяйственных продуктов, либо для расширения и, возможно, улучшения сельскохозяйственного производства в более старых поселениях. Именно на вывоз английского капитала мы должны прежде всего рассчитывать при увеличении поставок дешевых продуктов питания и дешевых материалов для изготовления одежды в той мере, в какой происходит увеличение численности нашего населения; тем самым будет обеспечена возможность применения возросшей массы капитала внутри страны для производства готовых изделий, необходимых для оплаты сырья, без понижения прибылей. Таким образом, экспорт капитала представляет собой очень эффективное средство расширения сферы применения той части капитала, которая остается в стране; поэтому со всем основанием можно утверждать – до определенного предела, что, чем больше капитала будет отправлено за границу, тем большим его количеством мы будем располагать и тем большее его количество может быть сохранено внутри страны.
В странах, находящихся на более высоком уровне промышленного развития и обладающих большей численностью населения, будет поэтому существовать более низкая норма прибыли, чем в других странах; кроме того, в них всегда, задолго до достижения действительного минимума прибыли, будет иметься практический минимум, т. е. – такой уровень прибылей, когда они окажутся значительно ниже, чем в любой другой стране, и при дальнейшем снижении все дополнительные накопления будут направлены за границу. При современном состоянии промышленности в мире в любой богатой развивающейся стране, если возникает необходимость учитывать для практических целей минимальный уровень прибылей, следует принимать во внимание именно такой практический минимум. До тех пор пока существуют старые страны, где капитал растет высокими темпами, и новые страны, где прибыли все еще высоки, прибыли в старых странах не смогут понизиться до такой степени, что прекратится процесс накопления; такое понижение остановится в момент, когда окажется выгодным вывозить капитал за границу. Однако только на основе совершенствования производства и даже исключительно производства предметов потребления трудящихся можно предотвратить в такой стран, как Англия, достижение капиталом за короткое время столь низкого уровня прибыли, при котором возникнет необходимость направлять все дальнейшие сбережения с целью прибыльного применения в колонии или другие страны.
§ 1. Теория воздействия накопления на прибыли, изложенная в предшествующей главе, существенным образом изменяет многие практические выводы, которые при отсутствии такой теории должны были бы вытекать из общих принципов политической экономии и которые величайшие авторитеты в данной области действительно долго принимали в качестве истинных.
Появление этой теории должно привести к существенному принижению или даже полному отрицанию того огромного значения, которое политэкономы в странах с низким уровнем прибылей придают обычно последствиям правительственных акций или мероприятий, направленных на возрастание или сокращение количества капитала в данной стране. Низкий уровень прибылей, как мы уже видели, свидетельствует о том, что стремление к накоплению так сильно, а темпы возрастания капитала так высоки, что они оказываются более могущественными, чем два противодействующих фактора: улучшения в производстве и возрастающее поступление дешевых предметов первой необходимости из-за границы; если значительная часть ежегодно возрастающего капитала не уничтожается и не вывозится для вложения за границей, страна должна быстро достигнуть такого положения, когда прекратится дальнейшее накопление или оно стихийно замедлится настолько, что его темпы не станут превышать темпов совершенствования методов производства предметов первой необходимости. При таком положении вещей внезапное увеличение капитала в стране, не сопровождающееся каким-либо увеличением производительной силы, окажется лишь временным, поскольку, обусловив понижение прибылей и процента, оно либо вызовет соответствующее уменьшение сбережений, какие могли бы быть сделаны в следующие год или два, либо повлечет за собой вывоз эквивалентной суммы капитала за границу, либо приведет к потерям в результате резкого расширения масштабов спекуляции. Однако, с другой стороны, внезапное изъятие капитала, если только оно не примет чрезвычайных размеров, не приведет к какому-либо действительному обеднению страны. Через несколько месяцев или лет в стране окажется такое же количество капитала, как если бы его изъятия не было. Устранение части капитала, повысив прибыли и норму процента, даст новый импульс к накоплению, что в свою очередь за короткий промежуток времени позволит заполнить образовавшийся вакуум. Возможно, что единственным последствием окажется временное уменьшение количества вывозимого капитала и уменьшение сумм, растрачиваемых в безрассудных спекуляциях. Следовательно, подобная точка зрения существенно ослабляет доводы экономического характера, выдвигаемые в богатых и трудолюбивых странах против расходования общественных денег на действительно полезные, хотя и совершенно непроизводительные, виды деятельности. Если ради какого-нибудь великого дела или человеколюбия, скажем ради промышленного возрождения Ирландии, осуществления широкой колонизации или в интересах развития образования, предлагается путем займа собрать крупную сумму денег, политические деятели не должны выступать против изъятия столь большого количества капитала, которое, по мнению некоторых, якобы приведет к истощению постоянных источников богатства страны и вызовет сокращение средств, обеспечивающих существование трудящегося населения. Конечные затраты, которые потребуются для осуществления любой из этих целей, по-видимому, ни в коей мере не приведут к потере работы хотя бы одним рабочим или к уменьшению на будущий год производства ткани хотя бы на один локоть, либо зерна хотя бы на один бушель. В бедных странах их собственный капитал должен стать объектом постоянной заботы со стороны законодателей; им следует быть весьма осторожными в посягательствах на него и в максимальной степени содействовать его накоплению внутри страны и осуществлению его ввоза из-за границы. Но в богатых, имеющих большое население странах, где возделывается основная масса земли, недостающим элементом является не капитал, а плодородная земля; поэтому здесь законодатели должны поощрять не увеличение совокупного накопления, а увеличение поступлений от сбережений в результате либо улучшения земледелия, либо обеспечения доступа к продуктам более плодородных земель в других частях земного шара. В таких странах правительство может изъять любую умеренную долю капитала в виде налогов и израсходовать ее без ущерба для национального богатства; вся эта сумма будет вычтена из той части ежегодных сбережений, которая в противном случае была бы вывезена за границу, либо из непроизводительных расходов отдельных лиц в последующие год-два, поскольку каждый израсходованный миллион освобождает место для другого миллиона, который будет накоплен, прежде чем объем накоплений окажется максимальным. Когда предполагаемая цель оправдывает необходимость принесения в жертву соответствующей суммы, идущей в противном случае на удовлетворение мимолетных удовольствий населения, единственное обоснованное возражение экономического характера против изъятия необходимых средств непосредственно из капитала связан с теми неудобствами выплаты процентов по задолженности, которые сопровождают процесс обеспечения поступлений за счет налогообложения.
Те же самые соображения позволяют нам отбросить как не заслуживающий рассмотрения один из наиболее распространенных аргументов против использования эмиграции в качестве одного из средств облегчения положения трудящихся классов. Утверждают, что эмиграция не может принести пользы трудящимся, если с целью покрытия связанных с ней издержек из существующего в стране капитала должна быть изъята сумма, пропорциональная уменьшению численности населения. Я считаю, что не многие стали бы сейчас доказывать необходимость изъятия капитала примерно в такой пропорции даже для осуществления самой интенсивной колонизации, но и при таком несостоятельном предположении было бы ошибочно полагать, что трудящиеся классы не получат никаких выгод. Если бы 1/10 трудящегося населения Англии была переселена в колонии и туда же последовала 1/10 находящегося в обращении капитала страны, то либо заработная плата, либо прибыли, либо то и другое вместе сильно повысились бы благодаря тому, что капитал и население стали бы предъявлять меньшие запросы к плодородию земли. В таком случае снизился бы спрос на продукты питания, прекратилось бы возделывание худших земель и последние стали бы использовать в качестве пастбищ; уменьшилась бы интенсивность возделывания лучших земель и одновременно пропорционально увеличилась бы их отдача; произошло бы понижение цен на продукты питания и, хотя денежная заработная плата не увеличилась бы, условия жизни каждого рабочего должны были бы улучшиться. Если бы это не явилось стимулом увеличения численности населения и последующего падения заработной платы, такое улучшение оказалось бы постоянным; при росте же численности населения и падении заработной платы прибыли увеличились бы и накопление обеспечило бы развитие процесса восполнения утраченного капитала. Только у землевладельцев имело бы место некоторое уменьшение доходов, но и то лишь при условии, что процесс колонизации окажется настолько интенсивным, что приведет к реальному уменьшению капитала и численности населения, а не просто поглотит их ежегодное увеличение.
§ 2. Исходя из тех же самых закономерностей, мы можем теперь сделать окончательные выводы относительно последствий, которые использование машин и вообще производительное применение капитала имеют для непосредственных и конечных интересов трудящихся классов. Характерной чертой этого вида улучшения производства является превращение оборотного капитала в постоянный. В кн. I1 было показано, что страна, где процесс накопления капитала протекает медленно, внедрение машин, постоянное повышение плодородия земель и другие аналогичные процессы в течение определенного времени могут наносить большой ущерб, поскольку используемый таким образом капитал может изыматься непосредственно из фонда заработной платы, в результате чего количество средств к жизни работников сократится и валовой ежегодный продукт страны фактически уменьшится. Но в стране с большими по своим масштабам ежегодными накоплениями и низким уровнем прибылей не следует ожидать подобных последствий. Поскольку даже эмиграция капитала, его непроизводительное использование или окончательная потеря, при условии что они происходят в ограниченных размерах, совершенно не уменьшают в такой стране общую сумму фонда заработной платы, еще в меньшей степени может к этому привести простое превращение аналогичной суммы в постоянный капитал, который по-прежнему остается производительным. В этом случае по новому руслу направляется тот поток, который уже течет по другому руслу. Иначе говоря, дополнительное свободное место в резервуаре не может не привести к увеличению поступающего в него потока. И хотя огромные затраты, связанные со строительством железных дорог, имели отрицательные последствия для денежного рынка, я никогда не был согласен с теми, кто опасался того, что подобные процессы нанесут ущерб производительным ресурсам страны2. Я придерживался такого взгляда вовсе не на основании того нелепого мнения (которое для каждого, кто знаком с существом вопроса, нет необходимости опровергать), состоящего в том, что затраты на строительство железных дорог представляют собой просто передачу капитала из одних рук в другие, в результате которой ничто не теряется и не уничтожается. Это справедливо в отношении тех затрат, которые связаны с приобретением земли; часть того, что выплачивается парламентским представителям, адвокатам, инженерам и топографам, сберегается получателями этих средств и вновь превращается в капитал. То же, что расходуется непосредственно на строительство самой железной дороги, теряется полностью и безвозвратно. Израсходованные в этом случае средства нельзя уже вновь использовать для выплаты заработной платы рабочим или на их содержание. В целом же результат состоит в том, что было потреблено определенное количество продуктов питания, одежды и орудий труда, а взамен страна получила железную дорогу. Однако я хотел бы особо подчеркнуть, что подобное использование этих средств представляет собой лишь распределение ежегодно возникающих излишков, которые бы в противном случае попали за границу или были растрачены впустую, не оставив после себя ни железной дороги, ни другого ощутимого результата. Спекуляция на строительстве железных дорог в 1844 и 1845 гг., возможно, спасла страну от депрессии в прибылях и норме процента, а также от увеличения стоимости государственных и частных ценных бумаг, которое породило бы безумную спекуляцию. И если бы ее последствия были усугублены нехваткой продовольствия, в конце концов разразился бы гораздо более жестокий кризис, чем тот, который действительно имел место в последовавшие за этим годы. В более бедных странах Европы ажиотаж вокруг железнодорожного строительства мог иметь худшие последствия, чем в Англии, если бы в этих странах подобные предприятия не осуществлялись главным образом за счет иностранного капитала. Строительство железных дорог в различных странах мира может рассматриваться в качестве определенного вида конкуренции между капиталом тех стран, где прибыли низки, а капитал имеется в изобилии, как это обстоит в Англии и Голландии. Спекуляции на строительстве железных дорог в Англии – это не что иное, как борьба за сохранение внутри страны ежегодного прироста капитала, спекуляции же за границей направлены на то, чтобы заполучить в свои руки этот прирост*.
1 См. ранее, т. 1, с. 198.
2 [В такой редакции текст излагался, начиная с 6-гo издания (1865 г.). Первоначальный текст (1848 г.) был следующим: «..ог роиные затраты, производимые в настоящее вреияt и ся не ко17 согласитьсяt.]
* [1852 г.] Вряд ли есть необходимость указывать, насколько точно последующие события подтвердили изложенные положения. Капитал страны, ни в коей мере не ослабленный затратами крупных сумм на строительство железных дорог, вскоре вновь оказался в избытке.
Из высказанных соображений становится очевидным, что превращение оборотного капитала в постоянный в виде железных дорог, фабрик, судов, машин, каналов, шахт, дренажных или ирригационных систем вряд ли приведет в любой богатой стране к уменьшению валового продукта или к понижению уровня занятости рабочей силы. Более убедительным это утверждение окажется, если мы примем во внимание, что подобное превращение капитала по своему существу связано с совершенствованием процесса производства, которое в конечном итоге не только не уменьшает количество оборотного капитала, но и является необходимым условием его увеличения, поскольку только оно позволяет стране располагать постоянно возрастающим капиталом без снижения прибылей до такой степени, когда полностью прекращается процесс накопления. Вряд ли возможно такое увеличение постоянного капитала, которое не позволит стране впоследствии обладать большим оборотным капиталом, чем она могла бы иметь и использовать в своих границах без подобного увеличения: ведь почти любое увеличение постоянного капитала, которое оказалось успешным, приводит к удешевлению товаров, обычно приобретаемых на заработную плату. Весь капитал, затраченный на постоянные улучшения земель, приводит к снижению издержек на продовольствие и материалы. Почти все усовершенствования машин удешевляют для рабочего одежду и жилье или орудия, при помощи которых они производятся; улучшения таких видов транспорта, как железная дорога, обеспечивают удешевление для потребителя товаров, привозимых издалека. Все эти улучшения делают работников зажиточнее при неизменном размере денежной заработной платы, если только не увеличиваются темпы роста их численности. Когда же они вызывают увеличение их численности и соответственно происходит уменьшение заработной платы, по крайней мере возрастают прибыли. И в то время возникают благоприятные возможности для накопления, высвобождается место для помещения большего количества капитала, продолжающего расти вплоть до того момента, при котором появятся достаточно сильные мотивы для его вывоза за границу. Впрочем, даже улучшения, которые не приводят к удешевлению предметов потребления рабочих и которые поэтому не вызывают роста прибылей и не способствуют удержанию капитала внутри страны, как мы видели, значительно расширяют возможности последующих сбережений еще до наступления застойного состояния. Причина тому снижение минимального уровня прибылей, ради которых люди в конечном итоге соглашаются делать сбережения.
Итак, в заключение мы можем отметить, что усовершенствования в производстве и вывоз капитала для использования на более плодородных землях и освоения подземных богатств в незаселенных или слабозаселенных районах земного шара не приводят, как это могло бы по казаться на первый взгляд, к уменьшению валового продукта и потребностей в труде внутри страны, а, напротив, имеют решающее значение для увеличения и того и другого и даже являются необходимым условием: для любого значительного или продолжительного их роста. Без преувеличения можно сказать, что в определенных, довольно широких, пределах, чем больше страна, подобная Англии, расходует капитала такими двумя способами, тем больше у нее его остается.
§ 1. Предшествующие главы содержат изложение общей теории экономического развития общества, причем основные понятия трактуются в общепринятом смысле: речь идет об увеличении капитала, росте численности населения, совершенствовании производственных навыков и техники производства. Однако при рассмотрении любого поступательного развития, по своей природе не лишенного определенных ограничений, мы не можем удовлетвориться простым выявлением законов движения, неизбежен следующий вопрос: какова цель этого движения? К какой конечной точке стремится общество, обеспечивая прогресс производства? Какие условия существования человечества ожидают нас в том случае, если прогресс прекратится?
Политэкономы всегда должны были более или менее отчетливо понимать, что увеличение богатства не беспредельно и в конце того процесса, который они называли поступательным развитием, находится состояние застоя, что любое развитие богатства есть лишь отсрочка того момента, когда наступит такое состояние, и каждый шаг в продвижении вперед есть приближение к нему. Изложенное выше позволило нам понять, что эта цель всегда оказывается достаточно близка, чтобы ее можно было видеть во всей полноте, что мы всегда находимся рядом с ней, и если мы не достигли ее в далеком прошлом, то это произошло потому, что цель всегда удалялась от нас. Наиболее богатые и процветающие страны весьма скоро достигли бы состояния застоя, если бы не происходило дальнейшего совершенствования производства и временно прекратился бы перелив капитала из этих стран в необработанные или плохо обработанные районы земли.
Эта невозможность избежать в конечном итоге состояния застоя – эта непреодолимая необходимость того, что бы поток человеческого трудолюбия в конце концов обратился в, по-видимому, неподвижное море, – несомненно, должна была представлять собой для политэкономов двух последних поколений неприятную и безнадежную перспективу, ведь дух и направление их рассуждений целиком направлены на доказательство экономической необходимости поступательного динамического развития общества, причем необходимости единственной и исключительной. Маккулох, например, считает признаками процветания не крупное производство и правильное распределение богатства, а его быстрое увеличение, для него показатель процветания – высокие прибыли, а поскольку тенденция к этому самому увеличению богатства, которое он называет процветанием, вызывает снижение прибылей, экономический прогресс, по его мнению, должен приводить к угасанию процветания. Адам Смит постоянно предполагает, что при застойном состоянии богатства положение основной массы населения, если и не безусловно бедственное, все же обязательно должно быть плохим и окажется удовлетворительным лишь при его развитии. Теория, суть которой состоит в том, что, как бы далеко в будущее не прерывная борьба ни отодвигала нашу гибель, прогресс общества должен «Прекратиться, наткнувшись на мель нищеты», далекая от того, чтобы стать нечестивым изобретением Мальтуса, как это считали многие до сих пор, была определенно или в скрытой форме подтверждена наиболее выдающимися предшественниками последнего, и успешно с ней бороться можно только на основе выдвинутых им принципов. До того как было обращено внимание на закономерности развития населения в качестве главного фактора, определяющего уровень вознаграждения за труд, рост населения рассматривался практически как постоянный показатель; предполагалось, что во всех случаях при естественном и нормальном положении дел в обществе должно происходить постоянное увеличение численности населения. Отсюда вытекала необходимость постоянного увеличения объема жизненных средств для обеспечения благоприятных физических условий существования основ пой массы человечества. Публикация «Опыта» Мальтуса открыла новую эру в подходе к данному вопросу, и, не смотря на признанные ошибки, содержавшиеся в первом издании, немногие авторы проделали более того, что сделал сам автор в последующих изданиях книги, для распространения этих более справедливых и обнадеживающих взглядов на будущее.
Даже при поступательном развитии капитала в старых странах сознательное или благоразумное ограничение численности населения является необходимым для предупреждения такого положения, при котором увеличение этой численности будет опережать рост капитала и условия существования самых низших классов общества станут ухудшаться. Когда у всех или большинства людей отсутствует решительное стремление воспрепятствовать такому ухудшению – нет решимости сохранить установившийся уровень условий существования, – положение беднейших слоев даже в условиях поступательного развития будет ухудшаться до той крайней точки, при которой они еще могут проявлять терпение. Та же самая решимость принесла бы свои результаты в деле сохранения неизменны ми условий существования беднейших слоев и при застойном состоянии, причем вероятность появления такой решимости оказывается ничуть не меньшей. Действительно, даже сейчас страны, где проявляется наибольшее благоразумие в регулировании численности населения, часто оказываются странами с наиболее низкими темпами роста капитала. Там, где существуют неограниченные перспективы получения работы для всевозрастающего числа людей, в меньшей степени проявляется необходимость благоразумной сдержанности. Если было бы очевидно, что новые рабочие руки могут найти применение только путем вытеснения других, уже занятых в производстве, в определенной мере можно было бы надеяться на совместное влияние благоразумия и общественного мнения, которое привело бы к ограничению численности грядущего поколения до размера, необходимого для замены ныне существующего поколения.
§ 2. Таким образом, я не могу рассматривать застойное состояние капитала и богатства с тем безусловным отвращением, которое повсеместно проявляли к нему политэкономы старой школы. Я склонен считать, что такое состояние в целом будет означать весьма существенное улучшение по сравнению с нашим современным положением. Сознаюсь, что я вовсе не очарован жизненным идеалом тех, кто считает нормальным состоянием человеческих существ борьбу за преуспевание, и не уверен, что необходимость раздавить, уничтожить, растолкать локтями, обогнать всех остальных – составляющая основную черту современной общественной жизни – представляет собой лучшую судьбу, которую человечество может себе пожелать, а не всего лишь неприятные проявления одного из этапов прогресса производства. Возможно, что это необходимая стадия развития цивилизации, и те европейские страны, которые были настолько счастливы, что им удалось избежать этой стадии, должны будут все-таки пройти через нее. Застойное состояние – это эпизод в процессе роста, а не признак упадка, поскольку оно не обязательно приведет к краху высоких надежд и героических добродетелей, что было доказано миру Америкой в ее великой Гражданской войне, поведением всего народа и многочисленными прекрасными примерами поступков отдельных людей; и можно надеяться, что Англия в подобном трудном и напряженном положении проявила бы себя аналогичным образом1. Однако это вовсе не тот вид общественного совершенства, которое вызовет у филантропов будущего горячее желание оказать содействие в его реализации. Наиболее приемлемым в действительности является положение, когда богатство представляет собой силу, обогащение в максимально возможной степени является объектом всеобщих устремлений; путь к его осуществлению должен быть открыт для всех без каких-либо предвзятостей или поблажек. Но наилучшим состоянием человечества было бы такое, когда никто не беден, никто не стремится стать богаче и нет никаких причин опасаться быть отброшенным назад из-за усилий других протолкнуться вперед.
1 [Это и предшествующее предложение заменили в 6-м издании (1865 г.) следующий отрывок первоначального (1848 г.) текста: «Северные и центральные штаты являют собой образец этой стадии цивилизации, достигнутой в очень благоприятных условиях, когда, видимо, удалось освободиться от всех социальных несправедливостей и неравенств, которые наносят ущерб кавказской расе и мужскому полу, в то время как соотношение между численностью населения и размерами капитала и земли таково, что обеспечивает изобилие любому физически здоровому члену общества, если только он не лишается его в результате неправильного поведения. У них есть шесть пунктов чартизма и у них нет нищеты, но, видимо, все полученное ими в результате воздействия подобных преимуществ сводится к тому, что один пол посвящает всю свою жизнь охоте за долларами, а второй – кормежке охотников за долларами». В последнюю фразу после слов «полученное ими», начиная со 2-го издания включались слова в скобках («Несмотря на некоторые наметившиеся признаки более благоприятной тенденции».]
Несомненно, более желательно использовать энергию человечества в борьбе за богатство, подобно тому как прежде она использовалась в войнах, пока лучшим людям не удастся убедить остальных в необходимости заняться достойными делами, чем обречь эту энергию на угасание и застой. Пока люди грубы, им нужны грубые возбуждения, и да получат они их. Тем временем люди, не считающие современную раннюю стадию человеческого совершенствования последним этапом этого процесса, могут быть оправданы в их относительном безразличии к тому типу экономического прогресса, который вызывает восторги традиционных политиков, а именно к простому расширению производства и увеличению накопления. Для сохранения национальной независимости имеет важное значение то, чтобы страна в этом отношении не слишком сильно отставала от своих соседей. Но расширение производства и увеличение накопления сами по себе имеют небольшое значение, до тех пор пока рост численности населения или какое-либо другое обстоятельство мешает основной массе населения пользоваться какой-либо частью выгоды от них. Я не знаю, почему достойно похвалы, когда люди, которые уже теперь богаче, чем нужно, удваивают свои возможности потреблять вещи, которые доставят им очень мало удовольствия или не доставят вообще, если не считать того, что они явятся символом богатства, или что многие люди ежегодно переходят из средних классов в более богатые или из класса занятых делом богатых людей в класс праздных людей. Только в отсталых странах мира рост производства имеет важное значение, экономика же наиболее развитых стран нуждается в улучшении распределения, одним из путей достижения которого является более строгое ограничение роста численности населения. Институты, обеспечивающие уравнивание, независимо от того, будет ли оно справедливым или нет, самостоятельно не смогут сделать этого; в их власти – лишь добиться уменьшения максимальных доходов в обществе, однако они не способны сами по себе добиться постоянного2 положения самых низов.
2 [«Постоянного» было вставлено во 2-е издание (1848 г.); «сами по себе» – в 3-е издание (1852 г.).]
С другой стороны, мы можем предположить, что улучшение распределения будет достигнуто в результате совместного воздействия благоразумия и бережливости отдельных людей, а также введения системы законов, способствующих равенству индивидуального богатства, насколько такое равенство соответствует справедливому требованию каждого человека на плоды своего труда, как бы велики или малы они ни были. Мы, например, можем предположить (в соответствии с положениями, изложенными в одной из предшествующих глав*) введение ограничений на сумму, которую какое-либо лицо будет вправе получить в качестве дара или наследства, размерами, обеспечивающими скромное независимое существование. В силу воздействия этих двух факторов общество приобретает следующие характерные особенности: наличие хорошо оплачиваемой, зажиточной группы рабочих, отсутствие крупных личных состояний, за исключением тех, которые были накоплены на протяжении одной человеческой жизни; но зато существовал бы несравненно более обширный, чем теперь, круг лиц, не только освобожденных от черной работы, но и располагающих физическим и умственным досугом от мелочного механического труда, в силу чего они могли бы свободно развивать в себе высшие интересы и в этом отношении служить примером для других классов, находящихся в менее благоприятных условиях для своего развития. Такое положение в обществе, куда более предпочтительное по сравнению с современным, не только полностью совместимо с застойным состоянием, но и по своей природе, видимо, более соответствует ему, чем какому-либо другому.
* См. ранее, кн. II, гл. II, § 4.
Без сомнения, в мире, даже в старых странах, существуют возможности для значительного увеличения численности населения, если предположить, что и в дальнейшем производство будет продолжать развиваться для улучшения жизненных условий, а капитал – расти. Однако, даже если подобное увеличение численности населения не принесет вреда, я не вижу достаточно причин, чтобы стремиться к нему. Плотность населения, необходимая для создания человечеству возможности в максимальной степени пользоваться всеми преимуществами кооперации и социального общения, уже достигнута во всех наиболее населенных странах. Такая плотность может оказаться чрезмерной, хотя все будут иметь в изобилии продукты питания и одежду. Ничего нет хорошего в том, что человек вынужден постоянно находиться в обществе себе подобных. Мир, в котором искоренили одиночество, никуда не годный идеал. Одиночество, означающее, что человек часто остается наедине с самим собой, имеет решающее значение для достижения глубины мышления или развития личности, а одиночество перед лицом красоты и величия природы есть не только источник мыслей и надежд, возвышающих отдельного человека, вряд ли без него обойдется и общество в целом. Немного удовлетворения даст и созерцание мира, в котором не осталось места для свободной игры сил природы, где каждый клочок земли возделан только потому, что он может дать пищу человеческим существам; где вспахав каждый прежде покрытый цветами пустырь или естественное пастбище; где, как соперники в борьбе за пищу, истреблены все четвероногие и птицы, не прирученные человеком для своих нужд; где вырваны с корнем каждый кустарник в живой изгороди и каждое лишнее дерево и где, наконец, вряд ли осталось место, на котором могут расти дикий кустарник или цветы, не уничтоженные до поры до времени, как сорняк, во имя улучшения сельского хозяйства. Если земля должна потерять ту огромную часть своего очарования, какую придает ей все то, что неизбежно должно исчезнуть в результате неограниченного роста богатства и населения, только ради того, чтобы прокормить возросшее число не лучших и не более счастливых людей, то я искренне надеюсь, что ради вашего будущего человечество удовлетворится своей неизменной численностью задолго до того, как необходимость заставит его сделать это.
Вряд ли необходимо отмечать, что застойное состояние капитала и численности населения не подразумевает ограничения возможностей для человеческого совершенствования. Ничуть не уменьшится простор для роста всех форм духовной культуры, для морального и социального прогресса, не меньшим окажется и простор для развития искусства жизни, и такое развитие станет куда более вероятным, когда мысли человека перестанут сосредоточиваться на борьбе за существование. Даже навыки в области производства могут насаждаться с такой же добросовестностью и с таким же успехом, с той только разницей, что вместо выполнения единственной задачи – увеличения богатства – усовершенствования в промышленности приведут к действительно закономерному результату: они уменьшат затраты труда. До сих пор (1848 г.) сомнительно, чтобы все сделанные к настоящему времени технические изобретения облегчили повседневный труд хотя бы одного человеческого существа. Они позволили большему числу людей влачить такое же существование, связанное с однообразным тяжелым трудом и каторжными условиями, и большему числу владельцев мануфактуры и других людей – наживать богатство. Они улучшили условия жизни средних классов. Но эти изобретения все еще не привели к началу тех великих изменений в человеческой судьбе, которые они по своей природе неизбежно вызовут и за которыми стоит будущее. Только тогда, когда в дополнение к справедливым институтам увеличение человечества будет определяться сознательным управлением на основе благоразумной предусмотрительности, все отвоеванное у стихийных сил природы разумом и энергией авторов научных открытий станет общим достоянием: человечества и средством улучшения и возвышения его общей судьбы.
§ 1. Замечания, изложенные в предшествующей главе, имеют целью опровергнуть ложный идеал человеческого общества. Их практическое значение для настоящего времени состоит в том, что они способствуют уменьшению той чрезвычайной роли, которая придается простому расширению производства, и повышению внимания к улучшению распределения, а также увеличению вознаграждения за труд в качестве настоятельных потребностей. После того как определенное количество совокупного продукта было получено, ни законодателя, ни филантропа не должен особенно волновать вопрос о том, происходит или нет абсолютное увеличение этого продукта. Однако исключительно большое значение имеет то обстоятельство, увеличивается ли этот продукт по отношению к числу людей, участвующих в его распределении, а это (остается ли богатство человечества неизменным, или оно возрастает самыми быстрыми темпами, когда-либо известными в старых странах) должно зависеть от взглядов и привычек наиболее многочисленного класса, т. е. класса простых рабочих.
1 Когда я говорю в данном случае или в каком-то другом месте о «трудящихся классах» или о трудящихся как «классе», я использую эти термины в обыкновенном их значении, имея в виду существующее состояние общественных отношений, а не то, которое должно вообще или необходимо существовать. Я не признаю справедливым или достойным похвалы общество, где существует «класс», не занимающийся трудом, – любые человеческие существа, освобожденные от выполнения своей доли трудовых усилий, необходимых в человеческой жизни, не считая тех, кто физически неспособен выполнять работу или кто добросовестно заработал на остаток своей жизни предшествующим напряженным трудом. До тех пор, однако, пока существует огромное социальное зло в виде праздного класса, трудящиеся также будут составлять класс и могут рассматриваться, хотя и весьма условно, в качестве такового.
1 [Этот абзац заменил в 3-м издании (1852 г.) следующий абзац первоначального (1848 г.) текста: «Экономические условия этого класса, а вместе с ним и всего общества зависят, таким образом, от его моральных и интеллектуальных, а значит, от социальных условий. Для отдельных элементов политической экономии общие взгляды и политика общества не имеют значения, но при более обобщенных исследованиях их невозможно исключить, поскольку различные важнейшие аспекты человеческой жизни не развиваются самостоятельно, а каждый из них зависит от всех остальных или глубочайшим образом модифицируется ими. Чтобы пролить свет на важнейший вопрос, который касается будущего и который определяет прежде всего интерес к явлениям настоящего – о физических условиях трудящихся классов, – мы должны рассматривать его не отдельно, а в совокупности со всеми остальными элементами этих условий».]
В последнее время гораздо больше, чем раньше, говорят о моральных и социальных сторонах положения трудящегося населения, причем очень широкое распространение получило мнение, что это положение вовсе не такое, каким оно должно было бы быть. Выдвинутые предложения и возникшие споры, которые касаются скорее второстепенных вопросов, чем непосредственного существа проблемы, выявили наличие двух противоречащих друг другу теорий, касающихся социального положения, желательного для работников физического труда. Одну из них можно назвать теорией «зависимости и защиты», другую – «самостоятельностью».
В соответствии с первой из них судьба беднейших слоев во всем, что затрагивает их как совокупность, должна определяться за них, а не ими самими. От них не следует ни требовать самостоятельного мышления, ни побуждать их к этому, не следует и допускать того, чтобы их представления или мысли о будущем оказывали существенное влияние на определение их судьбы. Предполагается, что это должно входить в обязанность высших классов, которым надлежит думать за них и нести ответственность за их участь, подобно тому как офицеры и начальники несут ответственность за солдат своей армии. Утверждают, что данную функцию должны сознательно осуществлять высшие классы, которым следует подготовиться к этому, а их общее поведение должно способствовать формированию у бедняков доверия к их действиям, с тем чтобы, пассивным или активным образом повинуясь предписанным правилам, бедняки во всех других отношениях могли бы предаваться доверительной insouciance (беззаботность) и находиться в безмятежном покое под сенью своих покровителей. В соответствии с этой теорией (она также применима к отношениям между мужчинами и женщинами2) отношения между богатыми и бедными только частично должны быть основаны на власти, им следует быть дружественными, нравоучительными и чувствительными: благосклонные наставления, с одной стороны, и благодарное почтение – с другой. Богатым надлежит быть in loco parentis2 (вместо родителей) для бедных, направляя и сдерживая их, как детей, никоим образом не должна возникать потребность в самостоятельности их поступков. От них следовало бы требовать только выполнения их повседневной работы, быть нравственными и религиозными. Представления о морали и религии они должны получать от своих наставников, которые будут следить за правильностью обучения и делать все необходимое для обеспечения их надлежащим питанием, одеждой, жильем, давать им духовные наставления и предоставлять невинные развлечения в обмен на труд и привязанность.
2 [Скобки добавлены в 3-ем издании (1852 г.).]
Таков идеал будущего в представлении тех, чья неудовлетворенность настоящим приобретает форму нежной привязанности к прошлому и сожаления о нем3. Как и другие идеалы, он оказывает неосознанное воздействие на мнения и чувства многих людей, которые сознательно не руководствуются никаким идеалом. С другими идеалами его роднит и то обстоятельство, что он никогда не был претворен в жизнь. Этот идеал привлекает наше воображение тем, что означает восстановление добрых обычаев наших праотцев. Однако в прошлом невозможно найти такой период, когда высшие классы Англии или какой-либо другой страны выполняли бы роль, которая хотя бы отдаленно напоминала ту, что отведена им данной теорией. Она представляет собой идеализацию, основанную на поведении и характеристиках отдельных избранных людей. Все привилегированные и влиятельные классы как таковые использовали свою власть для достижения своих эгоистических интересов, а понимание ими собственной важности приводило к презрению, а не к любовной заботе в отношении тех, кто, по их мнению, был унижен необходимостью работать ради обеспечения их же блага. Я не утверждаю, что положение, которое существовало всегда в прошлом, должно остаться на веки вечные или что совершенствование человечества не приводит к исправлению самонадеянности, столь сильно порождаемой властью; но, хотя зло может быть преуменьшено, его нельзя полностью искоренить, пока не отнята сама власть. Мне представляется невозможным отрицать по крайней мере то обстоятельство, что задолго до того, как высшие классы можно будет улучшить настолько, чтобы они могли осуществлять предполагаемое воспитательное руководство, низшие классы достигнут такого совершенства, что необходимость в подобном руководстве полностью отпадет.
3 [Carlyle, Past and Present, 1843.]
Я хорошо понимаю все привлекательные стороны той картины общества, которую создает излагаемая теория: подобных фактов в прошлом не было, но подобные настроения встречались, и в этих последних заключается все, что есть реального в этой теории. Как по существу своему неприятна мысль о том, что общество объединяют только отношения и чувства, основанные исключительно на денежных интересах, так есть что-то естественно привлекательное в такой форме общества, когда повсеместно распространены глубокие личные привязанности и бескорыстное самопожертвование. Следует признать в отношении подобных чувств, что до сих пор их самым главным источником были взаимоотношения между покровителем и тем, кому он покровительствовал. Вообще самые сильные привязанности у людей складываются в отношении тех предметов или лиц, которые защищают их от какого-нибудь грозящего им зла. Поэтому в век насилия, попирающего законность, отсутствия безопасности, общей жестокости и грубости нравов – когда жизнь людей наполнена опасностями и страданиями на каждом шагу для тех, кто не обладает влиянием и не может рассчитывать на защиту тех, у кого оно есть, – великодушное предоставление та кой защиты и благодарное ее принятие являются самыми прочными узами, соединяющими людей. Чувства, возникающие на основе таких уз, оказываются самыми теплыми; весь энтузиазм и вся доброта наиболее отзывчивых натур сосредоточиваются на них; преданность, с одной стороны, и благородство – с другой, представляют собой принцип: доходящие до страсти. Я не стремлюсь преуменьшить цену этих качеств4. Ошибка заключается в том, что здесь не учитывают совершенно очевидной обусловленности таких добродетелей и чувств, которые подобны племенному союзу и гостеприимству кочевых арабов, грубостью и несовершенством общественных связей; из виду упускают то обстоятельство, что чувства между покровителем и тем, кому он покровительствует, будь то короли и их подданные, богатые и бедные, мужчины и женщины5, не могут сохранить того прекрасного и нежного характера, когда нет серьезных опасностей, от которых нужна была бы защита. Найдется ли при современном состоянии общества что-либо такое, что сделает естественным для людей обыкновенной силы и храбрости проявление горячей благодарности и привязанности в ответ на предоставление защиты? За исключением тех случаев, когда законы преступно не соблюдаются, эти люди находятся под защитой законов6. Если в прошлом пребывание под чьей-либо властью составляло единственное условие безопасности, то теперь, вообще говоря, именно такое положение и приводит к вопиющей несправедливости. Так называемые покровители теперь в обычных условиях как раз и являются теми единственными людьми, от которых требуется защита. Жестокость и тиранию, о которых беспрерывно упоминается во всех полицейских сообщениях, проявляют мужья по отношению к своим женам, родители по отношению к своим детям. То обстоятельство, что закон не пресекает этих жестокостей, что он только сейчас делает первые робкие попытки обуздывать и наказывать их, не является следствием необходимости, а представляет собой глубочайший позор для тех, кто составляет и приводит в исполнение законы. Ни одному мужчине или женщине, располагающими средствами для независимого существования или способными заработать эти средства, не требуется какой-либо защиты, кроме той, которую может и обязан предоставить им закон. При подобном положении вещей было бы величайшим проявлением полного непонимания человеческой природы сохранение убежденности в том, что отношения, основанные на покровительстве, должны сохраниться навечно. Об этом свидетельствовала бы и неспособность осознать тот факт, что не вызванное необходимостью принятие на себя роли покровителя и связанной с нею власти неизбежно приведет к возникновению чувств, совершенно противоположных чувству преданности.
4 [В 3-м издании (1852 г.) слово «качеств» заменило слово «добродетелей» и было опущено следующее предложение: «Наипрекраснейшие чувства и черты характера зачастую возрастают на почве самых тягостных событий, во многих отношениях ожесточающих и развращающих человека, это и в настоящее время, и, вероятно, в далеком будущем будет составлять одну из основных трудностей в теории и практике формирования морали и в воспитанию».]
5 [«...будь-то ... женщины» вставлено во 2-м издании.]
6 [В таком виде тенет излагается, начиная со 2-гo издания. Первоначально он был следующим: «Законы защищают их; там, куда не доходит закон, их охраняют нравы и обычаи. Ссылка на сообщения полиции и проявления жестокости, содержащаяся далее в этом же абзаце, была включена в 3-е издание, а «защита закона» была уточнена как защита, которую закон «обязан предоставить».]
В отношении трудящихся людей, по крайней мере в наиболее передовых странах Европы, можно с уверенностью утверждать, что патриархальной или покровительственной системе правления они никогда больше не подчинятся. Этот вопрос был решен уже тогда, когда их научили читать, и тем самым они получили доступ к газетам и политической литературе; когда была проявлена терпимость в отношении крамольных проповедников, проникающих в их среду и взывающих к их сознанию и чувствам с целью противостоять убеждениям, которые исповедуются и поддерживаются правящими классами; когда их собрали вместе в большом числе для совместной работы под одной крышей; когда железные дороги предоставили им возможность переезжать с места на место и менять своих покровителей и работодателей столь же легко, как и одежду; когда их начали побуждать к тому, чтобы они добивались участия в управлении государством при помощи избирательного права7. Трудящиеся классы взяли дело защиты своих интересов в собственные руки и неизменно проявляют свою убежденность в том, что их интересы не только не совпадают с интересами их работодателей, по и противоречат им. Некоторые представители высших классов питают себя надеждой, что с подобными стремлениями можно покончить путем религиозного и морального воспитания, однако они упустили время для организации такого воспитания, которое способствовало бы достижению поставленной цели. Принципы реформации проникли также глубоко в общество, как умение читать и писать, и бедняки более не захотят воспринимать моральные нормы и религиозные верования в соответствии с предписаниями других людей. Сказанное мной в наибольшей степени относится к Англии, особенно к ее городскому населению, и районам с интенсивным использованием достижений науки в сельском хозяйстве или самой высокой заработной платой – к Шотландии и северной Англии. Среди менее активного и затронутого веяниями времени сельскохозяйственного населения южных графств мелкопоместное дворянство, может быть, еще сумеет сохранить на некоторое время патриархальное почтение и подчинение со стороны бедняков, подкупая их предоставлением более высокой заработной платы и постоянной занятости, обеспечивая им поддержку и никогда не требуя от них таких действий, которые им неприятны. Однако эти два условия никогда не удавалось совместить, и они никогда не могут соблюдаться одновременно в течение длительного времени. Гарантированность средств к существованию может быть достигнута на практике только в том случае, если работа определяется в обязательном порядке, а чрезмерное размножение ограничивается по крайней мере на основе морального принуждения. Именно в этом случае те, кто попытался бы вернуться к старым временам, сущность которых им непонятна, должны почувствовать, насколько безнадежную задачу они перед собой поставили. Все знание патриархального или феодального влияния, в основе которого должно лежать ласковое отношение к беднякам, рухнуло бы, и причиной тому явилась бы необходимость введения строгого законодательства о бедняках.
7 [Последняя фраза была внесена в 3-е издание (1852 г.).]
§ 2. Впредь благополучие и добродетельность трудящихся людей должны создаваться на совершенно иной основе. Бедняки уже выросли из детских штанишек, и ими нельзя руководить, как малолетними, и относиться к ним, как к детям. Судьба бедняков должна отныне определяться их собственными качествами. Современные государства должны осознать, что благополучие народа следует достигать посредством справедливости и самоуправления, δικαιοσύνη (справедливость) и σωφροσύνη (благоразумия) отдельных граждан. Теория зависимости пытается устранить необходимость наличия этих качеств в зависимых классах. Но сейчас, когда даже их положение становится все менее и менее зависимым, а их сознание все меньше и меньше мирится с той степенью зависимости, какая еще осталась, добродетели, отвечающие в полной мере состоянию независимости, – это то, что им действительно необходимо. Любые наставления, увещевания и указания, предназначенные трудящимся классам, должны подаваться им как равным и восприниматься ими совершенно сознательно. Перспективы на будущее определяются тем, насколько удачными окажутся попытки превратить их в мыслящие существа.
Нет оснований сомневаться в том, что перспективы обнадеживающие. До сих пор в прошлом, как и сейчас, развитие шло медленными темпами. Однако воспитание многих людей происходит само собой, и этот процесс можно значительно ускорить и улучшить путем принятия специальных мер. Знания, полученные из газет и политических брошюр, возможно, являются не самыми основательными, однако это все-таки огромный прогресс по сравнению с полным отсутствием знаний8. Насколько они важны для людей, было великолепно продемонстрировано во время хлопкового кризиса ланкаширскими прядильщиками и ткачами, которые действовали со столь справедливо одобренной постоянной рассудительностью и предусмотрительностью только потому, что, будучи читателями газет, они понимали причины бедствия, обрушившегося на них, и знали, что его ни в коем случае нельзя ставить в вину правительству или их работодателям. Вряд ли их поведение было бы столь разумным и образцовым, если бы бедствие произошло раньше, чем были приняты похвальные меры по освобождению от налогов, приведшие к возникновению дешевых газетных изданий. Появление организаций, занимавшихся проведением лекций и дискуссий, коллективных обсуждений вопросов, представлявших общий интерес, профессиональных союзов, политической агитации – все это способствовало пробуждению общественного духа, широкому распространению многочисленных идей среди масс, содействовало пробуждению сознания и мышления у тех, кто стоит выше по своему умственному развитию. И хотя слишком раннее получение политических прав наименее образованными классами может затормозить, а не ускорить их развитие, не подлежит сомнению, что оно в огромной степени стимулировалось попытками получить такие права9. Уже и теперь трудящиеся классы составляют часть общества; они все или некоторые из них принимают теперь участие в обсуждении общественных вопросов; все, кто использует прессу в качестве инструмента, могут при благоприятных условиях воздействовать на эти классы; пути к образованию, при помощи которого средние классы приобретают свои теперешние понятия, доступны также по крайней мере городским ремесленникам и квалифицированным рабочим. Не подлежит сомнению, что при таких возможностях и умственное развитие рабочих ускорится, даже без посторонней помощи, только за счет их собственных усилий; кроме того, есть все основания надеяться на громадное улучшение школьного образования – с точки зрения как его широты, так и качества – за счет усилий либо правительства, либо отдельных лиц, а также на прогресс массы населения в умственном развитии и росте добродетелей, связанных с этим развитием, который будет происходить гораздо быстрее и с меньшими задержками и отклонениями, чем в условиях полной стихийности.
8 [Это и следующее предложение были включены в 6-е издание (1865 г.).]
9 [во 2-м издании (1849 г.) в данном месте был исключен следующий текст из 1-го издания (1848 г.): «Не имеет большого значения то, что некоторые из них на определенной стадии своего развития могут придерживаться ошибочного мнения. Сейчас уже велико число коммунистов, и оно, вероятно, будет и дальше возрастать, но ничто так не способствует умственному развитию трудящихся классов, как необходимость широко и свободно обсуждать все вопросы, которые возникают в отношении коммунизма; ничто не может быть более ценным с познавательной точки зрения, как то обстоятельство, что кто-то должен на деле создавать коммуны и практически испытывать возможность существования без института собственности».]
От этого роста умственного развития народных масс можно с уверенностью ожидать целого ряда последствий. Прежде всего рабочие еще в большей мере, чем сейчас, не согласятся с тем, чтобы только власть и престиж людей, стоящих над ними, определяли направление и способы их действий. Если почтительный страх или благоговейное послушание, заставляющие их подчиняться высшему классу, отсутствуют уже сейчас, то еще меньше оснований ожидать появления этих качеств в будущем. Теория зависимости и покровительствования будет все более и боле неприемлемой для них, и они станут все более решительно настаивать на том, чтобы их поведение и условия существования определялись прежде всего на основе самоуправления. В то же время весьма возможно, что во многих случаях они могут потребовать вмешательства в свои дела законодательной власти и урегулирования на основе законодательства ряда касающихся их проблем, причем зачастую это будет происходить в результате весьма искаженных представлений о собственных интересах. Кроме того, они потребуют осуществления своих желаний, собственных идей и мыслей, а не правил, сформулированных для них другими людьми. В данном случае не возникает никакого противоречия, если они будут испытывать уважение к превосходству ума и знаний и во многих вопросах полагаться на мнение тех, кого они считают достаточно осведомленными: подобное уважение глубоко укоренилось в человеческом характере, однако они сами будут определять, кто достоин, а кто не достоин его.
§ 3. Мне представляется неизбежным, что рост интеллекта, распространение образования и усиление стремления к независимости в среде трудящихся классов будут сопровождаться соответствующим возрастанием роли здравого смысла, а это в свою очередь найдет отражение в формировании привычек к проявлению осторожности в действиях, в результате которых рождаемость населения будет постепенно уменьшаться по отношению к капиталу и уровню занятости. Подобное в высшей степени желательное последствие будет в значительной мере усилен другим процессом, соответствующим общему направлению основных тенденций, оказывающих наиболее благоприятное воздействие в наше время, – созданием возможностей для свободного участия в производительном труде как для мужчин, так и для женщин. Те же самые причины, которые и устраняют необходимость зависимости бедных от богатых, в равной мере устраняют необходимость зависимости женщин от мужчин, поэтому справедливость требует, чтобы законы и обычаи по крайней мере не навязывали зависимости (когда соответствующая защита стала излишней) путем установления требования о том, что женщина, не оказавшаяся обеспеченной в результате получения наследства, почти не будет иметь каких-либо источников получения средств к существованию, кроме как в качестве жены и матери. Пусть женщины, предпочитающие такое назначение, принимают его; однако тот факт, что нет никакого выбора, что никакая другая карьера не представляется возможной для огромного большинства женщин, разве что наиболее скромные занятия, представляет собой проявление вопиющей социальной несправедливости10.
10 [Первоначальный текст (1848 г.) гласил: «То, что не должна иметься возможность какой-либо другой карьеры... представляет собой одну из социальных несправедливостей, настоятельным образом требующей своего исправления. Среди достойных похвалы последствий подобного исправления было бы уменьшение» – и т. д.
Во 2-м издании (1849 г.) после слова «Исправления» следовала фраза: «Последствия решения этого вопроса слишком разнообразны и запутанны, чтобы их можно было рассмотреть здесь. Социальное и политическое равенство полов не является проблемой, требующей подробного рассмотрения с экономической точки зрения, а носит принципиальный характер; она настолько тесно связана со всеми наиболее жизненно важными сферами человеческого прогресса, что ни одна из них не может подробно рассматриваться независимо от нее. Но именно в силу этого обстоятельства о ней нельзя упоминать лишь мимоходом, в работе, посвященной другим проблемам. Для непосредственных целей нашего исследования достаточно отметить, что среди возможных последствий предоставления независимости женщинам в области трудовой деятельности и общественного положения важное место занимает уменьшение и т. д.
Эта фраза была заменена в 3-м издании (1852 г.) современным текстом, который сопровождался следующим примечанием: «Воистину позор, что в период правления женщины не было предпринято хотя бы малейшего шага для устранения в законодательном порядке даже ничтожной доли существующей несправедливости в отношении женщин. Наиболее грубая часть населения все еще может бить, если не убивать, своих жен почти безнаказанно; что же касается гражданского и социального статуса, при составлении нового билля о реформе, предусматривающей расширение контингента избирателей, не была использована возможность для столь ограниченного признания некоего подобия равенства прав, каким явилось бы представление права голоса женщинам, относящимся к тому же классу, имеющим такую же недвижимость и отвечающим налоговому цензу, что и мужчины, уже обладающие таким правом».
В 4-м издании (1857 г.) это примечание было дополнено следующим абзацем: «Выдвинутый Фитцроем закон «Об улучшении защиты женщин и детей от оскорблений словом и действием» представляет собой исходящую из самых лучших побуждений, но еще недостаточную попытку устранить первое из позорных проявлений. Второе из этих проявлений сейчас является более вопиющим, чем когда бы то ни было: за прошедшее время был представлен еще один билль о реформе, значительно расширяющий избирательные права мужчин, принадлежащих к различным классам, но оставляющий женщин в том же положении политического и социального порабощения, в каком они находятся в настоящее время».
Все примечание было изъято в 5-м издании (1862 г.).]
Идеи и институты, в соответствии с которыми принадлежность к тому или иному полу составляет основу неравенства в юридических правах и вынужденных различий в общественном положении, уже давно следовало бы рассматривать в качестве величайшего препятствия, стоящего на пути морального, общественного и социального прогресса. В данном случае я лишь отмечу, что среди возможных последствий независимости женщин в отношении трудовой деятельности и общественного положения важное место занимает уменьшение зла, происходящего от чрезмерного увеличения численности населения. Из-за того что половина человеческого рода была исключительно обречена на выполнение этой функции, последняя целиком заполняла жизнь одного пола, пронизывала почти все объекты деятельности другого пола, связанный с ней животный инстинкт размножения приобрел непропорционально огромное значение, которое он имел до настоящего времени в человеческой жизни.
§ 4. Политические последствия возрастания влияния и значения классов квалифицированных работников и усиливающегося влияния массы населения, которое даже в Англии и при существующих ныне институтах приводит к подчинению деятельности правительства воле большинства, по крайней мере в негативном плане, представляют собой слишком обширную тему для того, чтобы ее можно было рассмотреть в данной работе. Однако, ограничивая наше исследование только экономическими явлениями и не касаясь того влияния, какое повышение интеллекта трудящихся классов в сочетании со справедливыми законами может оказать на изменение распределения продукта, я все же не думаю, что рабочие будут затем после нескольких лет переходить в категорию независимых предпринимателей и, наконец, нанимать других – таковы обычные условия работников в новой стране, где быстро растет богатство и население, как это происходит в Америке или Австралии12. Однако в старой и полностью заселенной стране тот, кто начинает жизнь в качестве наемного работника, остается им, как правило, до конца своей жизни, если только не опускается еще ниже и не превращается в получателя благотворительной помощи со стороны общества. На современной стадии человеческого прогресса, когда идеи равенства с каждым днем все шире распространяются среди бедных классов и их распространение не может быть остановлено ничем, кроме как полным запрещением обсуждения в печати и даже запрещением свободы слова, нельзя ожидать, что деление человечества на два неравноправных класса – нанимателей и наемных работников – может сохраняться постоянно. Такое соотношение почти в равной степени неблагоприятно как для того, кто выплачивает заработную плату, так и для того, кто ее получает. Если в силу некоего естественного закона богатые рассматривают бедных как своих слуг и подчиненных, бедные в свою очередь считают богатых объектом грабежа и источником получения пропитания, а совокупность их требований и претензий, совершенно неопределенная, расширяется по мере представления каждой уступки13. Абсолютное отсутствие принципов справедливости и честности в отношениях между сторонами проявляется, как отмечалось, со стороны и наемных работников, и нанимателей. Мы напрасно стали бы искать у трудящихся классов в целом проявления справедливой гордости, которая породила бы желание хорошо трудиться ради хорошей зарплаты: в большинстве случаев их единственное желание состоит в том, чтобы получить как можно больше, а дать в обмен в форме услуг как можно меньше. Рано или поздно для класса работодателей окажется невозможным жить в тесном и постоянном контакте с людьми, чьи интересы и чувства враждебны по отношению к ним. Капиталисты почти так же, как и работники, заинтересованы в организации производства на такой основе, когда тот кто работает на них, могли бы почувствовать такую же заинтересованность в работе, как и лица, работающие на себя.
11 [В данном месте из 3-го издания (1852 г.) был исключен следующий текст, содержащийся в 1-м издании (1848 г.): «Работать в соответствии с чьими-либо приказаниями и ради прибылей других лиц, не имея никакого интереса к работе и при условии, что цена труда определяется на основе враждебной конкуренции, причем одна сторона требует как можно больше, а другая платит как можно меньше, – такое положение даже при высоком уровне заработной платы не является удовлетворительным с точки зрения образованных и умственно развитых людей, которые более не считают себя худшими по своей природе существами по сравнению с теми, кому они служат».]
12 [Остальная часть абзаца, за исключением двух предложений, указанных в следующем примечании, была вставлена в 3-м издании (1852 г.) место следующего предложения из первоначального текста: «однако требуется еще что-то, когда богатство возрастает медленно либо уже достигло застойного состояния и положение, вместо того чтобы подвергаться все большим изменениям, становится более стабильным, чем в настоящее время, и условия существования любой части населения остаются неизменными, если даже существует стремление к их изменению».]
13 [Это и следующее предложения представляют собой развернутое изложение в 4-м издании (1857 г.) следующей фразы из 3-гo издания: «В то время, как существует стремление снизить до минимального уровня возмещение, предоставляемое в виде услуг».]
Точка зрения, изложенная в одном из предыдущих разделов настоящей работы относительно мелкой земельной собственности и крестьян-собственников, может создать у читателя впечатление, что широкое распространение собственности на землю представляет собой средство, с помощью которого я предполагаю освободить по крайней мере сельскохозяйственных работников от исключительной зависимости от работы по найму. Я действительно считаю, что эта форма экономических отношений в сельском хозяйстве осуждается совершенно необоснованно и что в силу ее совокупного воздействия на человеческое благополучие она гораздо предпочтительнее наемного труда, если проводить сравнение с любой его формой, существующей в настоящее время, потому что при ней благоразумное ограничение численности населения действует более непосредственным образом и оказывается, как свидетельствует опыт, более эффективным. С точки зрения безопасности, независимости, проявления человеческих, а не животных свойств положение крестьянина-собственника в Англии или какой-либо другой старой стране является более благоприятным, чем положение сельскохозяйственного наемного работника. Там, где существует уже описанная выше система, в целом удовлетворительно функционирующая, мне приходится с сожалением наблюдать, учитывая современное состояние человеческого развития, как она упраздняются, чтобы уступить место для другой системы в соответствии с доктринерским пониманием процесса улучшения сельскохозяйственного производства как абсолютно одинакового процесса, происходящего независимо от совершенно различных обстоятельств. Я считаю, что при том низком уровне развития производства, какое имеет место в Ирландии, следовало бы оказывать ей предпочтение по сравнению с системой, при которой исключительное место занимает наемный труд, и стимулировать ее внедрение в качестве средства, обеспечивающего более эффективное преодоление полуварварского безразличия и безрассудства населения с целью сохранения трудолюбия и стремления к осторожному расчету.
Однако люди, которые однажды приняли определенную распространенную систему производства, будь то в промышленности или сельском хозяйстве, вряд ли откажутся от нее. И если сохраняется надлежащая пропорция между численностью населения и средствами к существованию, нежелательно, чтобы это произошло. Не подлежит сомнению, что труд является более производительным при существовании крупных производственных предприятий; и продукт при таких условиях, если и не возрастает в абсолютных размерах, является бóльшим по отношению к затраченному труду – то же самое число людей может быть обеспечено одинаково хорошо при меньших затратах труда и большей продолжительности досуга, что будет представлять собой абсолютную выгоду, если только цивилизация и прогресс достигли такой высокой степени, когда то, что приносит пользу всему обществу, оказывается полезным для каждого члена14. Что касается моральной стороны данного вопроса, которая даже более важна, чем экономическая, следует найти что-то более приемлемое в качестве цели производственного прогресса, чем рассредоточение человечества по всей земле отдельными семьями, каждая из которых управляется изнутри, как это обстоит сей час, патриархальным деспотом, при почти полном отсутствии общности интереса и духовных связей с другими человеческими существами. При подобном положении вещей господство главы семьи над остальными ее членами является абсолютным, причем все его мышление ориентировано на интересы семьи, рассматриваемой в качестве продолжения его собственной личности, а все страсти поглощены единственным стремлением к обеспечению исключительного права собственности, а все желания – стремлением к ее закреплению и увеличению.
14 [Остальная часть этого абзаца (подвергшаяся впоследствии некоторым изменениям в формулировках) заменила в 3-м издании (1852 г.) следующий первоначальный текст (1848 г.): «Проблема состоит в том, чтобы достигнуть эффективности и экономичности крупномасштабного производства без разделения производителей на две враждебные стороны, имеющие враждебные интересы, – на работодателей и наемных работников, многочисленную группу, которая состоит из людей, выполняющих работу в качестве простых слуг под руководством того, кто предоставляет средства, и не имеющих иных собственных интересов в отношении предприятия, кроме как выполнения контрактов и отработки получаемой платы.]
В качестве шага от примитивного животного состояния к человеческому образу жизни, от безграничного господства животных инстинктов к сознательной предусмотри тельности и самообладанию подобное нравственное состояние не следует рассматривать отрицательно. Но если стремиться к формированию общественной морали, благородным чувствам или истинной справедливости и равенству, то именно объединение людей, а не их изоляция представляет собой ту школу, где могут быть воспитаны эти великолепные качества. Цель прогресса должна состоять не в том лишь, чтобы поставить людей в такие условия, при которых они могли бы обходиться друг без друга, а в том, чтобы создать им возможность работать совместно с другими или для других при взаимных отношениях, не заключающих в себе никакого подчинения. До сих пор не существовало никакой иной альтернативы для тех, кто жил за счет своего труда, кроме как каждому работать на самого себя или на хозяина. Однако обусловливающее прогресс воздействие объединения, равно как эффективность и экономические результаты крупного производства, могут быть достигнуты без разделения производителей на две группы, обладающие враждебными интересами и чувствами, где большинство выполняет свою работу в качестве слуг под руководством того, кто предоставляет средства, и это большинство не имеет никаких других интересов в отношении предприятия, кроме как отработать свою заработную плату с наименьшими затратами труда. Исследования и дискуссии последних 50 лет и события последних 30 лет15 исчерпывающим образом подтверждают это положение. Если прогресс, который был лишь замедлен, но не остановлен торжествовавшим военным деспотизмом, будет идти в том же направлении, что и сейчас16, не подлежит сомнению, что status (статус) наемных работников будет постепенно приближаться к статусу фабричных рабочих, низкий уровень морали которых приводит к их неспособности вести более самостоятельное существование; отношения же между хозяевами и работниками будут постепенно вытеснены отношениями партнерства в одной из двух форм: в некоторых случаях произойдет объединение работников с капиталистами, в других – а возможно, в конечном итоге и во всех17 – объединение работников между собой.
15 [3-е издание (1852 г.) «5 лет»; 4-е (1857 г.) «10 лет»; 6-е (1865 г.) «20 лет»; 7-е (1871 г.) «30 лет».]
16 [В такой редакции с 5-гo издания (1862 г.). В 3-м и 4-м изданиях было: «Если только военный деспотизм, торжествующий ныне на континенте, не добьется успеха в своих гнусных попытках отбросить человеческое мышление назад».]
17 [В 3-м издании: «...временно и в некоторых случаях... в других случаях и в конечном итоге во всех». В 5-м издании (1862 г.) «возможно, в конечном итоге и во всех». В 6-м издании (1865 г.) «временно» было опущено.]
18 § 5. Первая из этих форм объединения уже давно используется на практике, однако не регулярно, а в порядке исключения. В некоторых отраслях промышленности уже имеют место случаи, когда каждый, кто вносит вклад в работу либо в виде труда, либо в виде денежных ресурсов, получает свою долю как партнер пропорционально стоимости своего вклада. В повседневную практику уже вошло вознаграждение тех, кто пользуется особым доверием, путем предоставления им доли в прибылях. Имеют место случаи, в которых тот же принцип распространен на класс простых рабочих, и это дает отличные результаты.
18 [Следующий абзац, внесенный в этом месте во 2-е издание, был исключен из 3-го издания (1852 г.):
«§ 5. Именно такая оценка характера проблемы (см. выше, примечание 12) почти в такой же мере, как и безнадежность попыток улучшения условий трудящихся масс посредством других мер, привела к возникновению столь большого количества проектов по «организации производства» на основе более широкого и детально разработанного применения принципа кооперации или создания акционерных обществ; некоторые важнейшие проекты были рассмотрены в одной из предшествующих глав настоящей работы. Крайне желательно создать возможности и оказать содействие выявлению степени их реальности путем проведения экспериментов на практике. Почти в каждом из этих проектов имеются многочисленные особенности, которые сами по себе заслуживают проведения специальной практической проверки, в то же время чрезмерные надежды, возлагаемые большим и постоянно растущим числом людей во всех основных странах мира на результаты, которые могут быть достигнуты при существующем уровне человеческого прогресса путем проведения в жизнь мероприятий, могут быть приведены в соответствие с реальностью только на основе достоверной практической проверки. Первоначально казалось, что французская революция 1848 г. открыла справедливый путь для проведения подобных экспериментов в довольно безопасных масштабах и при всех тех преимуществах, которые могут быть получены в результате содействия со стороны правительства, искренне стремившегося к их успеху. Достоин глубокого сожалении тот факт, что эти надежды рухнули и что враждебная реакция среднего класса по отношению к доктринам, направленным против собственности, привела в настоящее время к возникновению необоснованной и абсолютной антипатии ко всем идеям, насколько безобидными и справедливыми они бы не являлись, которые хотя бы отдаленно напоминают о социализме. Влиятельные классы, как во Франции, так и в других странах, считают необходимым избавиться от подобного образа мышления. Сейчас социализм превратился бесповоротно в один из ведущих элементов европейской политики. Поднимаемые им проблемы не могут быть устранены простыми попытками не принимать его во внимание. Их можно решить лишь путем все более и более полного осуществления тех целей, к которым стремится социализм, при этом нельзя упускать из виду применяемых им средств, в той мере, в какой они могут быть успешно использованы».]
На американских торговых кораблях, отправляющихся в Китай, уже в течение длительного времени существует обычай, в соответствии с которым каждый матрос имеет долю в прибылях, полученных от рейса; именно этим объясняют общее образцовое поведение матросов и исключительную редкость каких-либо столкновений между ними и властями или населением Китая. Не столь известен, как он того заслуживает, пример корнуоллских шахтеров в Англии. «В Корнуолле шахтеры работают исключительно на основе системы групповых сдельных договоров: группа шахтеров заключает с агентом, который представляет владельца шахты, контракт на разработку определенного пласта и подготовку руды для продажи, при этом им выплачивается фиксированная сумма с каждого фунта общей стоимости реализованной руды. Такие контракты, заключаются с известной периодичностью, обычно каждые два месяца, и основываются на добровольном партнерстве между людьми, знакомыми с работой на шахте. Эта система имеет недостатки, связанные с неопределенностью и нерегулярностью заработков и соответственно с необходимостью жить в течение длительного времени в кредит, однако ее преимущества с избытком компенсируют эти недостатки. Она способствует умственному развитию и формированию чувства независимости, а также моральных качеств, которые ставят корнуоллских шахтеров в том, что касается условий жизни и поведения, значительно выше основной массы трудящихся классов. По словам д-ра Бэрхэма, «они не только высоко развиты для трудящегося класса в умственном отношении, но и представляют собой людей, обладающих значительными знаниями». Кроме того, «у них развито чувство независимости, они в какой то мере похожи на американцев, поскольку система заключения контрактов позволяет ее участникам пользоваться волной свободой в отношении распределения обязанностей между собой; а таким образом, каждый считает, что он является партнером в своей маленькой фирме и по отношению к своим нанимателям находится почти в равном положении»... При наличии подобных качеств, связанных с уровнем умственного развития шахтеров и их независимостью, у нас не вызывает удивления сообщение о том, что «очень многие шахтеры живут теперь на собственных участках, арендованных на срок, равный продолжительности жизни трех поколений, или 99 годам, построив на них дома», или что из «281 541 ф. ст., находящихся в настоящее время на сберегательных счетах в банках Корнуолла, 2/3, по оценкам, составляют вклады шахтеров»*.
* Этот отрывок заимствован из очерка «Causes and Remedies of National Distress» bу S. Laing. Содержащиеся в нем цитаты приведены из приложения «Report of the Children’s Employment Соmmission».
Бэббидж, который также описывает эту систему, отмечает, что оплата труда членов экипажей китобойных судов осуществляется на основе сходного принципа и что «прибыли, получаемые от рыболовства у южного побережья Англии, распределяются следующим образом: половина улова принадлежат владельцу судна и сети, другая половина распределяется равными долями между теми, кто их использует, последние также обязаны в случае необходимости осуществлять ремонт сети». Большая заслуга Бэббиджа состоит в том, что он указал на практическую осуществимость и преимущества распространения этого принципа на всю обрабатывающую промышленность*19.
* Economy of Machinery and Manufactпres, 3 rd edition, ch. 26.
19 [Пространная цитата из книги Бэббиджа, включенная в 1-е и 2-е издания (1848, 1849 гг.), была исключена из 3-го издания (1852г.):
«Я беру на себя смелость процитировать его основные замечания по данному вопросу.
Общие принципы, на которых основана предлагаемая система, являются следующими. Во-первых, значительная часть заработной платы, получаемой каждым лицом, занятым на предприятии, должна зависеть от получаемых этим предприятием прибылей. Во-вторых, каждый, кто связан с предприятием, должен получать большую выгоду от использования любого открытия, которое он сделал сам, на фабрике, где он работает, чем он мог бы получить при использовании своего изобретения тем или иным образом. Было бы трудно убедить крупного капиталиста перейти к использованию определенной системы, которая привела бы к изменению порядка распределения прибылей, получаемых от применения его капитала с целью приведения в действие трудовых навыков и труда. Поэтому изменений следует ожидать скорее либо от мелкого капиталиста, либо от наиболее высокого класса работников, для которого характерны эти две особенности; именно для этих последних из указанных классов, благосостояние которых главным образом и будет затронуто, изменения имеют наибольшее значение. Поэтому я в первую очередь постараюсь определить направление, которого следует придерживаться при осуществлении эксперимента, а за тем, используя для иллюстрации конкретный вид деятельности, я рассмотрю преимущества и недостатки предлагаемой системы применительно к данному виду деятельности.
Предположим, что в каком-то городе с крупной обрабатывающей промышленностью объединились 10-12 работников, которые обладают наиболее высокими умственными способностями и трудовыми навыками и широко известны среди представителей своего класса присущей им рассудительностью и надежностью. Эти лица будут располагать небольшим количеством капитала. Допустим, что к ним присоединятся 1-2 человека, поднявшиеся до класса мелких хозяев-производителей и располагающие поэтому несколько большим количеством капитала. Допустим, эти лица после соответствующих размышлений решат организовать производство отопительных приборов для каминов и каминных решеток. Предположим, далее, что каждый из работников располагает 40 ф. ст., а каждый из мелких капиталистов имеет в своем распоряжении 200 ф. ст. Таким образом, их первоначальный капитал составит 800 ф. ст., простоты ради допустим также, что труд каждого из этих 12 человек стоит 2 долл. в педелю. Одна часть капитала будет затрачена на приобретение инструментов, необходимых для их работы, допустим, эта сумма составит те 400 ф. ст., которые следует рассматривать в качестве их постоянного капитала. Остальные 400 ф. ст. должны использоваться в качестве оборотного капитала для приобретения металла, из которого изготавливается их продукция, для оплаты аренды производственных помещений и обеспечения их самих и их семей до тех пор, пока некоторая часть затраченной суммы не будет возмещена путем продажи произведенных товаров.
Теперь первый вопрос, подлежащий разрешению, состоит в том, в какой пропорции должны распределяться прибыли для оплаты использования капитала и применяемого труда. Видимо, этот вопрос не может быть решен на основе каких-то абстрактных рассуждений. Если каждый из партнеров предоставил равный капитал, все трудности будут разрешены. В противном же случае следует предоставить возможность для независимого формирования той пропорции, которая будет выявлена на основе опыта. Вероятно, колебания в ее размере не будут слишком значительными. Предположим, что принято решение о выплате заработной платы одного работника в счет капитала, составляющего 800 ф. ст. В конце недели каждому из работников будет причитаться 1 ф. ст. в виде заработной платы и 1 ф. ст. должен будет распределяться между владельцами капитала. Через несколько недель начнет поступать выручка, размер которой вскоре достигнет определенного уровня и остановится на нем. Необходимо провести тщательный учет всех затрат и всех продаж, а в конце каждой недели следует производить распределение прибыли. Определенную часть ее необходимо сохранить в качестве резервного фонда, другая часть пойдет на ремонт инструмента и, наконец, остальную часть нужно разделить на 13 долей, одна из которых будет предназначаться для владельцев капитала, а остальные – для каждого из работников. Таким образом, при обычных обстоятельствах все работники будут получать нормальную еженедельную заработную плату в 2 ф. ст. Если фабрика будет работать успешно, заработная плата станет возрастать, если же объем продажи сократится, она уменьшится. Важное значение имеет то обстоятельство, чтобы каждое лицо, занятое на предприятии, независимо от того, как оплачиваются его услуги, является ли оно производственным рабочим, грузчиком, клерком, осуществляющим учет, или бухгалтером, занятым один раз в неделю в течение нескольких часов контролем за деятельностью этих клерков, получало половину стоимости своих услуг в виде твердой заработной платы, а другую часть – в зависимости от успехов предприятия.
Подобная организация даст нам следующие результаты:1. Каждое лицо, занятое на предприятии, будет непосредствен но заинтересовано в его процветании, поскольку любой успех или любая неудача незамедлительно скажется на его собственных еженедельных доходах.Одна из трудностей, связанных с этой системой, состоит в том, что на первых порах капиталисты будут опасаться ее использования, предполагая, что работникам достанется чересчур большая доля прибылей. Действительно, работники получат бóльшую, чем в настоящее время, долю прибылей, но вместе с тем предполагаемый результат использования этой системы будет состоять в том, что в связи со значительным увеличением прибылей всего предприятия, меньшая доля, выделяемая на оплату капитала при этой системе, все равно превысит реальную сумму, получаемую при более высокой доле средств, предназначаемых для оплаты капитала при существующей ныне системе.
2. Каждый, имеющий отношение к предприятию, будет непосредственно заинтересован в том, чтобы не допустить потерь или избежать неправильного руководства в каждом из подразделений.
3. Способности всех, кто связан с предприятием, будут в большой степени направлены на улучшение деятельности всех его подразделений.
4. На предприятие станут принимать только работников, обладающих высокими личными качествами и трудовыми навыками, поскольку, если возникает потребность в дополнительной рабочей силе, все будут заинтересованы в привлечении наиболее достойных и квалифицированных работников и навязать мнение дюжине рабочих будет гораздо труднее, чем одному владельцу фабрики.
5. Если в силу каких-то обстоятельств произойдет насыщение рынка, значительные усилия будут направлены на снижение издержек производства, и часть времени работников может быть затрачена на ремонт и совершенствование их инструмента. Это будет оплачиваться за счет резервного фонда; таким образом, уменьшится текущее производство и в то же время возникнут условия для его расширения в будущем.
6. Другое, не менее важное, преимущество состоит в том, что будут полностью устранены реальные или мнимые причины для образования группировок. Между работниками и капиталистами установятся настолько тесные отношения, настолько очевидными будут их общие интересы; они окажутся способными настолько хорошо понимать трудности и страдания друг друга, что вместо объединения ради борьбы друг с другом единственно возможной формой объединения окажется самый тесный союз между обеими сторонами с целью преодоления их общих трудностей.
Возникнут также известные трудности при увольнении нарушающих дисциплину работников или тех, кто не обладает необходимой трудовой квалификацией. Это будет связано с тем, что на их долю придется определенная часть резервного фонда и, возможно, им будет принадлежать какая-то часть используемого капитала. Впрочем, не вдаваясь в детали, можно отметить: возможность принятия решений по таким вопросам на собраниях работников всего предприятия, а если законодательная политика окажется направленной на содействие таким предприятиям, то обеспечение выполнения справедливых правил едва ли явится более трудным делом, чем обеспечение соблюдения несправедливых правил, как обстоит дело в настоящее время, путем объединения в группы со стороны как хозяев, так и самих работников».
20 Определенное внимание привлек к себе эксперимент подобного же рода, начатый примерно 30 лет назад парижским предпринимателем, владельцем фирмы по производству малярных работ, Леклером*. Этот эксперимент был описан им в брошюре, вышедшей в 1842 г. Как сообщает Леклер, в его фирме обычно занято около 200 работников, которым он в соответствии с общепринятым порядком выплачивает заработную плату или оклады по твердым ставкам. Себе лично наряду с процентами на собственный капитал он перечисляет определенную сумму в уплату за работу и выполнение обязанностей в качестве управляющего. В конце года излишек прибыли распределяется между работниками, включая его самого, пропорционально установленным окладам**. Заслуживают внимания соображения, в силу которых Леклер принял указанную систему. Будучи неудовлетворен поведением своих работников, он первоначально попытался воздействовать на них, установив более высокую заработную плату; в итоге у него создался коллектив, состоящий из великолепных работников, которые не променяли бы свою работу ни на какую другую. «Добившись таким образом успеха (я привожу выдержку из статьи в «Чемберс джорнэл» от 27 сентября 1845 г.) в деле обеспечения известной стабильности в организации своего предприятия, Леклер, по его словам, ожидал, что теперь он окажется в спокойных условиях. Однако его постигло разочарование. Пока он мог лично осуществлять контроль за всей деятельностью предприятия, начиная с наиболее общих проблем его предприятия и кончая мельчайшими деталями, он испытывал определенное удовлетворение. Но с того момента, когда в результате расширения объема деятельности он обнаружил, что ему приходится выполнять лишь роль центра, откуда исходят распоряжения и куда поступают все сообщения, у него вновь возникло беспокойство и неудовлетворенность. Он лишь слегка упоминает о других неприятностях, с которыми может столкнуться такого рода предприниматель, однако указывает в качестве постоянного источника беспокойства (убытки), связанные с потерями из-за неправильных действий работников. Наниматель «столкнется с работниками, чье безразличие к его интересам таково, что они не выполняют и двух третей той работы, на которую способны. Отсюда возникают постоянные жалобы хозяев, которые, видя, как пренебрегают их интересами, считают себя вправе придерживаться того мнения, что работники неизменно строят козни с целью разорить тех, кто обеспечивает их пропитанием. Если поденщик был бы уверен в том, что за ним постоянно сохранится заработок, то его положение оказалось бы в определенном смысле более предпочтительным, чем положение предпринимателя, поскольку ему была бы гарантирована определенная ежедневная заработная плата, которую он получал бы независимо от объема выполняемой работы. Он ничем не рискует; у него нет никаких иных мотивов, определяющих его стремление к наилучшему выполнению работы, кроме как собственное сознание ответственности. Владелец же предприятия со своей стороны в высшей степени зависит от случайных возможностей получения выручки, он постоянно находится в состоянии раздражения и беспокойства. Такое положение существенным образом изменилось бы, если бы интересы владельца предприятия и работников были взаимосвязаны и обусловлены общим пониманием совместной безопасности, как это достигается при осуществлении плана ежегодного распределения прибыли».
20 [В первоначальном тексте (1849 г.) этот абзац начинался следующим образом: «В данном воображаемом случае, – описанном Бэббиджем, – предполагалось что каждый работник вносит определенную долю капитала в предприятие. Но этот принцип в равной мере применим и к обычному положению, когда весь капитал принадлежит отдельному капиталисту. Практическое применение данного принципа осуществляется в настоящее время одним парижским предпринимателем» – и т. д. Данный текст с указанием «примерно 10 лет назад» относится к 3-му изданию (1852 г.). В 4-м, 5-м и 6-м изданиях (1857, 1862, 1865 гг.) указывалось «около 16 лет назад»; в 7-м (1871 г.) – «около 30 лет».]
* Его предприятие находится по адресу 11, Ruе Saint Georges.
** [1849 г.] однако создается впечатление, что работники, которых Леклер допустил к участию в прибылях, составляли только часть (пожалуй, менее половины) всей численности занятых у него работников. Это объясняется наличием еще одного элемента в предложенной им системе. Леклер выплачивал полную рыночную ставку заработной платы всем своим работникам. Выделяемая им доля в прибыли представляет собой, таким образом, очевидное дополнение к обычным доходам их класса; которое Леклер весьма похвально использует в качестве инструмента совершенствования производства, превращая его в средство поощрения за особые заслуги или проявления особого доверия.
Даже в течение первого года, когда эксперимент Леклера осуществлялся в полном объеме, полученные результаты оказались замечательными. Каждый из его работников, проработавших по крайней мере 300 рабочих дней, заработал за этот год не менее 1500 франков, а некоторые из них получили гораздо больше. Самая высокая ставка дневной заработной платы составляла 4 франка, или, 1200 франков за 300 дней. Остальные 300 франков, или 12 ф. ст., представляли собой минимальную сумму, которую каждый поденщик, проработавший данное количество, дней, получил в качестве причитающейся ему доли из излишка прибыли. Леклер восхищен теми улучшениями которые уже проявились в привычках и поведении его работников в отношении не только самой работы и их работодателя, но и в других случаях, что свидетельствовало о росте уважения как к другим, так и к самим себе21. Шевалье в работе, опубликованной в 1848 г.*, говорит на основании слов самого Леклера, что возросшее усердие работников и далее полностью компенсирует Леклеру, даже в отношении его денежного положения, ту долю прибыли, которой он пожертвовал в их пользу22. Вильоме отмечал в 1857 г.**: «Хотя Леклер всегда избегал мошеннических уловок, которые столь часто практикуются людьми его профессии, он всегда был в состоянии выдержать конкуренцию и добился весьма высокого благополучия, несмотря на отказ от столь значительной части своей прибыли. Конечно, он достиг таких успехов только благодаря тому, что необычная активность его работников и контроль, который они осуществляли друг за другом, компенсировали ему те жертвы, на которые он шел, довольствуясь только частью прибыли»***.
21 [Добавлено во 2-м издании (1849 г.).]
* Letters sur L'Organisation du Travail, bу М. Chevalier, lettre XIV.
22 [Последнее предложение этого абзаца, а также последующий абзац и примеры, приведенные в сносках, были добавлены в 5-м издании (1862 г.).]
** Nоuvеаu Traite d'Economie Politique.
*** [1865 г.] В настоящее время деятельность предприятия Леклера осуществляется с применением несколько измененной системы, хотя принцип распределения прибылей сохранен. В фирме сейчас участвуют три партнера: сам Леклер, еще одно лицо (Дефурно) и Общество взаимопомощи, в котором участвуют все те, кто работает на предприятии. (Это общество располагает великолепной библиотекой, и в нем регулярно читаются лекции по научным, техническим и другим вопросам.) Каждый из трех партнеров внес в предприятие свою долю в размере 100 тыс. франков, причем Леклер предоставил обществу кредит на сумму, восполнявшую первоначальную нехватку средств у общества для осуществления взноса. Общество участвует в предприятии на основе ограниченной ответственности, а Леклер и Дефурно – отвечают всем своим имуществом. Они получают ежегодно 6 тыс. франков (240 ф. ст.) в виде заработной платы за выполнение руководящих функций. Из ежегодной прибыли они получают половину, хотя им принадлежит две трети капитала. Остальная половина принадлежит рабочим и служащим фирмы, две пятых этой суммы поступает Обществу, а три пятых делятся между персоналом. Леклер однако оставил за собой право решать, кто будет принимать участие в распределении прибыли и в какой степени, обязуясь при этом ничего не удерживать в свою пользу, а передавать все, что не было распределено между отдельными лицами, Обществу взаимопомощи, затем было предусмотрено, что в случае выхода из дела обоих индивидуальных партнеров права на фирму, ее деловые связи и само предприятие перейдут без какой-либо компенсации Обществу.
Полезный пример, поданный Леклером, был с блестящим успехом использован в широких масштабах и другими предпринимателями в Париже. В примечании приводятся выдержки ив часто упоминаемой в последнее время работы (одной из наиболее содержательных среди многочисленных интересных работ, опубликованных в последнее время современным поколением политэкономов во Франции), содержащие некоторые показательные примеры экономических и моральных выгод, полученных в результате установления такого достойного восхищения порядка*.
* «В марте 1847 г. Поль Дюпон, руководитель парижской типографии, пришел к выводу о целесообразности превращения ее работников в партнеров путем предоставления им одной десятой части прибыли. Обычно у него занято 300 человек – 200 рабочих находятся на сдельной оплате и 100 рабочих – на повременной. Кроме того, у него работает 100 дополнительных работников, которые не включены в состав ассоциации. Часть прибыли, приходящаяся на одного работника, обычно не превышает размера его двухнедельной заработной платы. Но работники получают нормальную заработную плату в соответствии со ставками, существующими во всех крупных типографиях Парижа, а также пользуются льготами, состоящими в получении медицинской помощи в случае болезни за счет ассоциации и выплате пособия в размере полутора франков ежедневно при утрате трудоспособности. Работник не имеет права получить свою долю в прибыли, за исключением случая, когда он выходит из ассоциации. На эти деньги выплачиваются проценты (иногда они вкладываются в государственные ценные бумаги), таким образом создается резерв сбережений для их владельцев.
Дюпон и его партнеры пришли к выводу о том, что эта ассоциация приносит им большие дополнительные прибыли рабочие же со своей стороны ежедневно выражают свое удовлетворение тем, что сделал их хозяин. Благодаря некоторым из этих работников предприятие получило золотую медаль в 1849 г. и почетную медаль на Всемирной выставке в 1855 г., а отдельные работники даже получили лично награды за свои изобретения и работы. При обычных условиях эти превосходные работники не имели бы достаточно свободного времени, чтобы заниматься своими изобретениями, или же вся польза от этих изобретений доставалась бы тому, кто не принимал в них никакого участия. Вместе с тем при подобной форме ассоциации 200 человек смогли бы легко заставить хозяина исправить положение, если бы он проявил несправедливость.
Я посетил это предприятие и мог лично наблюдать те улучшения, которые работа на правах партнерства вносит в привычки работников.
Жиске, бывший префект полиции, в течение длительного времени владел москательной мануфактурой в г. Сен-Дени, которая была второй по величине во Франции после мануфактуры, принадлежавшей Дарбле и находившейся в Корбейе. Когда в 1848 г. Он взялся лично руководить предприятием, он обнаружил, что работники пьянствуют по нескольку дней в неделю, а во время работы поют, курят и порой ссорятся между собой. После многих безуспешных попыток Жиске наконец удалось изменить такое положение дел, запретив своим работникам напиваться в рабочие дни под угрозой увольнения и в то же время пообещав им выплачивать ежегодное вознаграждение в размере 5 % от полученной чистой прибыли, которое распределялось бы пропорционально заработной плате каждого из работников по существующим ставкам. С того момента, как были внесены эти изменения, работники стали проявлять интерес к работе и привязанность к своему хозяину. Их благосостояние улучшилось в результате того, что они перестали пропивать свои деньги. Одновременно увеличилась и сама заработная плата, поскольку они стали добросовестнее относиться к работе. В среднем сумма ежегодного вознаграждения равнялась заработной плате за шесть недель.
«Член палаты депутатов с 1830 г. по 1839 г., а затем член конституционной ассамблеи Весле основал крупный завод по производству паровых двигателей в Париже. С начала 1847 г. Он превратил своих работников в партнеров по делу и связь между нанимателем и его наемными работниками оказалась самой тесной».
Практическая мудрость китайских эмигрантов, как пишет один автор, недавно побывавший в Маниле, уже много лет назад привела к пониманию необходимости установления подобных отношений между хозяином и наемными работниками. «В китайских магазинах (в Маниле) владелец обычно полностью использует возможности работающих на него соотечественников, отдавал им часть прибыли своей фирмы или фактически превращая всех их в мелких партнеров в своем деле. Он, конечно, принимает меры к тому, чтобы оставить за собой львиную долю доходов, а его партнеры, обеспечивая успешную работу фирмы, приносят выгоду и ему и себе самим. Этот принцип используется настолько широко, что обычно даже кули получают не твердую заработную плату, а долю в прибылях предприятия. И такая система оплаты, по-видимому, вполне соответствует их характеру. Надо признать, что при фиксированной оплате они работают в основном только для вида, при определенной заинтересованности, связанной с предоставлением самой незначительной части доходов, они оказываются наиболее трудолюбивыми и полезными работниками».– McMicking’s «Recollections of Manilla and the Philppines during 1848, 1849 and 1850, р. 24.
23 До принятия закона об ограниченной ответственности считалось, что использование порядка, аналогичного тому, что существует у Леклера, было бы невозможно в Англии, поскольку работники не могли бы в условиях прежнего законодательства принимать участие в распределении прибылей, поскольку они не могли нести ответственности за возможные убытки. Одной из многочисленных выгод, полученных в результате дальнейшего совершенствования законодательства, в этой области было создание возможности для организации совместных товариществ указанного типа, и теперь мы имеем все основание ожидать их осуществления на деле. Фирма «Бриггз», владеющая шахтами «Унтвуд» и «Метли», которые расположены вблизи города Нормантон в Йоркшире, предприняла первый шаг в данном направлении. В настоящее время эксплуатация шахт осуществляется компанией, 2/3 капитала которой продолжает принадлежать владельцам фирмы, взявшим на себя обязательство распределять остальную треть на основании преимущественного права между «руководителями и работниками, занятыми на предприятии», но еще более важно то, что в тех случаях, когда ежегодная прибыль превышает 10 %, половина излишка распределяется среди работников и служащих пропорционально их заработку в течение года, независимо от того, являются они держателями акций компании или нет. В высшей степени достойно уважения, что столь крупные наниматели рабочей силы ввели систему, не только выгодную для занятых у них производственных работников, но и способствующую улучшению социальных отношений. Они выражают вполне справедливую уверенность в правоте используемого принципа, говоря, что «принятие рекомендованного метода распределения прибылей, несомненно, будет способствовать успехам предприятия в такой мере, что это не только не уменьшит дивиденды, получаемые держателями акций, но и приведет к их увеличению»24.
23 [Этот абзац был включен в 6-е издание (1865 г.), и в нем указывалось, что владельцы фирмы «Бриггз» «выдвинули предложение эксплуатировать»; эта фраза была заменена в 7-м издании (1871 г.) на: «В настоящее время эксплуатация шахт осуществляется...» и т. д.]
24 [Об отказе фирмы «Бриггс» от эксперимента в 1875 г. см.: Sсhlоss. Methods of Industrial Remunerafion (2nd ed.), р. 282.]
25 § 6. Следует, однако, ожидать, что если прогресс человечества будет продолжаться и в дальнейшем, то в конечном счете станет преобладать не та форма объединения, которая может существовать между капиталистом как главою предприятия и рабочими, не оказывающими никакого влияния на процесс управления, а та, когда сами рабочие объединяются на условиях равенства и коллективного владения капиталом, посредством которого они осуществляют производство, а работы ведутся под руководством управляющих, назначаемых и смещаемых ими самими. До тех пор пока эта идея оставалась только теорией в произведениях Оуэна и Луи Блана, для большей части общества могло казаться, что она неосуществима и даже не может быть проверена на деле без захвата существующего капитала и его конфискации в пользу трудящихся. Даже и сейчас многие считают, а еще большее число людей доказывают, как в Англии, так и на континенте, что в этом и заключается значение и цель социализма. Однако человечество в своей массе обладает возможностями к приложению колоссальных усилий и самопожертвованию, – возможностями, которые, впрочем, проявляются лишь в тех редких случаях, когда апеллируют именно к ним во имя некой великой идеи или возвышенных чувств. Такой призыв произвела французская революция 1848 г. Первое время тогда наиболее интеллигентным и благородным представителям трудящихся классов великой нации казалось, что они получили правительство, которое искренне стремилось к обеспечению свободы и достоинства для большинства и которое не считало естественным и законным использование этого большинства в качестве простого производственного инструмента лишь в интересах владельцев капитала. В результате этого влияния развились и принесли плоды идеи, посеянные социалистическими авторами, об освобождении труда, которое должно быть осуществлено при помощи объединения. Многие трудящиеся люди пришли к тому выводу, что они не только будут работать друг для друга, а не на своего хозяина – торговца или промышленника, – но и освободят себя, каких бы это ни стоило лишений, от необходимости платить из продукта своего труда тяжелую дань за использование капитала, и эту дань они уничтожат не похищением у капиталистов того, что последние или их предки приобрели трудом и сохранили благодаря бережливости, а путем честного приобретения собственного капитала. Если бы только немногие производственные работники попытались осуществить эту трудную задачу либо среди многочисленных попыток лишь несколько оказались бы успешными, их успех не являлся бы доказательством целесообразности применения такой системы в качестве постоянной формы организации производства. Однако, за исключением нескольких неудач, существуют либо существовали некоторое время назад26 более сотни примеров, когда работники добивались успеха. Во многих же случаях только в одном Париже наряду с их большим количеством в других департаментах Франции мы имеем дело с исключительно процветающими ассоциациями производственных работников. М. Фегере в своей работе «Промышленные и сельскохозяйственные ассоциации рабочих» дал содержательное изложение истории и принципов функционирования подобных ассоциаций. Поскольку в английских газетах часто утверждается, что в Париже они потерпели неудачу, и поскольку авторы подобных сообщений, видимо, принимают предсказания, делавшиеся противниками таких ассоциаций при первоначальном их образовании, за свидетельства, основанные на последующем опыте, я считаю важным показать на основе выдержек из книги Фегере, мнение которого подкрепляется к тому же более поздними свидетельствами 27, что подобные заявления не только далеки от истины, но и полностью противоречат ей.
25 [Первые абзацы этого параграфа и описание французских кооперативных обществ были внесены в 3-е издание (1852 г.). Одновременно была исключена нижеследующая часть первоначального текста (1848 г.).
«При этой системе (Леклера), как и при системе, рекомендованной Бэббиджем; работники нанимаются в качестве партнеров своих работодателей. Они не вносят в совместное предприятие ничего, кроме своего труда, в то время как работодатели наряду со своим трудом в качестве управляющих и контролеров предоставляют и свой капитал. Поэтому справедливо, что работники получают меньшую долю в прибылях, однако во всех совместных товариществах этот вопрос решается на основе личной договоренности: один партнер получает больше, другой – меньше в зависимости от достигнутого соглашения в соответствии с вкладом каждого из них. Во всяком случае, принцип партнерства соблюдается, поскольку каждый имеет свою выгоду от того, что выгодно предприятию, и теряет на том, что наносит последнему ущерб. Деятельность предприятия самым непосредственным образом превращается в предмет забот каждого из его работников.
§ 6. Мне представляется, что именно в этом принципе, какую бы форму ни приобретало его воплощение, следует искать в будущем пути для использования выгод от кооперации, которые позволяли бы избежать перехода основной массы участников кооперации в нижестоящую касту работников. Возражения, выдвигаемые против «кооперативного общества» в понимании коммунистов или сторонников Оуэна, где из-за предоставления каждому члену коллектива доли в его собственности никто не может получить больше, чем кто-либо другой, не могут быть применены к изложенному нами предложению. Целесообразно, чтобы те, чьи функции имеют наиболее важное значение для общего дела, обладали бы наибольшей личной заинтересованностью в решении проблем предприятия. Если те, кто предоставляет средства и берет на себя весь риск, связанный с деятельностью предприятия, не будут получать большее вознаграждение и пользоваться большими полномочиями в сравнении со всеми остальными, то лишь немногие из них будут проявлять то воздержание, которое позволяет накапливать и сохранять такие средства. Однако в известной мере использование принципа предоставления каждому заинтересованному лицу доли в прибылях приносит реальные выгоды капиталисту не только с точки зрения (как об этом свидетельствует опыт Леклера) его моральных интересов и душевного спокойствия, по даже и в чисто материальном отношении. Но после того, как предприниматели получат максимальную выгоду, масштабы участил работников могут увеличиваться до известной степени и не вести к понижению наивысшего уровня материальных выгод, получаемых предпринимателями. Какова максимальная точка подобного роста для каждого отдельного случал применения капитала, можно будет установить и объяснить только исходя из опыта. Есть основания предполагать, что применение принципа партнерства будет расширено до этой максимальной точки в довольно близком будущем.
Достоинства подобной «организации производства», предназначенной для преодоления все углубляющейся и обостряющейся враждебности между классом работников и классом капиталистов, должны, по моему мнению, постепенно осознать те, кто обычно оказывает воздействие на условия и тенденции развития современного общества. Я не могу представить себе, каким образом такие люди способны убедить себя в том, что большая часть человеческого сообщества будет согласна всю свою жизнь или в течение достаточно продолжительного периода времени рубить дрова и носить воду, находясь на службе у других и обеспечивал им получение прибылей. Я не сомневаюсь также в том, что такие люди все меньше и меньше станут изъявлять готовность участвовать в кооперации в качестве подчиненных исполнителей той или иной работы, если только они не будут заинтересованы в ее результатах, и что будет все труднее и труднее нанимать хороших работников или получать лучшие услуги от любых работников, если не будут созданы условия, которые в принципе окажутся аналогичными условиям, созданным Леклером. Итак, хотя организация производства подобным образом делает сейчас лишь свои первые шаги, после того как широкая общественность обратит на нее внимание и она станет предметом всестороннего обсуждения, она – и в этом не приходится сомневаться – получит все более широкое распространение и станет успешно развиваться».]
26 [В такой редакции с 4-гo издания (1857 г.). Первоначально в 3-м издании (1852 г.) было: «...несколько месяцев назад».]
27 [«Подкрепляется... и т. д.» добавлено в 5-м издании (1862 г.).]
Первоначально капитал большинства таких ассоциаций ограничивался несколькими инструментами, принадлежавшими их основателям, и небольшими денежными суммами, которые можно было получить за счет их накоплений либо взять взаймы у других работников, столь же бедных, как и они сами. Вместе с тем в некоторых случаях капитал ассоциациям был предоставлен взаймы республиканским правительством, однако создается впечатление, что получившие подобные кредиты ассоциации или но крайней мере те из них, которые получили кредиты до того, как они добились успеха, в целом не относятся к числу наиболее преуспевающих. Самые поразительные примеры действительного процветания представляют собой ассоциации рабочих, которым приходилось рассчитывать только на собственные скудные средства и небольшие займы у своих товарищей и члены которых были вынуждены сидеть на хлебе и воде, отдавая все излишки поступлений в фонд формирования основного капитала.
«Зачастую, – отмечал Фегере*, – наличных денег практически не было, и поэтому нельзя было платить заработную плату. Товары не продавались, ожидаемые платежи не поступали, счета не оплачивались, на складах не было никаких материалов. Приходилось терпеть лишения, сводить до минимума все свои расходы, жить иногда на одном хлебе и воде... Только путем преодоления таких трудностей и ценой собственных усилий люди, начинавшие свое дело, не имея почти ничего, кроме своих добрых намерений и собственных рук, смогли завоевать клиентуру, получить кредиты, создать наконец совместный капитал и таким образом учредить ассоциации, будущее которых отныне кажется обеспеченным».
* М. Fеuguеrау. L’Association Ouvriére Industrielle et Agricole, р. 112.
Я приведу пример довольно пространного описания примечательной истории одной из таких ассоциаций**.
** Ibid., р. 113-116.
«Необходимость наличия крупного капитала для создания предприятия по производству фортепиано была столь широко признана промышленниками, что, когда в 1848 г. несколько сот работников объединилось с целью создания крупной ассоциации, их представители начали ходатайствовать перед правительством о предоставлении субсидии в размере 300 тыс. франков [12 тыс. ф. ст.], что cоставляло 1/10 часть всей суммы, утвержденной для таких целей нациопальным собранием. Я вспоминаю, что, будучи Одним из членов комиссии, занимавшейся распределением этих средств, я в течение двух часов безуспешно пытался убедить двух представителей, с которыми комиссия вела переговоры, в том, что их просьба выходила далеко за все разумные пределы. Они неизменно твердили, что их ремесло особого рода, что ассоциация может иметь шансы на успех только при больших масштабах деятельности и на личии крупного капитала и что 300 тыс. франков представляют собой минимально приемлемую для них сумму и они не могут уменьшить ее ни на один су. Комиссия им отказала.
После этого отказа проект создания крупной ассоциации был аннулирован, и произошло следующее. 14 работников – показательно, что среди них был один из упомянутых представителей, – приняли решение самостоятельно создать ассоциацию по производству фортепиано. Такой проект был весьма рискованным для людей, не обладавших ни деньгами, ни кредитом. Однако вера не рассуждает, а действует.
Итак, наши 14 человек приступили к работе, и я привожу описание последующих событий, заимствованное мной из прекрасной статьи Кошута в «Насьональ», достоверность которых я могу подтвердить.
«Некоторые из них, ранее работавшие самостоятельно, принесли с собой инструменты и материалы стоимостью примерно в 2 тыс. франков [80 ф. ст.]. Но, кроме того, требовался оборотный капитал. Каждый из членов ассоциации, не без затруднений, смог внести по 10 франков (8 шилл). Некоторые работники, не заинтересованные в участии, проявили свою солидарность, предоставив небольшие суммы денег. 10 марта 1849 г., когда собранная сумма составила 229,5 франка [9 ф. ст., 3 шилл., 7,5 пенса], было объявлено о создании ассоциации.
Этих денег было недостаточно даже для начала производства и оплаты тех мелких расходов, которые необходимы для обеспечения порядка в производственных помещениях. Ничего не оставалось для выдачи заработной платы, и в течение почти двух месяцев никто не получил ни гроша. Как же они существовали все это время? Точно так же, как живут безработные, которые получают помощь от своих работающих товарищей, продают или закладывают одну за другой немногие из принадлежащих им вещей.
Им удалось выполнить ряд заказов. Первый платеж поступил 4 мая. Этот день казался им победой в самом начале кампании, и они решили отпраздновать его. После оплаты просроченных долгов доля каждого из членов ассоциации составила 6 франков 61 сантим. Они решили выдать всем по 5 франков [4 шилл.] в счет заработной платы, а остальное израсходовать на товарищеское пиршество. 14 товарищей, большинство из которых в течение целого года не пробовали вина, собрались вместе со своими женами и детьми на обед, стоивший им по 32 су [1 шилл. 4 пенса] на семью. В мастерской до сих пор с волнением, которого нельзя не разделять, говорят об этом дне.
В течение последующего месяца пришлось довольствоваться недельным доходом в 5 франков. В июле владелец булочной из любви к музыке или для спекуляции предложил оплатить купленное им пианино хлебом. Стоимость сделки составила 480 франков. Это была удача для ассоциации. Теперь ее члены имели по крайней мере самое необходимое. Они решили не распределять хлеб в счет заработной платы. Каждый брал его зависимости от своих потребностей или, скорее, потребностей своей семьи, поскольку женатым владельцам акций было разрешено относить хлеб для своих жен и детей.
Тем временем ассоциация, состоящая из прекрасных работников, постепенно преодолевала первоначальные трудности и лишения. Ее бухгалтерские книги самым наглядным образом свидетельствуют о росте среди покупателей популярности выпускавшихся пианино. С августа 1849 г. еженедельные выплаты последовательно увеличивались до 10, 15 и 20 франков, причем последняя сумма не отражала всей их прибыли, так как каждый из партнеров оставлял в общем фонде значительно больше средств, чем получал из него. Действительно, положение каждого члена определяется не суммой еженедельных выплат, получаемых им, а приобретенной им долей в достигшей уже крупных размеров собственности, принадлежавшей ассоциации. На момент инвентаризации, проведенной 30 декабря 1850 г., ее положение было следующим:
«В это время в ассоциации было 32 члена. Крупные производственные и складские помещения, арендованные за 2 тыс. франков, более не соответствовали потребностям. производства.
Франки Сантимы Стоимость инструмента 5922 60 Стоимость имевшихся в наличии товаров и главным образом материалов 22972 28 Наличные деньги 1021 10 Суммы, причитавшиеся по долговым обязательствам 3540 Дебиторская задолженность* 5861 90 Общая сумма активов 39317 88 При этом их задолженность кредиторам составила только 4737 франков 86 сантимов, а задолженность 80 сторонникам, оказавшим помощь, – 1650 франков 6387 86 Всего** 32930 02 Остаток 1 319 ф. ст. 4 шилл. * [последние два актива состояли из надежных ценных бумаг, которые впоследствии почти полностью были реализованы».]
** Сторонники, которые предоставили небольшие суммы при образовании ассоциации, являются работниками аналогичного производства. В начале 1851 г. задолженность перед частью из них была погашена. Сумма задолженности перед кредиторами значительно сократилась. На 23 апреля она составляла только 113 франков 59 сантимов.
Этот остаток составлял их неделимый капитал и накопления отдельных членов. К этому времени ассоциация имела в производстве 76 пианино и получала больше заказов, чем могла выполнить».
Из более поздних сообщений мы узнаем, что это общество впоследствии разделилось на две ассоциации, одна из. которых в 1854 г. уже располагала оборотным капиталом:, составлявшим 56 тыс. франков [2240 ф. ст. ]*. В 1863 г. ее общий капитал достиг 6520 ф. ст.
* Статья Шербюлье «Operative Associations» в Journal des Economisles за ноябрь 1860 г.
Ниже я привожу подробное описание других исключительно успешных экспериментов, осуществлявшихся ассоциированными работниками. Оно заимствовано мною у Вильоме и Шербюлье.
«В первую очередь мы отметим, – пишет Шербюлье, – находящуюся в Париже на yл. Гарансьер ассоциацию «Ремке», основанную в 1848 г. бывшим мастером типографии, принадлежавшей Ренуару. Ассоциация достигла поставленной цели и добилась определенных результатов. Когда возникла необходимость закрытия типографии Ренуара, этот мастер предложил своим коллегам присоединиться к нему для того, чтобы собственными силами обеспечить продолжение деятельности предприятия. У правительства была запрошена субсидия для финансирования покупки предприятия в погашения на первых порах эксплуатационных затрат. 15 работников приняли это предложение, образовав ассоциацию, устав которой предусматривал выплату твердой заработной платы за каждый вид работы и постепенное формирование оборотного капитала путем отчисления 25 % от всех выплат заработной платы и окладов, причем не разрешалась выплата дивидендов или процентов по этим отчислениям в течение 10 лет, т. е. за все то время, какое должна была существовать ассоциация. Ремке предложил – и его предложение было принято – взять на себя все управление предприятием за весьма невысокую твердую заработную плату. В конце деятельности предприятия вся сумма прибылей подлежала распределению между всеми членами ассоциации пропорционально их доле в капитале или проделанной ими работе. Субсидия в размере 80 тыс. франков была получена от государства с большими трудностями и на весьма обременительных условиях. Несмотря на эти условия и неблагоприятные обстоятельства, связанные с политическим положением в стране, деятельность ассоциации оказалась настолько успешной, что при ее ликвидации после погашения государственной субсидии она располагала чистым капиталом в 155 тыс. франков (62 тыс. ф. ст.), что обеспечило каждому партнеру в среднем от 10 до 11 тыс. франков. Минимальная долл составила 7 тыс. франков, а максимальная – 18 тыс. франков.
«Братская ассоциация трудящихся жестянщиков и изготовителей, ламп» была основана в марте 1818 г. 500 производственными работниками, т. е. почти всеми работниками данной отрасли. Эта первая попытка, продиктованная неосуществимыми идеями, оказалась нежизненной в трагические дни июньских событий, поэтому позднее была создана ассоциация более скромных размеров. Первоначально она состояла из 40 членов и начала свою деятельность в 1849 г. Капитал ассоциации состоял лишь из взносов ее членов и каких-либо запросов о предоставлении субсидий не делалось. Ассоциации пришлось пережить самые различные превратности судьбы, в результате которых число ее членов вначале сократилось до трех, затем увеличилось до 14, снова упало до трех, и наконец в ней оказалось 46 человек, без лишнего шума занявшихся пересмотром положении своего устава, состоятельность которых не подтвердилась практическим опытом. После этого число членов постепенно возросло до 100 человек, располагавших в 1858 г. общей собственностью стоимостью 50 тыс. франков. Они ежегодно делили между собой дивиденды в 20 тыс. франков.
«Ассоциация мастеров-ювелиров», наиболее старая из всех упомянутых, была основана в 1831 г. восемью мастерами с капиталом в 200 франков [8 ф. ст.], полученных за счет объединения их сбережений. Субсидия в размере 24 тыс. франков, полученная в 1849 г., позволила им значительно увеличить оборот, достигший к 1858 г. 140 тыс. франков, а каждому из партнеров выплачивались дивиденды, вдвое превышавшие его заработную плату».
Вильоме описывает следующие события:
«Пocлe восстания в июне 1848 г. В предместье Парижа Сент-Антуан, где, как известно, проживают главным образом изготовители мебели, прекратилось всякое производство. Несколько мастеров, изготовлявших кресла, обратились ко всем желающим с предложением объединиться с ними в ассоциацию. Из 600 или 700 человек, занимавшихся этим производством, записалось 400. Из-за отсутствия капитала только девять самых ревностных сторонников приняли участие в создании ассоциации, вложив в нее все, что они имели: инструмент стоимостью 369 франков и наличные деньги в сумме 135 франков 20 сантимов.
Их хороший вкус, добропорядочность и пунктуальность позволили им добиться расширения своего дела, и вскоре ассоциация насчитывала 108 членов. Они получили от правительства кредит в размере 25 тыс. франков сроком на 14 лет под 33/4 % годовых. В 1857 г. число партнеров составляло 65 человек, помимо того, использовался труд почти 100 человек вспомогательного персонала. Все члены ассоциации, имеющие права партнеров, принимают участие в выборах совета из восьми членов и директора, именем которого и называется фирма. Распределение рабочих заданий и контроль за их выполнением осуществляются мастерами, назначаемыми директором и советом. Один мастер наблюдает за 20-25 работниками.
Заработная плата выплачивается сдельно по ставкам, утверждаемым общим собранием. Ежедневный заработок колеблется от 3 до 7 франков в зависимости от усердия и мастерства работника. Средний заработок за две недели равен 50 франкам [2 ф. ст.], и никто не получает за такой период менее 40 франков, а у многих заработок доходит до 80 франков. Некоторые резчики и формовщики зарабатывают даже до 100 франков, т. е. 200 франков в месяц [8 ф. ст.]. Каждый обязуется отработать за две недели 120 ч или 10 ч в день. По уставу за каждый пропущенный час виновный подвергается штрафу в 10 сантимов, если пропущено не больше 30 ч и в 15 сантимов за часы, пропущенные сверх 30. Целью этого правила было прекратить прогулы по понедельникам, вызванные пьянством в выходной, и она была успешно достигнута. За последние два года дисциплина членов ассоциации оказалась настолько высокой, что такие штрафы не применялись.
Хотя партнеры начали свою деятельность, имел только 359 франков, стоимость предприятия (ул. Шавонн, предместье Сент-Антуан) уже в 1851 г. достигала 5713 франков, а активы ассоциации, включая причитающуюся ей задолженность, составили 24 тыс. франков. С тех пор ассоциация добилась еще больших успехов, преодолев все попытки воспрепятствовать ее успешному развитию. Среди предприятий данной отрасли, находящихся в Париже, ассоциация имеет самый большой оборот, достигающий 400 тыс. франков в год, и пользуется самой широкой популярностью». Как сообщает Вильоме, инвентаризация, проведенная в декабре 1855 г., показала, что общий остаток на счетах ассоциации составил 100,4 тыс. франков, однако, по словам Вильоме, в действительности она располагала 123 тыс. франков.
Однако наиболее значительной является ассоциация каменщиков. «Ассоциация каменщиков была основана 10 августа 1848 г. Она находится в Париже, в доме 155 по улице Сент-Виктор. Число членов составляет 85 человек, а численность вспомогательного персонала 300-400 человек. У ассоциации имеются два управляющих, один из которых руководит строительными работами, а другой – отвечает за ее финансовые операции. Оба они считаются самыми лучшими мастерами-каменщиками в Париже и довольствуются скромной заработной платой. Ассоциация построила недавно три или четыре прекрасных особняка в столице. И хотя она ведет строительные работы более экономно, чем обычные подрядчики, из-за необходимости предоставлять кредиты на длительный срок ассоциация обращалась за получением значительных ссуд. Тем не менее она процветает, о чем свидетельствует выплата в этом году дивидендов на капитал в размере 56 %, включая платежи тем, кто принимал непосредственное участие в ее деятельности. В ассоциацию входят, во-первых, работники, предоставляющие только свой труд, во-вторых, те, кто предоставляет свой труд и в той или иной форме капитал, и, в-третьих, те члены, которые не принимают участия в работе, а лишь вкладывают свой капитал.
По вечерам каменщики совместно занимаются своим образованием. Как и мебельщики, они обеспечивают оказание медицинской помощи за счет ассоциации и выплачивают пособие членам ассоциации в случае заболевания. Каждому из них оказывается содействие во всех случаях жизни. Каждый из мастеров – изготовителей кресел скоро будет располагать капиталом в 2-3 тыс. франков, из которого он сможет выделить приданое для своих дочерей либо использовать его для обеспечения своего будущего. Среди каменщиков некоторые уже располагают 4 тыс. франков, которые остаются в общем фонде.
До образования ассоциаций эти трудящиеся носили дешевые куртки и блузы, потому что вследствие недостатка предусмотрительности, а еще чаще вследствие недостатка работы они никогда не могли накопить 60 франков для покупки пальто. Теперь же большинство из них одеваются также хорошо, как и лавочники, а иногда даже с большим вкусом. Это объясняется тем, что, располагая кредитом у ассоциации, работник всегда может оплатить все необходимое ему, подписав вексель, обеспечиваемый ассоциацией. В погашение кредита удерживается часть двухнедельных выплат заработной платы, и таким образом работник осуществляет сбережения как бы помимо своей воли. Те работники, которые не имеют задолженности перед ассоциацией, иногда выписывают векселя на свое имя, подлежащие оплате через пять месяцев, что позволяет избавиться от соблазна ненужной траты денег. Каждые две недели у них вычитается из заработной платы по 10 франков, и таким образом к концу периода они располагают соответствующими сбережениями».Ниже приводится таблица, которая взята Шербюлье из работы («Die gewerblichen und, wirthschaftlichen Genossenschaften der arbeitenden Classen in England, Frankreich und Deutschland»), опубликованной в Тюбенгене в 1860 г. проф. Губером (одним из наиболее ревностных и в высшей степени убежденных сторонников кооперации такого вида).
Год Сумма оборота (франки) Полученная прибыль (франки) 1852 45 530 1 000 1853 297 208 7 000 1854 344 240 20 000 1855 614 694 46 000 1856 998 240 80 000 1857 1 330 000 100 000 1858 1 231 461 130 000 Данные таблицы свидетельствуют о все ускоряющемся росте богатства ассоциации вплоть до 1858 г.
«Из последней суммы прибыли, – отмечал Шербюлье, – 30 тыс. франков было отчислено в резервный фонд, а остальные 100 тыс. франков были распределены между держателями акций, что составило в дополнение к их заработной плате или окладу, а также их доле в основном капитале предприятия от 500 до 1,5 тыс. франков на каждого».
Касаясь управления ассоциациями вообще, Вильоме отмечал следующее: «Я имел возможность лично убедиться в способностях руководителей и членов советов ассоциаций производственных работников. По своему развитию, усердию и даже просто вежливости их управляющие на голову выше большинства частных хозяев такого же рода мастерских. Среди ассоциированных работников постепенно исчезает пагубная привычка к пьянству, которая вместе с грубостью и невежеством является следствием крайне неудовлетворительного образования этого класса.
Те же самые огромные достоинства, которые позволили ассоциациям преодолеть трудности на первых этапах своего существования, способствовали их развитию по мере роста богатства. В сравнении с обычными производственными предприятиями их дисциплинарные нормы оказываются более строгими, а не мягкими, но поскольку они установлены самими работниками во имя четко определенных интересов самого сообщества, а не ради выгод нанимателя, противоречащих, как полагают, интересам работников, то и соблюдаются они гораздо более строго. В то же время добровольное соблюдение этих норм ведет. К формированию у работников чувства собственной значимости и достоинства. С исключительной быстротой объединенные в ассоциации работников научились исправлять те исходные идеи, которые вступили в противоречие со здравым смыслом и уроками, извлеченными из практического опыта. На первых порах почти все ассоциации отказались от сдельной оплаты труда и выдавали примерно равную заработную плату за любую работу была ли она больше или меньше. Но затем почти повсеместно от этой системы отказались, и после выплаты определенной минимальной суммы, необходимой для существования, выдача дальнейшего вознаграждения производится в зависимости от сделанной работы. Большинство ассоциаций даже распределение прибыли осуществляет только в конце года пропорционально заработной плате* каждого.
* Даже ассоциация портных в Клиши, основанная Луи Бланом, после 18-месячной проверки этой системы перешла на сдельную оплату труда. Заслуживает особого упоминания одна из причин отказа от первоначального способа вознаграждения, приведенная самими работниками. «Кроме упомянутых мною недостатков этой системы, портные также жаловались на то, что она приводит к нескончаемым спорам и ссорам из-за той излишней заинтересованности, которую каждый проявлял к работе своих соседей. Такой взаимный надзор превратился в настоящее рабство – никто не мог свободно распоряжаться своим временем и своими действиями. Эти раздоры исчезли, как только была введена сдельная оплата». (Feugueray, р. 88.) Одно из самых позорных проявлений низкого уровня нравственности, имевшее место со стороны некоторой части английских трудящихся классов в последнее время, состоит в сопротивлении введению сдельной оплаты труда. Можно с полным основанием возражать против сдельной оплаты, если она недостаточно высока. Но враждебное отношение к самой сдельной оплате труда, если только оно не вызвано ошибочными представлениями, должно свидетельствовать о враждебности к честности и справедливости, о стремлении обмануть, не сделав работы, соответствующей получаемой за нее плате. Сдельная оплата труда обеспечивает заключение наиболее совершенного трудового договора; а договор, определяющий любую работу в мельчайших подробностях – доводящий соответствие между услугой и платимым за нее вознаграждением до возможного предела, – представляет собой при нынешнем состоянии общества и уровне развития цивилизации наиболее благоприятную для трудолюбивого рабочего систему отношений, в то время как для бездельника, стремящегося получать заработную плату и не делать ничего, такой договор носит наиболее не благоприятный характер.
Большинство ассоциаций провозглашают в качестве основного принципа положение о том, что они существуют не только ради частных выгод своих отдельных членов, а и в интересах содействия развитию кооперативного дела. Поэтому при каждом расширении своего предприятия они принимают новых членов (если они остаются верны своему первоначальному плану) не только ради того, чтобы последние получали от них заработную плату в качестве наемных работников, но также для того, чтобы они с самого начала пользовались всеми выгодами, получаемыми от ассоциации. От них не требуется никакого взноса, кроме их собственного труда. Единственное обязательное условие состоит в том, что в течение нескольких лет при ежегодном распределении прибылей они будут получать меньшую долю, что позволяет компенсировать основателям ассоциации те жертвы, которые были принесены ими в самом начале. Когда члены ассоциации выходят из нее, – а им предоставлена полная свобода сделать это в любое время, – они не могут забрать с собой ту часть капитала: последний остается неделимой собственностью, которой пользуются члены ассоциации, пока остаются в ней, но которой они не имеют права произвольно распоряжаться. В соответствии с положениями большинства уставов капитал не может быть разделен, даже если ассоциация распадается, а должен быть целиком использован для осуществления какой-либо благотворительной работы или на благо общества. Определенная и обычно значительная часть ежегодных прибылей не распределяется между членами, а добавляется к капиталу ассоциации либо используется для погашения ранее полученных кредитов; другая часть прибыли предназначается для материального обеспечения больных и нетрудоспособных, и, наконец, еще одна идет на расширение практики создания ассоциаций или оказание помощи нуждающимся ассоциациям. Управляющие получают заработную плату, как и другие члены ассоциаций, за время, потраченное на управление, обычно по наиболее высоким ставкам оплаты труда, причем здесь соблюдается правило, в соответствии с которым власть никогда не должна использоваться для получения прибыли.
О способности ассоциаций успешно конкурировать с отдельными капиталистами даже в начальный период их существования Фегере писал (в 1851 г.) следующее: «Основанные за последние два года ассоциации должны были преодолеть множество препятствий, большинство из них почти не имело капитала, все они шли по совершенно неизведанному пути и подвергались опасности, которая всегда грозит новаторам и первопроходцам. Тем не менее в тех многочисленных отраслях, где были созданы ассоциации, они уже представляют из себя грозных конкурентов для давно существующих фирм, и их деятельность вызывает жалобы со стороны определенной части буржуазии. Это справедливо не только в отношении трактирщиков торговцев лимонадом и парикмахеров и вообще тех областей деятельности, в которых ассоциации могут рассчитывать на простонародную клиентуру, но и в тех областях, где подобное преимущество отсутствует. Достаточно лишь расспросить изготовителей стульев, кресел, пил, и мы убедимся, что наиболее крупными предприятиями в этих производствах являются те, которые принадлежат ассоциированным работникам».
28 Поистине велика должна быть жизнеспособности этих ассоциаций, если она позволила примерно 20 из них пережить не только антисоциалистическую реакцию, которая на время поставила под сомнение все попытки, направленные на создание условий для превращения работников в хозяев, преодолеть не только придирки со стороны полиции и враждебную политику правительства после узурпации власти, но и все трудности, связанные с неблагоприятными условиями в отношении финансовой и коммерческой конъюнктуры в период с 1854 по 1858 г. Приведенные мною примеры процветания, достигнутого этими ассоциациями даже в столь трудное время, должны убедить всех в блестящих возможностях, открывающихся в будущем для применения принципа кооперации*.
28 [Этот абзац был включен в 5-е издание (1862 г.) и заменил следующий текст из 3-го издания (1852 г.): «Тяжело сознавать, что эти организации, созданные героизмом и существующие благодаря общественному сознанию и здравому смыслу трудящихся людей Парижа, подвергаются такой же опасности уничтожения, как и все свободное, народное и прогрессивное, существующее, во французских институтах. Беспринципный авантюрист, которому пока что удается низвести политические условия во Франции до уровня политических условий в России, понимает, что встреча между двумя или тремя людьми даже для обсуждения дел на их предприятии представляет опасность для его власти. Поэтому он запретил большинство провинциальных ассоциаций, а также многие ассоциации в Париже. Члены остальных, не дожидаясь, пока их ассоциации будут распущены властью деспота, как сообщают, готовятся эмигрировать. До того как это бедствие обрушилось на Францию, можно было говорить о способности ассоциации успешно конкурировать с отдельными капиталистами не просто как о надежде на будущее, а как о реальной действительности. Фегере писал...» – и далее следовал текст современного издания.
«Хотя существующие ассоциации могут быть распущены или вытеснены из страны, накопленный ими опыт не пропадет. Они просуществовали достаточно долго, чтобы можно было определить пути их дальнейшего совершенствования. Они явили собой пример возможного пути осуществления изменений в обществе, которые будут сочетать свободу и независимость личности...» – и далее как в современном издании на с. 137).
В 4-е издание было внесено примечание: «однако из последующих сообщении следует, что в 1854 г. В Париже все еще существовало 25 ассоциации и несколько в провинции. Многие из них процветали. В их число не входят кооперативные магазины, множество которых возникло в стране, особенно на юге Франции, и которые, видимо, не сталкиваются с отрицательным отношением правительства».]
* [1865 г.] В последние несколько лет вновь усилилось кооперативное движение среди французских трудящихся классов. Интересное описание снабженческой ассоциации в Гренобле было дано в брошюре Казимира Перье («Les Sociétés de Co-operation») и в «Таймс» от 24 ноября 1864 г., где мы читаем следующие строки: «В то время как некоторые производственные работники требуют повышения заработной платы или уменьшения продолжительности рабочего дня, другие, также выделившиеся в отдельные группы, образовали ассоциацию с целью самостоятельно вести дело и собрали средства для покупки рабочих инструментов. Их общество носит название «Совместное общество закупок и потребления» и насчитывает 300-400 членов. Оно уже открыло «Кооперативный магазин» в Пасси, который сейчас входит в черту Парижа. Эти рабочие рассчитывают, что к маю следующего года будут готовы начать свои операции пятнадцать новых независимых ассоциаций того же типа, таким образом, в одном Париже будет насчитываться от 50 до 60 ассоциаций».
29 Эти ассоциации процветают не только во Франции. Не говоря уже о Германии, Пьемонте и Швейцарии (где «Консум ферейн» в Цюрихе представляет собой одну из самых процветающих кооперативных ассоциаций в Европе), и Англия может дать нам примеры успешной деятельности ассоциаций, – примеры, ни в чем не уступающие тем, которые были приведены мной в отношении Франции. Благодаря влиянию, оказанному сначала Оуэном, а в последнее время в результате публикаций в личных усилий группы его друзей, главным образом священников и адвокатов, чья благородная деятельность выше всяческих похвал, были широко посеяны добрые семена. В результате благотворной и отвечающей общественным настроениям инициативе Слэни парламент внес необходимые изменения в Закон о товариществах. Было основано значительное число производственных ассоциаций и еще большее число розничных кооперативных магазинов. Многие из них добились замечательных успехов, наиболее показательной в этом отношении является деятельность мукомольного товарищества в Лидсе и «Рочдельского общества справедливых пионеров». История последнего из названных обществ была весьма интересно изложена Холиоуком*, и та известность, которую столь обнадеживающие факты получили благодаря данной и целого ряда других публикаций, вызвала быстрый рост товариществ, преследующих аналогичные цели, в Ланкашире, Йоркшире, Лондоне и других местах.
29 [Этот абзац и последующее описание Рочдельских пионеров включены начиная с 5-го издания (1862 г.), в то время как упоминание о Цюрихском товариществе и ссылка на Пламмера в примечании были внесены в 6-е издание (1865 г.). Из 4-гo издания (1857 г.) было исключено следующее примечание: «И хотя это полезное начинание столкнулось со столь серьезными препятствиями в стране, где оно возникло, оно быстро распространяется на те остальные страны, которые в той или иной мере получили и все еще сохраняют политическую свободу. Это движение уже представляет собой важную черту общественного прогресса и наиболее четко проявляется в Пьемонте. Впрочем, в Англии оно благодаря многочисленным публикациям и выступлениям сторонников, прежде всего священников и адвокатов, добилось определенных успехов. На 15 февраля 1856 г. в соответствии с законом о промышленных и потребительских обществах было зарегистрировано 33 ассоциации, 17 из которых были промышленными, а деятельность остальных была связана исключительно с обеспечением потребления. Сюда не вошли ассоциации в Шотландии, где процесс их развития проходил весьма бурно. Считается, что все эти общества отныне зарегистрированы в соответствии с законом об акционерных обществах с ограниченной ответственностью. Более поздние сведения показывают, что численность производственных ассоциаций (если не брать в расчет мукомольные предприятия, являющиеся, скорее, потребительскими обществами) в настоящее время меньше, чем прежде, на начальном этапе, и что их развитие при том настроении, которое преобладает среди основной массы населения, вероятно, не может быть быстрым. Сохранившиеся же предприятия нисколько не уменьшили своего оборота, а в северных районах Англии отмечаются даже значительные успехи в деятельности подобных ассоциаций. Именно там особенно быстро растет их число и увеличивается их богатство, что подготавливает благоприятную почву для более широкого использования этого принципа организации».]
* Self-help bу the People – Нistory of Co-operation in Rochdale. Содержательное описание этой и других кооперативных ассоциаций было дано в «Companion to the Almanack» за 1862 г. Джоном Пламмером из Кеттеринга, который сам может служить примером того высокого уровня умственного развития и принципиальных убеждений, присущих работникам, занимавшимся самообразованием.
Первоначальный капитал «Рочдельского общества» состоял из 28 ф. ст., самостоятельно накопленных примерно 40 рабочими,– которые буквально по крохам вносились ими по подписке – два пенса (позднее – три) в неделю. Имея ту сумму денег, они создали в 1844 г. небольшой магазин или склад с целью обеспечить поступления ряда товаров повседневного спроса для своих семей. По мере того как их заботливость и честность позволили им увеличить число покупателей и расширить круг членов, они распространили свои операции на большее количество потребительских товаров и через несколько лет смогли осуществить крупные вложения в акции кооперативной мукомольни. ХолиоуR следующим образом описывает постепенные стадии развития общества в период до 1857 г.:
«,,Общество справедливых пионеров состоит из семи отделений: бакалейного, суконного, мясного, сапожного, деревянных подошв, портняжного и оптовой торговли.
По каждому виду деятельности ведется отдельный учет и ежеквартально подводятся общие итоги, отражающие положение дел общества в целом.
Как мы уже отмечали, торговля бакалейными товарами началась в декабре 1844 г., причем операции совершались только с четырьмя товарами. В настоящее время в этом отделении продаются все те товары, какие есть в любом бакалейном магазине.
Продажа сукна началась в 1847 г. в очень скромных размерах. В 1854 г. Она выделилась в самостоятельное отделение.
За год до этого магазин товарищества начал торговлю мясом, закупая 80-100 фунтов у городских торговцев. Спустя некоторое время торговля была прекращена до 1850 г., когда общество обзавелось собственным складом. Джон Мурхаус с двумя помощниками еженедельно закупает для общества и забивает трех быков, восемь овец, несколько свиней и телят. Недельная выручка от продажи мяса составляет наличными в среднем 130 ф. ст.
Сапожное отделение открылось в 1852 г. На этой работе заняты три мастера и подмастерье, для продажи имеется постоянный запас товара.
Производство деревянных подошв и изготовление одежды было начато в этом году.
Отделение оптовой торговли начало свою деятельность в 1852 г. Его создание означало серьезный шаг в развитии ассоциации. Отделение было создано для того, чтобы обеспечивать товарами тех членов ассоциации, которым товары требуются в больших количествах, а также осуществлять поставки кооперативным магазинам в Ланкашире и Йоркшире, ограниченный капитал которых не позволял, с одной стороны, делать закупки на самых выгодных рынках, а с другой – что во всех остальных случаях необходимо для каждого магазина, – заслужить репутацию хорошего покупателя, который знает рынки и свое дело, знает где, что и как покупать. Отделение оптовой торговли гарантирует безупречное качество, справедливые цены, точное соблюдение количества поставок, но осуществляет операции только на основе неукоснительного соблюдения своего принципа – обязательной оплаты наличными деньгами.
Поскольку многие члены общества живут теперь далеко друг от друга и существуют трудности обслуживания резко увеличивающегося числа покупателей, были открыты магазины-филиалы. В 1856 г. на Оудхэм-роуд, примерно в миле от центра Рочдейла, был открыт первый филиал, в 1857 г. Второй – в Кастлтоне, третий – на Уитуорт-роуд и четвертый – в Пинфолде».
Склад, в котором помещался первый магазин общества, был арендован в 1849 г. и требовал очень большого ремонта. «Все помещения были тщательно отремонтированы и скромно обставлены. Теперь по своему внешнему виду они напоминают помещения солидного коммерческого предприятия. Одна из комнат великолепно приспособлена для хранения информационных материалов. Другая – тщательно переоборудована под библиотеку... Количество поступающих газет и журналов оказалось не меньшим, чем в каком-нибудь лондонском клубе». Они сейчас «Поступают в бесплатное пользование всех членов и приобретаются на средства специального фонда развития образования», который формируется за счет отчисления 2 1/2 % от всех подлежащих распределению прибылей и предназначен для повышения уровня образования членов общества. «Библиотека насчитывает 2200 томов самых лучших произведений, причем многие из них являются и самыми дорогими изданиями. Пользование библиотекой бесплатное. С 1850 по 1855 г. работала школа для подростков, за обучение в которой взималась плата в размере 2 пенсов в месяц. С 1855 г. совет общества предоставил комнату, где могут собраться для совместного обучения 20-30 человек в возрасте от 14 до 40 лет. Занятия проводятся по воскресеньям и вторникам...
На первых порах мельница, конечно, арендовалась. Она находилась в Смолбридже, в полутора милях от города. Затем товарищество построило в городе собственную совершенно новую мельницу, на которой установлен самый мощный двигатель усовершенствованного типа. В строительство вложено 8450 ф. ст., из которых 3731 ф. ст. 15 шиллингов и 2 пенса составляет капитал «Общества справедливых пионеров». На мельнице работают 11 человек.
В последующий период общество распространило свою деятельность и на текстильное производство. Успешная деятельность позволила приобрести не только кооперативную мельницу, но и создать кооперативную ассоциацию по производству хлопчатобумажных и шерстяных тканей.
«Капитал этого предприятия составляет 4 тыс. ф. ст., из которых 2042 ф. ст. внесены «Обществом справедливых пионеров». На предприятии имеется 96 механических ткацких станков и занято 26 мужчин, 7 женщин, 4 мальчика и 5 девочек – всего 42 человека ...
В 1853 г. магазин общества приобрел на противоположной стороне улицы за 745 ф. ст. в полную собственность складское помещение, где хранятся и реализуются для розничных покупателей запасы муки, мяса, картофеля и других подобных товаров. – Там же находятся комнаты для заседаний комитетов, а также конторские помещения. Поблизости арендованы помещения для хранения и продажи тканей, трикотажа и обуви. В просторных комнатах посетитель видит сапожников и портных, работающих в здоровых условиях и совершенно уверенных в результатах торговли в предстоящий субботний вечер. Их склады везде по своему обилию напоминают Ноев ковчег, и веселые покупатели буквально заполняют Тоуд-лейн по вечерам и, подобно пчелам, снуют вокруг каждого прилавка. Ни в одном из промышленных округов Англии невозможно увидеть зрелище, подобное тому, какое можно наблюдать в рочдельском кооперативном магазине каждый субботний вечер»*. После позорного краха рочдельского сберегательного банка в 1849 г. магазин общества практически превратился в сберегательный банк города.
* «Однако, – добавляет Холиоук, – наибольший интерес авторов и читателей вызывает вовсе не замечательный коммерческий успех, а новый и более совершенный характер отношений, благотворно влияющий на торговлю. Покупатель и продавец встречаются как друзья, тут нет желания обмануть, с одной стороны, и недоверия – с другой... Эти простые рабочие люди, никогда не пробовавшие в прошлом приличной пищи, так как каждый их обед был плох, чья обувь разваливалась за месяц до того, как они могли купить другую, чьи сюртуки лоснились от страшной грязи и чьи жены носили ситцевые платья, которые никогда не стирались, теперь покупают на рынке товары, как миллионеры. Что же касается продуктов питания, то они столь же качественны, как и те, которые покупают лорды». Возможно, что в данном случае им везет больше, чем лордам, поскольку последние никак не могут быть отнесены к категориям покупателей, менее всего страдающих от обмана в нынешних условиях беспринципной конкуренции.
«Они сами ткут свои ткани, изготовляют свою обувь, сами шьют одежду и мелют свое зерно. Они закупают самый чистый сахар и лучший чай, мелют собственный кофе. Они забивают собственный скот, и самые породистые животные бредут по улицам Рочдейла, чтобы попасть на стол ткачам и сапожникам. (В прошлом году общество опубликовало объявление, приглашая на работу агента по закупкам провизии в Ирландии, притом на полный рабочий день.) Когда конкуренция давала беднякам подобные преимущества? Может ли кто-нибудь отрицать, что в результате подобного влияния улучшилась нравственность этих людей? Сторонники трезвости в Рочдейле утверждают, что существованию кооперативного магазина повлияло на уменьшение пьянства гораздо сильнее, чем они сами могли бы повлиять за такой же промежуток времени при всем их старании. Отцы семейств, которые никогда раньше не представляли себе жизнь без долгов, и бедные жены, которые в течение 40 лет никогда не имели в своем распоряжении свободных 6 пенсов, теперь имеют собственные сбережения, достаточные для постройки коттеджей и позволяющие каждую педелю отправляться в свой собственный магазин с деньгами, позвякивающими в кармане. В этом магазине отсутствует недоверие и нет обмана, товары не подделываются, цены твердые. Все отношения основаны на доверии. Все служащие здесь не суетятся, не прибегают к хитрости, не льстят. Они не заинтересованы в махинациях. У служащих магазина имеется одна-единственная обязанность – обеспечить покупателю товар в нужном количестве и высокого качества. В других районах Рочдейла, где конкуренция является основным принципом торговли, все священники города не смогли бы достигнуть подобных нравственных результатов.
Так как кооперативный магазин не делает долгов, то он и не несет никаких убытков; и за 13 лет своей деятельности при обороте, дошедшем до 303 852 ф. ст., кооперативный магазин не имел ни одного судебного процесса. Арбитрам общества за все время своего назначения не пришлось разрешать ни одного конфликта, и они недовольны тем, что никто не ссорится».
Таблица
| Год | Число членов | Сумма капитала | Размер годовых продаж магазина за наличные | Сумма годовой прибыли | ||||||
| фунты | шиллинги | пенсы | фунты | шиллинги | пенсы | фунты | шиллинги | пенсы | ||
| 1844 | 28 | 0 | 0 | 0 | ||||||
| 1845 | 74 | 181 | 12 | 5 | 710 | 6 | 5 | 32 | 17 | 6 |
| 1846 | 86 | 252 | 7 | 11/2 | 11146 | 17 | 7 | 80 | 16 | 31/2 |
| 1847 | 110 | 286 | 5 | 31/2 | 1924 | 13 | 10 | 72 | 2 | 10 |
| 1848 | 140 | 397 | 0 | 0 | 2276 | 6 | 51/2 | 117 | 16 | 101/2 |
| 1849 | 390 | 1193 | 19 | 1 | 6611 | 18 | 0 | 561 | 3 | 9 |
| 1850 | 600 | 2299 | 10 | 5 | 13179 | 17 | 0 | 889 | 12 | 5 |
| 1851 | 630 | 2785 | 0 | 1/2 | 17638 | 4 | 0 | 990 | 19 | 81/12 |
| 1852 | 680 | 3471 | 0 | 6 | 16352 | 5 | 0 | 1206 | 15 | 21/2 |
| 1853 | 720 | 5848 | 3 | 11 | 22760 | 0 | 0 | 1674 | 18 | 111/2 |
| 1854 | 900 | 7172 | 15 | 7 | 33364 | 0 | 0 | 1763 | 11 | 21/2 |
| 1855 | 1400 | 11032 | 12 | 101/2 | 44902 | 12 | 0 | 3106 | 8 | 41/2 |
| 1856 | 1600 | 12920 | 13 | 11/2 | 63197 | 10 | 0 | 3921 | 13 | 11/2 |
| 1857 | 1850 | 15142 | 1 | 2 | 79788 | 0 | 0 | 5470 | 6 | 81/2 |
| 1858 | 1950 | 18160 | 5 | 4 | 71689 | 0 | 0 | 6284 | 17 | 41/2 |
| 1859 | 2703 | 27060 | 14 | 2 | 104012 | 0 | 0 | 10739 | 18 | 61/2 |
| 1860* | 3450 | 37710 | 9 | 0 | 152063 | 0 | 0 | 15906 | 9 | 11 |
Приведенная выше таблица заимствована из «Альманаха», выпускаемого рочдельским обществом, и содержит данные о результатах его финансовой деятельности с момента создания до 1860 г.
* [1865 г.] Последний отчет, который мне удалось получить, относится к кварталу, окончившемуся 20 сентября 1864 г. Я привожу следующую выдержку из этого отчета, опубликованного в ноябрьском номере прекрасного журнала «Co-operator», издаваемого Генри Питменом, одним из наиболее активных и здравомыслящих сторонников кооперативного движения: «Число членов составляет 4580 человек, т. е. за три месяца увеличилось на 132 человека. Капитал, или активы, общества равен 59 536 ф. ст. 10 шилл. 1 пенсу, т. е. увеличился по сравнению с предыдущим кварталом на 3687 ф. ст. 13 шилл. 7 пенсов. Выручка наличными от продажи товаров составляет 45806 ф. ст. 0 шилл. 10,5 пенса, что превышает на 2283 ф. ст. 12 шилл. 5,5 пенса выручку за предшествующие три месяца. Реализованная прибыль составляет 5713 ф. ст. 2 шилл. 7,5 пенса, что после отчисления в амортизационный фонд 182 ф. ст. 2 шилл. 4,5 пенса, выплаты процентов на акционерный капитал в размере 598 ф. ст.,17 шилл. 6 пенсов, отчисления 2,5 % в фонд развития образования, т. е. 122 ф. ст. 17 шиилл. 9 пенсов, дает дивиденды в размере 2 шиилл. 4 пенса на каждый фунт покупок. Нечлены общества получили 261 ф. ст. 18 шилл. 4 пенса – 1 шилл. 8 пенсов на каждый фунт покупок, обеспечив 8 пенсов прибыли обществу на каждый фунт, что привело к увеличению резервного фонда на 104 ф. ст. 15 шилл. 4 пенса. В настоящее время этот фонд равен 1352 ф. ст., 7 шилл. 11,5 пенса, представляющим собой накопления прибылей от торговли с нечленами общества с сентября 1862 г., и превышает установленный для таких покупателей лимит в 1 шилл. 8 пенсов на один фунт.
Я не стану вдаваться в столь же подробное рассмотрение результатов деятельности мукомольного общества, отмечу лишь, что в 1860 г. его капитал, по данным того же издания, составлял 26 618 ф. ст. 14 шилл. 6 пенсов, а прибыль только за один этот год составила 10164 ф. ст. 12 шилл. 5 пенсов. Я не располагаю более свежими данными об обрабатывающих предприятиях ассоциации, чем те, которые были приведены Холиоуком. По его словам, их капитал составил в 1857 г. 55 тыс. ф. ст. Однако в письме, помещенном в «Рочдейл обсервер» 26 мая 1860 г. написанном, как сообщила редакция, информированным автором, отмечалось, что капитал в это время достигал 50 тыс. ф. ст. В том же письме приводилась очень высокая оценка капитала других аналогичных ассоциаций: «Розендейл индастриэл компании – 40 тыс. ф. ст., «Уолсден кооперейтив компани» – 8 тыс. ф. ст., «Бейкан энд уорлд коммершл компани» – 40 тыс. ф. ст., «из которых более 1/3 было взято взаймы под 5 % годовых; и это обстоятельство в течение двух последних лет беспримерного коммерческого процветания привело к повышению размера дивидендов, выплачиваемых акционерам, почти до баснословного уровня».
30 Нет необходимости сколько-нибудь подробно рассматривать последующую историю кооперативного движения в Англии, тем более что оно представляет собой сейчас один из общепризнанных элементов поступательного развития в нашем веке и как таковое было подробным образом проанализировано в статьях, опубликованных большинством наших ведущих периодических изданий. Одна из последних, и притом наилучших, статей появилась в октябрьском номере за 1864 г. «Эдинбург ревю». Ход развития кооперативного движения регулярно (каждый месяц) освещается в «Кооперейторе». Однако я не могу не упомянуть о последнем огромном шаге вперед в деле развития кооперативных магазинов, который состоит в создании на севере Англии общества оптовой торговли (другое общество создается в настоящее время в Лондоне). Цель этих обществ – устранить необходимость обращаться к услугам оптовых торговцев, а также розничных посредников и путем организации кооперативных закупок иностранных товаров и товаров внутреннего производства непосредственно у изготовителей создать условия получения обществами таких же выгод, какие сами они приносят своим членам.
30 [Этот абзац внесен в 6-е издание (1865 г.).]
31 Вряд ли можно относиться к будущему человечества иначе, чем с позиций оптимизма, ибо в двух ведущих странах мира самые низшие слои общества состоят из простых трудящихся людей, чьи честность, здравый смысл, самообладание и достойное уважения взаимное доверие позволили им довести до триумфального конца столь благородные эксперименты, о чем свидетельствуют факты, приведенные на предшествующих страницах.
31 [Данный абзац был включен в 5-е издание (1862 г.), как и объяснение роста производительности труда, приведенное через один абзац. Довод относительно ограничения числа агентов распределения был включен: в 6-е издание (1865 г.).]
Продолжающееся широкое развитие кооперативного движения позволяет надеяться на громадный рост продуктивности производства. Источники этого роста имеют двоякий характер. Во-первых, сократится класс лиц, занимающихся только распределением, которые ничего не производят, а только помогают производству и чрезмерная численность которых в гораздо большей степени, чем прибыли капиталистов, приводит к тому, что столь большая доля произведенного богатства не достается производителям. Отличие производителей от лиц, занимающихся распределением, состоит в том, что увеличение численности производителей, даже если в какой-то определенной отрасли производства эта численность может оказаться чрезмерной, позволяет в действительности производить больше. Увеличение же численности распределителей не приводит к росту богатства, подлежащего распределению, оно лишь разделяет то же самое количество работы между большим числом лиц, причем процесс распределения вряд ли станет от этого дешевле. В результате ограничения численности лиц, занимающихся распределением, рамками, действительно необходимыми для доведения товаров до потребителей – а это является прямым следствием введения кооперативной системы, – высвободится громадное количество рабочих рук, которые могут быть использованы в производстве. Капитал, обеспечивающий их пропитание, и прибыли, предназначенные для их вознаграждения, будут направлены на то, чтобы прокормить производителей и вознаградить их труд. Огромная экономия мировых ресурсов была бы достигнута даже в том случае, если бы развитие кооперации не пошло далее образования закупочных и потребительских ассоциаций и не распространилось на производство.
Другой способ, к тому же еще более эффективный, посредством которого кооперация воздействует на повышение производительности труда, состоит в том огромном побуждении, какое она дает производительной энергии в результате того, что работники в своей массе оказываются в таком положении по отношению к выполняемой ими работе, при котором их основным принципом и предметом заинтересованности становится стремление – полностью отсутствующее в настоящее время – сделать как можно больше, а не меньше в обмен на получаемое ими вознаграждение.32 Вряд ли можно переоценить эти материальные выгоды, однако они не идут ни в какое сравнение с тем нравственным переворотом в обществе, который будет их сопровождать: будет преодолена постоянная вражда между капиталом и трудом; преобразится человеческая жизнь, и борьба классов из-за противоположных интересов уступит место дружескому соперничеству в стремлении к достижению общего блага; возрастет уважение к труду; по явится новое чувство обеспеченности и независимости в трудящихся классах, а ежедневные занятия каждого человека превратятся в школу социальной доброжелательности и практической мудрости.
32 [Начиная отсюда и до отмеченного через два абзаца места текст включен в 6-е издание (1865 г.).]
Такова та благородная задача, которую должны ставить перед собой сторонники кооперации. Однако для сколько-нибудь успешного выполнения поставленных таким образом целей необходимо, чтобы не только отдельные люди, но и все, кто связан с этим делом, были бы заинтересованы в процветании его. Ассоциации, которые, достигнув успеха, отказались от основного принципа кооперативной системы и превратились в акционерные компании с ограниченным числом держателей акций, отличие которых от других акционерных компаний состоит лишь в том, что их члены являются трудящимися людьми; ассоциации, которые нанимают работников, не принимающих никакого участия в прибылях (и я с сожалением должен отметить, что даже общество производителей в Рочдейле снизошло до этого), конечно, действуют на основании законного права, честно используя существующую общественную систему для своего личного положения, но от таких ассоциаций нельзя ожидать ничего, что способствовало бы замене этой системы на более совершенную. В конечном итоге подобные общества не смогут выстоять и против индивидуальной конкуренции. Индивидуальное управление, осуществляемое одним в высшей степени заинтересованным лицом во всех аспектах, имеет громадные преимущества в сравнении с коллективным руководством. Единственное, что может противопоставить кооперация этим преимуществам, – общая заинтересованность всех работников в деле. Когда отдельные капиталисты – а они наверняка пойдут на это – соединят подобную заинтересованность с другими имеющимися у них преимуществами, когда хотя бы ради увеличения своих доходов они прибегнут к практике, от которой отказались эти кооперативные общества, и соединят денежную заинтересованность каждого лица в своей работе по найму с наиболее эффективным и экономически рациональным управлением фирмой, они, вероятно, легко одержат победу над теми ассоциациями, которые сохраняют недостатки старой системы, в то время как не имеют возможности обладать всеми ее преимуществами.
Как бы успешно ни развивалось дело кооперации, все же, вероятно, еще долго будет желательно, чтобы отдельные капиталисты, предоставляющие своим работникам долю в прибыли, существовали наряду даже с теми кооперативными обществами, которые сохранят верность своему основному принципу. Единое руководство создает возможность осуществления многих вещей, которые не могли бы или не стали бы осуществляться из-за случайностей, связанных с отсутствием единства в совете или со сменой руководства. Частный капиталист, не подвергающийся контролю со стороны соответствующего органа, если он способный человек, гораздо чаще, чем почти любая ассоциация, готов пойти на оправданный риск и проявить инициативу в осуществлении дорогостоящих усовершенствований. Кооперативные общества могут полагаться только на осуществление тех усовершенствований, которые уже прошли успешную практическую проверку, тогда как отдельные лица с большей вероятностью готовы пойти на проведение улучшений еще никем не испытанных. Даже в повседневной деловой практике конкуренция со стороны способных людей, которые в случае неудачи понесут большие потери, а в случае успеха получат значительный выигрыш, будет весьма полезной для поддержания на должном уровне активности и бдительности управляющих кооперативных обществ.
Когда же количество кооперативных обществ возрастет в достаточно больших размерах, по всей вероятности, ни какие рабочие, за исключением самых плохих, не согласятся работать всю свою жизнь ради одной лишь заработной платы. Как частные капиталисты, так и ассоциации постепенно осознают необходимость предоставления всем работникам права на участие в прибылях. В конечном итоге и, возможно, не в столь отдаленном будущем, как может показаться на первый взгляд, мы будем в состоянии определить на основании принципа кооперации пути к33 осуществлению изменений в обществе, которые обеспечат сочетание свободы и независимости отдельной личности с моральными, интеллектуальными и экономическими выгодами совокупного производства и которые без насилия или грабежа, либо даже без каких-либо резких изменений существующих привычек и ожиданий приведут к тому, что по крайней мере в промышленности сбудутся лучшие надежды демократического духа в результате ликвидации разделения общества на трудолюбивых и праздных и уничтожения всех социальных различий, кроме тех, которые честно приобретены личными стараниями и заслугами. Ассоциации, подобные тем, что описаны нами, благодаря самому их успеху служат средством для воспитания таких моральных и деловых качеств, которые только и дают возможность достигнуть заслуженного успеха. По мере своего роста ассоциации будут все шире вовлекать рабочих, за исключением тех, кто слишком плохо соображает или обладает слишком малыми добродетелями, чтобы научиться действовать в рамках какой-либо иной системы, кроме системы, основанной на узком эгоизме. С развитием этих изменений владельцы капитала будут все больше убеждаться в том, что выгоднее предоставлять свой капитал ассоциациям, чем бороться при помощи самых плохих работников за поддержание старой системы. За предоставление капитала станут взимать все более низкий процент, и, наконец, капитал, возможно, будет предоставляться в обмен на обязательства выплачивать его владельцу определенную сумму в течение установленного срока. При помощи такого или иного схожего способа вся масса накопленного капитала может честно и как бы в силу естественно происходящего процесса превратиться в конечном итоге в общую собственность всех тех, кто участвует в его производительном использовании. Осуществленная таким образом трансформация капитала – конечно, при этом предполагается, что как мужчины, так и женщины обладают равными правами и совместно участвуют в управлении ассоциацией*, – кратчайшим путем привела бы к достижению социальной справедливости и наиболее выгодной с точки зрения всеобщего блага организации промышленного производства, какую только мы можем себе представить в настоящее время.
33 [Остальная часть этого абзаца включена в 3-е издание (1852 г.).]
* [1865 г.] В этом отношении Рочдельское общество также явило собой образец благоразумия и справедливости, достойный того здравого смысла и порядочности, которые проявляются во всей его деятельности. «Рочдельский магазин, – отмечал Холиоук, – оказывает неожиданное, но ценное содействие делу достижения гражданской независимости женщин. Женщины могут быть его членами и принимать участие в голосовании при решении тех или иных вопросов. В общество вступают как одинокие, так и замужние женщины. Многие замужние женщины становятся его членами, поскольку их мужья не хотят брать на себя этой обязанности, другие вступают с целью защитить свои интересы, не допустить того, чтобы мужья пропивали их деньги. Муж не имеет права изымать накопления, которые имеет в магазине на свое имя его жена, если последняя не подпишет соответствующее распоряжение».
31 § 7. Итак, я согласен с авторами-социалистами в отношении их концепции о формах, которые приобретает промышленная деятельность по мере своего дальнейшего развития; и я целиком разделяю их мнение о том, что уже созрели условия для начала такой трансформации и что следует всеми справедливыми и эффективными средствами содействовать ее ходу, а также стимулировать ее развитие. Однако, в то время как я согласен с социалистами и симпатизирую им в отношении данной практической задачи, я коренным образом не согласен с наиболее заметной и безрассудной частью их учения – с их проповедями против конкуренции. Обладая нравственными воззрениями, во многих отношениях опережающими современный общественный порядок, они в целом имеют запутанные и ошибочные представления о том, как в действительности функционирует общественный механизм, и одна из их величайших ошибок, по моему мнению, состоит в том, что они обвиняют конкуренцию в возникновении всех тех зол в сфере экономики, с которыми, приходится в настоящее время сталкиваться. Они забывают о том, что там, где отсутствует конкуренция, существует монополия и что монополия во всех ее формах означает обложение налогом трудолюбивых людей ради поддержания праздности, если не сказать воровства. Они равным образом забывают и о том, что, за исключением конкуренции между трудящимися классами, все остальные виды конкуренции приносят выгоду этим классам за счет происходящего удешевления потребляемых ими товаров, что конкуренция даже на рынке труда является источником не низких, а высоких ставок заработной платы во всех тех случаях, когда масштабы конкуренции за получение рабочих рук превышают масштабы конкуренции последних между собой, что имеет место, в частности, в Америке, в колониях и в отраслях, требующих высококвалифицированного труда. Конкуренция никогда не может быть причиной низкой заработной платы, за исключением тех случаев, когда рынок труда перенасыщается за счет появления чрезмерного количества семей трудящихся, тогда как при избыточном предложении рабочих рук даже социализм не может предотвратить падение уровня получаемого ими вознаграждения. Кроме того, если бы ассоциации получили повсеместное распространение, конкуренции между отдельными работниками не было бы, а конкуренция между ассоциациями шла бы на пользу потребителям, т. е. ассоциациям и вообще трудящимся классам.
31 [Этот раздел внесен в 3-е издание (1852 г.).]
Я не утверждаю, что конкуренция не вызывает неудобств или что возражения нравственного характера, выдвигаемые авторами-социалистами против нее как источнике зависти и враждебности между лицами, занятыми одинаковым трудом, совершенно беспочвенны. Однако, если конкуренция вызывает зло, она предупреждает возникновение еще большего зла. Как удачно замечает Фегере*: «Глубочайшие корни зла и несправедливости, пронизывающие мир производства, обусловлены не конкуренцией, а подчинением труда капиталу и той огромной долей, которую владельцы средств производства могут изъять из продукта... Если у конкуренции имеются большие возможности творить зло, она в не меньшей мере может сотворить и добро, особенно в том, что касается развития индивидуальных способностей и обеспечения успеха нововведениям». Общая ошибка социалистов состоит в том, что они не учитывают естественного стремления человечества к лени, его тенденции к пассивности, превращению в рабов привычки, к тому, чтобы следовать по раз избранному пути. Если люди смогут достигнуть условий существования, которые они будут считать сносными для себя, сейчас же явится опасность, что с этого момента начнется полный застой, что они перестанут стремиться к совершенствованию и, не используя свои способности, даже потеряют энергию, необходимую для предохранения их от упадка. Конкуренция, возможно, не является лучшим стимулом, который можно себе представить, однако в настоящее время она – стимул необходимый, и вряд ли в обозримом будущем она потеряет свое значение как обязательное условие прогресса. Даже если мы ограничимся рассмотрением только одной сферы промышленного производства, в отношении которой можно предположить, что основная масса ее работников обладает большей, чем где бы то ни было, компетенцией, позволяющей делать выводы относительно целесообразности осуществления усовершенствований, то и здесь было бы трудно побудить общее собрание той или иной ассоциации к тому, чтобы оно согласилось пойти на определенные трудности и неудобства, связанные с теми изменениями устоявшихся привычек, которые будут вызваны внедрением нового и многообещающего изобретения. Это произойдет только в том случае, если существование конкурирующих сообществ вызовет у данной ассоциации опасения, что отказ от использования изобретения и его применение соперниками отбросит ее назад в конкурентной гонке.
* Указ. соч., с. 90.
В отличие от социалистов, всегда и везде рассматривающих конкуренцию в качестве пагубного и антиобщественного принципа, я считаю, что даже при современном состоянии общества и производства любое ее ограничение представляет собой зло, а любое ее обострение, даже если оно в течение определенного времени оказывает отрицательное воздействие на отдельные категории работников, в конечном итоге всегда приводит к благотворным результатам. Защита от конкуренции означает защиту лени и умственной тупости, отказ от необходимости быть столь же активным и знающим человеком, как и другие люди. Если же возникает необходимость в защите от ухудшения условий найма в результате конкуренции со стороны хуже оплачиваемых категорий работников, то это происходит только там, где старые обычаи, местная и несправедливая монополия поставили определенную категорию мастеров в привилегированное положение по сравнению с остальными работниками и наступило время, когда интересы всеобщего прогресса вступили в противоречие с привилегиями немногих. Если торговцы готовым платьем и другие35 лица, относящиеся к этой категории, вызовут снижение заработной платы портных и некоторых других мастеров, распространив на них конкуренцию, которая заменит традиционные отношения, в конечном итоге от этого ничего не будет, кроме пользы. Сейчас крайне необходимо не поддержание старых обычаев, опираясь на которые отдельные небольшие категории работников получают частичные выгоды, обусловливающие их заинтересованность в сохранении существующей организации общества, а введение нового, выгодного для всех порядка. Есть основания радоваться любым обстоятельствам, заставляющим квалифицированных мастеров, относящихся к привилегированным категориям, считать, что они обладают такими же интересами, их вознаграждение зависит от таких же общих причин и они для улучшения своего положения должны прибегать к таким же средствам, как и то большинство, которое находится в не столь благоприятных условиях и обладает сравнительно худшими возможностями.
35 [«Лица, относящиеся к этой категории...» было внесено в 4-е издание (1857 г.). Из 3-гo издания (1852 г.) было исключено следующее: «...поносимые столь несправедливо и в нарушение принципов свободы, как будто они хотя бы на йоту были хуже прочих людей в отношении их мотивов и их деятельности при существующем в современном обществе положении...»]
§ 1. Одним из наиболее оживленно обсуждаемых в настоящее время вопросов политической науки и практики государственного управления является вопрос о разумных пределах функций и сфер деятельности правительств. В прошлом шел спор о том, как следует формировать правительства, какими принципами и положениями они должны руководствоваться при отправлении власти, в то время как сейчас почти такую же актуальность приобрел вопрос о том, на какие именно сферы человеческой деятельности должна распространяться эта власть. При возникновении сильных тенденций к переменам в системе государственной власти и законодательстве в поисках средств улучшения жизни человечества интерес к обсуждению этой проблемы скорее возрастет, нежели уменьшится. С одной стороны, нетерпеливые сторонники реформ, полагающие, что подчинить себе правительство проще и легче, чем овладеть умами и расположением общества, постоянно стремятся расширить сферу влияния государственной власти за отведенные ей границы. С другой – человечество в такой степени приучено своими правителями к вмешательству, которое совершается либо с целями, не имеющими никакого отношения к общественному благу, либо под влиянием ошибочного представления о том, что именно нужно для достижения этого блага – ведь так часто даже люди, искренне желающие улучшений, опрометчиво предлагают прибегать к мерам принудительного регулирования для достижения тех целей, которые с успехом или пользой могут быть достигнуты путем обмена мнениями или дискуссий, – что налицо некий дух сопротивления in limine (в начале) какому бы ни было вмешательству со стороны правительства и предрасположенность к ограничению сферы его деятельности максимально узкими пределами. В силу существования исторических различий в развитии народов, на чем здесь нет необходимости останавливаться, первая крайность, т. е. чрезмерное расширение сферы деятельности правительства, преобладает и в теории, и в практике континентальных наций, тогда как в Англии до сих пор преобладало противоположное стремление.
Общие принципы проблемы в той мере, в какой здесь дело идет о принципе, я попытаюсь изложить в одной из последующих глав данной книги, после того как будет рассмотрено воздействие, оказываемое деятельностью правительства при осуществлении им тех функций, которые по общему убеждению относятся исключительно к его компетенции. Для этого здесь необходимо подробно пере числить функции, которые либо неразрывно связаны с самой идеей правительства, либо обычно выполняются всеми правительствами, не вызывая никаких возражений. Эти функции следует отличать от тех, необходимость осуществления которых правительствами ставится под сомнение. Первые можно назвать необходимыми, а вторые – необязательными функциями государственной власти1. Термин «необязательные» вовсе не означает, что к функциям этим можно относиться с безразличием или произвольно, по усмотрению правительства, принимать или не принимать их на себя. Речь просто идет о том, что исполнение их не диктуется соображениями первоочередной необходимости и что в отношении этих функций существуют или могут существовать самые различные мнения.
1 [Это пояснение впервые включено во 2-е издание (1849 г.).]
§ 2. Пытаясь перечислить необходимые функции государственной власти, мы обнаруживаем, что они гораздо разнообразнее, чем может показаться большинству людей на первый взгляд, и их никоим образом нельзя обозначить теми столь четкими демаркационными линиями, которые зачастую пытаются необдуманно провести в ходе публичных дискуссий. К примеру, иногда приходится слышать, что деятельность правительства должна ограничиваться предоставлением защиты от насилия и обмана и что, за исключением этих двух случаев, люди должны оставаться свободными, способными заботиться сами о себе, и что, пока лицо не совершает никакого насилия или обмана в ущерб другим лицам или их собственности 2, до тех пор ни законодательная власть, ни правительство никоим образом не должны касаться его. Но почему же правительство, т. е. коллективная сила народа, должно защищать людей только от насилия и обмана, а не от других зол, если только не потому, что целесообразность защиты в первом случае более очевидна? Если правительство должно делать для людей лишь то, что они не в силах сделать сами для себя, то людям, вероятно, придется защищать самих себя, опираясь на свою ловкость и мужество, даже и от насилия, а может быть, просить или покупать эту защиту, что они в действительности и делают там, где правительство не в состоянии защитить их. Ну а против обмана защитой каждому служит его собственный ум. Не вдаваясь в дальнейшее обсуждение принципиальных положений, ограничимся в данном случае рассмотрением фактического положения вещей.
2 Так начиная с 4-го издания (1857 г.). В первоначальном тексте было сказано: «Он имеет право поступать, как ему заблагорассудится, не подвергаясь беспокойству или ограничениям со стороны судей и законодателей».]
Обуздание насилия и обуздание обмана – какой из этих двух целей служит, например, законодательство о наследовании? Законы подобного рода должны существовать в любом обществе. Быть может, на это возразят, что в этом случае правительству просто надлежит выполнять распоряжение относительно собственности, сделанное индивидуумом в его завещании. Однако такое толкование является по меньшей мере чрезвычайно спорным. Ведь вряд ли найдется страна, по законам которой право завещания было бы совершенно неограниченным. Но возьмем самый обыкновенный случай, когда нет завещания: разве не закон, другими словами – не правительство решает на основе принципов всеобщей целесообразности, кто должен получить наследство? А в случае если наследник по каким-либо причинам оказывается неправоспособным, разве не оно назначает лиц, зачастую своих же чиновников, для принятия на себя собственности и обращения ее на пользу опекаемого? Есть много и других случаев, когда правительство берет на себя право управления собственностью, поскольку считается, что этого требуют интересы общества или, может быть, лишь выгода заинтересованных лиц. Подобное часто происходит с собственностью, право на которую оспаривается по суду, а так же в случаях объявленной в судебном порядке несостоятельности. Тем не менее никто не утверждал, что, делая это, правительство выходит за пределы своей компетенции.
Отнюдь не простой, как может показаться на первый взгляд, является и функция закона давать определение понятию собственности как таковой. Можно было бы, конечно, представить себе, что закон обязан всего лишь декларировать и охранять право каждого на продукты собственного труда или продукты труда других лиц, приобретенные у них честным путем и с их добровольного согласия. Но разве собственностью признается только то, что было произведено трудом? Разве не признается собственностью сама земля с ее лесами, водами и прочими природными богатствами как на поверхности, так и в недрах ее? Все это наследие рода человеческого, и должны существовать нормы, регламентирующие их общее пользование. Нельзя оставлять нерешенными вопросы о том, какие права на использование определенной части этого общего наследия следует предоставлять отдельному лицу и на каких условиях. Ни одна из функций правительства не является столь необязательной – и в то же время столь прочно связанной с самой идеей цивилизованного общества, – как функция регулирования такого рода отношений.
Далее признается, что законом должно преследоваться насилие и мошенничество. Но под какую из этих двух рубрик нам следует подвести налагаемое на людей обязательство выполнять заключенные ими договоры? Невыполнение договора вовсе не обязательно заключает в себе обман. Лицо, вступившее в договорные отношения, возможно, имело искренние намерения выполнить договор, и поэтому понятие «мошенничество», которое едва ли можно распространить на случаи сознательного, но не связанного с введением в заблуждение нарушения договора, совершенно неприменимо, когда причиной неисполнения оказывается небрежность. Разве принуждение к соблюдению условии договора не является одной из обязанностей правительств? В ответе на данный вопрос содержится определенное расширение границ теории невмешательства, и сторонники таковой заявляют, что принуждать к соблюдению условий договора вовсе не значит регулировать отношения частных лиц по усмотрению правительства, а только выполнять желания, выраженные этими лицами. Давайте согласимся с подобным расширением ограничительной теории и примем его для тех случаев, где оно применимо. Однако в том, что касается отношения к договорам, правительства не ограничиваются простым принуждением к их исполнению, они берутся решать, по каким договорам следует принуждать стороны соблюдать условия их выполнения. Вовсе не достаточно того, что одно лицо без всякого принуждения и обмана дает обещание другому лицу. Есть такие обещания, которыми в интересах общего блага люди не должны связывать себя. Не говоря уже об обязательствах, так ли иначе противоречащих закону, существуют обязательства, принуждать к исполнению которых закон не может либо исходя из защиты интересов лица, давшего обещание, либо по соображениям общегосударственной политики. Договор, по которому одно лицо продало бы себя другому в рабство, был бы признан недействительным как судами Англии, так и большинства других европейских стран. Мало найдется народов, законы которых принуждали бы выполнять договор, связанный с тем, что считается проституцией, или с брачными обязательствами, условия которых так или иначе расходятся с соответствующими положениями, какие считалось необходимым предписать законом. Однако, если хоть раз признать, что существуют обязательства, к исполнению которых закон в силу практических соображений не должен принуждать, неизбежно возникнет сомнение и в отношении всех прочих обязательств. Должен ли, к примеру, закон принуждать к соблюдению условий договора о найме, если заработная плата слишком низка или продолжительность рабочего дня непомерно велика? Должен ли он принуждать выполнять договор, по которому одно лицо обязуется оставаться на службе у другого дольше строго ограниченного периода времени? Следует ли принудительно осуществлять исполнение пожизненного брачного контракта вопреки ясно выраженному желанию обеих или одной из договаривающихся сторон прекратить его действие? Любой вопрос, какой только может возникнуть в связи с необходимостью регулировать условия договоров и отношения, устанавливаемые ими между людьми, заслуживает внимания законодателя. Их нельзя не рассматривать, их нельзя так или иначе не решать.
Кроме того, предупреждение и пресечение насилия и обмана обеспечивает соответствующей работой солдат полицейских и судей по уголовным делам. Но существую; также и гражданские суды. Наказание тех или иных проступков – одна функция судов, решение споров – другая. Причинами возникновения между людьми бесчисленных споров без mala fides (злого умысла) с обеих сторон является неправильное понимание своих законных прав или несогласие с фактами, от доказательства которых юридически зависят эти права. Разве не в общих интересах, чтобы государство назначало особых лиц для решения подобных вопросов и прекращения споров? Нельзя сказать, чтобы это было абсолютно необходимо. Люди могли бы назначать себе арбитра, обязываясь подчиняться его решению. Кстати, так и поступают там, где нет судов, где суды не пользуются доверием или где проволочки, судебные издержки и иррациональность процедуры представления доказательств удерживают людей от обращения в суд. И тем не менее все считают правильным, чтобы государство учреждало гражданские суды. И даже если свойственные последним недостатки вынуждают людей обращаться в некие подобия таковых, то даже и в таком случае сохраняющееся право передачи дела на рассмотрение законной судебной инстанции придает силу этим суррогатам судов.
Государство не только берется за решение споров, оно заблаговременно принимает меры, предупреждающие возникновение различных споров. В законах большинства стран излагаются трактовки самых различных понятий, и вовсе не потому, что очень важно, как именно эти понятия толкуются; а потому, что их так или иначе необходимо трактовать, чтобы не могло возникнуть вопроса по существу предмета. Закон предписывает типовые формулировки для многих видов договоров, дабы исключить споры и возможности неправильного понимания их смысла. Если спор все же возникает, закон предусматривает необходимость представления документированных доказательств для разрешения спора. Закон требует, чтобы документ этот был удостоверен свидетелями и совершен с соблюдением определенных формальностей. Закон требует сохранения подлинных доказательств в отношении фактов, с которыми связаны правовые последствия, для чего ведутся специальные реестры, куда заносятся, в частности, такие фанты, как рождения, случаи смерти, брака, завещания, договоры и судебные дела. Но никто и никогда не утверждал, что, делая это, правительство выходит за рамки отведенных ему полномочий.
Наконец, как бы широко ни распространилась теория, утверждающая, что отдельные лица являются естественными блюстителями своих интересов и что правительство не несет передними никаких обязательств, кроме обязанности ограждать их от вмешательства других лиц, она применима лишь к тем людям, которые сами способны действовать в своих интересах. Но ведь есть еще дети, душевнобольные, слабоумные. Интересы подобных лиц должен, вне сомнения, охранять закон, причем не обязательно с помощью своих чиновников. Он часто поручает эту миссию кому-либо из родственников или любому близкому человеку. Но кончаются ли на этом обязанности закона? Позволительно ли закону передавать защиту интересов одного лица другому лицу и устраняться от надзора, равно как и от контроля за исполнением поручения доверенным лицом?
Есть масса случаев, когда правительства с общего согласия возлагают на себя полномочия и осуществляют соответствующие функции без всяких веских к тому причин, а просто потому, что это служит общим интересам. В качестве примера мы можем сослаться на функцию (кстати, также монополизированную) чеканки монет. Государство взяло ее на себя ни с какой иной целью, как для того, чтобы избавить каждого от забот, траты времени и расходов, связанных со взвешиванием монеты и проверкой ее пробы. Однако никто, даже из самых ярых противников государственного вмешательства, не говорил, что в данном случае правительство пользовалось не принадлежа щей ему властью. Другой аналогичный случай – установление в законодательном порядке системы стандартных мер и весов. Еще один пример – мощение, освещение и уборка улиц и дорог, которые берет на себя или центральное правительство, или, что бывает чаще и более привычно, муниципальные власти. Строительство и улучшение гаваней, сооружение маяков, производство съемок на местности для составления точных карт, возведение дамб для защиты от моря, строительство набережных – все это примеры того же характера.
Приводить примеры можно было бы до бесконечности, не касаясь при этом спорных пунктов. Но и из сказанного достаточно ясно, что общепризнанные функции государственной власти простираются далеко за пределы любых ограничительных барьеров, и функциям этим вряд ли можно найти некое единое обоснование и оправдание, помимо соображений практической целесообразности. Нельзя также отыскать какое-то единое правило для ограничения сферы вмешательства правительства, за исключением простого, но расплывчатого положения о том, что вмешательство это следует допускать исключительно при наличии особо веских соображений практической целесообразности.
§ 3. Можно, однако, сделать несколько полезных замечаний о характере соображений, к которым чаще всего приходят в вопросе о государственном вмешательстве и о методах оценки относительной значимости практической выгоды, получаемой от подобного вмешательства. Рассмотрению этой проблемы будет посвящена последняя из трех частей, на которые удобно разделить наш анализ принципов и последствий государственного вмешательства. Вот на какие части мы разобьем наше исследование.
Вначале мы рассмотрим экономические последствия в зависимости от того, какими методами пользуются правительства в процессе осуществления своих необходимых и общепризнанных функций.
Затем мы перейдем к рассмотрению некоторых видов государственного вмешательства, названных мною необязательными (т. е. выходящими за рамки общепризнанных функций) и существовавшими, а в ряде случаев существующими и поныне под влиянием ошибочных теорий общего характера.
И наконец, нам останется рассмотреть вопрос, существуют ли независимо от ошибочной теории и в полном соответствии с правильным взглядом на законы, регулирующие общественные отношения, какие-либо случаи, в которых вмешательство второго рода было бы действительно полезно, и каковы эти случаи.
Первый из этих разделов будет чрезвычайно разнообразным по характеру, поскольку, как уже указывалось, необходимые функции правительства, а также те из его функций, явная целесообразность которых никогда или почти никогда не вызывала возражений, как мы уже указывали, чересчур разнообразны и не поддаются простой классификации. Однако те из них, которые имеют принципиальное значение и которые необходимо рассмотреть здесь, могут быть сгруппированы следующим образом:
во-первых, средства, используемые правительствами для сбора доходов, без чего немыслимо само его существование;
во-вторых, сущность законов, устанавливаемых правительствами в двух основополагающих сферах: собственность и договоры;
в-третьих, достоинства и недостатки системы мер проведения в жизнь правительственных законов, а именно судоустройства и полиции.
Мы начнем с первого раздела, т. е. с теории налогообложения.
§ 1. Качества, с экономической точки зрения желательные в любой системе налогообложения, сформулированы Адамом Смитом в форме четырех положений, четырех основополагающих, можно сказать, ставших классическими принципов, с которыми, как правило, соглашались последующие авторы, и вряд ли можно начать наши рассуждения лучше, чем процитировать эти положения*.
* А. Смит. Исследование о природе и причинах богатства народов, кн. V, гл.II.
«I. Подданные государства должны по возможности соответственно своей способности и силам участвовать в содержании правительства, т. е. соответственно доходу, каким они пользуются под покровительством и защитой государства ... Соблюдение этого положения или пренебрежение им приводит к так называемому равенству или неравенству обложения...
II. Налог, который обязывается уплачивать каждое отдельное лицо, должен быть точно определен, а не произволен. Срок уплаты, способ платежа, сумма платежа – все это должно быть ясно и определенно для плательщика и для всякого другого лица. Там, где этого нет, каждое лицо, облагаемое данным налогом, отдается в большей или меньшей степени во власть сборщика налогов, который может отягощать налог для всякого неугодного ему плательщика или вымогать для себя угрозой такого отягощения подарок или взятку. Неопределенность обложения развивает наглость и содействует подкупности того разряда людей, которые и без того не пользуются популярностью, даже в том случае, если они не отличаются наглостью и подкупностью. Точная определенность того, что каждое отдельное лицо обязано платить, в вопросе налогового обложения представляется делом столь большого значения, что весьма значительная степень неравномерности, как это, по моему мнению, явствует из опыта всех народов, составляет гораздо меньшее зло, чем весьма малая степень неопределенности.
III. Каждый налог должен взиматься в то время или тем способом, когда а как плательщику должно быть удобнее всего платить его. Налог на ренту с земли или домов, уплачиваемый в тот именно срок, когда обычно уплачиваются эти ренты, взимается как раз в то время, когда плательщику, по-видимому, удобнее всего внести его или когда у него, скорее всего, будут на руках деньги для уплаты. Налоги на такие предметы потребления, которые представляют собой предметы роскоши, в конечном итоге уплачиваются все потребителем и обычно таким способом, какой очень удобен для него. Он уплачивает их понемногу, по мере того как покупает соответствующие товары. И так как он свободен в том, покупать или не покупать их, то его собственная вина, если ему приходится испытывать сколько-нибудь значительное неудобство от таких налогов.
IV. Каждый налог должен быть так задуман и разработан, чтобы он брал и удерживал из карманов народа возможно меньше сверх того, что он приносит казначейству государства. Налог может брать или удерживать из карманов народа гораздо больше, чем он приносит казначейству четырьмя следующими путями: во-первых, собирание его может требовать большого числа чиновников, жалованье которых может поглощать большую часть той суммы, какую приносит налог, и вымогательства которых могут обременять народ добавочным налогом; во-вторых, он может затруднять приложение труда населения и препятствовать ему заниматься теми промыслами, которые могут давать средства к существованию и работу большому множеству людей... В-третьих, конфискациями и другими наказания ми, которым подвергаются несчастные люди, пытающиеся уклониться от уплаты налога, он может часто разорять их и таким образом уничтожать ту выгоду, которую общество могло бы получить от приложения их капиталов. Неразумный налог создает большое искушение для контрабанды... В-четвертых, подвергая людей частым посещениям и неприятным расспросам сборщиков налогов, он может причинить им много лишних волнений, неприятностей и притеснений». К сказанному можно добавить, что ограничительные правила, нередко устанавливаемые для торговли и промышленности с целью исключить возможность уклоняться от уплаты налогов, не только сами по себе хлопотны и обременительны, но часто создают непреодолимые препятствия на пути дальнейшего усовершенствования используемых процессов.
Три последних положения не требуют никаких иных разъяснений и иллюстрации, кроме тех, какие содержатся в них самих. В какой мере тот или иной налог соответствует или противоречит им, необходимо обсуждать при рассмотрении конкретных налогов. Но первый из четырех пунктов, а именно равномерность налогообложения, требует более подробного разбора, так как его часто недопонимают и так как из-за отсутствия у общества четких принципов для суждения о равномерности налогообложения укоренилось в большей или меньшей степени его ошибочное понимание.
§ 2. Почему же именно равномерность должна стать непреложным правилом в деле налогообложения? По той простой причине, что она должна стать правилом во всех государственных делах. Подобно тому как правительству не следует проводить различий между отдельными лицами или классами в том, что касается их притязаний на выгоды от деятельности правительства, так и любые – жертвы, которых оно в свою очередь требует от них, должны по возможности равным бременем ложиться на всех. И следует заметить, что использование этого метода оборачивается для общества в целом наименьшими потерями. Если один несет бремя, которое меньше его справедливой доли, кому-то другому надлежит нести большую долю, и облегчение для одного не принесет ему caeteris paribus столько добра, сколько другому причинит зла несправедливое обременение. Следовательно, равномерность налогообложения как принцип политики означает равномерность жертв. Она означает такое распределение налогов, взимаемых для покрытия правительственных расходов, от которого никто из налогоплательщиков не испытывал бы ни больше и ни меньше неудобств от своей доли, чем любой другой от своей. Это совершенное распределение, как и другие принципы совершенства, нельзя претворить в жизнь в полной мере, по в любом практическом исследовании необходимо прежде всего исходить из знания идеала.
Впрочем, есть люди, которых общие принципы справедливости не устраивают в качестве основы для установления финансовых норм (правил), которые хотят иметь нечто, как они считают, более отвечающее их представлениям о предмете. Их больше всего устраивает такой подход, при котором налоги, уплачиваемые каждым членом общества, рассматриваются как возмещение за услуги, полученные от общества. И они предпочитают обосновывать справедливость принуждения каждого платить пропорционально своим средствам тем, что обладающий в два раза большей собственностью, которую необходимо охранять, получает по точному расчету и вдвое большую защиту, а следовательно, исходя из принципов купли-продажи должен платить вдвое больше. Однако нельзя согласиться с мнением, что правительство существует якобы только для охраны собственности. По этой причине некоторые последовательные сторонники принципа qui pro quo идут далее и заявляют, что коль скоро охрана необходима не только для собственности, но и для личности и коль скоро каждый получает одинаковую охрану, то фиксированный подушный налог, в равной сумме взимаемый со всех, явится надлежащим эквивалентом возмещения этой части выгоды, получаемой от правительства. В то же время за оставшуюся часть, т. е. за охрану собственности, надлежит платить пропорционально этой собственности. В этом утверждении содержится обманчивая видимость истинности, в силу чего с ним могут согласиться отдельные лица. Но, во-первых, недопустимо сводить цели и задачи государственной власти исключительно к охране личности и собственности. Цели правительства столь же обширны и разнообразны, как и цели общественного союза. Предупреждение всего зла и вся та польза, которая может быть получена благодаря наличию государственной власти, составляло саму суть этих целей. Во-вторых, практика устанавливать определенную ценность за вещами, неопределенными по своему существу, и делать на этом основании практические выводы порождает неправильные взгляды на общественные проблемы. Нельзя согласиться с тем, что для обеспечения права собственности, в десять раз большей, потребуется и охранение в десять раз большее. Нельзя также с полным правом утверждать, что охра на 1000 ф. ст. обойдется государству за год в десять раз дороже, чем охрана 100 ф. ст. Ведь она может стоить всего вдвое дороже, а то и ровно столько же. Те же судьи, солдаты и матросы, которые охраняют первую собственность, охраняют и вторую, и более высокий доход не требует для своей охраны – за редким исключением – большего числа полицейских. Что бы мы ни брали здесь за меру охраны, будь то труд и расходы, необходимые для этого, чувства охраняемого лица или какая-либо иная конкретная величина, вам не удастся вывести никаких определенных пропорций. Если бы мы захотели оценить степень выгоды, получаемой разными лицами от охраны, предоставляемой государственной властью, нам пришлось бы выяснять, кто из них пострадал бы более всего, лишившись такой защиты. Если и возможно дать ответ на этот вопрос, то лишь такой: более всего пострадали бы те, кто от природы или в силу своего положения оказался умственно и физически самым слабым. В самом деле, такие люди почти наверняка оказались бы рабами. Следовательно, если бы хоть доля справедливости была в рассматриваемой нами теории справедливости, те, кто менее всего способен самостоятельно существовать и защищать себя, т. е. те, кто особенно остро нуждается в защите со стороны государства, должны были бы платить большую часть ее цены, т. е. получилось бы нечто совершенно противоположное идее справедливости распределения, состоящей не в повторении, а в исправлении неравенств и несправедливостей мира.
Правительство следует считать делом до такой степени нужным для всех, что нет никакого смысла выяснять, для кого оно наиболее важно. Если одно лицо или класс лиц получают от правительства столь незначительную долю выгоды, что об этом особо приходится поднимать вопрос, то это означает, что здесь непорядок не в системе налогообложения, а в чем-то ином и что необходимо принять меры к исправлению ненормального положения, а не ссылаться на него, требуя в этой связи уменьшения налогов. Подобно тому как при добровольной подписке на цели, в которых заинтересованы все, считается, что все честно исполнили свой долг, внеся посильную для каждого сумму, т. е. каждый сделал пропорционально равное с другими пожертвование на общее дело, этот принцип должен стать правилом также и для обязательных взносов, и излишне искать для него какие-то более замысловатые или глубокомысленные основания.
§ 3. Итак, исходя из того положения, что следует от всех требовать равноценных пожертвований, прежде всего выясним, реализуется ли это правило на практике тем, что каждого вынуждают вносить в виде налога одинаковый процент с его денежных средств. Многие отрицают действенность подобной практики, заявляя, что изъятие десятой части из небольшого дохода оказывается для плательщика гораздо обременительнее, нежели изъятие такой же части из гораздо большего дохода. Именно на этом основан весьма популярный проект взимания так называемого прогрессивного налога на доходы с имущества, т. е. подоходного налога, процентная ставка которого увеличивается с ростом дохода.
Тщательно проанализировав вопрос, я могу сказать, что та доля истины, которая содержится в этой точке зрения, обусловливается разницей между налогом, который может быть сбережен на потреблении предметов роскоши, и налогом, который хотя бы даже в небольшой степени взимается из расходов на предметы первой необходимости. Брать ежегодно по 1000 ф. ст. у лица, получающего 10 тыс. ф. ст. дохода, вовсе не значит лишать его источника средств к существованию или определенных удобств жизни. И разве можно сравнить этот эффект с тем, когда берут 5 ф. ст. у человека, имеющего доход всего в 50 ф. ст.? Жертва последнего не только больше, но и вообще несоизмерима с жертвой первого. Кажется, что самый справедливый путь сглаживания подобных несоответствий бремени налогов предложен Бентамом, который считает целесообразным не облагать налогом определенную минимальную величину доходов, достаточную для приобретения предметов первой необходимости. Допустим, что определенному числу лиц, существующих лишь на один доход, достаточно 50 ф. ст. В годна все необходимое для жизни и поддержания здоровья, а также для избавления от постоянных физических страданий, но без каких бы то ни было излишеств. В таком случае эту сумму следует признать в качестве минимума, а доходы, превышающие ее, облагать налогом, но не с общей суммы, а только части, превышающей данный минимум. Если установлен налог в размере 10 %, то доход в 60 ф. ст. следует рассматривать как чистый доход в 10 ф. ст. и взимать с него ежегодно 1 фунт налога. При общей сумме дохода в 1000 ф. ст. налог надлежит брать с 950 ф. ст. В подобном случае каждый платил бы твердо установленную часть, но не с полной суммы своих средств, а только с излишков*. Доход, не превышающий 50 ф. ст., вообще не должен облагаться ни прямым налогом, ни налогами на предметы первой необходимости в силу того, что это, по нашему предположению, тот минимальный доход, который работник должен получать за свой труд, и государство (правительство) не должно содействовать его уменьшению. Но применение подобной практики – помимо всех прочих возможных причин – явилось бы еще одним доводом в пользу сохранения налогов на предметы роскоши, потребляемые бедняками. Освобождение от налога дохода, используемого для приобретения предметов первой необходимости, должно определяться тем, в какой степени он расходуется именно на эти цели. Если же бедняк, у которого едва хватает средств на покупку предметов первой необходимости, урывает часть этих денег для удовлетворения прихотей, он обязан будет наравне с другими давать из этих расходов на предметы роскоши свою долю на покрытие издержек правительства.
* [1865 г.]Этот принцип частично использован Гладстоном при повторном введении подоходного налога. Обложение начинается при доходах свыше 100 ф. ст., причем, если доход не превышает 200 ф. ст., налог взимается только с излишка сверх 60 ф. ст.
Льгота, предоставляемая в пользу мелких доходов, не должна, по моему мнению, распространяться далее той суммы дохода, которая необходима для жизни, поддержания здоровья и избавления от постоянных физических страданий. Если для этого достаточно 50 ф. ст. В год (что, однако, сомнительно)1, то ежегодный доход в 100 ф. ст., половина из которых будет обложена налогом, в полной мере получит положенную ему по сравнению с доходом в 1000 ф. ст. льготу. Правда, могут возразить, что взять 100 ф. ст. из 1000 ф. ст. за вычетом тех же 5 ф. ст. – налог более тяжелый, чем брать 1000 ф. ст. из 10 тыс. ф. ст. (за вычетом все тех же 5 ф. ст.). Но эта мысль представляется мне весьма спорной, если не ошибочной. А если она даже и справедлива, то не в той мере, чтобы служить основой соответствующих норм налогообложения. Мне кажется, нельзя решить с той степенью достоверности, которой законодатель и финансист должны руководствоваться в своих действиях, что менее обременительно и насколько – взять у лица в качестве налога 1000 ф. ст. из 10 тыс. ф. ст. или 100 ф. ст. из 1000 ф. ст. дохода за год2.
1 [Впервые включено в 5-е издание (1862 г.). В первоначальном тексте (1848 г.) было сказано: «Мне кажется, что доход в 100 ф. ст. в год в полной мере получит соответствующую льготу» и т. д.]
2 [Эта-последняя мысль появилась в 3-м издании (1852 г.), заменив собой следующее предложение первоначального текста: «Обложение налогом всех доходов в равной пропорции было бы несправедливым по отношению к большинству тех, чей доход нужен им для приобретения предметов первой необходимости. И тем не менее я не вижу более надежной гарантии подлинной справедливости, чем изъятие у всех, независимо от размеров состояния единой арифметической части их излишков».]
Некоторые, правда, утверждают, что принцип пропорционального налогообложения тяжелее отражается на средних доходах, чем на крупных, так как при одинаковой пропорции в первом случае платеж в большей степени, чем во втором, способствует понижению общественного положения налогоплательщика. Такая постановка вопроса представляется мне более чем сомнительной. Но, даже допуская ее, я выступаю против того, чтобы правительство согласовывало свои действия с подобными соображениями или признавало ту точку зрения, в соответствии с которой общественное положение человека будто бы определяется или может определяться величиной его расходов. Правительство должно подавать пример, оценивая вещи по их истинному значению, и, следовательно, оно должно оценивать богатство по тому, какие удобства и удовольствия дают те вещи, которые можно купить за него. Правительство не должно поддерживать пошлости, ценящей богатство из-за жалкого тщеславия слыть богатым человеком или из-за позорного стыда быть заподозренным в отсутствии богатства, т. е. из-за тех соображений, которые порождают в средних классах 3/4 их расходов. Правительство, требуя принесения в жертву реальных удобств и удовольствий, должно распределять ее между всеми людьми наиболее равномерно, но оно может и не брать на себя хлопоты оценивать принесенное в жертву достоинство, определяемое величиной расходов.
Как в Англии, так и на континенте раздавались голоса в поддержку прогрессивного налога на собственность (l'impô progressij) по той простой причине, что государство должно использовать инструменты налогообложения для сглаживания неравенств, которые несет с собой богатство. Подобно другим, я хочу, чтобы были приняты меры к уменьшению этих неравенств, но не такие, которые облегчали бы участь расточителя за счет бережливого3. Облагать же большие доходы более высоким процентом, нежели мелкие, – значит облагать налогом трудолюбие и бережливость, наказывать человека за то, что он работал усерднее и сберег больше, чем его сосед. Интересы общего блага требуют ограничивать не то состояние, которое заработано трудом, а то, которое достается даром4. Справедливое и мудрое законодательство не должно побуждать к тому, чтобы расточались, а не сберегались плоды честного труда5. Его беспристрастие по отношению к соперникам должно заключаться в заботе о том, чтобы все они начинали свой путь в равных условиях, а не в том, чтобы возлагать дополнительное бремя на более быстрых, с тем чтобы уменьшить расстояние между ними и более медленными6. Многие, правда, терпят неудачу, затратив гораздо больше усилий, чем те, которые добились успеха. И дело не в том, что у них меньше заслуг, а в том, что не столь часты у них были удачи. Но если бы хорошее правительство сделало все то, что в его силах сделать для уменьшения этого неравенства в удаче путем проявления забот о воспитании и принятия соответствующих законов, то неравенства состояний, обусловливаемые разницей в заработках самих людей, не смогли бы уже возбуждать справедливого неудовольствия7. Что же касается крупных состояний, получаемых в дар или по наследству, то право завещания8 представляет собой одну из тех привилегий собственности, которые необходимо определенным образом регламентировать, руководствуясь общим благом. Я уже предлагал* возможный способ9 ограничить накопление огромных состояний в руках людей, не приобретших их своим трудом. Он состоит в ограничении той суммы, которую лицо могло бы получить по дарственной, по завещанию или по наследству. Помимо этого и с учетом предложения Бентама (также рассмотренного выше), заключающегося в том, чтобы наследование по боковой линии прекращалось аb intestato (без завещания) и имущество переходило бы к государству, наследства по завещанию и без завещания, превышающие определенную сумму, по моему мнению, представляют собой наиболее подходящий объект для обложения налогом. Я полагаю, что поступления от них должны быть по возможности высокими, но не в такой мере, чтобы породить желание уклоняться от уплаты налогов, например путем передачи по дарственной inter vivos (при жизни) или такого утаивания имущества, которое невозможно было бы достоверно установить. Принцип прогрессивного обложения (как его называют), т. е. взимание большего процента налога с большей суммы, применение которого к общему налогообложению я считаю неприемлемым10, был бы, как мне кажется, справедливым и полезным и в применении к сборам с наследства по завещанию и без завещания12.
3 [Так начиная с 3-го издания (1852 г.). В первоначальном тексте было сказано: «...но не такие, которые сводили бы на нет побудительные мотивы, от которых зависит воспроизводство (не говоря уже о приросте) труда и капитала».]
4 [Данное предложение заменило собой в 3-м издании следующую фразу первоначального текста: «Частичное налогообложение – это, по сути дела, деликатная форма грабежа».]
5 [Данное предложение заменило собой в 3-м издании следующую фразу первоначального текста: «Справедливое и мудрое законодательство будет всячески воздерживаться от возведения препятствий на пути приобретения еще более крупных состояний честным трудом».]
6 [Так начиная с 3-гo издания. В первоначальном тексте было сказано: «..а не в том, чтобы независимо от их расторопности или медлительности обеспечить им одновременное достижение цели».]
7 [Так начиная с 3-го издания, вместо второй части предложения в первоначальном тексте было сказано: «одна из задач хорошего правительства в том и заключается, чтобы с учетом интересов высшего порядка суметь устранить подобное неравенство возможностей. Если любая система полезного воспитания окажется в высшей степени доступной для всех и если развитое сознание бедных классов принадлежащем руководстве и помощи со стороны государства сумеет, к чему оно вполне способно, преодолеть основную часть ограничений, присущих бедности, то неравенства состояний, обусловливаемые...» и т. д.]
8 [В этом месте в 3-м издании (1852 г.) опущены следующие слова первоначального текста: «... является такой же неотъемлемой частью права собственности, как и право пользования этой собственностью, хотя оно и не может считаться исключительно принадлежащим конкретному лицу, поскольку существуют ограничения на передачу этого права другим лицам. Однако оно...» и т. д.]
* См. Выше: кн. II, гл. 11.
9 [Так начиная с 3-го издания. В первоначальном тексте было сказано: «...наиболее подходящей меры».]
10 [Так начиная с 3-го издания. В первоначальном тексте было сказано: «...был бы попранием изначальных принципов».]
11 [Так начиная с 3-го издания. В первоначальном тексте сказано: «...не вызывая каких-либо сомнений».]
12 [Принцип прогрессивного обложения стали применять в отношении сборов с наследства по завещанию и без завещания начиная с 1894 г. См.: ВаstabIе. Public Finance, 3rd, Ed., р. 599. Book IV, Ch. 9, § 6. О применении этого принципа в сфере подоходного налога.]
Возражения против прогрессивного налога на собственность направлены прежде всего против предложения об установлении особого налога на так называемую «реализованную собственность», т. е. на собственность, которая не составляет части функционирующего капитала, а вернее, части капитала, функционирующего под непосредственным контролем владельца. К такой собственности следует отнести землю, государственные ценные бумаги, средства, предоставляемые под залог, а также (как мне кажется) акции акционерных компаний. Ни но подобное нарушающее общепринятые нормы чести предложение, если не считать идеи об отказе от уплаты государственного долга, при жизни нынешнего поколения не получило достаточной поддержки в качестве предмета для обсуждения. Такое предложение вовсе не направлено на уменьшение бремени прогрессивного налога путем обложения тех, кто обладает наилучшими возможностями для выплаты этого налога. Ведь «реализованная собственность» больше, чем какая-либо другая, позволяет обеспечивать средства к существованию для нетрудоспособных и распределена главным образом среди самых мелких владельцев. Я с трудом могу представить себе более бесстыдное требование, чем требование о том, чтобы основная часть собственности в стране, а именно собственность купцов, фабрикантов, фермеров и владельцев магазинов, была освобождена от уплаты налогов на нее, чтобы представители этих классов начинали выплачивать налог только после прекращения своей предпринимательской деятельности и не уплачивали бы вообще никакого налога, если бы они работали всю свою жизнь. Однако сказанное выше еще не дает полного представления о несправедливости этого предложения. Бремя, целиком и полностью возложенное на владельцев меньшей части общественного богатства, не могло бы последовательно переноситься на всех тех, кто постоянно пополняет ряды этого класса, и его должны были бы нести исключительно те, кто относился к данному классу в момент введения налога. Поскольку земля и ценные бумаги будут с этого момента приносить все меньший чистый доход по сравнению с общим уровнем процента с капитала и прибылью от торговли, разница будет устраняться за счет постоянного обесценения этих видов собственности. Будущие покупатели будут приобретать землю и ценные бумаги по пониженной цене со скидкой, эквивалентной той сумме налога, уплаты которого они сумеют, таким образом, избежать. Первоначальные же владельцы выплатят такой налог даже при продаже своей собственности, поскольку земля или ценные бумаги будут оплачены по заниженной стоимости – за вычетом суммы, необходимой для эквивалентного снижения налога. Подобное положение было бы равносильно конфискации для общественных нужд определенной доли собственности, соответствующей ставке подоходного налога, взимаемого с ее владельцев. Если подобное предложение встретит какую-либо поддержку, это будет поразительным примером бездумного отношения к вопросам налогообложения из-за отсутствия в общественном сознании каких-либо стойких принципов и отсутствия у правительства хотя бы элементарного представления об общей справедливости в данном вопросе. Если у подобной идеи окажется значительное число сторонников, этот факт будет свидетельствовать об отсутствии единства взглядов на роль финансов в решении общенациональных проблем, что нанесет почти такой же вред, как и отказ американцев от уплаты долгов.
§ 4. Не правомернее ли будет взимать с торговой прибыли налоги по более низкой ставке, чем с доходов от процентов или ренты? Вопрос этот является частью более широкой проблемы, которая так часто обсуждается в связи с рассмотрением существующего подоходного налога. Следует ли личные доходы, получаемые только при жизни данного человека, облагать налогом по той же ставке, что и постоянные наследуемые доходы? Следует ли, скажем, жалованья, аннуитеты и доходы лиц свободных профессий облагать таким же налогом, что и доходы с последующей собственности?
При существующей ныне системе налогообложения отсутствует какая бы то ни было дифференциация доходов: из каждого полученного фунта, как у лица, чей доход прекратится с его смертью, так и у владельца земельного участка, держателя государственных ценных бумаг или кредитора по закладной, который может без ущерба и потерь передать свое состояние потомкам, будет изъято 7 пенсов, (сейчас [1871 г.] – 4 пенса). Это – очевидная несправедливость, не нарушающая, однако, с точки зрения арифметики правила об исчислении суммы налога пропорционально имеющимся у данного лица средствам. Когда говорят, что временный доход должен облагаться меньшим налогом, чем постоянный, ответ напрашивается сам собой: с него и так берут меньше. Ведь доход, существующий в течение десяти лет, облагается налогом только десять лет, в то время как постоянный – облагается постоянно13. Некоторые финансисты, выдвигающие предложения о проведении реформ, допускают при рассмотрении этой проблемы огромную ошибку. Они утверждают: размеры подоходного налога должны исчисляться не пропорционально годовой сумме доходов, а пропорционально их капитализированной стоимости. Так, например, если стоимость постоянного на следуемого аннуитета в 100 ф. ст. равна 3 тыс. ф. ст., а за пожизненный аннуитет той же суммы при продаже его в середине срока можно выручить только 1,5 тыс. ф. ст., обложение постоянного наследственного дохода должно вдвое превышать обложение аннуитета с установленным сроком выплаты. Если с первого взимают в виде налога 10 ф. ст. в год, то со второго должны брать только 5 ф. ст. Но в этом рассуждении налицо один явный просчет, поскольку стоимость доходов расценивается на основе одного критерия, а стоимость платежей – на основе другого. Здесь учитывается капитализация доходов, но не принимается во внимание капитализация платежей. Предполагается, что аннуитет стоимостью в 3 тыс. ф. ст. должен облагаться вдвое большим налогом по сравнению с аннуитетом стоимостью в 1,5 тыс. ф. ст., и подобное утверждение ни в коей мере не вызывает сомнений. Однако при этом забывают, что с дохода, капитализированная стоимость которого составляет 3 тыс. ф. ст., постоянно и бессрочно выплачивается в виде предполагаемого подоходного налога 10 ф. ст. в год, что соответственно предполагается равным общей сумме налога в 300 ф. ст., тогда как со срочного дохода выплачиваются те же самые 10 ф. ст. только в течение жизни владельца, что, пользуясь тем же подсчетом, составляет стоимость в 150 ф. ст., причем источник дохода может быть действительно приобретен за такую сумму. Таким образом, вдвое меньший доход уже облагается и вдвое меньшим налогом, и если вдобавок ежегодную ставку снизить с 10 ф. ст. до 5 ф. ст:, то в уплату налога пойдет не половина, а только четверть суммы, взимаемой с постоянного наследуемого дохода. Для обеспечения справедливости в ситуации, когда с одного вида доходов взимается половина суммы годового налога, взимаемого с другого вида доходов, необходимо, чтобы такая половина выплачивалась на протяжении одинакового времени, т. е. постоянно и бессрочно.
13 [Остальная часть этого абзаца, за исключением последнего предложения, появившегося в 4-м издании (1857 г.), была впервые включена во 2-е издание (1849 г.).]
14 Система налогообложения, которую защищают сторонники таких реформ, оказалась бы весьма подходящей, если бы речь шла о разовом взимании налога в силу необходимости из-за каких-то чрезвычайных обстоятельств, возникших в стране. В соответствии с принципом равного ущерба для всех налогоплательщиков каждый, имеющий какую-либо собственность – в том числе и сами сторонники реформы, – должен был бы внести в виде налога сумму, пропорциональную стоимости своей собственности в данный момент. Я удивляюсь, почему реформаторам не приходит в голову, что, именно поскольку предлагаемый принцип исчисления справедлив только для случаев разовой выплаты, его невозможно сделать справедливой основой постоянного налога. Когда каждый платит только однажды, ни одно лицо не платит чаще другого, и пропорциональное обложение, справедливое в данном конкретном случае, не может быть справедливым в ситуации, когда одному приходится платить только один раз, а другому – несколько раз. Однако случаи подобного рода действительно встречаются в жизни. С постоянных доходов налог уплачивается настолько чаще, чем с временных, насколько продолжительность «бессрочного» получения дохода превосходит определенный или неопределенный отрезок времени, составляющий продолжительность жизни или тех лет, в течение которых имеет место обусловленное получение дохода.
14 [Этот абзац впервые включен в 5-е издание (1862 г.).]
15 Всякие попытки доказать необходимость снижения ставки налогов на доходы, получаемые в течение определенного срока, короче говоря, попытки доказать, что пропорциональный налог не является таковым, явно абсурдны. За ними стоят не математические расчеты, а человеческие потребности и эмоции.16 Обложение временного дохода по пониженной ставке должно производиться не потому, что его получатель располагает меньшими средствами, а потому, что у этого человека гораздо большие потребности.
15 [Добавлено во 2-е издание (1819 г.).]
16 [Добавлено в 3-е издание (1852 г.) с формулировкой «гораздо больше запросы», замененной в 5-м издании формулировкой «гораздо большие потребности».]
Несмотря на номинальное равенство доходов, лицо А, получающее 1 тыс. ф. ст. в год, не может с той же легкостью выплачивать ежегодно 100 ф. ст., с какой это делает лицо В, получающее точно такую же сумму с наследуемой собственности. Как правило, в отношении дохода А предъявляются требования, которые отсутствуют в отношении дохода В. А необходимо сберегать часть средств для детей или кого-либо другого, а если речь идет о жалованье или доходах лиц свободных профессий, приходится обычно дополнительно откладывать часть средств на собственную старость, в то время как В может тратить получаемый доход целиком без всякого ущерба для своего положения в старости и этот доход будет в прежнем количестве поступать другим лицам после смерти В. Если А необходимо с учетом перечисленных нужд откладывать из дохода 300 ф. ст., то изъять у него 100 ф. ст. в виде подоходного налога – значит изъять 100 ф. ст. из 700, поскольку изъятие должно происходить из той части средств, которая может быть использована на нужды его личного потребления. Если бы можно было разделить сумму налога пропорционально суммам затрат и сбережений и вычесть 70 ф. ст. из суммы, идущей на нужды потребления, и 30 ф. ст. – из суммы ежегодных сбережений, тогда его единовременные потери оказались бы пропорционально равными потерям В. При этом, как следствие уплаты налога, его дети и собственная старость были бы обеспечены хуже. Сумма капитала, накопленного на эти цели, сократилась бы на одну десятую, а меньший доход с меньшей суммы капитала, перейдя к детям, был бы вторично обложен подоходным налогом, в то время как наследники лица В оказались бы обложенными налогом всего один раз. Следовательно, принцип равного налогообложения с точки зрения единственно правильного критерия – равенства ущерба – требует, чтобы лицо, не располагающее иными средствами для обеспечения собственной старости или обеспечения тех, кто от него зависит, кроме сбережений от доходов, должно получить налоговую скидку с той части доходов, которая действительно и добросовестно используется для названных целей.
17 Если можно было бы положиться на сознательность налогоплательщиков или принять достаточно действенные дополнительные меры для обеспечения достоверности их налоговых деклараций, то наиболее подходящим способом исчисления подоходного налога было бы обложение расходуемой части доходов и освобождение от него средств, составляющих сбережения. Ведь сбереженные и инвестированные средства (а сбережения, как правило, инвестируются) будут впоследствии обложены налогом на сумму приносимого дохода в виде процентов или прибыли, не смотря на то что они уже облагались налогом как часть основной суммы. Таким образом, если сбережения не освобождаются от обложения, плательщикам приходится платить дважды подоходный налог с накопленных средств и всего один раз – с суммы непосредственно израсходованных средств. Тот, кто тратит целиком свой доход, выплачивает 7 шилл. с каждого фунта, или примерно 3 %, в виде налога, и ни пенса больше. Однако если часть годового дохода будет сэкономлена и потрачена на приобретение ценных бумаг, то, помимо 3 %, уже уплаченных с основной суммы, в связи с чем соответственно сокращается доход в виде процентов на капитал, ежегодно придется выплачивать такую же долю и с суммы процента, что равнозначно повторной единовременной уплате налога с основной суммы. Следовательно, в то время как с суммы непроизводительных затрат выплачивается всего 3 % налога, с суммы сбережений выплачивается 6 %, или, точнее, 3 % с общей суммы и еще 3 % с оставшихся 97 %. Возникающая разница в налогообложении отрицательно воздействует на бережливость и экономию. Она не только неразумна, но и несправедлива. Облагать налогом инвестированную сумму, а затем и выручку от инвестиции – значит дважды взимать налог с одной и той же части средств плательщика. Вложенные средства и проценты по ним не могут представлять собой самостоятельные элементы его собственности. Это одна и та же часть средств, учтенная дважды. Если плательщик имеет доход в виде процентов, значит, он воздерживается от использования основной суммы своих средств. Если он тратит основную сумму, то не получает процентов. И тем не менее, поскольку он может действовать любым из этих двух способов, его облагают налогом, будто он делает одновременно и то и другое и одновременно пользуется выгодами от экономии средств и их затрат.
17 [Этот абзац впервые включен в 3-е издание (1852 г.) вместо следующего отрывка, сначала перенесенного в сноску, а с 5-гo издания (1862 г.) исключенного вообще:
«Я говорю о действительном использовании, ибо (как уже отмечалось в отношении дохода, не превышающего суммы, необходимой для поддержания существования) на освобождение от налога в силу предполагаемой необходимости никоим образом не должны претендовать лица, практически от нее избавившиеся. В данном случае допустимо одно исключение – налоговым инспекторам следовало бы разрешать плательщику вычитать из суммы доходов все добросовестно произведенные им платежи по страхованию жизни. Однако это исключение не распространяется на случаи, требующие особого рассмотрения, а именно на лиц, чья жизнь не может быть застрахована, а также на сбережения, предназначенные для обеспечения старости. В последнем случае можно, пожалуй, выйти из положения, разрешив вычитать из облагаемой суммы доходов все платежи за приобретение отсроченных аннуитетов, а в первой ситуации – предоставлять скидку с подоходного налога, эквивалентную действительно инвестированным средствам и средствам, переданным государственному должностному лицу для инвестирования в ценные бумаги и подлежащим возврату только на основе завещания или прав наследования. Сумма скидки с налога на которую начисляются проценты непосредственно со дня вклада, засчитывается (с целью предотвращения злоупотреблений) в качестве задолженности, подлежащей первоочередному погашению за счет вклада, до выплаты всех прочих долгов. Однако при наличии достаточных доказательств об уплате всех долгов из других источников удержание из вклада не производится. Я высказываю данные предложения, с тем чтобы их могли рассмотреть те, кто обладает опытом, позволяющим выявить трудности практического характера».]
18 В качестве возражения против освобождения от налогообложения сбережений настойчиво выдвигается мысль о том, что законодательство не должно путем необоснованного вмешательства нарушать естественную конкуренцию между стимулами, способствующими сбережению, и стимулами, вызывающими стремление к расходованию имеющихся средств. Но мы уже видели, что принимаемые законы нарушают эту естественную конкуренцию, когда они не способствуют накоплению, предусматривая установление налога на сбережения. В любом случае, как только сбережения инвестируются, с них взимается полная сумма налога. Вот почему на этой стадии их необходимо освободить от налога, иначе налог на эти средства будет взиматься дважды, тогда как деньги, затраченные на непроизводительное потребление, подвергаются налогообложению всего один раз. Выдвигается также возражение, что поскольку богатые располагают наибольшими возможностями для сбережений, то любая привилегия для сбережений будет означать преимущество для богатых за счет бедных. Я считаю, что они получают преимущество только в той мере, в какой они ради производительных инвестиций отказываются отличного использования своих богатств, от применения доходов с щелью удовлетворения собственных потребностей, благодаря чему эти средства идут не на их личное потребление, а распределяются в виде заработной платы среди бедняков. Если это означает предоставление привилегий богатым, хотелось бы знать, какая другая налоговая система могла бы считаться благоприятной для бедняков.
18 [Этот абзац впервые включен в 5-е издание (1862 г.).]
19 Ни один вид подоходного налога, распространяющийся на сбережения, не является по-настоящему справедливым. Любая система, при которой налог взимается и со сбережений, не должна даже ставиться на обсуждение, если предусмотренные формы отчетности о доходах и документация дают возможность применять правила об освобождении от налогов для всевозможных махинаций путем экономии за счет получения кредитов или расходования в последующем году средств, которые в качестве сбережений освобождаются в текущем году от налога. Если эту трудность удастся преодолеть, трудности и сложности, обусловленные различиями требований в отношении временных и постоянных доходов, исчезнут сами собой, по скольку будут отсутствовать возможности для обоснования снижения налоговых ставок на временные доходы, у получателей которых появится стимул к осуществлению больших сбережений, а их претензии будут удовлетворены в результате освобождения от налогов на эти сбережения. Если же не удастся создать систему, позволяющую обеспечить освобождение от налогов действительно накопленных средств, исключив при этом возможность злоупотреблений, то в интересах справедливости при определении налоговых ставок придется решать вопрос о том, какими должны быть сбережения у налогоплательщиков, принадлежащих к разным классам. Вероятно, установить это можно будет только с помощью приблизительного метода, предусматривающего использование двух различных норм обложения. Большие трудности встретятся при учете разницы в продолжительности сроков поступления доходов, а чаще всего при оценке пожизненных доходов, поскольку различия в возрасте и состоянии здоровья отдельных лиц окажутся столь многообразными, что их будет просто невозможно надлежащим образом учесть. Вероятно, придется удовлетвориться единой нормой на все доходы от наследства и отдельно – на все доходы, поступление которых неизбежно прекращается со смертью индивидуума. При определении пропорции между этими двумя ставками всегда будет присутствовать некий элемент произвольности. Возможно, скидка в 1/4 в пользу пожизненных до ходов не вызовет наряду с другими вероятными предложениями особых возражений, ибо будет считаться, что 1/4 пожизненного дохода применительно в среднем к различиям в возрасте и состоянии здоровья явится достаточной для накопления сбережений в пользу наследников или для обеспечения собственной старости*.
19 [Этот текст до слов об использовании «двух различных ставок взноса» впервые включен в 3-е издание (1852 г.). Далее текст соответствует первоначальному тексту (1848 г.).]
* [1862 г.] Хаббард, первый законодатель-практик, предпринявший попытку пересмотра подоходного налога на основе принципов абсолютной справедливости и выдвинувший тщательно продуманный план, который так полно воплотил в себе идеи справедливого определения налоговых ставок, что, вероятно, можно будет изыскать пути его практической проверки, предлагает освобождать от налогообложения не 1/4, а 1/3 доходов от промышленной деятельности и доходов лиц свободных профессий. Он определяет эту норму на том основании, что вопреки всем соображениям о предполагаемом уровне сбережений промышленников и лиц свободных профессий имеющаяся в его распоряжении информация убедительно доказывает, что в среднем представители этих классов экономят 1/3 своих доходов, что значительно больше уровня сбережений других классов. «На долю сбережений из доходов, полученных от инвестированной собственности (замечает Хаббард), приходится порядка 1/10. На долю сбережений от производственной деятельности – примерно 4/10. Подлежащие обложению суммы каждого из этих двух видов доходов практически равны, а поэтому для упрощения расчетов из каждой суммы вычитают 1/10 часть, а затем сокращают оценочную сумму доходов от производственной дел тельности на 3/10, т. е. на 1/3». Проект отчета (р. XIV. Report and Evidence of the Committee (1861). Подобная оценка неизбежно в большой мере опирается на предположение, однако, поскольку ее справедливость может быть доказана, она является надежной основой для практических выводов Хаббарда.
[1848 г.] Касаясь данной темы, некоторые авторы, в том числе Милль в своих «Элементах политической экономии» и Маккуллох в своей работе «Налогообложение», утверждают, что от налогообложения следует освобождать такую часть дохода, чтобы можно было застраховать жизнь его владельца на сумму, которая позволила бы обеспечить его наследникам постоянный доход, равный тому, что он резервирует для себя. Именно в этом случае владелец наследуемой собственности может вообще не прибегать к экономии. Другими словами, текущая капитализированная стоимость временных доходов должна достигать текущей стоимости постоянных наследуемых доходов и облагаться налогом из этого расчета. Если бы владельцы пожизненных доходов действительно экономили столь большую часть своих доходов, я с радостью предоставил бы им освобождение от налога на всю сумму, поскольку если бы удалось выработать соответствующие практические пути и способы, я освободил бы от налога все сбережения. Но я не могу признать за такими владельцами права требовать освобождения от налогов на том основании, что им приходится экономить эту сумму. Владельцев пожизненных доходов вовсе не принуждают отказываться от их расходования ради того, чтобы оставить всем поколениям своих наследников независимый источник доходов, равный их собственному временному доходу. Никто даже и не помышляет об этом. И уж конечно, никто не требует и не ожидает от лиц, чьи доходы являются плодами их личных усилий, чтобы они навсегда оставили потомкам, от которых не потребуется никаких усилий, те же доходы, какими пользовались сами. Все, что они обязаны сделать даже для собственных детей, – это создать им условия, при которых они имели бы благоприятные возможности самостоятельно зарабатывать себе на жизнь. Однако исполнить свое законное стремление отказать что-то в пользу детей или других лиц эти люди могут только в том случае, если будут откладывать часть дохода, тогда как владельцам наследуемой собственности не приходится этого делать. Эта явная несправедливость в отношении владельцев одинаковых по размерам доходов должна быть в разумных пределах учтена при определении уровня налогообложения, с тем чтобы потери обоих плательщиков оказались практически равнозначными.
Как отмечалось ранее, часть чистой прибыли лиц, занимающихся предпринимательством, можно рассматривать в качестве специфической формы постоянного процента на капитал, а остальное – вознаграждением за умение и затраты труда по выполнению функций управления и контроля. Тот доход, который превышает проценты на капитал, зависит от продолжительности жизни предпринимателя и даже от длительности его предпринимательской деятельности, потому вполне справедливым является освобождение этой части дохода от налогообложения в той мере, как это имеет место в отношении срочных доходов. 20 Из-за того что получение такого излишка не гарантировано, мне кажется, было бы оправданным требование о его освобождении от налога. Доход, который в силу обычных превратностей судьбы может быть целиком потерян, а то и превратиться в убыток, воспринимается владельцем совсем не так, как постоянный годовой доход в 1 тыс. ф. ст., хотя в среднем за ряд лет он тоже может быть равным 1 тыс. ф. ст. в год. Если облагать налогом 2/4 суммы пожизненных доходов, то налог на прибыли от производственной деятельности за вычетом процентов на капитал должен не только относиться лишь к 3/4. суммы этих прибылей, но и его ставка должна быть понижена. Видимо, было бы справедливым освобождение от налогов 1/4 части полной суммы доходов, включая проценты.
20 [Заключительная часть этого абзаца впервые появилась в 3-м издании (1852 г.). В первоначальном тексте было сказано: «одну половину чистой прибыли предпринимателей можно, вероятно, считать процентами на капитал... а другую – рассматривать в качестве вознаграждения» и т. д. Абзац, заканчивался следующим образом: «Поэтому при налогообложении прибылей можно было бы пользоваться промежуточной ставкой, когда с одной половины чистого дохода налог взимается по высокой шкале, а с другой – по низкой».]
Таковы основные, наиболее часто встречающиеся случаи, вызывающие затруднения в трактовке принципа равного налогообложения. Разумный подход, как мы видели в предшествующем примере, состоит в том, что люди должны облагаться налогом не пропорционально имеющейся у них собственности, а пропорционально количеству средств, которые они могут позволить себе истратить. Тот факт, что мы не можем последовательно руководствоваться этим принципом во всех случаях, не является основанием для его опровержения. Человек, получающий доход только от своей деятельности и имеющий слабое здоровье либо имеющий большое количество иждивенцев, если хочет обеспечить их после своей смерти, должен экономить гораздо строже, чем человек, получающий такой же доход, но обладающий крепким здоровьем и не имеющий больших обязанностей по материальному обеспечению других людей. Если же согласиться, что налоговая система не может учитывать подобных различий, то возникают возражения против выделения каких-либо специфических особенностей в доходах, равных по своей абсолютной величине. Но трудности достижения идеальной справедливости вовсе не говорят о том, что мы не должны, насколько это возможно, стремиться к ней. Хотя человеку, которому предстоит получать фиксированный доход всего лишь в течение пяти лет, покажется несправедливым освобождение от налога в таких же границах, как и человека, который должен получать свой доход в течение 20 лет, все-таки это лучше, чем если бы ни один из них не получил бы никакого освобождения21.
21 [За время, прошедшее с момента последней переработки этой главы и до момента выхода в свет настоящего издания (1909 г.), в применении подоходного налога произошли важные изменения:
(1) Распространение системы скидок, по существу, превратило этот налог в прогрессивный для доходов, не превышающих 700 ф. ст.
(2) Было разрешено исключить из облагаемой суммы действительно уплаченные взносы по страхованию жизни в размерах не свыше шестой части от суммы дохода.
(3) Было введено разграничение между «доходами от производственной деятельности» и «непроизводительными доходами», и первые из них стали облагаться налогом по пониженной ставке.]
§ 5. Прежде чем закончить рассмотрение вопроса о справедливом налогообложении, я должен заметить, что в ряде случаев могут иметь место исключения, продиктованные наиболее широкой трактовкой исходного принципа равной для всех справедливости. Предположим, что мы имеем дело с доходом, постоянно возрастающим без каких бы то ни было усилий или жертв со стороны владельцев, т. е. такие владельцы составляют общественный класс, обогащающийся в силу естественного хода событий при полной пассивности со стороны его членов. В этом случае не будет никакого подрыва принципов, на которых основывается частная собственность, если государство начнет присваивать себе целиком или частично такое дополнительное богатство. Это не будет изъятие в прямом смысле. Просто созданный волей обстоятельств прирост богатства используют в интересах общества и не позволяют ему превратиться в незаработанный придаток к богатствам определенного класса.
Точно такое же положение имеет место и в отношении ренты. Обычно прогресс общества, богатство которого возрастает, способствовал во все времена росту доходов землевладельцев, предоставляя в их распоряжение все большую долю общественного богатства без всяких усилий или затрат с их стороны. Они богатели как бы во сне, не работая, не рискуя, не экономя. Какое право имеют они на подобное увеличение богатств, если исходить из всеобщего принципа социальной справедливости? В чем были бы они ущемлены, если бы общество с самого начала оставило за собой право облагать стихийный рост ренты налогом по самой высокой ставке, диктуемой финансовыми потребностями? Я признаю, что было бы несправедливо являться в каждое отдельное поместье и отбирать появившиеся там избыток ренты, ибо было бы невозможно выявить разницу между случаями, когда он возникал исключительно в силу сложившегося в обществе положения, и теми случаями, когда причинами его появления было умение его владельца и произведенные им затраты. Единственно приемлемый подход состоит в выработке единого всеобщего критерия. Первым шагом должна стать оценка всех земель в стране. При существующей стоимости земли она должна быть освобождена от налога, но по прошествии определенного времени, в течение которого возрастает численность населения и увеличится общественный капитал, можно будет приблизительно определить степень естественного возрастания ренты по сравнению с первоначальной оценкой. При этом в некоторой мере в качестве критерия можно пользоваться средней ценой сельскохозяйственной продукции. Если эта цена выросла, наверняка возросла и рента, причем (как было показано выше) темпы роста ренты выше темпов роста цены. На основе этих и прочих данных можно приблизительно установить, насколько возросла стоимость земли под влиянием естественных факторов. Тогда при введении всеобщего земельного налога, ставку которого для предупреждения ошибок следует устанавливать значительно ниже полученной оценки, будет иметься уверенность, что налогообложение не затронуло прироста доходов, явившегося результатом затрат капитала или трудолюбия и усердия владельца земли.
Но даже если справедливость взимания налога с дополнительной ренты не вызывает сомнений и общество открыто заявило о сохранении за собой такого права, то не само ли общество отказалось от этого права, не применяя его на практике? Разве те, кто покупал на протяжении последних ста с лишним лет землю, например в Англии. Оплачивали ее не только с учетом стоимости текущего дохода, но и с учетом возможностей его роста, исходя из достоверного предположения, что налог с такого дохода будет взиматься в той же пропорции, что и с других видов доходов? Подобное соображение, если оно и справедливо, для отдельных стран имеет различную степень обоснованности в зависимости от того, в какой мере общество позволило предать забвению это, несомненно, принадлежавшее ему в прошлом право. В большинстве стран Европы всегда помнили о праве на изъятие какой-либо части земельной ренты при помощи налогов в случае возникновения острой необходимости. В некоторых частях континента земельный налог составляет значительную часть государственных доходов и, по общему мнению, тенденция к его увеличению или уменьшению всегда возникала вне всякой зависимости от других налогов. В этих странах никто не может утверждать, будто стал землевладельцем, обладая полной уверенностью, что ему никогда не придется платить повышенного земельного налога. В Англии земельный налог остается неизменным с самого начала прошлого века. Последний законодательный акт в отношении этого налога предусматривал его сокращение. И хотя впоследствии в стране происходил огромный рост ренты не только в результате роста сельскохозяйственного производства, но и в связи с развитием городов и увеличением строительства, засилье землевладельцев в законодательных органах не позволило обложить совершенно оправданным налогом весьма существенную часть дополнительно полученной ренты, которая не была заработана землевладельцами и носила для них случайный характер. Мне кажется, что надежды получателей этого дохода были в достаточной мере учтены, поскольку вся сумма прироста, накопившаяся за столь долгое время благодаря всего лишь естественному праву, без всяких усилий и жертв, охраняется как святыня от введения специфического налога. Я не вижу причин для возражений против введения особого налога на дополнительную ренту в будущем хоть с сегодняшнего для или любой другой даты, когда законодатели сочтут нужным начать проведение этого принципа в жизнь. При этом не будет проявлено никакой несправедливости по отношению к землевладельцам, если земля будет оцениваться по существующей рыночной цене, в которую входит и приведенная стоимость всех ожидаемых в будущем доходов от нее. Применительно к подобному налогу наиболее надежным критерием был бы не рост ренты или цены на хлеб, а общий рост цены на землю. Было бы несложно поддерживать ставку налога на таком уровне, чтобы рыночная стоимость земли опустилась ниже первоначальной оценки, и если не превышать этого уровня, то независимо от размеров налога по отношению к владельцам не будет допущено никакой несправедливости.
§ 6. Что бы, однако, ни думали о том, законно ли превращать государство в будущем в одну из сторон, участвующих в распределении любого увеличения ренты, происходящего в результате воздействия естественных факторов, существующий ныне земельный налог (который у нас в стране, к сожалению, очень мал) должен рассматриваться не в качестве налога, а в качестве арендной платы, взимаемой в пользу общественности, поскольку речь идет о доле ренты, с самого начала зарезервированной государством, о доле, которая никогда не принадлежала землевладельцам и никогда не составляла части их прибыли. Поэтому подобное изъятие не может рассматриваться в качестве составной части общей системы налогов и служить основанием для сокращения ставки любого другого справедливо взимаемого с землевладельца налога. Иначе и десятину можно было бы рассматривать как налог на землевладельцев, иначе и в Бенгалии, где государство, имея право распоряжаться всей суммой земельной ренты, отдало ее 1/10 часть налогоплательщикам, оставил себе остальные 9/10, можно было бы считать эти 9/10 несправедливым и неоправданным налогом. Владение частью ренты еще не означает законного права человека на ее остальную часть, которой его якобы злонамеренно лишают. Первоначально землевладельцы облагали свои поместья феодальными податями, по сравнению с которыми сегодняшний земельный налог ничтожно мал и от которых можно было откупиться, заплатив гораздо большую цену. Все, покупавшие землю после появления земельного налога, приобретали ее уже обремененной этим налогом. Поэтому не может быть и речи о том, чтобы считать его платой, взимаемой с современного племени землевладельцев.
Замечания эти относятся к земельному налогу только в той мере, в какой он сохраняет свой специфический характер, а не представляет собой просто способ изъятия у землевладельцев равнозначной части того, что государство получает и от других классов. Во Франции, например, существуют [1848 г.] специфические налоги на другие виды денежного имущества (mobilier and patente), и если предположить, что земельный налог есть не что иное, 1-шк их эквивалент, то полностью исчезает основание для утверждения о том, что государство сохранило за собой право на арендную плату за землю. Поскольку с дохода, извлекаемого из пользования землей, издавна производятся удержания на общественные нужды, причем удерживается большая часть по сравнению со ставками налогов на другие виды доходов, дополнительные удержания являются, в сущности, не налогом, а реализацией права частичной собственности на землю, сохраняемого государством за со бой. В Англии нет каких-либо специфических налогов на другие классы, нет налогов, которые соответствовали бы земельному налогу или преследовали цель обеспечить равное положение этих классов по отношению к такому налогу. Таким образом, в целом он, по существу, является не налогом, а арендной платой, как если бы государство удержало для себя не часть ренты, а часть земли. Землевладельца это обременяет не больше, чем собственность одного совладельца обременяет другого. В связи с этими удержаниями землевладельцы не имеют права на какую-либо компенсацию и не могут требовать, чтобы изъятые суммы засчитывались как часть налогов. Продолжение подобной практики на существующей ныне основе ни коим образом не нарушает принципа равного налогообложения*. Ниже, разбирая проблему косвенного налогообложения, мы рассмотрим, в какой мере и с какими изменениями принцип равенства применим в этой области.
* [1849 г.] Эти же замечания применимы, очевидно, и по отношению к тем местным налогам, о специфическом воздействии которых на земельную собственность так много говорят последние из оставшихся протекционистов. Поскольку многие из таких налогов существуют уже давно, их следует рассматривать как традиционное удержание или резервирование части ренты на общественные нужды. Любые недавно внесенные дополнения служат либо интересам владельцев земельной собственности, либо вызваны к жизни по вине самих землевладельцев. И в том, и в другом случае у них нет никаких справедливых причин для недовольства.
§ 7. Помимо изложенных выше принципов, иногда пользуются еще одним общим принципом налогообложения, который состоит в том, что налог должен взиматься с доходов, а не с капитала. Чрезвычайно важно, чтобы налогообложение не наносило ущерба национальному капиталу. Однако, когда такой ущерб все же имеет место, он является не столько результатом какой-либо конкретной налоговой системы, сколько результатом чрезмерных масштабов налогообложения. Излишнее налогообложение способно разорить самую трудолюбивую общину, особенно когда налоги в какой-то мере произвольны, т. е. либо когда плательщик не уверен, сколь большую или сколь малую сумму ему позволят сохранить, либо когда налог установлен таким образом, что это наносит ущерб трудолюбию и экономии. Но если избежать этих ошибок и установить налоги на уровне, не превышающем наиболее высоких ставок, существующих в настоящее время в странах Европы, будет исключена опасность того, что налогообложение лишит страну части ее капитала.
Ни одна фискальная система не в состоянии обеспечить положение, при котором налоги выплачивались бы только за счет доходов, совершенно не затрагивая капитала. Нет ни одного налога, которого не приходилось бы частично выплачивать из тех средств, которые можно было бы сберечь. Любые средства, полученные в результате освобождения от налога, не могут быть израсходованы целиком, без сохранения какой-то их части в виде дополнительного капитала. Следовательно, все налоги в определенном смысле частично выплачиваются из капитала, а в бедной стране вообще невозможно ввести ни одного налога, который не сдерживал бы роста национального богатства. Однако в стране, располагающей значительным количеством капитала, где сильно стремление к осуществлению сбережений, подобные последствия налогообложения почти не ощущаются. Когда увеличение капитала достигает стадии, на которой без дальнейших усовершенствований в сфере производства его возрастание должно прекратиться, и рост капитала настолько превышает те границы, которые обусловлены такими усовершенствованиями, что получить прибыль выше минимального уровня можно только за счет вывоза капитала или в связи с очередным изъятием капитала в результате торгово-промышленного кризиса, то в подобной ситуации налоги имеют такие же последствия, как, и экспорт капитала либо его уничтожение под воздействием кризиса, – они создают возможности для последующего накопления.
В силу указанных обстоятельств я ни в какой мере пе могу согласиться с возражениями против налогов на на следуемую собственность в богатых странах, выдвигаемыми на том основании, будто они представляют собой налоги на капитал. Совершенно очевидно, что так оно и есть. Как отметил Рикардо, если у человека изъять 100 ф. ст. в виде налога на дом или вино, он наверняка сэкономит эту сумму или часть ее, переселившись в дом подешевле, начав потреблять меньше вина или сократив другие виды расходов. Но если изъять у него такую сумму в связи с тем, что он получил наследство в 1 тыс. ф. ст., этот человек будет считать, что получил всего 900 ф. ст., и у него не возникнет особого стремления – возможно, такое стремление даже уменьшится – к большей, чем обычно, экономии. Таким образом, налог выплачивается полностью за счет капитала, и в ряде стран подобная ситуация вызвала бы серьезные возражения. Но прежде всего они оказались бы несостоятельными в отношении страны, где государство является должником и направляет часть своих доходов на уплату задолженности, поскольку налоговые поступления, использованные подобным образом, все равно остаются капиталом, просто переходя из рук налогоплательщика в руки владельца капитала. Кроме того, подобные возражения никогда не могут быть применены к стране, где происходит быстрый рост национального богатства. В такой стране средства, изымаемые каждый год даже при очень высоком налоге на наследуемую собственность, составляют незначительную часть общего прироста капитала и их изъятие лишь освобождает место для экономии равноценной суммы. Если же эти средства не будут изъяты, то возникнут препятствия для осуществления сбережения такой суммы или накопленные деньги придется вывезти для инвестирования за рубежом. О стране, которая, подобно Англии, накапливает капитал не только для себя, но этим капиталом пользуется добрая половина мира, можно сказать, что она покрывает все свои государственные расходы за счет наличного избытка капитала и что в настоящее время ее богатство, вероятно, столь же велико, как если бы в ней совершенно отсутствовали налоги. В Англии посредством налогообложения изымается часть средств, но не тех, что предназначены для нужд производства, а тех, что расходуются на приобретение источников наслаждения жизнью.
Дело в том, что если бы та часть денег, которую их владельцам приходится выплачивать в виде налогов, оставалась у них, то они расходовали бы их на обеспечение своей праздности или удовлетворение до сих пор не удовлетворявшихся потребностей или стремлений.
§ 1. Налоги бывают либо прямыми, либо косвенными. Прямой налог – это налог, взимаемый непосредственно с лиц, в отношении которых изъятие средств является обязательным или желательным. Косвенные налоги взимаются с какого-либо лица, исходя из предположения, что оно сумеет возместить себе соответствующие затраты за счет другого лица. К таким налогам относятся, например, акцизные сборы и таможенные пошлины. Изготовитель или импортер товара обязан уплатить за него налог, но таким образом, чтобы выплачиваемая сумма не изымалась из его собственных средств, а распределялась между потребителями товара, которые должны возместить ему целиком эту сумму путем уплаты соответствующей наценки.
Прямыми налогами облагаются либо доходы, либо расходы. Большинство налогов на расходы являются косвенными, но существуют и прямые, налагаемые не на изготовителя или продавца предмета торговли, а непосредственно на потребителя. Например, налог на дом, если он взимается с лица, снимающего этот дом, а обычно дело обстоит именно так, является прямым налогом на расходы. Если же обложению подвергается тот, кто построил этот дом, или его владелец, налог становится косвенным. Налог на окна есть прямой налог на расходы, равно как и налоги на лошадей и экипажи и прочие так называемые прямые налоги на собственность.
Источниками доходов являются рента, прибыли и заработная плата. Сюда относятся любые виды поступлений, за исключением подарков и награбленного добра. Каждый из этих трех видов доходов может облагаться особым налогом, либо может существовать единый налог для всех видов. Рассмотрим особенности налогообложения, определяемые различными источниками доходов.
§ 2. Налог, взимаемый с ренты, целиком и полностью выплачивается землевладельцем, у которого нет никаких возможностей переложить это бремя на кого-нибудь другого. Такой налог по отражается ни на стоимости, ни на цене сельскохозяйственной продукции, которые определяются издержками ее производства в самых неблагоприятных условиях, а в подобных условиях, как мы неоднократно отмечали, рента не выплачивается. Поэтому налог на ренту, очевидно, имеет лишь однозначный результат. Происходит изъятие определенной суммы у землевладельца, которая передается государству.
Однако, если быть совершенно точным, данное положение справедливо лишь в отношении ренты, возникающей в результате воздействия естественных факторов или осуществления усовершенствований арендаторами земли. Когда землевладелец проводит в жизнь усовершенствования, повышающие производительную силу земли, он получает за это вознаграждение в виде дополнительных выплат со стороны арендатора, и эти выплаты, являющиеся для землевладельца не чем иным, как прибылью на капитал, сливаются воедино с рентой. Поэтому для арендатора подобные выплаты представляют собой неотъемлемую составную часть ренты. Аналогичным образом дело обстоит и в отношении законов экономики, определяющих размер ренты. Если налоги на ренту затронут эту ее часть, землевладельцы лишатся стимула для проведения усовершенствований; но из этого вовсе не следует, что в результате возрастет цена сельскохозяйственной продукции. Те же самые усовершенствования могут быть проведены за счет капитала арендатора или даже с помощью капитала землевладельца, отданного в кредит арендатору, при условии если землевладелец готов предоставить ему столь долгий срок аренды, что до его истечения арендатор сумеет компенсировать все свои затраты. Часто препятствия, затрудняющие проведение в жизнь усовершенствований наиболее предпочтительным для людей способом, исключают осуществление этих усовершенствований вообще. С этой точки зрения налог на ренту был бы нецелесообразным, если не предусмотреть возможности освобождения от него той части номинальной ренты, которая может рассматриваться в качестве прибыли землевладельца. Однако для того, чтобы выступить против подобного налога, такой довод не является необходимым. Любой особый налог на доходы любого класса противоречит принципу справедливости и равносилен частичной конфискации, если ему не противостоят аналогичные налоги на остальные классы.
Я уже рассмотрел обстоятельства, в силу которых являются несостоятельными возражения против налога, не затрагивающего существующей ренты и ограниченного лишь изъятием доли предполагаемого прироста, обусловленного естественными факторами. Но даже и в этом случае не будет достигнута справедливость, если не будет предложена в качестве альтернативы рыночная цена земли. Когда же налог на ренту не является чем-то исключительным, а существуют равнозначные налоги на другие виды доходов, то возражения, основанные на том, что он затрагивает прибыль, связанную с осуществлением усовершенствований, представляются менее убедительными, поскольку, раз и прибыли, и рента облагаются налогом, значит, с прибыли, принимающей форму ренты, должна взиматься соответствующая доля, как и со всех прочих ее видов1. Но поскольку в силу изложенных выше соображений прибыли должны облагаться меньшим налогом по сравнению с собственно рентой, речь идет не о полном снятии таких возражений, а лишь об их меньшей состоя тельности.
1 [конец абзаца впервые включен в 4-е издание (1857 г.).]
§ 3. Подобно налогу на ренту, налог на прибыли должен, по крайней мере на начальном этапе, целиком воздействовать непосредственно на плательщика. Поскольку все прибыли в одинаковой степени подлежат обложению, оказывается невозможным уклониться от его уплаты путем перемены рода занятий. Если бы налогом облагались прибыли, получаемые в каком-либо отдельном виде производительной деятельности, то налог означал бы фактически увеличение издержек производства, а соответственно и увеличение стоимости и цены изделия. А это в свою очередь приводило бы к изъятию средств, выплачиваемых в виде налога, у потребителей товара и освобождению от налога получателей прибыли. В то же время универсальный и одинаковый налог на все виды прибылей не оказал бы никакого отрицательного воздействия на общий уровень цен и на первом этапе изымался бы исключительно у капиталистов.
Однако существуют и более отдаленные последствия, которые необходимо учитывать, если речь идет о богатой и процветающей стране. Когда количество накопленного капитала оказывается столь огромным, а ежегодная норма накопления столь высокой, что только вывоз капитала или постоянные усовершенствования в производстве удерживают страну от перехода в стационарное состояние ни одно обстоятельство, способствующее реальному снижению нормы прибыли, не может не иметь решающего воздействия на отмеченные явления. Влияние это может сказываться по-разному. Сокращение прибылей и вытекающие отсюда трудности, связанные с накоплением богатства или получением средств к существованию путем использования капитала, могут явиться стимулом к совершению и внедрению изобретений. При значительном ускорении внедрения в производство усовершенствований, которые к тому же прямо или косвенно ведут к удешевлению любых товаров, обычно потребляемых работниками, прибыли могут возрасти, причем возрасти настолько, чтобы компенсировать все выплаты, связанные с налогами. В этом случае налог был бы получен без нанесения ущерба кому бы то ни было. Соответственно, и возможно даже в гораздо большем масштабе, возрос бы и продукт страны. Однако даже и в этом случае налог должен рассматриваться как выплата из прибыли, поскольку, если его отменить, то наибольшую выгоду извлекут именно получатели прибылей.
Но хотя искусственное изъятие части прибылей способствовало бы ускорению внедрения в производство разного рода усовершенствований, в действительности могло бы оказаться, что никаких значительных усовершенствований не произошло или внедрены только такие, которые вовсе не приводят к повышению общего уровня прибылей или не обеспечивают покрытия сумм, изъятых в виде налога. В подобной ситуации норма прибыли приблизится к практическому минимуму, к которому она постоянно стремится, и снижение дохода на капитал либо решительным образом задержит процесс дальнейшего его накопления, либо вызовет вывоз за границу или потерю из-за неприбыльных спекулятивных операций значительно большей, чем раньше, доли ежегодного прироста капитала. При первоначальном введении налога он целиком и полностью изымается из прибыли. Однако это приводит к тому, что уменьшается прирост капитала на сумму такого изъятия и тем самым предупреждается равноценное снижение прибыли в результате падения ее нормы. Поэтому для любого периода в 10 или 20 лет разница между действительной прибылью и той, которая могла бы быть получена при отсутствии налога, становилась бы все меньше, пока наконец не исчезла бы вообще и уплата налога не осуществлялась бы целиком либо за счет работника, либо землевладельца. Реальные последствия налога на прибыли заключаются в том, что в любой данный период в стране оказывается меньшее количество капитала и снижается общий объем производства, а также происходит более бы строе достижение стационарного состояния при невысоком уровне национального богатства. Возможно, налог на прибыли вызовет даже уменьшение имеющегося в стране количества капитала. Если норма прибыли уже достигла своего практического минимума, т. е. находится на уровне, когда вся доля годового прироста капитала, которая могла бы вызвать тенденцию к снижению прибыли, изымается либо путем вывоза за границу, либо в результате спекулятивных операций, то при введении налога, способствующего дальнейшему снижению прибылей, те же причины, которые свели на нет прирост, вероятно, обусловят и уничтожение части наличного капитала. Следовательно, налог на прибыли при существующем в Англии состоянии капитала и накопления наносит огромный ущерб национальному богатству. Подобное последствие будет сказываться не только в случае введения специального – а значит, не справедливого по существу – налога на прибыли. Уже тот факт, что на прибыли приходится часть тяжелого налогового бремени, приводит – подобно специальному налогу на прибыль – к вытеснению капитала за границу в результате уменьшения гарантированных доходов, поощрению безрассудной спекуляции, ограничению возможностей для дальнейшего накопления и приближения момента достижения стационарного состояния. Именно в этом, как считают, и кроется главная причина упадка Голландии, а вернее, отсутствия дальнейшего прогресса в развитии страны.
Даже в странах, где накопление осуществляется не столь стремительно и отсутствует непосредственная угроза достижения стационарного состояния, видимо, невозможно устранить замедление темпов накопления капитала, если накопление вообще имеет место, которое в той или иной мере вызывается изъятием части прибыли. И если последствия этого обстоятельства не уравновешиваются полностью в результате стимулирования усовершенствований, часть налогов неизбежно будет уплачиваться капиталистом за счет работника или землевладельца. При снижении нормы накопления один из них всегда терпит убыток. Если не происходит снижение темпов роста численности народонаселения, страдает работник. В противном случае замедляется прогресс земледелия и землевладельцы теряют часть прироста ренты, который они могли бы получить. Видимо, налог на прибыли может превратиться в постоянное бремя, возложенное исключительно на капиталистов, только в тех странах, где капитал находится в стационарном состоянии из-за отсутствия новых накоплений. В таких странах налог на прибыли, вероятно, не стал бы препятствием для сохранения ранее созданного капитала либо в силу привычки, либо из-за опасения дойти до состояния обнищания, и поэтому капиталист продолжал бы целиком нести на себе бремя этого налога. Из приведенных соображений становится ясно, что последствия налога на прибыли гораздо сложнее, разнообразнее и в некоторых отношениях более неопределенны, чем обычно считают авторы, рассматривающие эту проблему.
§ 4. Рассмотрим теперь воздействие налогов на заработную плату. Объекты обложения могут иметь самый разнообразный характер в зависимости от того, идет ли речь о плате за самый неквалифицированный труд или о вознаграждении за сложную или узкоспециализированную физическую или умственную работу по найму, на которую в силу естественной или приобретенной монополии не распространяется конкуренция.
Как я уже отмечал, при современном низком уровне народного образования все высшие категории умственного труда и труда, требующего особой общеобразовательной и профессиональной подготовки, оплачиваются по монопольной цене, которая превышает уровень заработной платы рядовых рабочих в гораздо большей степени, чем это определяется расходами, усилиями и затратами времени, необходимыми для приобретения специальности. Любой налог на такие заработки, который оставляет в распоряжении работника сумму, превышающую размеры справедливо пропорционального вознаграждения (но не ниже этих размеров), выплачивается исключительно за счет этого работника, поскольку он не может осуществить его выплату за счет какого-либо иного класса. Подобное положение справедливо и в отношении обычной заработной платы, например, в Соединенных Штатах или какой-нибудь новой колонии, где уровень заработной платы поддерживается ростом капитала, увеличивающегося в соответствии с ростом населения, а отнюдь не стремлением работников к определенному уровню жизни. В этом случае некоторое ухудшение их положения – из-за введения налога или по другим причинам, – возможно, не скажется на росте населения. Налог падет непосредственно на самих работников и раньше времени вызовет ухудшение их положения, которое с учетом сложившихся у них привычек в конечном счете все равно должно было произойти из-за неизбежного сокращения темпов роста капитала в связи с занятием всех плодородных земель.
Кое-кто может возразить мне, что даже в этом случае налог на заработную плату не сможет нанести ущерба работникам, поскольку денежные поступления от него, будучи истраченными внутри страны, снова возвратятся к работникам, повысив спрос на труд. Ошибочность подобной идеи уже была столь полно показана в кн. I*, что мне остается только сослаться на приводимые там аргументы. Там отмечалось, что непроизводительно растрачиваемые средства не способствуют повышению или поддержанию уровня заработной платы, если только затраты эти не направлены непосредственно на покупку труда. Если правительство забирает в виде налога по одному шиллингу в неделю у каждого работника и тратит эти средства с целью найма персонала для военной службы, общественных работ и прочих аналогичных занятий, оно, несомненно, обеспечивает работникам как классу полное возмещение всего, что было изъято у них в качестве налога. Это именно та ситуация, когда «деньги расходуются на людей». Но если все эти поступления тратятся на приобретение товаров или на прибавку к жалованью чиновников, которые также потратят их на приобретение товаров, роста спроса на труд не будет, равно как не будет наблюдаться и тенденции к повышению заработной платы. Как бы там ни было, не возвращаясь к повторению общих принципов, мы можем положиться на очевидное reductio ad absurdum (доведение до нелепости). Если изъятие денег у работников и расходование поступлений для покупки товаров означает возвращение этих средств тем же работникам, тогда изъятие денег у других классов и расходование их аналогичным образом должно означать передачу изъятых средств работникам, и, следовательно, чем больше правительство забирает в виде налогов, тем выше спрос на труд и тем обеспеченнее становится положение работников. Абсурдность подобного рассуждения не вызывает ни малейшего сомнения.
* См. ранее, т. 1, с. 179-191.
В условиях, при которых существует большинство общественных групп, заработная плата регулируется сложившимся у работников уровнем жизни и в меньшей степени ограничением увеличения их численности. При подобном положении налог на заработную плату некоторое время будет полностью выплачиваться за счет работников. Однако, если только это временное уменьшение доходов не приведет к снижению требований в отношении уровня жизни, рост населения приостановится, что вызовет повышение заработной платы и восстановление прежнего уровня жизни работников. Кто же в этом случае потерпит ущерб? По мнению Адама Смита, бремя налога будет нести общество в целом как совокупность потребителей, поскольку, по его мнению, повышение заработной платы вызовет общее повышение цен. Однако мы уже убедились, что общий уровень цен зависит от иных причин, и цены никогда не повышаются вследствие обстоятельств, одинаковым образом и в равной степени воздействующих на все виды производительной деятельности. Вызванный налогом рост заработной платы, подобно любому другому увеличению издержек на оплату труда, должен покрываться за счет прибылей. В давно существующей стране попытки установить налог на заработную плату неквалифицированных работников-поденщиков означают лишь введение дополнительного налога на всех нанимателей, использующих простой труд. Этот налог может вызвать к жизни и более серьезные последствия в результате постоянного снижения требований беднейшего класса в отношении приемлемого для него жизненного уровня.
Изложенные соображения служат дополнительными аргументами в пользу ранее высказанного мнения о том, что прямое налогообложение не должно затрагивать доходов, которые позволяют обеспечивать удовлетворение лишь самых минимальных человеческих потребностей.
Источником таких чрезвычайно низких доходов в основном является физический труд, и, как мы видим, любой налог на эти доходы либо необратимо снижает уровень жизни трудящегося класса, либо, будучи выплаченным за счет прибыли, превращается в косвенный налог на капиталистов в дополнение к выплачиваемой ими доле прямых налогов. Такое положение нежелательно в силу двух обстоятельств: во-первых, в этом случае будет иметь место нарушение фундаментального принципа равенства и, во-вторых, как было показано, особый налог на прибыль наносит ущерб общественному богатству, а следовательно, неблагоприятно отражается на состоянии средств, из которых общество выплачивает какие бы то ни было налоги.
§ 5. Перейдем теперь от рассмотрения налогов на отдельные виды доходов к анализу налога, посредством введения которого предпринимается попытка установить справедливое обложение всех доходов одновременно, другими словами, перейдем к подоходному налогу. Условия, соблюдение которых необходимо для того, чтобы налог этот не противоречил принципам справедливости, уже рассмотрены в предыдущей главе. Поэтому мы будем исходить из предположения, что все эти условия соблюдаются. Во-первых, доходы, не превышающие определенного уровня, вообще не облагаются налогом. Этот уровень не должен быть выше суммы, достаточной для удовлетворения существующих в данное время потребностей населения в предметах первой необходимости. Сейчас [1857 г.] от подоходного налога освобождаются все доходы менее 100 ф. ст. в год, а пониженную ставку налога, ранее взимавшегося с доходов от 100 ф. ст. до 150 ф. ст., можно оправдать только на том основании, что наиболее тяжелое бремя косвенных налогов ложится на доходы в пределах от 50 ф. ст. до 150 ф. ст., а не на какие-либо другие2. Во-вторых, доходы, превышающие определенный уровень, облагаются налогом исключительно пропорционально величине излишка. 3 В-третьих, все сбережения за счет доходов, которые были инвестированы, освобождаются от налогов, а если это окажется практически неосуществимым, пожизненные доходы, а также доходы от предпринимательской деятельности и доходы лиц свободных профессий должны облагаться по низшей по сравнению с наследуемыми доходами ставке. Разница в ставках должна, насколько это возможно, отражать потребность в осуществлении более строгой экономии, обусловленной более короткими сроками получения доходов первого вида. В отношении доходов, характеризующихся нестабильным уровнем, следует принимать во внимание связанный с ними риск.
2 [Так начинал с 4-го издания (1857 г.). В первоначальном тексте говорилось: «...на том основании, что до сих пор сохраняется ряд налогов на предметы первой необходимости и что наиболее тяжелое бремя почти всех существующих налогов на излишества ложится на ...» и т. д.]
3 [Формулировка третьего условия была изменена в 3-м издании (1852 г.) с целью дополнительной аргументации положений, включенных в этом издании в предыдущую главу.]
По сравнению с другими видами налогов подоходный налог, если бы он был добросовестно рассчитан на основе изложенных принципов, вызывал бы наименьшие нарекания с точки зрения справедливости. Возражение против введения такого налога заключается в том, что при существующем низком уровне общественной нравственности4 оказывается невозможным выявление точных размеров доходов, подлежащих обложению. По моему мнению, не следует придавать слишком большого значения тем предполагаемым трудностям, с которыми будет связано обеспечение обязательного представления сведений о получаемых доходах. Одно из социальных зол Англии состоит в вошедшем в привычку стремлении создать или поддержать впечатление у окружающих о получении больших доходов. Однако для тех, кто проявляет подобную слабость, было бы гораздо лучше, если бы размеры имеющихся у них средств были точно известны всем и если было бы устранено искушение тратить денег больше, чем позволяют реальные возможности, и отказывать себе в удовлетворении истинных потребностей ради того, чтобы путем обмана убедить других людей в своем благосостоянии. В то же время даже в данном случае нельзя, как иногда полагают, сделать однозначных выводов. До тех пор пока среди массы населения в какой-либо стране царят низменные устремления – а именно об этом свидетельствует отмеченная национальная привычка, – до тех пор пока уважение (если допустимо применить здесь это слово) к человеку зависит от предполагаемого количества имеющихся у него денежных средств, есть основания подозревать, что меры, призванные внести ясность в данном вопросе, приведут к огромному усилению высокомерия и самонадеянности пошлых богачей и их оскорбительного пренебрежения к тем, кто, будучи выше их в интеллектуальном и духовном отношении, уступает по количеству имеющегося богатства.
4 [Так начиная с 3-гo издания. В первоначальном тексте было сказано: «Единственное возражение против него, которое я с большим сожалением не могу не рассматривать как непреодолимое» и т. д.]
К тому же, невзирая на так называемую инквизиторскую сущность налога, никакая инквизиторская власть, которую согласится терпеть даже самый предрасположенный к ней народ, не обеспечит налоговым чиновникам возможности определять размер налога на основе знания истинного положения дел плательщиков. Размеры рент, жалований, аннуитетов и прочих фиксированных доходов можно определить совершенно достоверно. А вот непостоянные доходы лиц свободных профессий и тем более доходы от предпринимательской деятельности, которые и их получатель не всегда может точно определить, будут вызывать большие трудности при попытках осуществления сколь-нибудь достоверной оценю со стороны сборщиков налогов. В этом случае за основу всегда принимали и принимают отчеты о доходах, представляемые самим плательщиком. Проверка бухгалтерских документов оказывается малорезультативной, разве что в случаях вопиющего обмана. Но и такая проверка является процедурой, далекой от совершенства, поскольку в случаях умышленного обмана обычно составляют фальшивые документы, достоверность которых практически невозможно проверить имеющимися в распоряжении налоговых инспекторов средствами. Простая уловка, заключающаяся в том, что полученные средства не приходуются, часто позволяет обходиться без таких ухищрений, как оформление фиктивных долгов и выплат. Поэтому, независимо от того, какими бы справедливыми ни были принципы, положенные в основу введенного налога, на практике этот налог оказывается несправедливым в самом худшем смысле, когда оказывается наиболее тяжелым бременем для самых сознательных плательщиков. Недобросовестным же людям удается избежать уплаты большей части причитающихся с них сумм; ведь даже честных людей в ходе осуществления обычных сделок подстерегает искушение поступиться совестью, по крайней мере используя в своих интересах те положения, в отношении которых могут возникнуть малейшие сомнения или разногласия. А самым правдивым, возможно, придется заплатить даже больше, чем это предусмотрено государством, так как в качестве крайней меры защиты от умышленного сокрытия налогоплательщиками своих доходов государство неизбежно наделяет налоговых инспекторов правом произвольного определения размеров налога.
Таким образом, существуют опасения, что беспристрастность, которая характерна для принципа подоходного налога, не может быть5 реализована на практике и что этот налог, будучи, вероятно, самым справедливым способом обеспечения государственных доходов, окажется на поверку более несправедливым, чем многие другие, вызывающие prima facie гораздо больше возражений. Это соображение наводит на мысль о правильности преобладавшего до недавнего времени мнения о том, что прямые налоги на доходы следует зарезервировать в качестве чрезвычайного источника поступлений на случай крайней государственной необходимости, когда потребность в больших дополнительных поступлениях берет верх над любыми возражениями.
5 [Слова «Не может» появились в 3-м издании (1852 г.) вместо слов «Никогда не может», стоявших в первоначальном тексте.]
Трудности, связанные с введением справедливого по доходного налога, вызвали к жизни идею о взимании твердой процентной ставки от затрат, а не от доходов. Общая сумма затрат каждого плательщика должна определяться на основе его декларации, как это делается сегодня в отношении доходов. Автор предложения Ривэнс, написавший на эту тему талантливую брошюру*, утверждает, что сообщаемые данные о личных расходах более достоверны, чем данные о доходах, поскольку затраты по сути своей имеют более явный характер в сравнении с доходами и попытки введения в заблуждение легко разоблачаются. По моему мнению, он не мог достаточно точно выяснить, каким именно образом удастся со стороны, по внешним признакам с удовлетворительной достоверностью оцепить размеры отдельных видов годовых расходов большей части семей. Единственной гарантией достоверности будет все та же правдивость самих плательщиков, и нет никаких оснований полагать, что их декларации о расходах окажутся более достоверными, чем декларации о доходах. Поскольку затраты большинства людей слагаются из гораздо большего числа статей, чем доходы, по явится даже больше возможностей для сокрытия и замалчивания подробностей расходов, чем это имеет место в отношении доходов.
* Jоhn Rеvаns. А Percentage Тах on Domestic Expendiutre to supply the whole of the Public Revenue. Hatchard, 1847.
Действующие ныне налоги на расходы как в Англии, так и в других странах касаются только определенных видов затрат и отличаются от налогов на товары только тем, что выплачиваются непосредственно лицами, потребляющими или использующими товар, а не авансируются производителем или продавцом с последующей компенсацией за счет цены. К этому виду относятся налоги на лошадей и экипажи, на собак, на слуг. Все они явно выплачиваются целиком теми, с кого взимаются, т. е. людьми, использующими облагаемые налогом товары. Аналогичным, но более важным является налог на дома, на рассмотрении которого следует остановиться немного подробнее.
§ 6. Рента за пользование домом состоит из двух частей: земельной ренты и ренты, которую Адам Смит называл рентой на строение. Первая из них определяется обычными для ренты законами. Она представляет собой вознаграждение за пользование земельным участком, занимаемым домом и всем, что к нему относится. Размеры ее колеблются в пределах от обычной ренты, которую можно было бы получить при использовании участка для земледелия, до монопольной в связи с выгодным местоположением земли на оживленных магистралях. В отличие от земельной ренты рента за дом есть эквивалент стоимости труда и капитала, затраченных на строительство. Тот факт, что она выплачивается раз в квартал или раз в полгода, ничего не меняет в принципах, которыми она регулируется. Она включает в себя обычную прибыль на капитал строителя и процент, величина которого при существующей ставке и с учетом уплаты стоимости всех ремонтных работ, производимых за счет владельца, оказывается достаточной для замены первоначального капитала к моменту износа дома или к моменту истечения обычного срока аренды земли под застройку.
С этих обеих составных частей общей ренты взимается одинаковая налоговая ставка. Чем выше рента за дом, тем больше размер налоговых выплат, независимо от то го, что является причиной высокой ренты – особенности расположения или качество самого дома. Однако объекты обложения этих двух составных частей налога следует рассмотреть отдельно.
В той части, в которой налог изымается из ренты на строение, он в конечном счете выплачивается потребителем, иными словами, нанимателем дома. Дело в том, что поскольку прибыли от строений уже не превышают обычного уровня, то при взимании налога с владельца, а не с нанимателя они упали бы ниже уровня прибылей не обложенных налогом занятий и строительство домов прекратилось бы. Возможно, однако, что в течение некоторого времени после введения налога большая часть его будет приходиться не на арендатора, а на владельца дома. Значительная часть арендаторов либо не сможет, либо не захочет платить прежнюю арендную плату с надбавкой в виде налога и предпочтет воспользоваться более скромным жилищем. Поэтому на протяжении некоторого времени предложение жилья будет превышать спрос на него. Следствием подобной ситуации для большинства других товаров было бы почти немедленное сокращение предложения. Но дома – это такой товар длительного пользования, количество которого невозможно сократить быстро. Конечно, за исключением особых случаев, прекратится новое строительство того типа домов, на которые упал спрос. Между тем временный избыток их приведет к падению арендной платы, и потребители, возможно, смогут получить в свое распоряжение почти такие же жилища, что и раньше, за ту же сумму, в которую войдут и арендная плата, и налог. Однако по мере износа существующих домов или в связи с ростом населения, потребовавшим увеличения поставок, арендная плата опять начнет повышаться до тех пор, пока строительство снова не окажется рентабельным, что возможно только в случае, если налог полностью перейдет на арендатора. Поэтому в итоге арендатор будет выплачивать ту часть налога на ренту, которая приходится на само строение, а не на землю, на которой оно расположено.
Несколько иначе обстоит дело в отношении части налога, приходящейся на земельную ренту. Поскольку налогом на ренту в прямом значении этого понятия облагается землевладелец, можно было бы предположить, что налог на ренту за участок выплачивается за счет его владельца, по крайней мере после истечения срока аренды. Однако если налог на ренту с участка эквивалентен налогу на ренту за землю, используемую в сельском хозяйстве, то владелец будет фактически выплачивать лишь его часть. Самая малая рента с земли, сданной под застройку, очень незначительно превышает ренту, которую эта земля дала бы при использовании ее для земледелия. Поэтому разумно предположить, что земля, за исключением чрезвычайных обстоятельств, сдается или продается под застройку, как только оказывается, что это выгоднее, чем ее аренда для земледелия. Поэтому если будет установлен налог только на ренту за строительные участки, но не на сельскохозяйственную ренту, то, не считая возможных не значительных отклонений, это привело бы к уменьшению поступлений за эти участки ниже обычного дохода с земли и стало бы сдерживать строительство в такой же мере, как если бы был установлен налог на ренту за строения. Такое положение сохранялось бы до тех пор, пока повышение спроса со стороны увеличивающегося населения либо сокращение предложения в силу естественного разрушения строений не подняли бы размеры ренты на величину, точно соответствующую сумме налога. Но что бы ни явилось причиной увеличения наименьшей ренты за строительные участки, это неизбежно приводит к увеличению всех остальных видов ренты, поскольку каждый из них превышает минимальный уровень ренты на величину, представляющую собой рыночную стоимостную оценку специфических преимуществ, за которые выплачиваются эти виды ренты. 6 Поэтому, если установить налог на ренту за строительные участии из расчета фиксированной ставки за квадратный фут их площади, когда с выгодно расположенной земли будет взиматься не больше, чем с участков, пользующихся наименьшим спросом, вся сумма фиксированного платежа в конечном итоге будет выплачиваться арендатором. Предположим, что самая низкая земельная рента равна 10 ф. ст., а самая высокая – 1 тыс. ф. ст. за акр. Тогда налог из расчета 1 ф. ст. за акр поднимет их величину до 11 ф. ст. и 1001 ф. ст. соответственно, и разница в стоимости этих двух участков останется неизменной. Поэтому ежегодная выплата в размере 1 ф. ст. будет выплачиваться арендатором. Однако предполагается, что налог на земельную ренту составляет часть налога на дом, который исчисляется не в виде фиксированной суммы, а в виде определенной доли выплачиваемой ренты. Поэтому если предположить, что с самого дешевого участка будет, как и прежде, взиматься 1 ф. ст., то с самого дорогого будет взиматься 100 ф. ст., из которых только 1 ф. ст. придется на долю арендатора, поскольку сумма ренты возрастет всего до 1001 ф. ст. Следовательно, 99 ф. ст. из 100, выплачиваемых в качестве налога на дорогой участок, придутся на долю землевладельца. Таким образом, налог на жилые дома следует рассматривать с двух точен зрения: как налог на всех арендаторов и как налог на ренту за участки, на которых находятся эти дома.
6 [Окончание этого абзаца, а также весь следующий абзац впервые включены в 4-е издание (1857 г.) вместо следующего первоначального тенета (1848 г.): «Таким образом, с точки зрения налогообложения нет никакого различия между этими двумя составляющими элементами ренты за дом. Оба они в конечном итоге взимаются с нанимателя. И в том и в другом случае, если наниматель снижает свои запросы, удовлетворяясь худшим по качеству жилищем, т. е. если он предпочитает сэкономить на налоге с ренты за дом, а не за счет других видов своих расходов, он косвенно снижает земельную ренту или сдерживает ее рост, подобно тому как сокращение потребления сельскохозяйственной продукции ведет к уменьшению земледельческого производства и снижению обычной ренты».]
В подавляющем большинстве случаев такая рента составляет всего лишь небольшую часть общих ежегодных платежей за дом, и почти вся сумма налога падает на арендатора. Рента за участок становится основным элементом ренты за дом лишь в исключительных случаях, например при особо выгодном расположении участка в крупных городах. Среди очень немногих видов доходов, наиболее подходящих для специфического налогообложения, эта земельная рента занимает главное место, представляя собой разительный пример быстрого и в большинстве случаев неожиданного накопления огромных богатств отдельными семьями без каких-либо усилий, затрат или риска с их стороны, а просто из-за случайного обладания какими-то участками земли. До тех пор пока налог на дома выплачивается владельцами земельных участков, против него вряд ли найдутся веские возражения.
В той мере, в которой этот налог падает на арендаторов, при условии установления справедливого соотношения между его величиной и стоимостью арендуемого дома, он представляет собой один из наиболее справедливых видов налогов, вызывающих меньше всего возражений. Ни одна другая категория расходов не может служить лучшим критерием оценки средств, имеющихся в распоряжении данного человека, и в целом самым непосредственным образом определяется размерами этих средств. Налог на жилые дома, пожалуй, гораздо полнее воплощает в себе принципы справедливости при определении подоходного налога, нежели налоги, исчисляемые непосредственно с суммы доходов. Он обладает огромным преимуществом, поскольку автоматически обеспечивает освобождение от обложения отдельных видов доходов, что очень трудно сделать, и притом невозможно сделать с достаточной точностью при определении размеров подоходного налога. То, что человек готов заплатить в виде арендной платы за жилье, свидетельствует об уровне всех его доходов, является не только показателем имеющихся в его распоряжении средств, но и того, какие затраты он позволяет себе совершить. Справедливость этого налога можно серьезно ставить под сомнение только в силу двух обстоятельств. Во-первых, скупые люди смогут уклониться от уплаты такого налога. Это положение сохраняет свою силу в отношении всех налогов, исчисляемых с суммы затрат. Только прямой налог на получаемые доходы окажется эффективным в этом случае. Но поскольку в наши дни скупые люди не занимаются накоплением сокровищ, а вкладывают их с целью производительного применения, происходит не только увеличение национального богатства и, следовательно, общего фонда, подлежащего налогообложению, но и осуществление платежа производится не за счет основной суммы, а полученного с нее дохода, который облагается налогом, как только его начинают тратить. Второе возражение заключается в том, что человеку может понадобиться дом большей площади и более дорогой не потому, что он располагает большими средствами, а потому, что у него большая семья. Но на это он не имеет права жаловаться, поскольку создает эту большую семью сам, по своему усмотрению, в то время как с точки зрения общественных интересов создание таких семей следует скорее осуждать, нежели поощрять*.
* [1852 г.] Еще одно широко распространенное возражение заключается в том, что большое и дорогое помещение часто требуется не для жилья, а для осуществления коммерческой деятельности. Однако является общепризнанным, что здания или части зданий, используемые исключительно для деловых нужд под магазины, склады или фабрики, должны быть освобождены от обложения налогом на жилые строения. Ссылки на то, что предприниматели вынуждены жить в районах, скажем, основных лондонских магистралей, где рента с домов является монопольной, по моему мнению, не заслуживают внимания, поскольку делается это исключительно ради дополнительной прибыли, которую человек рассчитывает извлечь за счет выгодного расположения дома и которая с избытком компенсирует ему все дополнительные затраты. При этом в любом случае основная сумма налога на эту дополнительную ренту падет не на него, а на владельца земельного участка.
[1848 г.] Раздаются также возражения, что в сельской местности арендная плата за жилье дома гораздо ниже, чем в городах, и, кроме того, в одних городах и сельских районах ниже, чем в других, и поэтому пропорционально исчисленный налог будет несправедливым. Однако на это можно ответить, что там, где стоимость аренды низка, люди с одинаковыми доходами обычно живут в больших и более удобных домах и, вопреки тому что может показаться на первый взгляд, тратят на оплату жилья почти такую же часть своих доходов, как и в других местах. Если же это не так, то, по всей вероятности, многие из них живут именно в этих районах, потому что слишком бедны, чтобы жить где-то в ином месте, и по этому имеют все основания уплачивать меньшие налоги. В ряде случаев арендная плата сохраняется низкой как раз из-за того, что люди бедны.
Большую часть налоговых поступлений в Англии составляют средства, взимаемые в виде налога на жилые дома. Местные системы налогообложения – в городах целиком, а в сельской местности частично – основаны на выплате налогов с предполагаемой суммы арендной платы. Налог на окна, который представлял собой лишь ухудшенную разновидность налога на жилые дома и являлся, по сути дела, налогом на освещение, привел к возникновению самых уродливых зданий. Он был заменен в 1851 г. прямым налогом на жилые строения, причем его ставка была значительно снижена по сравнению со ставкой, существовавшей до 1834 г. Приходится сожалеть, что в новом налоге сохранен несправедливый принцип, на основе которого исчислялся прежний налог и который в такой же степени, как и эгоизм средних классов, обусловил протесты против его введения. Общественность справедливо возмущалась, что поместья типа Чатсуорт или Бельвуа облагались налогом исходя из предполагаемой арендной платы в 200 ф. ст. в год. Столь низкий уровень объяснялся тем, что при сдаче в аренду за них якобы невозможно было бы получить большую арендную плату в связи с огромными расходами на содержание. Вероятно, их действительно невозможно было бы сдать в аренду даже за эту сумму, и, если бы выдвинутый довод был справедлив, эти поместья не должны были бы облагаться налогом вообще. Но налог на жилые дома задуман не как налог на получаемые с этих домов доходы, а как налог на расходы в связи с их содержанием. Речь идет о том, чтобы установить, во что обходится дом проживающему в нем лицу, а не какой доход он может принести при сдаче в аренду кому-либо другому. Когда человек, проживающий в доме, не является его владельцем и не обязан заниматься ремонтом, мерилом его затрат является выплачиваемая арендная плата. Однако если в доме проживает его владелец, необходимо найти какой-то другой критерий. Следует исходить но из продажной цены дома, а вероятной стоимости его капитального ремонта, причем эту оценку следует периодически корректировать, учитывая падение стоимости дома в связи с амортизацией или ее рост в результате ремонта или перестройки. Полученная уточненная величина составит исходную оценку суммы затрат на содержание дома, проценты с которой по существующим для государственных ценных бумаг ставкам будут в свою очередь представлять собой основу для расчета взимаемого налога.
Подобно тому как доходы, не превышающие определенного уровня, подлежат освобождению от подоходного налога, жилые дома, оценка стоимости которых оказывается ниже определенного предела, не должны облагаться налогом в соответствии с общим принципом освобождения от налогообложения всего, что абсолютно необходимо для нормального существования. Для того чтобы квартиросъемщики могли, как того требует справедливость, пользоваться выгодами такого освобождения от налога наравне с теми, кто снимает дома целиком, вероятно, можно было бы по усмотрению владельцев оценивать стоимость домов по частям, занимаемым отдельными жильцами, и соответственно рассчитывать ставку налога также по частям, как это обычно делается в отношении меблированных комнат.
§ 1. Под налогами на товары обычно имеют в виду налоги, которыми облагаются либо производители, либо перевозчики и торговцы, выступающие в качестве посредников между производителями и конечными покупателя ми, приобретающими товар с целью потребления. Налоги, взимаемые непосредственно с потребителей отдельных видов товаров, такие, как налоги с домов или существующие в Англии налоги на лошадей и экипажи, можно было бы также назвать налогами на товары, но они таковыми не являются. Налогами на товары принято называть только косвенные налоги, т. е. те, что выплачиваются одним лицом, которое предполагает или намеревается компенсировать их за счет другого лица. Налоги на товары распространяются на их производство внутри страны, на их импорт или транспортировку либо сбыт внутри страны и соответственно подразделяются на акцизы, таможенные пошлины и сборы и транзитные пошлины. К какому бы разряду они ни относились и на каком бы этапе развития общества ни вводились, они всегда приводят к повышению издержек производства, если употреблять этот термин в самом широком смысле, включая стоимость транспортировки и распределения или, выражаясь привычным языком, стоимость доставки товара на рынок.
Когда издержки производства искусственно увеличиваются за счет налога, результат оказывается точно таким же, как и при их росте в силу естественных причин. Если речь идет только об одном или нескольких товарах, происходит повышение их стоимости и цены до уровня, компенсирующего дополнительные затраты, которые несет производитель или торговец. Однако, если налог установлен для всех товаров строго пропорционально их стоимости, такая компенсация не будет иметь места, поскольку не произойдет ни общего роста стоимости, что абсурдно само по себе, ни роста цен, которые определяются совершенно иными факторами. Но при этом, как указывает Маккуллох, будет наблюдаться нарушение стоимостных пропорций. Стоимость одних товаров будет возрастать, других – падать в зависимости от обстоятельства, воздействие которого на стоимость и цену товаров мы уже рассматривали. Речь идет о продолжительности функционирования капитала, занятого в различных сферах деятельности. Валовой продукт промышленности состоит из двух частей, одна из которых идет на замещение израсходованного капитала, а другая представляет собой прибыль. Одинаковые капиталы, вложенные в две разные отрасли производства, должны принести и одинаковые ожидаемые прибыли, но, если в одном из них доля основного капитала больше или если этот основной капитал может дольше функционировать, его ежегодные затраты сократятся, понадобится меньше средств на его замещение, а следовательно, и прибыль – даже при одинаковых абсолютных показателях – будет составлять бóльшую часть поступлений за год. Для получения прибыли в 100 ф. ст. с капитала в 1 тыс. ф. ст. Одному производителю необходимо продать товаров стоимостью в 1,1 тыс. ф. ст., а другому – стоимостью всего в 500 ф. ст. Если обе эти отрасли промышленности обложить 5 %-ным адвалорным налогом, второму придется уплатить только 25 ф. ст., а первому – 55 ф. ст. Значит, у одного останется в качестве прибыли 75 ф. ст., а у другого – только 45 ф. ст. Поэтому для уравнивания ожидаемых прибылей необходимо либо повысить цену одного из товаров, либо снизить цену другого, либо сделать и то и другое одновременно. Стоимость товаров, в производстве которых используется в основном непосредственный труд, должна возрасти в сравнении со стоимостью товаров, изготовляемых в основ ном машинами. Однако нам нет необходимости глубже вдаваться в обсуждение этой проблемы.
§ 2. Налог на любой товар, независимо от того, облагается ли его производство, импорт, транспортировка или сбыт, а также независимо от того, устанавливается ли фиксированная сумма налога на определенное количество товара или его стоимость, вызовет, как правило, повышение стоимости и цены этого товара, по крайней мере на величину налога. Однако в ряде случаев повышение стоимости и цены не превышает величины налога. Прежде всего в связи с некоторыми налогами на производство нет необходимости или нецелесообразно применять ограничительные меры в отношении изготовителей или торговцев для предотвращения уклонения от уплаты налога. Такие меры всегда являются источником неприятностей и затруднений, а обычно и затрат, которые рассматриваются производителями и торговцами как дополнительный ущерб, подлежащий компенсации за счет цены товара. Кроме того, подобные ограничения часто нарушают процесс производства, вынуждая производителя осуществлять свою деятельность наиболее удобным для налоговых органов образом, который с точки зрения производства может при вести к повышению затрат и снижению его эффективности. Любые правила, установленные в законодательном порядке, затрудняют внедрение в производство новых и более совершенных процессов. Кроме того, необходимость выплаты налога вынуждает производителей и торговцев применять большие, чем следует, капиталы, с которых они должны получить обычную норму прибыли, несмотря на то что для покрытия расходов в связи с производством или импортом используется только часть этих капиталов. Для обеспечения прибыли цена товара должна превышать его естественную стоимость. Короче говоря, часть капитала не используется в производстве, а авансируется государству и впоследствии компенсируется за счет цены товаров, а потребителям приходится возмещать продавцам суммы, равные прибыли, которую эти продавцы могли бы получить, если бы изъятая в виде налога часть капитала была использована в сфере производства*. Не следует также забывать, что любая мера, вызывающая необходимость применения большего капитала в какой-либо области производственной или предпринимательской деятельности, ограничивает конкуренцию в этой области и, предоставляя некоторым торговцам своего рода монополию, может дать им возможность поддерживать цены на более высоком уровне, чем это необходимо для получения обычной нормы прибыли, либо получать обычную норму прибыли, прилагая меньшие усилия для совершенствования и удешевления товара. В этих случаях налоги на товары часто вызывают такое повышение цен, которое приводит к затратам со стороны потребителя, в огромной мере превышающим поступления в государственную казну. Есть и еще одно соображение. Обусловленное налогом повышение цены почти всегда сдерживает спрос на товар, а поскольку для обеспечения практической осуществимости многих усовершенствований в сфере производства необходимо наличие определенного уровня спроса, внедрение этих усовершенствований затрудняется, а многие из них не могут быть осуществлены вообще. Хорошо известно, что меньше всего усовершенствований внедряется как раз в тех отраслях производства, где налицо вмешательство налоговых чиновников, и ничто, как правило, не дает столь мощного стимула к внедрению усовершенствований в производство товара, как отмена налога, ограничивавшего размеры рынка на этот товар.
* [1865 г.] На первый взгляд может показаться, что это означает изъятие у населения больших средств, чем достается государству. Однако это не так, поскольку, если государству требуются деньги и оно получает их подобным образом оно сможет обойтись без займа равнозначной суммы под ценные бумаги или казначейские обязательства. Вместе с тем представляется более экономичным, когда потребности государства покрываются за счет свободного капитала, имеющегося у класса кредиторов, а не с помощью искусственного увеличения расходов одного или нескольких классов производителен или торговцев.
§ 3. Таковы общие результаты введения налогов на товары. Но поскольку есть ряд товаров (составляющих предметы первой необходимости работника), стоимость которых влияет на распределение богатства среди различных классов общества, необходимо более подробно остановиться на последствиях установления налогов на эти товары. При введении налога, скажем, на зерно и соответственном росте цен пропорционально налогообложению повышение цены может сказаться двояко. Во-первых, оно может вызвать ухудшение условий жизни трудящихся классов, причем временное ухудшение произойдет почти обязательно. Если из-за этого уменьшится потребление ими земледельческой продукции или они вынуждены будут перейти на потребление продуктов, производимых землей в большем количестве, а следовательно, и более дешевых, это будет способствовать отказу от использования менее плодородных участков и применению менее дорогостоящих процессов, а также снижению стоимости и цены зерна таким образом, что установившаяся в конечном счете цена будет включать в себя не всю сумму налога, а только какую-то часть ее. Во-вторых, если случится так, что высокая цена обложенных налогом пищевых продуктов не вызовет снижения привычных запросов работника, то рано или поздно в результате воздействия заработной платы на численность населения произойдет ее повышение, которое компенсирует выплачиваемую работниками долю налога. Компенсация будет, естественно, осуществляться за счет прибылей. Таким образом, налоги на предметы первой необходимости неизбежно вызовут одно из двух возможных последствий. Либо они вызовут ухудшение условий существования трудящихся классов, либо приведут к изъятию у владельцев капитала в дополнение к средствам, идущим на удовлетворение потребностей государства, дополнительной суммы, которая пойдет на удовлетворение потребностей работников. В последнем случае налог на предметы первой необходимости, как и налог на заработную плату, равнозначен особому налогу на прибыли. А это, как всякое частичное налогообложение, не справедливо и наносит особенно сильный ущерб росту национального богатства.
Нам предстоит еще рассмотреть вопрос о влиянии налога на ренту. Предположим, это обычно соответствует действительности, что потребление продовольствия не сократится и для удовлетворения потребностей общества будет необходимо поддерживать земледелие на прежнем уровне. Тогда, пользуясь выражением д-ра Чалмерса, предельный уровень использования земельных угодий сохранится неизменным и те же самые земли и капитал, которые, будучи наименее продуктивными, определяли стоимость и цену всего сельскохозяйственного продукта, будут и дальше выступать в этой роли. Воздействие налога на сельскохозяйственные продукты на ренту зависит от того, затронет или не затронет его введение разницы между поступлениями от наименее продуктивных земли и капитала и поступлениями от остальной земли и капитала. А это в свою очередь зависит от способа исчисления налога. Если он исчисляется от стоимости, или – что одно и то же – в виде фиксированной доли продукта, например в форме десятины, это, очевидно, приведет к снижению зерновой ренты, поскольку с хороших земель он будет забирать больше хлеба, чем с плохих, причем сумма налога будет возрастать строго пропорционально качеству земли. С земли, обладающей вдвое большей продуктивностью, будет взиматься в виде десятины и вдвое больше продукции. В любом случае, когда из большего количества изымается больше, чем из меньшего, это приводит к уменьшению различий между ними. Введение десятины на зерно означало бы введение десятины и на зерновую ренту, поскольку, если каждое из ряда чисел сократить на 1/10, разница между ними также сократится на 1/10.
Например, возьмем пять одинаковых по площади участков земли разного качества, которые при одинаковых затратах дают 100, 90, 80, 70 и 60 бушелей пшеницы соответственно. На последнем участке качество земли будет соответствовать наиболее низкому уровню, при котором обработка оправдывается спросом на продукты питания. С этих участков будет получена следующая рента:
Земля производящая 100 бушелей даст ренту в 100 – 60, т.е. 40 бушелей
Земля производящая 90 бушелей даст ренту в 90 – 60, т.е. 30 бушелей
Земля производящая 80 бушелей даст ренту в 80 – 60, т.е. 20 бушелей
Земля производящая 70 бушелей даст ренту в 70 – 60, т.е. 10 бушелей
Земля производящая 60 бушелей даст ренту в (рента отсутствует)
А теперь введем десятину, в уплату которой с этих пяти участков будет взиматься 10, 9, 8, 7 и 6 бушелей соответственно. При этом пятый участок, который будет продолжать играть роль регулятора цены, даст фермеру после уплаты десятины всего 54 бушеля:
Земля, производящая 100 бушелей или за вычетом десятины 90, даст ренту в 90 – 54, т.е. 36 бушелей
Земля, производящая 90 бушелей или за вычетом десятины 81, даст ренту в 81 – 54, т.е. 27 бушелей
Земля, производящая 80 бушелей или за вычетом десятины 72, даст ренту в 72 – 54, т.е. 18 бушелей
Земля, производящая 70 бушелей или за вычетом десятины 63, даст ренту в 63 – 54, т.е. 9 бушелей
Как и прежде, участок, производящий 60 бушелей, сократившихся до 54, не даст никакой ренты. Таким образом, из ренты с первого участка, где земля высшего качества, потеряно 4 бушеля, из ренты со второго участка – 3 бушеля, с третьего – 2 бушеля и с четвертого – 1 бушель, т. е. с каждого участка потеряна ровно 1/10 часть ренты. Следовательно, налог в виде фиксированной доли продукции уменьшает зерновую ренту на равновеликую долю. Но уменьшается только зерновая рента, а не рента в денежном выражении или выраженная в каких-либо товарах, поскольку в той же мере, в какой сокращается количество зерна, составляющего зерновую ренту, растет его стоимость. При введении десятины 54 бушеля будут стоить на рынке столько же, сколько раньше стоили 60. Любые 9/10 количества зерна будут продаваться по цене, за которую раньше продавалось его полное количество. Потери землевладельцев в количестве зерна будут, таким образом, компенсированы его стоимостью и ценой, и они понесут ущерб лишь в том случае, если потребляют ренту в натуре или если, получив ее деньгами, потратят их на приобретение продуктов сельского хозяйства. Другими словами, они пострадают только как потребители сельскохозяйственной продукции наравне со всеми прочими потребителями как землевладельцы, они будут иметь те же прибыли, что и раньше. Следовательно, десятина выплачивается за счет потребителя, а не землевладельца.
Точно также сказался бы на ренте налог, взимаемый не в виде фиксированной доли продукта, а в виде фиксированной денежной ставки за каждую произведенную единицу его количества. Налог в размере 1 шилл. с каждого бушеля зерна, произведенного на данном участке, в сумме будет на столько шиллингов превышать налог с другого участка, насколько больше бушелей зерна будет произведено. Последствия такого налога полностью совпадают с последствиями введения десятины. Единственная разница заключается в том, что десятина будет представлять собой изъятие одинаковой доли урожая со всех участков, которая будет оставаться постоянной в любое время, тогда как фиксированный денежный сбор за каждый произведенный бушель будет составлять большую или меньшую часть в зависимости от цены на зерно.
Существуют и другие формы налогов на сельское хозяйство, по-разному сказывающиеся на ренте. Налог, пропорциональный ренте, выплачивался бы целиком за счет ее снижения и не вызывал бы повышения цены на зерно, определяемой частью продукта, не дающей ренты. Налог в виде фиксированной суммы на каждый акр обработанной земли без учета ее стоимости оказал бы прямо противоположное воздействие. Поскольку с лучших участков взималась такая же сумма, что и с худших, сохранялись бы все существующие различия, а следовательно, и прежние зерновые ренты. В результате землевладельцы целиком получали бы выгоды от увеличения цен. Иными словами, цена на зерно должна возрастать в такой мере, чтобы обеспечить уплату налога даже с худшего участка земли, в результате чего все участки, дающие больше продукта по сравнению с ним, будут обеспечивать не только уплату налога, но и увеличение ренты для землевладельцев. Однако подобные налоги взимаются не столько с продукции, которую дает земля, сколько с самой земли. Налоги же, которыми непосредственно облагается продукция сельского хозяйства, рассчитываемые в виде определенной доли к ее количеству или стоимости, не затрагивают ренты, а выплачиваются за счет потребителя. Однако та доля налога, которая затрагивает уровень потребления трудящихся классов, целиком или частично выплачивается за счет уменьшения прибыли.
§ 4. Мне кажется, что все изложенное выше точно отражает действие налогов, впервые вводимых на продукцию сельского хозяйства. Когда же речь идет о давно существующих налогах, их последствия могут быть совершенно иными. На это впервые указал, если не ошибаюсь, Сениор. Как мы убедились, любое сокращение прибылей почти всегда неизбежно сопровождается снижением темпов накопления. Накопление, сопровождаемое его постоянным спутником – ростом населения, приводит к росту стоимости и цены продуктов питания, повышению ренты и снижению прибылей. Другими словами, его последствия полностью совпадают с последствиями налога на сельскохозяйственную продукцию, если не считать, что налог не вызывает повышения ренты. Следовательно, налог просто ускоряет рост цен и сокращение прибылей, которое в конечном итоге все равно произошло бы в результате процесса накопления, и одновременно приводит к прекращению или по крайней мере замедлению этого процесса. Если до введения десятины норма прибыли была столь незначительной, что после ее введения сократилась практически до минимума, введение десятины прервет процесс дальнейшего накопления или вынудит к его осуществлению за пределами страны. Единственное последствие, которое в этом случае возникает для потребителя, заключается в том, что ему придется раньше заплатить цену, которую все равно пришлось бы платить несколько позднее. Кстати, часть этой цены – с учетом постепенного роста богатства и населения – ему пришлось бы начать платить не медленно. По прошествии определенного времени, в течение которого увеличение цены на 1/10 произошло бы в силу естественного процесса накопления богатства, потребитель стал бы платить не больше, чем он платил бы при отсутствии такого налога. Он не будет выплачивать какой-либо части налога, который будет целиком взиматься за счет землевладельца, что лишит его возможного прироста ренты. В каждый последующий момент этого периода потребитель будет возмещать все меньшую часть налога, а землевладелец – все большую. В конечном итоге будет достигнуто положение, когда минимально допустимый уровень прибыли будет достигнут при меньшем капитале и с меньшей численностью населения и более низком уровне ренты, чем в том случае, когда естественный процесс не был бы нарушен введением налога. С другой стороны, если десятина или какой-либо иной налог на сельскохозяйственную продукцию не сведут прибыли к минимуму, а оставят их на уровне несколько выше минимального, процесс накопления не прекратится, а только замедлится, и если одновременно будет продолжаться рост населения, то эти два процесса в совокупности будут постоянно вызывать повышение цены на хлеб и рост ренты. Однако эти последствия не будут проявляться столь же быстро, как при сохранении высокой нормы прибыли. По истечении 20 лет в стране будет меньше населения и меньше капитала, чем было бы при отсутствии налога. Ниже будет рента, получаемая землевладельцами, а увеличение цены на зерно, происходящее не столь быстро, как это могло бы иметь место, будет на 1/10 часть ниже, чем при отсутствии налога. Таким образом, часть налога уже перестала выплачиваться за счет потребителя и взимается с землевладельца, причем с течением времени доля последнего становилась бы все больше и больше.
Сениор иллюстрирует подобную точку зрения на данный вопрос, уподобляя результаты введения десятины и других налогов на сельскохозяйственную продукцию последствиям природного бесплодия почвы. Если в стране, не имеющей возможности получать продовольствие из-за границы, неожиданно резко и навсегда ухудшится качество земли, так что для производства существующего объема продукции потребуется на 1/10 больше труда, цена зерна, без сомнения, возрастет на 1/10. Но из этого вовсе не следует, что, если бы земля в стране с самого начала была на 1/10 хуже, чем в действительности, зерно стоило бы на 1/10 больше, чем в данное время. Гораздо более вероятно, что меньшие доходы от труда и капитала на протяжении всего времени с момента возникновения первого поселения в стране обусловили бы замедленные темпы роста численности населения в каждом последующем поколении, чем в действительности имело место, и в настоящее время страна располагала бы меньшим капиталом, а численность населения оставалась бы на более низком уровне, с тем чтобы, несмотря на худшее качество почвы, не происходило роста цены на зерно выше существующего уровня и снижения прибылей ниже современного уровня. Наверняка понизилась бы только рента. Представим себе два одинаковых по размеру, естественному плодородию почвы и промышленному развитию острова, которые до определенного времени располагали одинаковыми населением и капиталом, получали одинаковую ренту и на которых цена зерна была тоже одинаковой. А теперь представим себе, что на одном из этих островов ввели десятину. Между ними мгновенно возникнет разница в ценах на зерно, а отсюда, вероятно, и разница в прибылях. До тех пор пока прибыли ни в одной из двух стран не будут иметь тенденции к понижению, т. е. до тех пор пока усовершенствования в производстве предметов первой необходимости будут соответствовать росту населения, разница в уровнях цен и прибылей между островами может сохраниться. Но если на острове, где сельскохозяйственное производство не облагается десятиной, произойдет увеличение капитала и соответственно рост населения в масштабах, превышающих масштабы внедряемых усовершенствований, цена на зерно постепенно возрастет, прибыли упадут, а рента увеличится, в то время как на острове, где существует налог в виде десятины, капитал и численность населения либо не увеличатся (сверх пределов, компенсируемых внедрением усовершенствований), либо возрастут в гораздо меньшей степени, так что рента и цена хлеба либо не поднимутся вообще, либо будут расти гораздо медленнее. Следовательно, в скором времени рента на острове, где налог отсутствует, окажется выше, а вот доходы не намного больше и цена на зерно не намного ниже, чем в первый период после введения ее на другом острове. С течением времени эти последствия будут усиливаться. В конце каждого следующего десятилетия различия в сумме ренты, совокупного богатства и численности населения на этих двух островах будут становиться все большими и большими, а различия в уровнях прибылей и цен на зерно – все меньшими и меньшими.
В какой момент эти последние различия исчезнут совсем и временные последствия введения налогов на сельскохозяйственную продукцию, выражающиеся в росте цен, будут заменены конечным результатом, состоящим в ограничении общего объема сельскохозяйственного производства? Хотя на острове, где налог отсутствует, цена продуктов питания постоянно стремится превысить соответствующую цену на другом острове, темпы ее движения в этом направлении, естественно, замедляются по мере приближения к предельному уровню, поскольку различия между островами в темпах накопления зависят от норм прибыли, по мере их пропорционального сближения силы, способствующие такому сближению, ослабевают. Цены на первом острове могут так и не обогнать цены на втором до тех пор, пока на каждом не будет достигнут минимальный уровень прибылей. До наступления этого момента цены на зерно там, где существует налог, будут в той или иной мере превышать цены на другом острове. Причем если прибыли значительно, превышают минимально допустимый уровень и накопление продолжается быстрыми темпами, такой разрыв будет довольно большим; если же они близки к минимальному уровню и накопление замедлилось, разрыв будет очень незначительным.
То, что в нашем гипотетическом примере является справедливым в отношении островов, где существует или отсутствует налог, справедливо и для любой страны при выяснении изменений в ее развитии, обусловленных введением десятины.
Большой объем вывоза капитала из Англии и почти регулярно повторяющиеся торгово-промышленные кризисы, которые вызываются спекуляцией, порождаемой традиционно низкой нормой прибыли, указывают на то, что прибыль уже практически достигла, хотя и не абсолютного, минимума и все осуществляемые сбережения, за исключением связанных с усовершенствованиями, вызывающими удешевление предметов первой необходимости, либо направляются с целью инвестирования за границу, либо периодически уничтожаются кризисом. Поэтому мне кажется – это почти не вызывает сомнений, – что, если бы в Англии никогда не было десятины или любого другого налога на сельскохозяйственную продукцию, современные цены на зерно все равно были бы такими же высокими, а норма прибыли – такой же низкой. Независимо от ускоренного накопления, которое имело бы место, не окажись прибыли преждевременно сниженными из-за этих налогов, аналогичные последствия возникли бы лишь за счет сбережения части капитала, растрачиваемого в неудачных спекуляциях, и сохранения внутри страны части средств, переводимых за рубеж. Поэтому я разделяю мнение Сениора о том, что десятина еще до своей замены перестала быть причиной повышения цен и снижения прибылей, превратившись в обычное удержание из ренты. Ее прочие последствия заключались в ограничении роста капитала, объема производства и численности населения в той мере, как если бы земля в стране была на 1/10, а лучше сказать на 1/20 (учитывая, какая большая часть земель Великобритании была освобождена от уплаты десятины) менее плодородной.
Однако, хотя десятина и другие применяющиеся в течение длительного времени налоги на сельскохозяйственную продукцию либо вообще не вызывают повышения цен на продукты питания и снижения прибылей, либо результаты их воздействия не пропорциональны сумме налога, упразднение этих налогов там, где они существуют, никоим образом не приводит к снижению цен и общему росту нормы прибыли. Отмена десятины снизит издержки производства, а следовательно, и цену любой сельскохозяйственной продукции на 1/10, и, если при этом не будет иметь места постоянное повышение запросов работников, снизятся издержки на оплату труда и возрастут прибыли. Рента в денежном или товарном выражении обычно остается без изменения, а в пересчете на продукты сельского хозяйства увеличивается. Отмена десятины в стране отодвигает границы достижения стационарного состояния в той же мере, в какой эти границы сужаются при введении такого налога. Темпы накопления резко возрастают, и, если при этом наблюдается и рост населения, цены на зерно начинают медленно повышаться, а рента расти, это приводит к постепенному перемещению выгод, связанных с освобождением от налога, от потребителя к землевладельцу.
Итак, цели, достигаемые в результате отмены десятины, совпадают с последствиями мероприятий, предусмотренных законом о превращении десятины в арендную плату. Когда налогом облагается не весь продукт земли, а только те его части, из которых выплачивается рента, и когда этот налог не распространяется на те участки земли, которые только что вовлечены в сельскохозяйственное производство, он перестает быть частью издержек производства доли продукта, определяющей цену всего продукта. Земля или капитал, не приносящие ренты, могут теперь поставлять свою продукцию на рынок по цене, сниженной на одну десятую часть. Отмена десятины должна была бы, следовательно, вызвать значительное падение средней цены на хлеб. Если бы эта замена не осуществлялась столь медленно и если бы на протяжении всего этого периода цена на хлеб не находилась под влиянием ряда других факторов, вызывающих ее изменение, то последствия, по всей вероятности, были бы весьма ощутимыми. Как бы там ни было, не может быть сомнений в том, что это обстоятельство способствовало имевшему место снижению издержек производства, а также снижению цены на отечественную сельскохозяйственную продукцию, хотя эффект от ряда крупных усовершенствований, внедрявшихся в то время в сельском хозяйстве, и последствия беспрепятственного доступа на внутренний рынок сельскохозяйственной продукции из других стран1 не позволяли обнаружить воздействия остальных факторов. Само по себе снижение цен не нанесло бы ущерба землевладельцу, поскольку зерновая рента возрастает в той же пропорции, в какой падает цена на хлеб. Однако снижение это вовсе не сулит землевладельцу увеличения его доходов. Арендная плата, заменившая собой десятину, оборачивается для него чистыми потерями, как только истекают сроки существующей аренды, а ликвидация десятины означала просто замену одной формы налогообложения землевладельцев на другую с одновременным дополнительным изъятием средств. При этом для потребителя налоговое бремя облегчается за счет землевладельца, который, однако, начинает получать с потребителя все возрастающую компенсацию в результате ускоренного роста накоплений и увеличения численности населения.
1 [Ссылка насчет «беспрепятственного допуска» и т. д. появилась в 4-м издании (1857 г.).]
§ 5. До сих пор мы рассматривали последствия воздействия налогов на товары, исходя из предположения, что налогообложение единообразно охватывает все способы производства товара и доставки его на рынок. Если предположить, что такое единообразие соблюдается не всегда и что налогом облагается не сам товар, а определенный способ его получения, то возникает целый ряд новых соображений.
Предположим, что один и тот же товар можно изготовлять с помощью двух различных процессов. Готовое изделие может быть произведено либо вручную, либо с помощью энергии пара; сахар можно получать либо из сахарного тростника, либо из свеклы; скот можно откармливать либо сеном и зелеными кормами, либо жмыхами и отходами пивоваренного производства. Общество заинтересовано в том, чтобы из двух способов производители выбрали такой, который обеспечивает изготовление лучшего товара по минимальной цене. Это и в интересах самих производителей, если только они не защищены от конкуренции и не ограждены от расплаты за праздность. Наиболее выгодным с точки зрения общества будет тот способ, который в конечном итоге окажется наиболее выгодным и для производителей, если не будет иметь места какое-либо вмешательство со стороны государственной власти. Предположим, однако, что производство одним из этих способов облагается налогом, а производство вторым способом либо свободно от налога, либо облагается по более низкой ставке. Если установлен налог на способ производства товара, который производители не стали бы применять у себя, налогообложение оказывается попросту бесполезным. Но если налог, как, безусловно, и предполагается, касается способа, который производители предпочли бы применить у себя. Возникает искусственный стимул к применению не облагаемого налогом способа производства, несмотря на то что он является худшим. Поэтому, если указанный стимул сыграет решающую роль, это будет означать, что производимый товар отличается более низким качеством и выпускается с большими затратами труда; это будет означать, что значительная часть труда общества растрачивается впустую и что капитал, используемый для покупки и оплаты труда, тратится без всякой пользы, как будто он используется для найма людей, занимающихся выкапыванием и засыпкой канав. Эти неразумные затраты труда и капитала увеличивают издержки производства товара, соответственно увеличивая его стоимость и цену, чтобы компенсировать таким образом расходы владельцев капитала. Все убытки погашаются за счет потребителей, хотя капитал в стране в конечном счете также уменьшается в связи с уменьшением у потребителей средств для осуществления сбережения и в некоторой степени из-за утрат стимула к сбережению.
Таким образом, налог, который в целом основан на дискриминационном принципе, противоречит положению, что в результате налогового обложения налогоплательщик должен нести наименее возможные потери сверх того, что поступает в казну государства. При дифференциальном обложении потребителю приходится платить два отдельных налога, из которых только один – причем, как правило, менее обременительный – поступает правительству. Если ввести налог на тростниковый сахар, не облагая налогом свекловичный, тогда до тех пор, пока будет осуществляться потребление тростникового сахара, налог на его производство будет выплачиваться казне и, возможно, как и большинство прочих налогов, он не вызовет возражений. Но если тростниковый сахар, который раньше был дешевле свекловичного, станет дороже и в значительной мере будет заменен свекловичным, вследствие чего появятся новые посадки свеклы и новые заводы по производству сахара из нее, причем правительство не получит от этого никаких дополнительных поступлений, а потребителям фактически придется выплачивать налог. Им придется оплачивать свекловичный сахар по более высокой цене по сравнению с тростниковым сахаром в прошлом, и разница в ценах попадает к производителям в качестве компенсации за часть трудовых затрат в стране, фактически произведенных совершенно бесполезно, когда трудом, скажем, 300 человек производится то, что при использовании другого способа можно было бы произвести трудом 200 человек.
Одним из самых типичных примеров дифференциального обложения является введение налога на импорт товара, который может производиться и внутри страны, без установления равнозначного налога на отечественные изделия. Импорт никогда не приобретает постоянного характера, если за границей товар нельзя приобрести при меньших в целом издержках труда и капитала, чем те, которые необходимы для его производства внутри страны. Поэтому, если с учетом налога на импорт оказывается, что предмет торговли дешевле произвести на месте, чем импортировать, значит, дополнительные количества труда и капитала расходуются без достижения какого-либо дополнительного результата. Труд оказывается бесполезным, а капитал – растраченным на оплату усердного безделья. Таким образом, все таможенные пошлины, стимулирующие отечественное производство облагаемого налогом предмета торговли, представляют собой выдающийся по расточительности способ получения государственных доходов.
Эти же особенности в очень высокой степени присущи и таможенным пошлинам на продукты земледелия, если они не компенсированы введением акцизных сборов на продукты отечественного производства. По сравнению с другими налогами, которыми облагаются цивилизованные нации, подобные пошлины дают государственной казне меньше, чем отбирают у потребителей. Если в стране производится 20 млн. квартеров пшеницы при потреблении в 21 млн. и ежегодном импорте в 1 млн. и если этот миллион облагается пошлиной, повышающей цену на 10 шилл. за квартер, то повышение цены касается не только этого миллиона, а всех 21 млн. квартеров. Если принять наиболее благоприятное, по крайне невероятное допущение, что импорт ничем не ограничен и отечественное производство не расширяется, получается, что поступления государства составляют всего 0,5 млн. ф. ст., в то время как потребители выплачивают налог в 10,5 млн. ф. ст., из которых 10 млн. ф. ст. поступает отечественным производителям, вынужденным в силу конкуренции уступить всю эту сумму землевладельцам. Таким образом, потребитель выплачивает владельцам земли дополнительный налог, в 20 раз превышающий тот, что он платит государству. Теперь до пустим, что налог этот действительно ограничивает импорт. Предположим, что в обычные годы импорт прекращается вообще, поскольку выясняется, что 1 млн. квартеров можно получить либо за счет совершенствования земледелия, либо за счет использования наименее плодородных участков при повышении ранее существовавшей цены не на 10 шилл. за квартер, а, скажем, всего на пять. В данном случае казна не получает ничего, за исключением обложения импорта налогом, который может иметь место лишь как, исключение в неурожайные годы. Но потребители ежегодно выплачивают налог в 5 шилл. за все 21 млн. квартеров, что составляет 51/4 млн. ф. ст. Из них 250 тыс. ф. ст. идут в качестве компенсации производителям последнего миллиона квартеров за труд и капитал, бесполезно растраченные в результате непреодолимого давления со стороны закона. Остальные 5 млн. ф. ст. идут, как и прежде, на обогащение землевладельцев.
Именно таким оказалось воздействие в начальный период после введения совокупности норм, формально именуемой «хлебными законами», и это воздействие сохраняется до тех пор, пока они продолжают хотя бы как-то влиять на повышение цены на хлеб. Однако я никоим образом не разделяю мнения, что в конечном счете именно они обусловливают либо рост цен, либо увеличение ренты в той мере, как это можно предположить исходя из приводимых здесь соображений. Все, что мы говорили о результатах воздействия десятины и прочих налогов на сельскохозяйственную продукцию, в огромной мере применимо и к хлебным законам. Они искусственно вызывают рост цены и ренты, который в любом случае произошел бы в связи с увеличением населения и расширением производства. Отличие страны, не имеющей хлебных законов, от страны, где эти законы действуют давно, не столько в том, что в последней выше уровень цен и ренты, сколько в том, что равный уровень цены и ренты достигнут в ней при меньшем совокупном капитале и меньшей численности населения. Введение хлебных законов способствует увеличению ренты, но замедляет процесс накопления, который с течением времени все равно поднял бы ее до такого же уровня. Отмена хлебных законов способствует снижению ренты, но высвобождает силы, которые вызовут ее увеличение в тех же или даже в больших размерах по мере роста капитала и численности населения. Есть все основания ожидать, что в условиях практически свободного импорта сельскохозяйственной продукции, право на который было наконец вырвано у правящих классов Англии, при дальнейшем росте населения цена пищевых продуктов будет постепенно, но неуклонно повышаться, хотя это повышение может быть несколько отсрочено благодаря господствующему у нас (и распространяющемуся на другие страны) сильному стремлению к развитию сельскохозяйственной науки и ее широкому практическому применению.
Все сказанное в целом о пошлинах на импорт товаров в равной мере применимо и к дифференциальным пошлинам, которые благоприятствуют импорту из определенного района или осуществляемому особым образом, как например, обстоит дело в отношении преференций, предоставляемых товарам из колонии или из страны, с которой подписан торговый договор, или повышенных пошлин, которыми наши законы о мореплавании в прошлом облагали товары, ввозимые не на британских судах. О подобных разграничениях можно, пожалуй, сказать еще, что там, где они не просто бесполезны, они наносят ущерб с экономической точки зрения. Подобные меры вынуждают прибегать к более дорогостоящей процедуре приобретения товара вместо более дешевой и приводят к безвозвратной потере части труда, который страна использует для обеспечения заграничными товарами.
§ 6. Следует отметить еще одно обстоятельство, связанное с результатами воздействия налогов на товары. доставляемые из одной страны в другую. Речь идет о влиянии, которое эти налоги оказывают на международную торговлю. Любой налог на товар способствует росту цены на этот товар, а следовательно, снижению спроса на рынке, где этот товар продают. Поэтому все налоги на между народную торговлю обычно вызывают нарушение и пере стройку процесса, названного нами процессом «Выравнивания международного спроса». Это соображение влечет за собой ряд довольно любопытных выводов, изложенных в отдельном очерке о международной торговле, на который уже не раз делались ссылки в данном труде.
Существует два вида налогов на внешнюю торговлю: на импорт и на экспорт. На первый взгляд может показаться, что и те и другие выплачиваются за счет потребителей товара и в результате налоги на экспорт полностью падают на иностранцев, а налоги на импорт – целиком на английского потребителя. Однако истинное положение вещей гораздо сложнее.
«Устанавливая налог на экспортные товары, мы можем при определенных обстоятельствах обеспечить для себя получение больших выгод от торговли. В некоторых случаях, возможно, удастся за счет иностранцев добиться поступления в казну средств, превышающих сумму налога. В других случаях доходы будут равны сумме налога, а иногда – меньше. В последнем случае мы принимаем выплату части налога на себя, а может быть, и всего налога или, как мы покажем, возможно даже, потерю большего количества средств, чем весь налог».
Возвращаясь к приводимому в очерке условному примеру с торговлей сукном и полотном между Германией и Англией, «Предположим, что Англия облагает свой экспорт сукна налогом, но не таким высоким, чтобы вынудить Германию начать производство сукна у себя. Цена, по которой можно продать сукно в Германии, под действием налога возрастает. Вероятно, это приведет к уменьшению его потребления. Снижение потребления может оказаться настолько значительным, что даже при возросшей цене общая величина спроса в денежном выражении уменьшается. Потребление может и не снизиться вообще или снизиться так незначительно, что вследствие возросшей цены денежная стоимость закупок окажется гораздо выше, чем раньше. В последнем случае Англия получит за счет Германии не только полную сумму налога, но и дополнительные средства, поскольку при возрастании денежной стоимости ее экспорта в Германию и сохранении импорта на прежнем уровне из Германии в Англию устремится поток денег. Цена сукна повысится в Англии, а следовательно, и в Германии, а вот цена полотна упадет и в Германии, и, следовательно, в Англии. Мы будем экспортировать все меньше сукна и импортировать все больше полотна до тех пор, пока равновесие не восстановится. Таким образом, создается впечатление (вначале это вызывает некоторое удивление), что, обложив налогом свой экспорт, Англия при определенных обстоятельствах не только получит за счет импортеров своих товаров всю сумму налога, но и обеспечит себе более дешевый импорт. Импортируемые товары будут обходиться ей дешевле по двум причинам: она будет приобретать их за меньшую сумму и у нее будет больше денег на покупку этих товаров. С другой стороны, Германия пострадает вдвойне: ей придется расплачиваться за сукно по цене, возросшей не только из-за введения налога, но и в связи с наплывом денег в Англию, в то время как вышеупомянутое изменение в распределении средств обращения оставит в ее распоряжении меньше средств для покупки этого сукна.
Однако это только один из трех возможных случаев. Если после введения налога потребность Германии в сукне уменьшится настолько, что его общая стоимость останется точно такой же, как раньше, торговый баланс не будет нарушен. Англия получит средства, равные сумме налога, а Германия потеряет их – и больше ничего не произойдет. С другой стороны, если введение пошлины вызовет такое падение спроса, что импорт Германии в денежном выражении уменьшится, английский экспорт перестанет покрывать стоимость импорта; деньги должны будут поступать из Англии в Германию, и доля выгод последней от торговли возрастет. В связи с изменением в распределении денег стоимость сукна в Англии упадет, как неизбежно упадет она и в Германии. Таким образом, налог не будет целиком покрываться за счет Германии. По этой же причине стоимость полотна в Германии, а следовательно, и в Англии возрастет. Когда это изменение цен приведет к такому изменению спроса, что стоимость вывозимого сукна и ввозимого полотна вновь окажется одинаковой, выявится, что Германия выплатила только часть налога, а остальная сумма, поступившая в нашу казну, была косвенным образом изъята из карманов наших же собственных потребителей полотна, которые вследствие налога на экспорт платят более высокую цену за импортируемый товар и в то же время – вследствие оттока денег и падения цен – располагают меньшими денежными доходами для оплаты полотна по повышенной цене.
Весьма возможно, что, установив налог на свой экспорт, мы не только ничего не получим с иностранцев, выплатив налог из собственного кармана, но еще и заставим свое население платить им дополнительный налог. Как и раньше, предположим, что с введением налога спрос на сукно в Германии снизится настолько, что для его удовлетворения потребуется меньше, чем прежде, денежных средств. В Англии же дело будет обстоять иначе, и после повышения цены спрос либо не уменьшится вообще, либо уменьшится столь незначительно, что для его удовлетворения потребуется больше денег, чем раньше. Первым следствием введения пошлины, как и в предыдущих примерах, будет то, что экспорт сукна перестанет компенсировать стоимость импортируемого полотна. Поэтому деньги будут поступать из Англии в Германию. В результате повысятся цены на полотно в Германии, а следовательно, и в Англии. Но это, можно предполагать, вместо прекращения оттока денег только усилит его, поскольку, чем выше цена, тем выше денежная стоимость потребляемого полотна. Поэтому равновесие может быть восстановлено только за счет воздействия другого, одновременно происходящего процесса, а именно за счет снижения цены на сукно на английском и, следовательно, на немецком рынке. Даже при падении цены на сукно до столь низкого уровня, что его нынешняя цена оказывается равной его первоначальной цене до введения налога, следствием этого не обязательно будет прекращение ее падения; поскольку прежнего объема экспорта будет уже недостаточно для оплаты возросшей денежной стоимости импорта, и, хотя немецкие потребители не только получат сукно по старой цене, но и одновременно увеличат свои денежные доходы, нет уверенности, что они окажутся склонными использовать прирост доходов на увеличение закупок сукна. Поэтому для восстановления равновесия, вероятно, необходимо падение цен на сукно в размерах, превышающих общую сумму пошлины. У Германии может появиться возможность импортировать сукно, обложенное налогом по более низким ценам, чем раньше, когда налога еще не было, и выгоды она будет получать за счет английских потребителей полотна, которые, помимо всего прочего, окажутся фактическими плательщиками всей суммы, собранной их собственной таможней в виде пошлины на экспорт сукна».
Вряд ли есть необходимость говорить о том, что сукно и полотно приведены здесь лишь в качестве примера экспортируемых и импортируемых товаров и что возможные последствия налога на экспорт в виде повышения стоимости импорта затронут предметы ввоза из всех стран, а не только товары, которые могут импортироваться из конкретной страны, куда вывозятся обложенные налогом товары.
«Последствия, которыми может обернуться для нас и для наших покупателей введение налогов на наши экспортные товары, столь разнообразны, а имеющие решающее значение условия настолько трудно поддаются оценке, что, должно быть, почти невозможно – даже после введения налога – более или менее достоверно установить, остаемся ли мы в выигрыше или в проигрыше». Однако в целом вряд ли можно сомневаться в том, что стране, которая ввела подобные налоги, удастся обеспечить поступление части ее государственных доходов за счет других стран, за исключением случаев, когда существует крайне острая потребность в обложенном налогом товаре, эти страны редко будут полностью покрывать сумму сбора от налога*. «Во всяком случае, то, что выручено нами, потеряно кем-то другим, и, кроме того, приходится еще нести расходы по сбору налогов. Поэтому если бы моральные нормы международных отношений были правильно поняты и надлежащим образом использовались, подобные налоги прекратили бы свое существование как противоречащие целям всеобщего благоденствия».
* Вероятно, самым ярким из известных примеров того, как налог на экспорт помогает получать огромные доходы за счет иностранцев, является опиумная торговля с Китаем. Высокая цена товара, находящегося в монополии правительства (что равнозначно высокой экспортной пошлине), оказывает такое незначительное воздействие на потребление, что утверждают, будто иногда опиум продается в Китае на вес по такой же цене, как и серебро.
До сих пор речь шла о пошлинах на экспорт. А сейчас мы переходим к более типичному случаю налогообложения – к пошлинам на импорт. «Мы уже рассмотрели пример с налогом на экспорт, т. е. налогом на иностранцев, который мы частично выплачиваем сами. Поэтому мы не удивимся, если окажется, что налог на импорт, т. е. налог на нас самих, частично выплачивается за счет иностранцев.
Представим себе, что вместо обложения налогом сукна, которое мы экспортируем, мы взимаем налог с полотна, которое импортируем. Пошлина, существование которой мы допускаем, не должна быть так называемой покровительственной, т. е. столь высокой, чтобы стимулировать нас на организацию производства товара у себя в стране. Если бы последствия оказались именно такими, торговля и сукном и полотном была бы окончательно расстроена и обе страны потеряли бы все выгоды, которые они в прошлом имели от взаимного обмена этими товарами. Предположим, что введен налог, который может сократить потребление, но не воспрепятствует продолжению импорта того количества полотна, которое продолжает потребляться.
Торговый баланс был бы нарушен, если бы после введения налога количество потребляемого полотна уменьшилось хотя бы в самой незначительной степени. Поскольку налог взимается нашей собственной таможней, немецкий экспортер получает ту же самую цену, что и прежде, хотя английский потребитель платит за товар дороже. Поэтому при любом уменьшении количества покупаемого товара Англия должна будет заплатить Германии меньше, хотя в действительности за товар может быть уплачено больше, чем раньше. Эта сумма уже не будет равнозначна той, которая причитается Германии за сукно, в связи с чем разницу придется покрывать деньгами. В Германии цены упадут, а в Англии повысятся; на немецком рынке упадет цена полотна, а на английском – повысится цена сукна. Немцы будут платить дороже за сукно, а их денежные доходы, на которые можно совершать покупки, снизятся, в то время как англичане смогут покупать полотно дешевле, т. е. цена его превысит ранее существовавшую на сумму, которая меньше размеров пошлины, тогда как средств для покупки полотна у них будет больше в связи с ростом денежных доходов.
Если введение налога не снизит спроса, состояние торговли останется прежним. Мы будем импортировать и экспортировать столько же; и вся сумма налога будет выплачиваться из нашего собственного кармана.
Но введение налога на товар почти всегда в той или иной мере снижает спрос и никогда – или почти никогда не может повысить его. Таким образом, можно вывести следующее правило: налог на импортируемые товары, действующий как налог, а не как полная или частичная запретительная мера, почти всегда частично падает на иностранцев, потребляющих наши товары; и благодаря этому нация может присвоить себе за счет иностранцев бóльшую, чем пришлось бы на ее долю в иных случаях, часть прироста общей производительности труда и капитала в мире – прироста, являющегося результатом взаимного обмена товарами между нациями».
Поэтому правы те, кто утверждает, что налоги на импорт частично оплачиваются иностранцами, но они ошибаются, когда говорят, что эти налоги оплачиваются иностранными производителями. Часть наших таможенных пошлин падает вовсе не на лицо, у которого мы покупаем, а на всех тех, кто покупает у нас. Иностранный потребитель – вот лицо, которому приходится платить дороже за наши экспортные товары, потому что мы взимаем фискальную пошлину с иностранных товаров.
Однако существуют два случая, когда пошлины на товары могут в большей или меньшей степени, так или иначе падать на производителя. Первый случай – когда товар составляет безусловную монополию и он продается по цене дефицитного изделия. В этом случае цена ограничивается лишь желанием покупателя; сумма, получаемая за товар, предлагаемый в ограниченном количестве, будет пределом того, что покупатели готовы заплатить, лишь бы не остаться без товара. Если казна перехватывает часть этой суммы, то компенсировать налог за счет дальнейшего повышения цены невозможно, и выплачивать его придется из монопольной прибыли. Налог на редкие и дорогие вина целиком будет падать на производителей, а точнее, на владельцев виноградников. Второй случай – когда производитель несет иногда на себе часть налога, более важен: речь пойдет о налогах на продукт земли или рудников. Эти налоги могут быть настолько высоки, что они вызовут значительное сокращение спроса на соответствующий продукт и вынудят отказаться от разработки некоторых земель или рудников низкого качества. Если предположить, что результат окажется именно таким, то у потребителей как в самой стране, так и в странах, ведущих с ней торговлю, появится возможность приобретать продукцию по более низкой цене и на покупателя придется не весь налог, а только часть его. Компенсирование расходов покупателя произойдет в основном за счет землевладельцев и владельцев рудников страны-производителя.
Пошлины на импорт можно, таким образом, разделить «На два класса: те, в результате введения которых стимулируется развитие какой-либо конкретной отрасли отечественной промышленности, и те, в результате введения которых этого стимулирования не происходит. Первые наносят явный вред как самой стране, которая ввела их, так и тем, кто с ней торгует. Они препятствуют сбережению труда и капитала, которое, имей оно возможность осуществиться, было бы поделено в той или иной пропорции между страной-импортером и странами, покупающими то, что она экспортирует или может экспортировать.
Другой класс пошлин – это те, которые не поощряют какого-то одного способа приобретения товара в ущерб другому, а позволяют взаимному обмену осуществляться, как будто никаких пошлин не существует, позволяют добиться сбережения труда, являющегося стимулом развития как международной, так и любой другой торговли. К этому типу относятся пошлины на импорт любого товара, который совершенно невозможно произвести у себя в стране, а также пошлины, недостаточно высокие для того, чтобы уравновесить разницу между издержками производства товара в стране и расходами на его импорт. Из денег, поступающих в казну любого государства от такого рода налогов, лишь часть выплачивается населением этого государства, остальные выплачиваются иностранными потребителями его товаров.
Тем не менее в принципе налоги последнего вида также нежелательны, как и налоги первого, хотя и совершенно по другим причинам. Покровительственная пошлина никогда не может быть прибыльной, а всегда и неизбежно бывает убыточной для страны, устанавливающей ее, и именно тем убыточнее, чем сильнее эта пошлина удовлетворяет своему назначению. С другой стороны, пошлина, не имеющая покровительственной цели, в большинстве случаев служит источником выигрыша для страны, практикующей ее, поскольку перекладывание части бремени налогов на население другой страны есть выигрыш; но этим средством рекомендуется пользоваться как можно реже, ибо его действие можно легко свести на нет принятием другой стороной точно таких же мер.
Если в рассмотренном нами случае Англия попытается получить для себя больше естественной доли выгод от торговли с Германией, обложив пошлиной полотно, Германии нужно будет всего лишь обложить пошлиной сукно в таком размере, чтобы уменьшить спрос на этот товар примерно до того же уровня, до которого в Англии после введения налога упал спрос на полотно. Все возвратится на свои места, и каждая страна будет сама выплачивать свой налог, правда если сумма этих двух пошлин не превысит всех выгод от торговли. В последнем случае и торговля, и выгоды от нее просто перестанут существовать.
Поэтому введение подобных пошлин, имея в виду с их помощью извлечение прибыли описанным выше способом, не принесет никаких выгод. Когда же часть доходов получают от налогов на товары, то эти налоги часто не вызывают никаких особых возражений в сравнении с другими видами налогов. Очевидно также, что соображения взаимности, несущественные, когда речь идет о покровительственной пошлине, приобретают важное значение при об суждении вопроса об отмене пошлин второго вида. Не следует рассчитывать на то, что страна откажется от своих прав облагать налогами иностранцев, если иностранцы не откажутся в ответ от своих прав применительно к ней. Единственным способом самозащиты страны от потерь при введении другими странами пошлин на ее товары является введение аналогичных пошлин на их товары. При этом следует позаботиться, чтобы пошлины не оказались слишком высокими. Иначе они превзойдут все оставшиеся выгоды от торговли и вообще положат конец импорту, заставив либо производить товар в стране, либо импортировать его с другого, более дорогого рынка».
§ 1. Помимо прямых налогов на доходы и налогов на потребление, в состав финансовых систем многих стран входят самые разнообразные налоги, не относящиеся, строго говоря, ни к тому, ни к другому классу. В современных европейских системах сохранилось множество таких налогов, хотя своим числом и разнообразием они значительно уступают налогам полуварварских государств, на которые еще не распространилось европейское влияние. В некоторых из этих государств едва ли найдется хоть одна жизненная ситуация, признаваемая уважительной причиной для освобождения от того или иного вида фискального обложения; никто не может совершить почти ни одного действия, выходящего за рамки повседневности, нс получив на это разрешения со стороны соответствующего правительственного агента, которое дается лишь за деньги, особенно в тех случаях, когда дело требует помощи или специальной гарантии какого-либо органа государственной власти. В настоящем труде мы сосредоточим внимание на налогах, которые до недавнего времени существовали или до сих пор существуют в странах, обычно считающихся цивилизованными.
Почти все страны извлекают значительную часть доходов от налогов на договоры. Взимание этих налогов принимает самые разнообразные формы. Одним из приемов является взимание налогов с юридического документа, служащего подтверждением договора и обычно являющегося единственным доказательством, признаваемым законом. В Англии почти не существует договоров, которые имели бы обязательную силу, если они не заключены на гербовой бумаге, с которой уже выплачена пошлина правительству; и до самого последнего времени договоры, касающиеся собственности, облагались пропорционально более тяжелым налогом при совершении мелких, а не крупных сделок; это до сих пор справедливо в отношении некоторых из подобных налогов1. Существуют и гербовые сборы с юридических документов, подтверждающих выполнение договора, как, например, свидетельства об уплате и документы об освобождении от обязательств. Налоги на договоры не всегда взимаются посредством гербового сбора. Одним из таких примеров был аннулированный Робертом Пилем сбор за продажу с аукциона. В качестве другого примера можно назвать налоги с передачи прав на земельную собственность во Франции, в Англии в этом случае взимают гербовые сборы. В некоторых странах многие виды договоров недействительны без регистрации, а процедура регистрации дает повод для взимания налога.
1 [Так начиная с 3-го издания (1852 г.). В первоначальном тексте было сказано: «при этом в отношении договоров, касающихся собственности, налог увеличивался, хотя и неравномерно, по мере увеличения денежной стоимости собственности».]
Из всех налогов на договоры самое важное значение имеют налоги на передачу собственности главным образом на покупку и продажу. Налоги на продажу товаров, предназначенных для потребления, являются просто налогами на эти товары. Если они затрагивают только какие-то конкретные товары, то вызывают повышение цен на них и выплачиваются потребителем. При попытке обложить налогом все покупки и продажи, что, несмотря на явную абсурдность, в течение веков было законом в Испании, такой налог, если бы его возможно было осуществить, был бы равносилен налогу на все товары и не отразился бы на уровне цен: при взимании с продавцов он оказался бы обычным налогом на прибыли, а при взимании с покупателей – налогом на потребителей, и ни один из этих классов не смог бы переложить свое бремя на другой. Затрагивая только определенный способ продажи, например с аукциона, он препятствует использованию этого способа, а будучи сколь-нибудь существенных размеров, вообще не допускает применения данного способа, за исключением случаев крайней необходимости. Но так как в этих случаях продавец испытывает настоятельную потребность продать, тогда как покупатель не испытывает необходимости купить, налог падает на продавца. Это было самым веским возражением против налога на продажу с аукциона, так как налог почти всегда падал на человека, находящегося в нужде, и к тому же в момент его самого критического состояния.
То же возражение можно привести и против налогов на покупку и продажу земли во многих странах. В старых странах с земельной собственностью расстаются редко, не считая случаев разорения или крайней необходимости. По этому продавец должен брать то, что ему удастся получить, тогда как покупатель, целью которого является помещение своего капитала, рассчитывает, сколько процентов он может получить при ином использовании денег, и не совершит покупки, если ему придется платить правительственный налог на эту сделку*.
* [1865 г.] Сказанное в тексте требует некоторого уточнения, когда речь идет о странах, в которых размер земельной собственности невелик. Эти небольшие клочки земли не представляют особой ценности и в целом не являются объектом привязанности к определенному месту, с ними легко расстаются, получив небольшую приплату к сумме первоначальной стоимости и с намерением совершить покупку в другом месте, а желание приобрести землю – даже на невыгодных условиях – столь велико, что почти не сдерживается даже высокими пошлинами.
Правда, выдвигается возражение, будто аргумент этот не будет иметь никакого значения, если все виды долгосрочного помещения капитала, такие, как приобретение государственных ценных бумаг, акций акционерных компаний, закладных и т. п., будут подвергнуты одинаковому налогу. Но даже и в таком случае этот налог при условии уплаты его покупателем будет равнозначен налогу на проценты. И если такой сбор достаточно велик, то он нарушает установившиеся соотношения между процентом и прибылью, и их восстановление произойдет только, после увеличения нормы процента и падения цен на землю и все виды ценных бумаг. Поэтому мне кажется, что – за исключением особых обстоятельств – подобные налоги будут обычно уплачиваться не кем иным, как продавцом.
Следует осуждать все налоги, ставящие преграды продаже земли или других средств производства. Такие сделки обычно имеют тенденцию придавать собственности более производительный характер. Продавец-независимо от того, продает ли он по необходимости или по доброй воле, – вероятно, является лицом, либо не имеющим средств, либо не обладающим способностью с наибольшей выгодой использовать собственность в производительных целях; тогда как, с другой стороны, покупатель по крайней мере не находится в стесненных обстоятельствах и зачастую склонен и способен улучшать свою собственность; а поэтому, учитывая, что она является для него более ценной, чем для других, он, вероятнее всего, готов будет предложить за нее самую высокую цену. Вследствие этого все налоги, все затруднения и расходы, связанные с подобными договорами, бесспорно, вредны, особенно касающиеся договоров относительно земли, которая служит источником существования и изначальной основой всех богатств и, следовательно, от улучшения которой так много зависит. Никакие льготы не должны считаться чрезмерными, когда речь идет о передаче земли из одних рук в другие с целью соединения или разделения ее, способствующих наиболее полному раскрытию ее производительных возможностей. Если земельные имения слишком велики, отчуждение должно быть свободно от налогов, что бы можно было делить землю на более мелкие участки, а если участки слишком малы, то же самое необходимо для того, чтобы можно было объединить их. Все налоги на передачу земельной собственности следует отменить, но поскольку у землевладельцев нет оснований для освобождения от уплаты части ренты в пользу государства, как это делалось до сих пор, то следует установить ежегодный сбор, равный среднему доходу от этих налогов, и распределять его в форме поземельного налога между всеми землями вообще2.
2 [Начиная с 3-гo издания (1852 г.). Из первоначального текста исключена пространная сноска, иллюстрировавшая мысль о повышенных ставках гербовых сборов с договоров небольшого объема.]
Некоторые из налогов на договоры оказываются чрезвычайно вредными, так как они, по сути дела, налагают штраф на сделки, поощрение которых должно входить в систему государственного управления. К подобным налогам относится гербовый сбор с договоров об аренде земли, хотя такая аренда в странах с крупной земельной собственностью является существенным условием хорошего сельского хозяйства; а налогообложение страхования является прямым противодействием стремлению к бережливости и предусмотрительности3.
3 [В этом месте в первых шести изданиях сохранялся с незначительными изменениями формулировок следующий отрывок, исключенный в 1871 г.: «В случае страхования от пожара налог удваивает сумму премии по страхованию от обычных рисков, так что правительство заставляет страхующегося выплачивать премию, превышающую стоимость риска в три раза. Если бы такой налог существовал во Франции, мы не увидели бы как это имеет место сегодня в ряде провинций, табличек страховых компаний почти на каждом коттедже или лачуге. Это, несомненно, следует приписать привычкам к предусмотрительности и расчетливости, являющимся следствием распространения собственности в среде трудящегося класса; но налог столь необычных размеров был бы тяжелой обузой для любой предусмотрительности.]
§ 2. С налогами на договоры почти сходны налоги на связь. Главным среди них является почтовый сбор, к которому можно прибавить сборы с объявлений и газет, представляющие собой налоги на передачу информации. Обычный способ взимания налога за доставку писем состоит в том, что правительство присваивает себе исключительное право пересылки их и устанавливает на эти услуги монопольную цену. Если эта цена также умеренна, как в Англии, с единым тарифом в один пенс за письмо, едва ли превышающим размер оплаты, который был бы установлен любой частной компанией в условиях самой сильной конкуренции, то эта цена почти не воспринимается как налог, а скорее рассматривается в качестве прибыли коммерческого предприятия; превышение же уровня обычных прибылей с капитала является справедливым следствием сокращения издержек благодаря наличию в стране одного учреждения с системой подчиненных отделений вместо существования множества конкурирующих учреждений. К тому же это дело, в силу того что оно может и должно вестись на основе твердых и четких правил, принадлежит к тем немногим предприятиям, заниматься которыми вполне приличествует правительству. Поэтому то в настоящее время в Англии почта представляет собой один из лучших источников получения государственных доходов. Однако почтовый сбор, значительно превышающий размер платы, которая взималась бы за ту же услугу при свободной конкуренции, представлял бы собой совершенно нежелательный налог. Главная его тяжесть падает в основном на деловую переписку и увеличивает расходы по поддержанию коммерческих отношений между отдаленными друг от друга местами. Это равносильно попытке собирать большие доходы посредством тяжелых дорожных пошлин, которые затрудняют все операции по перевозке товаров из одного места в другое и отбивают охоту производить товары, предназначенные для потребления в другом месте. А между тем такое производство не только само по себе служит одним из главных источников экономии труда, но и является непременным условием почти всех улучшений в производстве и одним из самых сильных средств стимулирования промышленности и содействия прогрессу цивилизации.
Налог на объявления вызывал4 такие же возражения, поскольку в той мере, в какой объявления полезны для предпринимательства, облегчая сближение торговца или производителя с потребителем, в такой же степени налог, если он настолько велик, что служит серьезным препятствием для публикации объявлений, увеличивает тот период, в течение которого товары остаются непроданными, а затраченный капитал бездействует5.
4 [До 7-го издания (1871 г.) было «Вызывает».]
5 [Начиная с 3-го издания (1852 г.) исключено следующее предложение первоначального текста: «В Англии сумма сбора умеренна, а злоупотребления публикацией объявлений, столь же бросающиеся в глаза, как и сама публикация, делают справедливую в принципе необходимость отмены налога не такой актуальной, как могло бы быть.]
Налог на газеты вызывает порицания не столько в том случае, когда он уплачивается, сколько в тех случаях, когда он не уплачивается, т. е. Когда он мешает пользоваться газетами. Для большинства тех, кто их покупает, газеты являются предметом роскоши, за который можно, пожалуй, позволить себе заплатить, как за любую другую прихоть, и который рассматривают поэтому как безупречный источник государственных доходов. Однако для той значительной части общества, которую научили читать, но которая получила ничтожное образование, газеты служат источником почти всех общих познаний, которыми они располагают, и почти всего объема информации об идеях и вопросах, интересующих человечество. При этом интерес к газетам возбуждается легче, чем к книгам или другим более сложным для восприятия источникам знаний. Непосредственно газеты так мало содействуют возникновению полезных идей, что многие недооценивают их важную роль в распространении этих идей. Газеты исправляют многие предрассудки и суеверия и поддерживают привычку рассуждать и интерес к общественным делам, отсутствие которого является основной причиной умственной косности, обычно характерной для низших, средних, а то и всех остальных слоев населения в странах, где нет солидных и интересных газет. Не должно быть никаких налогов (как нет их сейчас в Англии)6, из-за которых этот великий распространитель информации, источник умственного возбуждения и умственного упражнения, стал бы менее доступным для той части общества, которую особенно необходимо вовлечь в мир идей и интересов, выходящих за пределы ее ограниченного кругозора.
8 [Вставка в скобках впервые появилась в 7-ем. издаии (1871 г.).]
§ 3. При перечислении вредных налогов видное место необходимо отвести налогам на судопроизводство, с помощью которых государство извлекает для себя доходы из разного рода действий, связанных с обращением в органы правосудия. Подобно всем прочим бесполезным затратам в связи с судебными процессами, они являются налогами на справедливость и, следовательно, премией за несправедливость. Хотя в Англии подобные налоги как главный источник поступления государственных доходов уже упразднены, они все еще существуют в виде пошлин, взимаемых в судах на покрытие издержек по судопроизводству. Очевидно, при этом руководствуются той мыслью, что расходы по отправлению правосудия должны нести те лица, которые получают выгоду от него. Ошибочность этого мнения была убедительно доказана Бентамом. Как он отметил, те, у кого есть настоятельная необходимость обратиться в суд, получают от суда и судопроизводства наименьшие, а не наибольшие выгоды. Для них защита, предоставляемая законом, не была полной, поскольку им пришлось обратиться в суд, чтобы установить свои права или защитить их от посягательства других, в то время как остальная часть общества пользуется защитой от насилий, предоставляемой законом и судебными органами, и не испытывает неудобств, связанных с обращением в эти органы.
§ 4. Помимо общегосударственных налогов, во всех или в большинстве стран существуют местные налоги, идущие на покрытие общественных расходов, которые признается целесообразным передать под контроль или в распоряжение местной власти. Некоторые из этих расходов идут на цели, полностью или главным образом представляющие интерес для конкретной местности, как, например, мощение, уборка и освещение улиц или строительство и ремонт дорог и мостов, которые могут иметь важное значение для жителей какой бы то ни было части страны, но лишь постольку, поскольку эти жители или необходимые для них товары проходят по этим дорогам или перевозятся через эти мосты. В других же случаях расходы, имеющие такое же общенациональное значение, как и всякие другие, покрываются из местных средств, поскольку считается, что местные органы сумеют лучше распорядиться ими. Так, например, в Англии на местные органы возложены расходы на помощь бедным и содержание тюрем, а в ряде других стран и на содержание школ. Решение вопросов о том, какие проблемы общественного характера лучше всего передать под местный контроль, какие следует оставить в непосредственном ведении центрального правительства, а какие – под смешанным контролем при местном управлении и централизованном надзоре, относится не к политической экономии, а к сфере администрирования. Однако при введении органом местной власти налогов, получающих по сравнению с действиями правительства меньше гласности и вызывающих более ограниченное обсуждение, следует придерживаться важного принципа, который гласит, что налоги эти должны быть всегда конкретными, т. е. учреждаться для какой-то определенной цели и не превышать расходов, действительно необходимых для достижения этой цели. Желательно, чтобы с учетом изложенных ограничений бремя налогов во всех случаях, когда это возможно, падало на тех, кому приносят выгоду такие расходы: так, например, расходы на строительство мостов и дорог должны покрываться за счет дорожной пошлины с перевозимых по ним пассажиров и товаров, распределяя, таким образом, издержки между теми, кто пользуется ими ради удовольствия или удобства, и потребителями товаров, которые эти мосты и дороги позволяют доставлять на рынок и увозить с него с меньшими затратами. Однако, когда с помощью сборов полная сумма затрат возвратится с процентами, дороги или мосты должны быть освобождены от пошлины, дабы ими могли воспользоваться и те, для кого они, не будучи бесплатными, были бы бесполезными. Средства на их ремонт должны поступать либо из государственной казны, либо посредством сбора определенного налога с местностей, получающих наибольшую выгоду.
Почти все местные налоги в Англии (за исключением городской пошлины на уголь в лондонском сити и ряда аналогичных сборов) – прямые, тогда как значительная часть общегосударственных налогов – косвенные. Наоборот, во Франции, Австрии и других странах, где государство гораздо шире пользуется прямыми налогами, местные городские расходы покрываются главным образом за счет налогов, взимаемых с товаров, которые ввозятся в город. Такое взимание косвенных налогов в городах гораздо вреднее, чем на границах, поскольку вещи, которыми страна снабжает города, являются в основном предметами первой необходимости и материалами для производства, тогда как большая часть импорта страны из-за рубежа состоит обычно [1848 г.] из предметов роскоши. Городские сборы (octroi) не в состоянии обеспечить крупных поступлений без жесткого притеснения трудящихся классов города, если только их заработная плата не увеличивается в пропорциональном размере. В этом случае большая часть налога падает на потребителей продукции города, живущих как в нем самом, так и в сельской местности, поскольку капитал не останется в городе, если прибыли там упадут ниже обычного уровня в сравнении с сельски ми районами.
§ 1. Какие налоги предпочтительнее – прямые или косвенные? Этот вопрос, всегда представлявший интерес, в последнее время породил большое количество споров. В Англии широко распространено давно укоренившееся настроение в пользу косвенных налогов, а вернее сказать, против прямых налогов. Основывается оно не на признании достоинств одного вида перед другим, а на соображениях легкомысленного свойства. Англичанин питает антипатию не столько к необходимости, сколько к самому процессу платежа. Его раздражает вид сборщика налогов, раздражают предъявляемые им категорические требования. Возможно также, что деньги, которые приходится платить прямо из кармана, кажутся ему вообще единственным выплачиваемым налогом. Нельзя отрицать, что налог в 1 шилл. на фунт чая или в 2 шилл. на бутылку вина увеличивают цену каждого потребляемого им фунта чая и каждой бутылки вина на сумму налога, а то и на большую сумму. Это истина, такой она и мыслится, и временами англичанин сам четко осознает ее, по это никак не отражается на его практических устремлениях и представлениях, что наглядно иллюстрирует различие между простым знанием истины и ее внутренним прочувствованием. Непопулярность прямых налогов в отличие от легкости, с которой общество позволяет обирать себя с помощью цен на товары, привела многих приверженцев прогресса к убеждению, прямо противоположному выше изложенному. По их утверждению, основная причина неприятия прямых налогов говорит как раз об их предпочтительности. При прямом налоге каждый знает, сколько он действительно платит, или уж и голосует за войну или любую другую расточительную национальную роскошь, то делает это с полным сознанием того, во что это ему обойдется. Если бы все налоги были прямыми, в системе налогообложения разбирались бы гораздо лучше, чем сейчас, и существовало бы отсутствующее ныне стремление в экономном подходе к государственным расходам.
Хотя этот аргумент и имеет определенную силу, он наверняка будет постоянно терять свое значение. Действительное значение косвенных налогов с каждым днем лучше понимается и сильнее усваивается большей частью населения. И что бы ни говорили о переменах, происходящих в человеческих умонастроениях, вряд ли, по-моему, можно отрицать, что вещи все чаще и чаще оцениваются по их действительной стоимости и все реже – по их несущественным второстепенным признакам. Уже не только от простой разницы между уплатой денег непосредственно сборщику налогов и выплатой такой же суммы через посредничество торговца чаем или вином зависит неприязнь или оппозиция по отношению к первому виду уплаты и пассивное согласие по отношению ко второму. Кроме того, до тех пор пока существует подобная неопределенность в общественном мнении, доводы, основанные на ней, говорят отчасти и в пользу косвенных налогов. Если бы все наши нынешние государственные доходы порядка 70 млн. ф. ст. [1862 г.] были получены с помощью прямых налогов, наверняка возникло бы сильное недовольство по поводу необходимости платить так много; но пока в своих убеждениях люди настолько мало руководствуются здравым смыслом, о чем свидетельствует подобная перемена, вызываемая явно несущественной причиной, столь огромная неприязнь к налогам не может являться безоговорочным благом. Из 70 млн. ф. ст., о которых идет речь, около 30 млн. ф. ст. идет на уплату по самым настоятельным обязательствам людям, капиталы которых были взяты взаймы и израсходованы государством, и, пока этот долг остается непогашенным, растущая нетерпимость к налогообложению сулит немалую опасность подрыва доверия, подобного тому, какое произошло по той же причине в нарушивших свои обязательства американских штатах и еще до сих пор продолжается в некоторых из них. Кстати, та часть государственных расходов, которая предназначена для содержания гражданских и военных учреждений (т. е. все расходы, за исключением процентов по государственному долгу), действительно открывает большие возможности для экономии средств1. Но в то время как большая часть государственных доходов растрачивается впустую под предлогом общественной пользы, такая масса самых настоятельных правительственных задач остается невыполненной, хотя все, что может быть спасено от бесполезного растрачивания, крайне необходимо для расходов на полезные цели. Идет ли речь о развитии просвещения, об устройстве более эффективного и доступного правосудия, о проведении всевозможных реформ, требующих, подобно освобождению рабов, вознаграждения отдельных лиц, или, что не менее важно, о содержании достаточного штата способных и образованных государственных должностных лиц, дабы покончить с нынешней неуклюжей манерой ведения законодательных и административных дел, – каждое из этих мероприятий предполагает значительные затраты, и многие из них уже не раз оказывались неосуществленными из-за существующего нежелания обратиться к парламенту с просьбой об увеличении правительственных ассигнований, хотя (не говоря о том, что уже имеющихся средств, если применять их должным образом, было бы, вероятно, достаточно) издержки оказались бы возмещенными – зачастую во сто крат – одними только финансовыми выгодами для общества в целом. Если бы общественная неприязнь к налогам возросла в столь огромной мере, какая возможна только при прямых налогах, то и тогда классы, наживающиеся на неправильном использовании правительственных денежных средств, вероятно, сумеют отстоять то, за счет чего они наживаются, в ущерб тому, что было бы полезно для всего общества.
1 [Так начиная с 3-гo издания (1852 г.). Согласно первоначальному тексту, расходы на содержание гражданских и военных учреждений были «во многих случаях излишне щедрыми, однако, хотя многие их статьи и выдержат большое сокращение, другие, несомненно, требуют увеличения». При этом автор не выражал надежды, как следует из фразы в скобках в конце абзаца, также появившейся в 3-м издании, что экономил обеспечит достаточно средств для их использования в других целях.]
Тем не менее в поддержку косвенных налогов часто раздается такой призыв, который, однако, необходимо сразу и полностью отвергнуть как основанный на ложном аргументе. Часто говорят, что налоги на товары по сравнению с другими менее обременительны, поскольку плательщик может избежать их, перестав пользоваться товаром, обложенным налогом. Конечно, он может, наметив себе такую цель, не давать правительству своих денег, но при этом он жертвует собственными потребностями, а такое пожертвование (если он решается на него) сбережет ему равную сумму и при прямых налогах. Предположим. что налог, взимаемый с вина, увеличивает цену ежегодно потребляемого человеком количества этого вина на 5 ф. ст. Человеку (утверждают) нужно просто сократить потребление вина на 5 ф. ст., и он избежит налога. Правильно. Но если эти же 5 ф. ст., вместо того чтобы взиматься с вина, будут изъяты у него в виде подоходного налога, он сможет, истратив на вино на 5 ф. ст. меньше, также сэкономить соответствующую часть налога, и поэтому разница между двумя видами налога оказывается в действительности чисто иллюзорной. Если правительство тем или иным способом забирает у плательщика 5 ф. ст. в год, то для сохранения материального положения на прежнем уровне он должен будет сэкономить точно такую же сумму за счет своего потребления, так что в любом случае на него налагается одинаковое пожертвование, ни больше ни меньше.
С другой стороны, определенная выгода косвенных налогов заключается в том, что взимаемые с плательщиков суммы, вероятнее всего, берутся в удобное для него время и наиболее удобным способом. Налог уплачивается в тот момент, когда ему, во всяком случае, необходимо произвести платеж; так что это не вызывает никаких дополнительных забот, никаких (если только это не налог на предметы первой необходимости) неудобств, кроме тех, что неразрывно связаны с самим фактом платежа. За исключением случаев, когда речь идет о скоропортящихся товарах, он может самостоятельно выбрать время для создания запаса товара, а значит, и время для уплаты налога. Производитель или торговец, выплачивающий эти налоги авансом, иногда испытывает, правда, при этом затруднения, но для импортных товаров эти затруднения сводятся к минимуму благодаря так называемой системе приписного складирования (warehousing system), при которой от него требуется уплата пошлины не в момент ввоза, а только при вывозе товаров со склада для сбыта, что делается в большинстве случаев только тогда, когда торговец уже нашел или надеется незамедлительно найти покупателя.
2 Однако самое сильное возражение против получения больших сумм государственных доходов полностью или в основном за счет прямых налогов заключается в невозможности справедливого определения их размеров без добросовестного сотрудничества со стороны плательщиков, на что при современном низком уровне общественной нравственности надеяться не приходится. Применительно к подоходному налогу мы уже установили, что, до тех пор пока не будет найдено способа вообще освободить сбережения от обложения налогом, не удастся с достаточной степенью беспристрастности пропорционально обложить налогом тех, чьи доходы извлекаются из предпринимательской деятельности или занятий свободными профессиями. И это, кстати, признается большинством приверженцев прямого налогообложения, которые, к моему удивлению, обычно преодолевают эту трудность, предлагая освободить соответствующие классы от налогового обложения и рекомендуя в своих проектах взимать подоходный налог только с «реальной собственности», в результате чего основным достоинством налога становится легкость, с какой его можно украсть. Об осуждении этого способа говорилось уже много. Мы видели, однако, что налог на дома, являющийся одной из форм прямого налогообложения, не вызывает таких возражений, как подоходный налог, и вообще против него выдвигается также мало возражений, как и против любого из наших косвенных налогов. Но с помощью налога на дома невозможно было бы получить большую часть государственных доходов Великобритании, не вызывая при этом нежелательной скученности населения, ибо у всех появится сильное стремление уклониться от налога путем сокращения размеров своих жилищ. Кроме того, даже и в налоге на дома есть неравномерность, а следовательно, и несправедливость; ни один налог не свободен от них; и будет неправильно и неблагоразумно сосредоточивать все случаи несправедливости на одних и тех же лицах, рассчитывая на возмещение всех или основной части государственных расходов за счет одного налога. В Англии уже взимается на местные нужды в форме налога на дома такая сумма, что, вероятно, для общегосударственных целей с пользой можно взимать этим способом миллионов десять фунтов.
2 [Приводимая здесь редакция двух первых предложений абзаца впервые появилась в 3-м издании (1852 г.). В первоначальном тексте (1848 г.) было сказано: «однако решающее возражение против получения больших сумм государственных доходов в основном за счет прямых налогов заключается в невозможности справедливого определения их размеров. Я уже указывал, что применительно к подоходному налогу никогда не удается с достаточной степенью беспристрастности пропорционально обложить налогом тех, чьи доходы извлекаются из коммерческого предприятия или занятий свободными профессиями».]
Как мы видели, определенную часть государственных доходов можно получать посредством особого налога на ренту, не допуская при этом никакой несправедливости. Я уже доказывал, что, помимо существующего поземельного налога и налога, равного получаемому теперь доходу с помощью гербовых сборов за передачу прав на землю, можно будет через некоторое время ввести новый налог, позволяющий государству участвовать в прогрессивном увеличении в силу естественных причин доходов землевладельцев. Завещания и наследства должны также, как мы видели, подвергаться налогообложению, размеры которого были бы достаточными для получения значительных сумм государственных доходов. Мне кажется, что, установив эти налоги и налог на дома, взимаемый в соответствующих размерах, мы достигли бы благоразумного предела в деле прямого налогообложения, который должен соблюдаться всегда, за исключением случаев чрезвычайного положения в стране, когда у правительства будут основания не принимать во внимание степень несправедливости и пристрастности, которые в конечном счете окажутся не разрывно связанными с подоходным налогом3. Остальную часть государственных доходов пришлось бы получать с помощью налогов на потребление, и весь вопрос в том, какие из этих налогов наименее вредны.
3 [Так начинал с 3-гo издания (1852 г.). В первоначальном тексте было сказано: «...не принимать во внимание несправедливость и пристрастность, неразрывно связанные с любой практикуемой формой подоходного налога».]
§ 2. Существуют некоторые виды косвенного налогообложения, с которыми должно быть покончено раз и на всегда. Введенные ради сбора государственных доходов налоги на товары не должны действовать как покровительственные пошлины, а должны беспристрастно взиматься со всех возможных способов приобретения товара независимо от того, производится он в стране или импортируется. Следует также уничтожить все налоги на предметы первой необходимости или материалы и орудия, применяемые при производстве этих предметов. Такие налоги всегда предрасположены к посягательству на то, что следует оставить свободным от налогообложения – на доходы, которых едва хватает для поддержания здорового существования, и даже в самом благоприятном случае, когда изъятие налога у работников компенсируется повышением заработной платы, налог этот выступает в виде особого налога на прибыли, становящегося тотчас несправедливым и пагубным для национального богатства*. Остаются еще налоги на предметы роскоши. У этих налогов есть некоторые черты, решительно говорящие в их пользу. Во-первых, они никогда, никоим образом не смогут затронуть тех, чей доход целиком тратится на предметы первой необходимости, и в то же время распространяются на лиц, тратящих средства, необходимые для приобретения предметов первой необходимости, на удовлетворение прихотей. Кроме того, в ряде случаев они действуют как полезный – причем единственно полезный – вид закона против роскоши. Я отвергаю всякий аскетизм и никоим образом не хочу, чтобы с помощью закона или общественного мнения чинились препятствия любой прихоти: (сообразно со средствами и обязанностями подверженного ей лица), к удовлетворению которой стремятся в силу искреннего влечения к вещи и наслаждения ею; но большая часть расходов средних и высших классов в большинстве стран – и самая большая доля в Англии – делается не ради получения удовольствия от вещей, на которые затрачены деньги, а в угоду общественному мнению и исходя из понятия, будто определенное общественное положение обязательно предполагает производство людьми тех или иных конкретных расходов; и я не могу не считать затраты подобного рода наиболее желательным объектом для налогообложения. Если налог помешает производству таких расходов, он сделает доброе дело, если нет-не будет никакого вреда, поскольку до тех пор, пока налоги взимаются с вещей, стремление к которым и обладание которыми диктуются описанными мотивами, никому от этого хуже не станет. Когда вещь покупают не для пользования ею, а из-за ее дороговизны, дешевизна не считается достоинством. Как заметил Сисмонди, следствием удешевления атрибутов тщеславия является не сокращение расходов на эти вещи, а замена покупателями подешевевшего изделия другим, более дорогим, или тем же изделием, но только высшего качества, а поскольку вещь низкого качества также удовлетворяла тщеславным целям, пока была достаточно дорога, налог на товар фактически не выплачивается никем, так что при этом способе сбора государственных доходов ни то ничего не теряет**.
* Некоторые утверждают, что от налогообложения следует освободить материалы и орудия, применяемые в любом производстве; однако, если эти материалы и орудия не участвуют в производстве предметов первой необходимости, они представляются, по моему мнению, такими же подходящими объектами для налогообложения, как и готовые изделия. Подобные налоги рассматриваются как вредные главным образом применительно к сфере внешней торговли. С международной точки зрения они должны восприниматься как пошлины на экспорт и сопровождаться равнозначной возвратной пошлиной на импорт, за исключением случаев, когда пошлина на экспорт является целесообразной. Но нет никаких достаточных оснований возражать против обложения налогом материалов и орудий, применяемых в производстве того, что само по себе является достойным объектом налогообложения.
** «Если предположить, что алмазы можно получать только из какой-то одной конкретной, к тому же отдаленной страны, а жемчуг – из другой и что по естественным причинам продукцию шахт в одной стране и продукцию жемчужных полей в другой стало вдвое труднее добывать, результат подобного положения выразится в том, что с течением времени признаком несомненного богатства или принадлежности к определенному общественному сословию будет служить всего половина необходимого ранее для этой цели количества алмазов и жемчуга. Производство этого ныне сократившегося по сравнению с прошлым количества потребует того же самого количества золота или какого-либо другого продукта, сводимого в конечном счете к труду, которое требовалось ранее для производства большей массы алмазов и жемчуга. Даже при создании помех постановлениями законодателей... В пригодности этих товаров для удовлетворения тщеславия не может произойти никаких перемен». Предположим, что обнаружено средство, с помощью которого физиологический процесс образования жемчуга можно вызывать аb libitum (по желанию), в результате чего для получения каждой жемчужины требуется всего лишь пятисотая часть прежнего количества труда. «Конечный результат этой перемены будет зависеть от того, свободны жемчужные поля или нет. Если они доступны для каждого, так что вся добыча жемчуга сводится только к труду отыскания его в воде, нитку жемчужин можно будет, пожалуй, купить за несколько пенсов. Следовательно, даже беднейший класс общества мог бы позволить себе иметь жемчуг в качестве украшения. Таким образом, вскоре жемчуг стал бы чем то чрезвычайно вульгарным и немодным и, наконец, потерял бы всякую ценность. Однако, если предположить, что вместо свободных жемчужных полей есть территория, находящаяся под полным контролем правительства, и что жемчуг можно добывать только на этой территории, то по мере появления новых открытий правительство могло бы вводить на жемчуг пошлину, равнозначную сокращению количества труда, необходимого для его добычи. В этом случае жемчуг будет цениться также высоко, как и прежде. Его природная красота останется неизменной. Изменится характер трудностей, которые придется преодолевать для приобретения жемчуга; однако они останутся такими же большими, а поэтому жемчуг будет соответственно служить признаком богатства тех, кто им обладает». Чистый доход, получаемый с помощью подобного налога, «не будет стоить обществу ничего. При отсутствии злоупотреблений в его применении, он, несомненно, составит в размере всей своей суммы чистую прибавку к общественным средствам». – Rае. New Principles of Political Economy, р. 369-371 [«Sociological Theory of Capital», р. 286-288).
§ 3. С целью максимально возможного устранения неудобств и умножения выгод, связанных с налогами на товары, необходимо руководствоваться следующими очевидными практическими правилами. Во-первых, следует извлекать максимально возможный доход с тех предметов роскоши, которые имеют наибольшую связь с тщеславием и наименьшую с положительным использованием, таких, как наиболее дорогие сорта всех личных принадлежностей и украшений. Во-вторых, следует всегда, когда только возможно, брать налог не с производителя, а непосредствен но с потребителя, поскольку от взимания налога с производителя цена товара неизбежно поднимается больше – и зачастую намного больше, – чем на всю сумму самого налога. Большая часть второстепенных налогов на роскошь в Англии основана на этих двух правилах. Что же касается лошадей и экипажей, то, поскольку для многих людей по причине здоровья или телосложения они являются не столько предметами роскоши, сколько предметами первой необходимости, налог, выплачиваемый владельцами всего одной верховой лошади или одного экипажа, особенно из разряда недорогих, должен быть низким; и в то же время налог должен стремительно расти по мере увеличения числа лошадей и экипажей, а также по мере увеличения их стоимости. В-третьих, поскольку единственными косвенными налогами, дающими крупные поступления, являются налоги на изделия всеобщего или очень широкого потребления и поскольку вследствие этого необходимо иметь ряд налогов на подлинные предметы роскоши, т. е. на вещи, которые приносят удовольствие сами по себе и ценятся скорее именно за это, а не за свою стоимость, налоги эти должны быть рассчитаны таким образом, чтобы возлагать по возможности одинаковое бремя на небольшие, умеренные и крупные доходы. А это непросто, ибо вещи, доставляющие самую большую сумму налога, соразмерно с доходами гораздо больше потребляются не богатыми, а бедными членами общества. Чай, кофе, сахар, табак, спиртные напитки едва ли удастся обложить налогом таким образом, чтобы бедным не пришлось нести большую, чем им положено, долю бремени. Кое-чего можно было бы добиться, установив на товары высшего качества, используемые богатыми потребителями, налог в гораздо большем процентном отношении к стоимости товара (а не в гораздо меньшем, как это почти всюду имеет место при нынешней [1848 г.] английской системе налогообложения); однако пе знаю, насколько верно, но утверждают, что в некоторых случаях трудности установления суммы налога по отношению к стоимости с таким расчетом, чтобы не допустить уклонения от его уплаты, непреодолимы, и поэтому считают необходимым введение единого фиксированного налога на товары любого качества, что является вопиющей не справедливостью по отношению к беднейшему классу плательщиков, если только она не компенсируется наличием прочих налогов, как, например, нынешнего подоходного налога, от которых эти классы были бы совершенно освобождены. В-четвертых, в меру совместимости с предыдущими положениями налоги должны скорее сосредоточиваться на небольшом количестве товаров, нежели охватывать многие, дабы сократить издержки по сбору налогов и свести к минимуму виды занятий, которым будут создаваться обременительные и досадные помехи. В-пятых, среди предметов роскоши всеобщего потребления предпочтительнее облагать налогом алкогольные напитки, ибо хотя они сами по себе и доставляют настолько же законное удовольствие, как и всякий другой предмет роскоши, тем не менее употребление их чаще доходит до излишества, так что ограничение потребления, естественно возникающее в связи с налогом, в общем и целом применимо к ним с большей пользой, чем к другим вещам. В-шестых, насколько позволяют другие соображения, взимание налогов должно ограничиваться импортируемыми товарами, поскольку их можно обложить налогом, создавая при этом гораздо меньше досадных помех и вызывая меньше случайных неблагоприятных последствий, чем это имеет место при обложении налогом поля или мастерской. Таможенные пошлины вызывают caeteris paribus (при прочих равных условиях) значительно меньше возражений, чем акциз, но ими следует облагать только те вещи, которые или не могут, или по крайней мере не будут производить внутри страны; производство их там должно быть или запрещено (как табак в Англии), или обложено акцизным сбором, равным таможенной пошлине. В-седьмых, ни один налог не должен быть столь высоким, чтобы давать слишком веский повод для уклонения от уплаты, повод, с которым невозможно бороться при помощи обычных предупредительных мер, и, главное, ни один товар не должен быть обложен столь высоким налогом, чтобы породить к жизни класс не подчиняющихся законам личностей, контрабандистов, тайных винокуров и им подобных.
Из акцизных сборов и таможенных пошлин, существовавших до последнего времени в Англии, все, которые по существу своему не соответствовали хорошей системе налогообложения, были отменены после недавних реформ Гладстона4. Среди отмененных оказались все пошлины на обычные продукты питания5 как для людей, так и для скота; пошлины на строевой лес, ввиду того что они падают на материалы для строительства жилья, являющиеся одним из предметов первой необходимости; пошлины на все металлы и орудия из них; налог на мыло как на предмет первой необходимости для поддержания чистоты и на жир, входящий в состав мыла и ряда других предметов первой необходимости; налог на бумагу как незаменимое средство приведении практически любых дел и почти всех видов обучения. Налоги, дающие в настоящее время почти половину таможенной и акцизной выручки, а именно налоги на сахар, кофе, чай, вино, пиво, спиртные напитки и табак, сами по себе в высшей степени удобны там, где требуется большая сумма доходов. Однако сегодня они чудовищно несправедливы из-за той несоразмерной тяжести, с какой они ложатся на бедные классы, а некоторые из них (как, например, пошлины на спиртные напитки и табак) так высоки, что вызывают к жизни значительный6 поток контрабанды. Весьма вероятно, что большинство этих налогов можно было бы резко сократить без каких либо существенных потерь в сумме доходов. Решение вопроса о том, каким образом с наибольшей выгодой облагать налогом изделия высшего качества, потребляемые богатыми, я должен оставить на усмотрение лиц, обладающих необходимыми практическими знаниями. Основная трудность состоит в том, чтобы достигнуть этой цели, не создавая недопустимо больших помех для производства. В странах, которые, подобно Соединенным Штатам Америки, импортируют основную долю потребляемых ими фабричных изделий высшего качества, проблема решается без особого труда; и даже в тех странах, которые импортируют только сырье, последнее можно обложить налогом, а для высших сортов этого сырья, идущих исключительно на изготовление товаров, употребляемых богатыми классами, может быть установлен повышенный налог. Таким образом, введение Англией высокой таможенной пошлины на шелк-сырец было бы с этой точки зрения логичным. Вероятно, было бы полезно также обложить налогом высококачественную хлопчатобумажную и льняную пряжу независимо от того, производится она в стране или импортируется.
4 [Так начинал с 5-гo издания (1862 г.). В первоначальном тексте (1848 г.) было сказано: «Если исходить из изложенных нами положений, некоторые из существующих ныне в Англии акцизных сборов и таможенных пошлин должны быть вообще ликвидированы».]
5 [Следующая сноска, добавленная в 6-м издании (1865 г.), была опущена из 7-гo издания (1871 г.): «За исключением пошлины в 1 шилл., взимаемой с каждого квартера зерна, служащей явно целям учета и едва ли хоть сколько-нибудь обременительной».]
6 [Так начиная с 5-гo издания (1862 г.), в первоначальном тексте сказано «огромный».]
§ 1. Теперь необходимо нам рассмотреть вопрос о том, насколько справедливо или целесообразно получать деньги для нужд государства не путем введения налогов, позволяющих собрать требуемую сумму, а путем изъятия части капитала страны в форме займа, причем за счет государственных доходов должны уплачиваться лишь проценты. Не стоит говорить здесь о займе денег для удовлетворения временных потребностей, например посредством выпуска казначейских векселей, погашаемых самое позднее через год или два за счет поступлений от существующих налогов. Это удобное, а если у правительства отсутствуют какие-либо резервы и запасы, то зачастую и необходимое средство при возникновении чрезвычайных расходов или при временном истощении обычных источников дохода. Мы же намереваемся рассмотреть уместность существования постоянного государственного долга; покрытия расходов, связанных с войной или возникновением определенных трудностей, за счет размещения займов, погашение которых будет осуществляться постепенно и в течение продолжительного периода времени или которые вовсе не будут погашаться.
Этот вопрос уже затрагивался в кн. I *. Мы отмечали, что если капитал берется в форме займа из фондов, либо задействованных в производстве, либо предназначенных для этого, то подобное отвлечение его равнозначно изъятию всей этой суммы из заработной платы трудящихся классов. В этом случае заем не избавляет от необходимости собрать данную сумму в течение года. Правительство, размещающее заем, на самом деле берет данную сумму в течение года, и притом через налог, падающий исключительно на трудящиеся классы; а это отнюдь не лучше того, как если бы оно удовлетворило свои потребности за счет традиционных налогов; и в таком случае вся операция во всеми ее пороками окончилась бы с исчезновением затруднительных для государства обстоятельств, тогда как при использовании окольного пути денежный эквивалент, изымаемый у работников, получает не государство, а наниматели труда; государство же остается на века обремененным долгом и процентами на него. При таких обстоятельствах систему государственных займов можно признать наихудшей из тех, что при нынешнем состоянии цивилизации все еще числятся в арсенале финансовых мер.
* См. ранее, т. I
Вместе с тем мы отмечали, что существуют обстоятельства, при которых займы не влекут за собой такие пагубные последствия, а именно когда, во-первых, взаймы берется иностранный капитал, представляющий собой избыток всемирного накопления, и когда, во-вторых, капитал невозможно было бы сберечь, не окажись для него открытым данный способ вложения, либо, будучи сбережен, он был бы растрачен впустую на непроизводительные предприятия или ушел бы за границу в поисках своего применения. Когда прогресс в накоплении сводит прибыли к окончательному или практическому минимуму, т. е. до той величины, при дальнейшем уменьшении которой прекратился бы рост капитала или все новые накопления отправлялись бы за границу, правительство может каждый год забирать эти новые накопления, не уменьшая при этом ни занятости, ни заработной платы трудящихся классов своей собственной, а возможно, и любой другой страны. Следовательно, в этих пределах система займов может функционировать, не подвергаясь тому решительному и безусловному осуждению, которое имеет место, когда она выходит за эти пределы. Важно только найти показатель, позволявший установить, вышла ли эта система за данные пределы в течение какого-либо определенного периода времени, как, например, в последнюю большую войну (т. е. 1793-1815 гг.), или нет.
И такой показатель – вполне определенный и достоверный – существует. Вызвали ли операции правительства с займами увеличение ставки процента? Если оно всего лишь открыло новый путь помещения капитала, который без того не был бы накоплен или же, будучи накоплен, не нашел бы себе применения внутри страны, то это означает, что капитал, взятый и израсходованный правительством, не смог бы найти применения при существующей ставке процента. До тех пор пока займы только поглощают этот излишек, они препятствуют формированию тенденций к понижению ставки процента, не способствуют к тому же и ее росту. Когда же они повышают ставку процента, как это случилось в исключительных масштабах во время Французской войны*, это служит явным доказательством, что правительство выступает в роли конкурента в борьбе за получение капитала, располагающего обычными путями производительного вложения, и забирает не только те фонды, которые не нашли бы производительного применения в самой стране, но и те, которые нашли бы его. Следовательно, вся та часть государственных займов, которая во время войны являлась причиной роста ставки процента по сравнению с ее уровнем, существовавшим до и после войны, принесла все те вредные последствия, которые были указаны нами выше. Если возразят, что процент рос якобы только по причине роста прибылей, то я отвечу, что это не ослабляет, а, наоборот, укрепляет мой аргумент. Если государственные займы вызвали рост прибылей за счет поглощения огромных сумм капитала, то каким иным способом, как не снижением заработной платы работников, они могли оказать подобное влияние? возможно, скажут, что поддержание высокого уровня прибылей во время войны объясняется не отвлечением национального капитала с помощью займов, а стремительным прогрессом усовершенствований в промышленности. В значительной степени так и было, и это, несомненно, облегчило бремя трудящихся классов, а также сделало существующую финансовую систему менее вредной, но не менее противоречащей самому принципу. Эти усовершенствования в промышленности открывали простор для приложения большей суммы капитала; а правительство, забирая значительную часть ежегодных накоплений, если и не могло помешать образованию капитала вообще (поскольку формирование капитала после заключения мира шло чрезвычайно высокими темпами), то мешало его свое временному образованию. И пока шла война, оно уменьшало на всю эту величину суммы, распределявшиеся между производительными работниками. Если бы правительство не брало этого капитала взаем и позволяло ему перейти в руки работников, а получало бы необходимые суммы путем прямого налогообложения трудящихся классов, то оно породило бы (во всех отношениях, кроме расходов и неудобства собирания налогов) тот же самый экономический эффект, какой вызвали они, с той лишь разницей, что у нас не было бы сейчас долга. Поэтому взятый правительством в действительности курс был хуже самого плохого из всех возможных путей получения этой суммы в течение года; и единственным извинением и оправданием (насколько такое извинение тут необходима и применимо) была настоятельная необходимость, невозможность собрать за год столь огромную сумму посредством налогов, не устанавливая таких налогов, которые нельзя было бы навязать обществу в силу их одиозности или наличия многочисленных лазеек для их утаивания1.
* То есть войны Англии против Франции.
1 [Заключительная часть данного абзаца впервые появилась в 4-м издании (1857 г.). Тогда же появилась и стоящая выше вставка в скобках «(во всех отношениях...)», а после слов «поэтому взятый правительством в действительности курс был хуже» исключены слова «и намного хуже».]
Когда государственные займы затрагивают только излишки национального капитала или те накопления, которые осуществлялись бы лишь в интересах перемещения капитала за границу, по их адресу не раздается по меньшей мере один серьезный упрек: они никому не приносят лишений, разве что в случае выплаты процентов; и даже при последующем расходовании полученных сумм займы могут принести пользу трудящимся классам, если не прямую покупку труда – к примеру, на наем солдат, матросов и т. д., станут направляться те средства, которые, по-видимому, иначе вообще ушли бы за пределы страны. Таким образом, в данном случае вопрос, по сути дела, заключается в том, что наиболее допустимо во всех случаях, а именно в выборе между крупной жертвой, приносимой сразу, или небольшими пожертвованиями, растянутыми на неопределенно длительный срок. Здесь, как кажется, справедливо считать, что благоразумие нации в целом укажет те же правила поведения, что и расчетливость отдельного лица: следует ваять на себя ту жертву, которую можно вынести без особого труда; и только в том случае, если дальнейшее увеличение бремени окажется чересчур тягостным, недостающие средства можно будет получать, делая долги в счет своих будущих доходов. Стремиться к тому, чтобы нынешние средства удовлетворяли нынешние же потребности, разумеется, неплохое правило: будущему придется самому заботиться о своих потребностях. Вместе с тем следует с полным основанием брать в расчет тот факт, что в стране, богатство которой растет, необходимые расходы государства увеличиваются не так быстро, как капитал или численность населения, и поэтому любое бремя с течением времени ощущается все меньше и меньше; а поскольку чрезвычайные расходы, которые государство считает необходимыми, бывают в большинстве случаев полезными и для будущих поколений, нет никакой несправедливости заставлять потомство нести часть этих расходов, если чересчур трудно окажется взять их все на себя поколению, осуществившему эти расходы.
§ 2. Когда же страна благоразумно или неблагоразумно уже обременила себя долгом, целесообразно ли принимать меры к его погашению? В принципе на этот вопрос невозможно не ответить утвердительно. Правда, выплата процентов кредиторам, являющимся членами того же общества, не означает потерь для нации, а представляет собой обычное перемещение средств. Однако это перемещение принудительное, поэтому оно приносит серьезный вред, а взимание огромного дополнительного дохода посредством какой бы то ни было системы налогообложения, помимо и наряду с уплатой необходимых для правительства денег, влечет за собой такую массу расходов, стеснений и неудобств для промышленности, прочих обременений, что для избавления от необходимости прибегать к подобному налогообложению не следует жалеть значительных усилий. Ту жертву, которую необходимо было бы принести во избежание появления долга, стоило бы при нести и в последующее время для его погашения.
Для погашения государственного долга предлагались два способа: либо путем разового, единовременного взноса, либо посредством постоянного отчисления бюджетных излишков. Первый способ был бы несравненно лучше, если бы оказался практичным, а он был бы таковым, если бы считалось справедливым для получения нужной суммы облагать налогом лишь одну собственность. Если бы собственность была обязана выплачивать все проценты по долгу, она могла бы с огромной выгодой для себя погасить весь долг, потому что это означало простой возврат кредитору всей суммы долга, доход с которой уже принадлежит ему по закону. И это равносильно тому, что делает землевладелец, продавал часть своего имения для освобождения его остальной части от ипотеки. Но стоит ли еще раз говорить о том, что собственность не должна выплачивать полностью проценты по долгу и по справедливости от нее нельзя требовать этого. Некоторые, правда, утверждают, что этого требовать от нее можно на том основании, что нынешнее поколение обязано погашать долги своих предшественников только из полученных от них средств, но не из продукта своего собственного усердия. Но разве никто, кроме лиц, получивших собственность в наследство, ничего не получил от предшествующих поколений? Разве вся разница между нынешней землей, расчищенной и улучшенной, с ее каналами и дорогами, городами и фабриками, и той землей, какой она была, когда на нее впервые ступила нога человека, приносит пользу только тем, кого именуют земельными собственниками? Разве капитал, накопленный трудом и воздержанием всех прежних поколений, не приносит пользы никому, кроме лиц, унаследовавших по закону право собственности на часть его? И разве не унаследовали мы массу научных и эмпирических знаний, приобретенных благодаря проницательности и усердию наших предшественников, – знаний, польза от которых составляет наше общее богатство? Лица, рожденные владельцами собственности, помимо этих общих выгод, получают еще и отдельное наследство, и в процессе регулирования налогообложения следует справедливо учитывать это различие. Брать в расчет изложенный принцип должна общая финансовая система, и, как я уже указывал, наиболее подходящий способ принимать его в расчет – это, по-моему, взимание значительного налога с наследства по завещанию и без такового. Определяйте ясно и открыто, что именно приходится с собственности государству и с государства собственности, и устраивайте сообразно тому государственные институты. На уплату процентов и в погашение долга собственность должна давать лишь пропорционально тому, что считается справедливым платежом на покрытие государственных расходов.
Однако, будучи признанным, этот взгляд окажется фатальным для любого проекта погашения долга путем обложения налогом общества в целом. Лица, имеющие собственность, могли бы уплатить приходящуюся на них долю или часть долга, пожертвовав часть собственности, и сохранить прежний чистый доход. Но если от лиц, не имеющих накоплений и располагающих одним доходом, потребуется вместо ежегодной уплаты налогов, установленных для выплаты процентов по долгу, внести единовременную сумму, соответствующую этим последним, то они могли бы добиться этого, только сделав личный долг, равный их доле в государственном долге. Между тем из-за недостаточности обеспечения, которое они могут в большинстве случаев предоставить, проценты этого личного долга достигли бы суммы гораздо больше той, какую им теперь приходится платить государству. Кроме того, коллективный долг, погашаемый за счет налогов, имеет перед таким же долгом, поделенным между отдельными лицами, то огромное преимущество, что налогоплательщики являются как бы участниками системы взаимного страхования. При уменьшении состояния плательщика уменьшается и размер налогов; если он разорится, налоги перестанут взимать вообще, а его часть долга полностью переносится на платежеспособных членов общества. Если бы она выступала для плательщика в качестве личного обязательства, он отвечал бы за этот долг, даже потеряв все.
Когда государство владеет собственностью, земельной или какой-либо другой, и с точки зрения общественной пользы нет никаких веских оснований для сохранения этой собственности. В его распоряжении, ее следует, насколько это возможно, использовать для погашения долга. Любой случайный доход или результат счастливого стечения обстоятельств, разумеется, должны обращаться на те же цели. Кроме изложенного выше, единственным справедливым и практически пригодным способом погашения или сокращения государственного долга является его уплата за счет излишков государственных доходов.
§ 3. Как мне представляется, желательность постоянного получения излишков для этой цели не вызывает per se (сама по себе) никаких сомнений. Правда, иногда приходится слышать, что эту сумму лучше бы оставить «приносить плоды в карманах народа». В той степени, в какой данное мнение справедливо, оно – хороший довод против введения ненужных налогов для удовлетворения непроизводительных расходов, но не против погашения государственного долга. И кстати, что означает понятие «приносить плоды»? Конечно, не что иное, как «производительное использование», и в качестве аргумента против налогов его следует понимать в том смысле, что, если указанная сумма будет оставлена людям, они ее сберегут и обратят в капитал. В самом деле они, возможно, и сберегут часть этой суммы, но весьма маловероятно, что они сберегут ее целиком; но, если она будет изъята в форме налога и использована для уплаты долга, она окажется сбереженной полностью и к тому же производительной. Для держателя государственных ценных бумаг, получающего по ним платежи, это уже не доход, а капитал, и он заставит его «приносить плоды», с тем чтобы продолжать извлекать доход. Следовательно, возражение не только беспочвенно, по и совершенно неправильно по сути своей, ибо сумма эта наверняка принесет плоды как раз в том случае, если не «оставлять ее в карманах народа».
Однако не всегда благоразумно оставлять излишек дохода на погашение долга. Так, например, выгода от уплаты государственного долга Великобритании состояла бы в том, что мы смогли бы избавиться от худшей половины существующих налогов. Но и в этой худшей половине некоторые части должны быть хуже других, и избавление от них принесет гораздо большую пользу, чем избавление от остальных. Если, отказавшись от излишка доходов, мы смогли бы обойтись без какого-либо налога, то оказалось бы, что мы оставляем именно худший из всех наших налогов ради того, чтобы в конечном счете отменить налоги не столь плохие, как он сам. В стране с увеличивающимся богатством, постоянно растущие доходы которой позволяют ей время от времени избавляться от наиболее несовершенных частей системы налогообложения, до тех пор пока существуют крайне нежелательные налоги, рост доходов следует, по моему мнению, направлять скорее на их отмену, чем на ликвидацию долга. По этому я считаю, что при нынешнем [1848 г.] положении Англии правильная политика правительства должна состоять в том, чтобы использовать излишки, имеющие явно долговременный характер, для отмены налогов, при условии правильного выбора последних. Даже в том случае, если не останется ни одного такого налога, который оказался бы неподходящим для постоянной системы налогообложения, целесообразно придерживаться прежней политики и осуществлять экспериментальное уменьшение этих налогов до тех пор, пока не будет найден предел, при котором данная сумма доходов может быть собрана с наименьшим обременением плательщиков. После этого любой излишек дохода, могущий возникнуть в связи с увеличением налоговых поступлений, мне кажется, следует использовать уже не на освобождение от налогов, а на погашение долга. Иногда, быть может, будет целесообразно весь доход от того или иного налога использовать для подобной цели, поскольку выкуп будет обеспечен в большей степени, если предназначенные для него суммы будут выделяться, а не смешиваться с общегосударственными доходами. В качестве такого источника поступлений особенно пригодны налоги на наследство, поскольку сборы, уплачиваемые, подобно этим налогам, из капитала, лучше всего обратить на выкуп капитала, а не на покрытие текущих расходов. Если выделить отдельные налоги для подобного выкупа, то любой излишек, возникающий в результате увеличения поступлений от других налогов и от сбережения процентов при погашении последующих частей долга, может создать основу для дальнейшего уменьшения налогов.
Утверждают, что определенная сумма государственного долга желательна и даже почти необходима как средство инвестирования сбережений бедной или неопытной части общества. В этом отношении удобство его неоспоримо; однако (помимо того что прогресс промышленности постепенно открывает другие, почти столь же надежные и нехлопотные формы инвестирования, как, например, акции или облигации крупных государственных акционерных компаний) единственным преимуществом инвестирования в государственные ценные бумаги является государственная гарантия, а ее можно предоставить и за счет других средств, а не государственного долга, влекущего за собой установление обременительного налогообложения. Одним из удобных для этого способов было бы учреждение национального депозитно-учетного банка с отделениями по всей стране, который мог бы принимать на хранение деньги в форме долгосрочных вкладов под определенный процент или, подобно акционерным банкам, выплачивать проценты по текущим счетам. Выплачиваемый им процент, конечно, будет ниже той ставки процента, по которой занимают деньги частные лица, соразмерно тому, что государственный банк дает более надежное обеспечение. Расходы же такого банка покрывались бы за счет разницы между выплачиваемыми банком процентами и процентами, которые он получал бы, ссужая хранящиеся в нем вклады под товарное, земельное и прочее обеспечение. Нет никаких непреодолимых возражений как в принципе, так, по-моему, и на практике против такого института, который предоставлял бы столь же удобные возможности для помещения капитала, как и государственные ценные бумаги. При этом государство стало бы гигантской страховой компанией, обеспечивающей страхование части общества, живущей на проценты со своей собственности, от риска потерять ее в результате банкротства тех, кому она в противном случае была бы вынуждена доверить свои капиталы.
§ 1. Прежде чем мы начнем обсуждать демаркационную линию между задачами, в решение которых правительство должно, и теми, в решение которых оно прямо не должно вмешиваться, нам необходимо рассмотреть экономические последствия – как положительного, так и отрицательного свойства, – являющиеся результатом образа действий правительства при исполнении им обязанностей, поручаемых ему в любом обществе и по всеобщему согласию от носящихся к его компетенции.
Первая из этих обязанностей – защита интересов личности и собственности. Нет никакой необходимости распространяться о том влиянии, которое оказывает на экономические интересы общества эта сторона деятельности правительства в зависимости от степени ее совершенства. Ненадежность защиты интересов личности и собственности идентична ненадежности связи между усилиями людей или приносимыми ими жертвами и достижением тех целей, ради которых эти усилия прилагаются или приносятся эти жертвы. А это равносильно наличию полной неопределенности относительно того, пожнет ли сеющий, потребит ли производящий и воспользуется ли человек завтра тем, что сберегает сегодня. При таких условиях это означает, что приобретение обеспечивает не труд и бережливость, а насилие. Когда личность или собственность недостаточно защищены, все принадлежащее слабому находится во власти сильного. Никто не может сохранить того, что он произвел, если не в состоянии защитить плоды своего труда надежней, чем те, кто вовсе не посвящает ни своего времени, ни своих усилий полезной деятельности и готов отнять у него это имущество. Поэтому в случаях, когда уровень ненадежности защиты переходит определенную границу, производительные классы, будучи не в состоянии охранить себя от хищнической части населения. Вынуждены становиться в зависимое положение от того или иного члена хищнического класса в расчете на заинтересованность последнего в защите их от любого иного грабежа, кроме как собственного. Именно так в средние века свободная от ленных повинностей собственность обычно становилась феодальной и свободные люди бедных классов добровольно делали себя и свое потомство крепостными какого-либо воинствующего повелителя.
Однако, придавая этой огромной потребности в защите личности и собственности всю ту важность, какую она по справедливости заслуживает, мы не должны забывать, что даже и для экономических целей столь же необходимы и другие условия, наличие которых часто компенсирует значительное несовершенство оградительных мер, осуществляемых государственной властью. Как отмечалось в одной из предыдущих глав*, свободные города Италии, Фландрии и Ганзейского союза обычно находились в состоянии таких внутренних неурядиц, перемежавшихся со столь разрушительными внешними войнами, что защита личности и собственности была крайне несовершенной; и тем не менее на протяжении нескольких столетий они стремительно увеличивали свои богатства и процветали, достигли больших высот в совершенствовании многих ремесел. Эти города с необыкновенным успехом предпринимали далекие и опасные морские путешествия для открытий и торговли, сделались могущественнее самых сильных феодальных владык и могли защитить себя даже от посягательств европейских государей в силу того, что среди волнений и насилий граждане этих городов пользовались определенной грубой свободой в условиях единства и взаимопомощи; и все это, взятое вместе, делало их население смелым, энергичным и предприимчивым, а также способствовало утверждению в них сильного общественного духа и патриотизма. Процветание этих и других свободных государств в век беззакония свидетельствует о том, что при определенном стечении обстоятельств известная степень ненадежности защиты имеет как благоприятные, так и неблагоприятные последствия, что делает энергию и практическую сноровку условием безопасности. Ненадежность защиты парализует человека лишь в том случае, если ее характер и размеры не позволяют той энергии, какую вообще способен проявить человек, обеспечить ему сколько-нибудь удовлетворительную самозащиту. В этом то и кроется главная причина, почему притеснение со стороны правительства, могущество которого вообще не могут преодолеть никакие усилия отдельных лиц, оказывается намного губительнее для источников общественного благосостояния, чем практически любое беззаконие и смута в системе свободных институтов. Определенного богатства и прогресса народы достигали даже при таком несовершенном общественном устройстве, которое граничило с анархией; но ни одна страна, в которой народ безгранично подвергался произвольным поборам со стороны правительственных чиновников, не смогла сохранить ни промышленности, ни богатства. Подобное правление в течение нескольких поколений неизбежно приводило к уничтожению и промышленности и богатства. Исключительно по этой причине некоторые из самых прекрасных и некогда самых процветавших стран земли превратились в пустыню при римском, а затем турецком владычестве. Я говорю «исключительно», ибо от разрушений войны или любых других временных бедствий они оправились бы – как это всегда бывает – чрезвычайно быстро. Трудности и лишения зачастую служат лишь фактором, побуждающим к труду. Гибельна для труда только уверенность, что ему не позволят принести свои плоды.
* См. ранее, т. 1, с. 220.
§ 2. Простая чрезмерность государственных налогов, хотя и представляет собой большое зло, по по своим вредным экономическим последствиям она несравнима с поборами, которые гораздо скромнее по своим размерам, но которые либо ставят плательщика в зависимость от произвола правительственных чиновников, либо распределяются таким образом, что мастерство, трудолюбие и бережливость становятся невыгодными. В нашей стране бремя налогообложения чрезвычайно велико, и тем не менее, поскольку каждый знает его пределы и редко кому приходится платить больше, чем он ожидал и рассчитывал, и поскольку методы обложения налогами таковы, что они не ослабляли побуждений к трудолюбию и бережливости, источники благосостояния истощаются лишь незначительно от тяжести налогов, по мнению некоторых, они могут даже расшириться за счет дополнительных усилий, затрачиваемых человеком, с тем чтобы вознаградить себя за бремя налогов. Но в условиях варварского деспотизма многих стран востока, где обложение заключается в опутывании тех, кому удалось кое-что приобрести, с тем чтобы конфисковать это имущество, если только владелец не откупится, обязавшись выплатить в качестве отступного крупную сумму, мы не можем рассчитывать встретить добровольное трудолюбие или богатство, приобретенное каким-либо иным способом, кроме грабежа. Даже в сравнительно цивилизованных странах порочные методы сбора государственного дохода приводят, хотя и в меньшей степени, к аналогичным последствиям. До революции французские авторы указывали на taille (подушную подать) как на главную причину отсталости земледелия и бедственного положения сельского населения, по не с точки зрения ее величины, а потому что, будучи соразмеряемой с видимым капиталом земледельца, она побуждала последнего казаться бедным, а этого было достаточно, чтобы склонить чашу весов в пользу лености. Произвол фискальных чиновников – интендантов и субделегатов – оказывался более пагубным для благосостояния, чем самые высокие поборы, ибо он ликвидировал безопасность. Заметно лучше было положение pays d'état (избавленных от этого бича). Всеобщая продажность, приписываемая [1848 г.] русским чиновникам, должна быть громадным препятствием на пути экономического развития, для которого Российская империя обладает столь богатыми возможностями, ибо доходы государственных чиновников зависят от того, в какой степени они способствуют бремени притеснений, позволяющему затем брать взятки.
И тем не менее сама чрезмерность налогообложения, даже не усугубляемая неопределенностью, не говоря уже о его несправедливости, представляет собой серьезное экономическое зло. Она может зайти столь далеко, что отобьет охоту к трудолюбию из-за недостаточности вознаграждения. Но задолго до того, как будет достигнут этот уровень, она создает препятствия этому накоплению или начинает сильно тормозить его и вынуждает накопленный капитал искать место своего приложения за границей. Налоги, падающие на прибыли, даже если бы этот вид дохода платил не более своей справедливой доли, неизбежно ослабляют мотивы, побуждающие к сбережению, за исключением случаев, когда средства предназначаются для последующего вложения в других странах, где прибыли выше. Голландия, например, кажется, давным-давно достигла практического минимума прибыли уже в прошлом столетии большая часть состояний богатых капиталистов была помещена в займы и спекулятивные операции с акционерным капиталом в других странах; и эта низкая норма прибыли приписывается влиянию тяжелого налогообложения, которое в известной мере было навязано Голландии особенностями ее географического положения и исторического развития. Правда, многие из этих налогов, не говоря уж о том, что они были весьма велики, взимались с предметов первой необходимости, а этот вид налогов наносит особенно большой ущерб трудолюбию и накоплению. Но когда общая сумма налогов исключительно велика, часть их неизбежно приходится на нежелательные налоги. А любые налоги на потребление, даже если они не затрагивают прибыли, раз они велики, производят аналогичный эффект, заставляя лиц, располагающих умеренными средствами, жить за границей и нередко увозить с собой за границу и свой капитал. Хотя я никоим образом не согласен с экономистами, считающими желательным только то состояние общества, при котором богатство быстро растет, тем не менее я не могу не видеть многих невыгод для независимой нации от преждевременного достижения состояния застоя в то время, как соседние страны продолжают развиваться.
§ 3. Проблема защиты личности и собственности применительно к мерам, принимаемым органами государственной власти, затрагивает широкий круг побочных вопросов. Сюда относится, например, вопрос о совершенстве или несовершенстве существующих способов установления прав и возмещения ущерба. Личность и собственность нельзя считать надежно защищенными там, где отправление правосудия неудовлетворительно либо из-за нехватки честных или способных людей в органах правосудия, либо по той причине, что проволочки, притеснения и расходы, связанные с делопроизводством, ложатся тяжелым бременем на всех тех, кто обращается в суды, вынуждают людей до последнего терпеть несправедливость, исправлять которую должны эти органы. Что касается неподкупности, то система отправления правосудия в Англии безупречна; и можно предполагать, что благодаря прогрессу в социальном развитии аналогичных результатов добились и некоторые другие страны Европы. Но у них полным полно других изъянов в области законодательства и права, причем в Англии эти недостатки сильно уменьшают ценность услуг, которые правительство оказывает народу взамен огромных налогов. Во-первых, непознаваемость (как говорит Бентам) закона и его крайняя неопределенность даже в глазах тех, кто знает его лучше других, вынуждают часто обращаться к судам за справедливым решением даже в случаях, когда фактическая сторона дела бесспорна и, в сущности, никакой тяжбы могло и не быть. Во-вторых, судебная процедура преисполнена в такой степени проволочками, крючкотворством и требует таких расходов, что та цена, за какую в конечном счете получают справедливое решение, оборачивается злом более тяжелым, чем очень большая несправедливость; и неправая сторона, даже если она и по закону оказывается таковой, имеет много шансов выиграть дело либо ввиду прекращения процесса другой стороной из-за недостатка средств, либо посредством сделки, в которой приносятся в жертву законные права ради прекращения процесса, либо с помощью технической увертки, обеспечивающей принятие решения без учета существа дела. Последнее происходит зачастую без всякой вины со стороны судьи, а в силу того, что существует система законов, значительная часть которых не имеет под собой никакой рациональной основы, соответствующей современному состоянию общества, и которая первоначально покоилась отчасти на разного рода причудах и фантазиях, а отчасти на принципах и казусах феодальных отношений (сохранившихся до сих пор как юридические фикции) и только по мере надобности и крайне плохо приспосабливалась к изменениям, происходившим в обществе. Из всех звеньев английской правовой системы суд лорда-канцлера, действующий на основе самых совершенных по сути своей законов, был самым худшим из английских судов с точки зрения проволочек, крючкотворства и судебных издержек, а ведь это единственный суд, в котором разбирается большинство наиболее сложных по своей природе дел, таких, как дела о товариществах, а также огромное количество самых разнообразных дел, связанных с договором поручения. Недавние реформы, проведенные в отношении этого суда, уменьшили, по далеко не устранили это зло1.
1 [Последняя фраза абзаца впервые включена в 4-е издание (1857 г.).]
К счастью для благосостояния Англии, большая часть ее торговых законов появилась сравнительно недавно, и при их составлении суды просто признавали и давали силу закона торговым обычаям, которые сложились в среде самих купцов в силу стремления к удобству; так что по крайней мере эта часть закона создана, по существу, теми людьми, которые были больше всего заинтересованы в том, чтобы он был хорошим. Кроме того, применительно к коммерческим делам недостатки судебных органов были менее вредными, поскольку важность кредита, зависящего от репутации, делает сдерживающее влияние общественного мнения весьма сильной (хотя, как показывает повседневный опыт, недостаточной) гарантией защиты от всех тех видов коммерческой недобросовестности, которые обыкновенно признаются таковыми.
Несовершенства законодательства и судопроизводства наиболее тяжелым бременем ложатся на интересы лиц, связанные с так называемой реальной или в соответствии с общепринятой терминологией европейской юриспруденции недвижимой собственностью. По отношению ко всей этой части богатства общества взятая на себя законом обязанность предоставления защиты выполняется крайне неудовлетворительно. Неудовлетворительно, во-первых, потому, что закон неопределенен и крайне запутан в отношении всех технических тонкостей, из-за чего никто и ни с никакими издержками не в состоянии приобрести такого права на землю, относительно которого можно было бы быть уверенным, что оно неоспоримо. Неудовлетворительно, во-вторых, потому, что закон не обеспечивает точных доказательств сделки посредством надлежащей регистрации юридических документов. Неудовлетворительно, в-третьих, потому, что закон создает необходимость оформления хлопотливых и дорогостоящих документов и соблюдения формальностей (независимо от казенных сборов) при купле-продаже и даже при сдаче в аренду или в залог недвижимой собственности. Неудовлетворительно, в-четвертых, из-за непомерных издержек и исключительной затяжки разбирательства дел почти во всех делах, затрагивающих недвижимость. Нет сомнения в том, что более всего от недостатков, присущих высшим гражданским судам, страдают землевладельцы. Судебные издержки на ведение самого судебного процесса, или издержки, связанные с составлением юридических документов, составляют, насколько я понимаю, немалую сумму в годовом расходе большинства крупных землевладельцев. Продажная же стоимость их земли сильно уменьшается из-за трудностей в предоставлении покупателю гарантии полной неоспоримости правового титула, не говоря уже о судебных издержках, которыми сопровождается процесс его передачи. И тем не менее землевладельцы, несмотря на то что они были хозяевами английского законодательства по крайней мере с 1688 г., никогда не предпринимали ни единой попытки в направлении его реформы и всегда были рьяными противниками даже тех отдельных улучшений, от которых они сами получили бы большую выгоду. В особенности противились землевладельцы тому крупному улучшению в системе регистрации договоров, касающихся земли, которое, будучи предложено комиссией видных юристов-специалистов по недвижимости и внесено на рассмотрение палаты общин лордом Кэмпбеллом, оказалось оскорбительным для основной массы землевладельцев и было отвергнуто столь подавляющим большинством, что уже ни у кого более не возникало охоты повторить попытку*. Эту нелогичную враждебность землевладельцев к улучшению, которое было бы наиболее полезно для их же собственных интересов, следует приписать чрезмерной боязни за свои права на имущество, порождаемой недостатками того самого закона, в который они отказываются вносить изменения, и сознания своего невежества и неспособности к здравым суждениям по каким бы то ни было юридическим вопросам, что заставляет их беспрекословно полагаться на мнения своих поверенных, забывая о том, что любое несовершенство закона будет доставлять адвокату тем большую выгоду, чем обременительнее оно для клиента.
* [1865 г.] Недавно принятый Закон лорда Вестебри в значительной степени устраняет этот прискорбный недостаток английского законодательства и, по всей вероятности, приведет к дальнейшим положительным сдвигам.
Поскольку недостатки судебных органов оборачиваются бременем лишь для землевладельцев, они почти не отражаются на источниках производства; но неопределенность права на владение землей должна зачастую отбивать охоту затрачивать капитал на улучшение этой земли; а расходы в связи с передачей прав на нее должны мешать переходу ее в руки тех лиц, которые пользовались бы ею с наибольшей выгодой; при небольших объемах покупки эти расходы часто превышают цену самой земли и поэтому – за исключением случайных обстоятельств – равносильны запрещению купли-продажи мелких земельных участков. И все же такие покупки весьма желательны почти повсеместно, так как вряд ли найдется такая страна, где не было бы либо чересчур сильной, либо слишком незначительной раздробленности земельной собственности и где бы не ощущалась бы потребность в том, чтобы крупные участки дробились или мелкие скупались и укрупнялись. Сделать процесс передачи земли столь же легким, как процесс передачи всякого другого имущества, означало бы одно из величайших экономических улучшений, возможных в стране. Уже неоднократно было доказано, что это не связано ни с какими непреодолимыми трудностями.
Если не касаться достоинств и недостатков, присущих законодательству и судопроизводству страны как системе мероприятий, рассчитанных на достижение очевидных практических целей, то с экономической точки зрения большое значение имеет и влияние законов в нравственном отношении. Ранее* мы уже достаточно подробно рассказывали, в какой мере успех промышленной и других видов совместной деятельности людей зависит от возможности доверять друг другу в том, что касается честности и верности исполнения принятых обязательств, из чего следует, что даже экономическое благосостояние страны может в огромной мере зависеть от того, существует ли в ее институтах что-нибудь такое, что поощряет честность и надежность во взаимных отношениях, или существуют противоположные качества. Формально закон, по-видимому, повсюду благоприятствует по меньшей мере честности в денежных делах и верности в исполнении обязательств, но если он предоставляет возможность легко уклоняться от этих обязательств посредством обмана или крючкотворства, или допускает беспринципное использование богатства в целях потворства несправедливому или противодействия справедливому отправлению правосудия, или оставляет открытыми пути и средства достижения людьми желаемых результатов с помощью явно санкционированного жульничества, то он подрывает моральные устои даже в вопросах денежной добропорядочности. А при существующей в Англии системе законодательства таких примеров, к сожалению, очень много. Если к тому же закон с неуместным потворством охраняет праздность и расточительность от их естественных последствий или карает преступления легким наказанием, влияние подобного закона на благоразумие и социальные добродетели людей неблагоприятно. Когда же закон своими собственными решениями и предписаниями утверждает несправедливости в отношениях между людьми, как это делают все законы, признающие любую форму рабства, как это делают, хотя и по-разному, законы, касающиеся семейных отношений, и, наконец, как это делают, хотя с еще большими различиями, законы многих стран, касающиеся отношений между богатыми и бедными, то влияние закона на моральные устои общества оказывается еще более гибельными. Однако все это наводит на размышления более масштабные и глубокие, чем выводы политической экономии, и я касался их только затем, чтобы не оставить без внимания проблемы, превосходящие по своему значению те, о которых здесь говорится.
* См. ранее, т. I.
§ 1. Закончив рассмотрение последствий, к которым приводят достоинства или недостатки системы законодательства в целом, я коснусь теперь последствий, проистекающих из особого характера отдельных разделов этого законодательства. Ввиду того что здесь приходится ограничиться рассмотрением лишь немногих вопросов, я выберу самые главные из них. Наиболее важными с экономической точки зрения (после законов, определяющих статус работника как раба, крепостного или свободного человека) являются разделы гражданского права страны, связанные с двумя вопросами: наследства и договоров. Из законов, относящихся к договорам, нет более важных в экономическом плане, чем законы о товариществах и законы о несостоятельности. И оказывается, что по всем этим трем разделам имеются веские основания для осуждения некоторых положений английского законодательства.
Что касается вопроса о наследстве, то в одной из предыдущих глав я уже рассмотрел общие принципы его и указал, как мне кажется, если отбросить предубеждения, самые подходящие положения, которые можно было бы включить в законодательство. Свобода завещания должна быть общим правилом, но с двумя ограничениями: во-первых, при наличии наследников, которые, будучи не в состоянии обеспечить себя средствами к существованию, окажутся обременением для государства, из собственности следует удерживать в их пользу сумму, равнозначную той, которую предоставило бы им само государство, и, во-вторых, никому не должно быть разрешено получать в виде наследства суммы, превышающие размеры умеренного независимого состояния. При отсутствии завещания вся собственность должна отходить государству, которое обязано будет предоставить наследникам справедливое и разумное обеспечение, т. е. такое, какое должен был бы предоставить им родитель или предшествующий владелец собственности с учетом их положения, способностей и характера полученного воспитания.
Однако законам о наследстве еще, вероятно, предстоит пройти через множество этапов улучшений, прежде чем понятия столь далекие от нынешнего образа мыслей станут серьезно приниматься во внимание; а поскольку среди общепризнанных способов определения порядка наследования собственности одни наверняка лучше, а другие – хуже, необходимо решить, какие из них заслуживают предпочтения. Поэтому в качестве промежуточной меры я рекомендовал бы распространить действие существующего в Англии закона о наследовании движимого имущества (т. е. свобода завещания и раздел на равные доли при отсутствии завещания) на все виды собственности; при этом за родственниками по боковой линии не должно признаваться никаких прав, а имущество лиц, не имеющих родственников ни по восходящей, ни по нисходящей линии и не оставивших завещания, должно отходить государству.
Существующие у разных народов законы отклоняются от этих принципов в двух противоположных направлениях. В Англии и большинстве стран, где в законодательстве еще чувствуется влияние феодализма, одной из целей законов о земле и прочем недвижимом имуществе является сохранение этой собственности в неразделенном виде, т. е. большой массой, соответственно при отсутствии завещания она, в общем (ибо в ряде мест существуют иные традиции), полностью переходит к старшему сыну. И хотя соблюдение правила первородства не является обязательным для завещателей, которые в Англии номинально имеют право распорядиться собственностью по своему усмотрению, любой собственник может так использовать это право, что лишит наследства прямого правопреемника, закрепив собственность за одной конкретной линией своих потомков как заповедное имущество, что не только препятствует ее дальнейшей передаче по наследству каким-либо иным способом, кроме предписанного, но и сопровождается побочным следствием, заключающимся в невозможности продать ее, поскольку каждый последующий владелец, имея на нее только пожизненное право, не может отчуждать ее на срок, превышающий срок его собственной жизни. В некоторых странах, таких, как Франция, закон, наоборот, не только предусматривает обязательный раздел наследства при отсутствии завещания, когда вся собственность и недвижимая и движимая равными долями распределяется между всеми детьми или (если детей нет) среди всех родственников, находящихся в одной степени кровного родства, по и не признает права завещательного отказа ибо признает его действительным только в отношении ограниченной части собственности, тогда как вся оставшаяся часть подлежит принудительному разделу на равные доли.
Мне кажется, что в странах, где существуют подобные системы законодательства, ни одна из них не была введена и, возможно, ни одна из них не сохраняется по cooбpaжениям справедливости или по причине предвидения политических последствий. Продиктовано это главным образом политическими мотивами: в одном случае стремлением сохранить крупные наследственные состояния и землевладельческую аристократию, а в другом – стремлением уничтожить и то и другое и не дать им возродиться вновь. Первая цель мне кажется в высшей степени нежелательной в государственной политике; что же касается второй, то я уже излагал лучший, на мой взгляд, способ достижения ее. Однако рассмотрение достоинств и недостатков каждой из этих двух установок относится к политической науке вообще, а не к тому ограниченному разделу ее, о котором здесь идет речь. Каждая из упомянутых двух систем является реальным и эффективным средством достижения стоящих передней целей, и каждая, как мне представляется, обеспечивает достижение этих целей ценой большого зла.
§ 2. В защиту права первородства приводят два довода экономического порядка. В первом из них указывается на то возбуждение, какое дается усердию и честолюбию младших детей, которым предоставляется быть творцами своей судьбы. Этот аргумент – скорее в виде удара, а не комплимента – был преподнесен наследственной аристократии д-ром Джонсоном, когда, положительно характеризуя право первородства, он заявил, что оно «превращает в дурака только одного члена семьи». Любопытно, что именно защитник аристократических институтов говорит о роковых последствиях, которые обычно оказывает на активность и силу воли получение по наследству состояния, делающего ненужным приложение каких-либо усилий со стороны человека. Однако при нынешнем состоянии воспитания это утверждение можно признать справедливым, несмотря на то что в нем есть некоторая доля преувеличения. Но как бы ни был силен или слаб этот довод, он, во всяком случае, говорит о том, что пределом для наследства старших сыновей, также как и всех остальных детей, служило бы лишь простое обеспечение, благодаря чему можно было бы избавиться даже и от того «одного дурака», которого готов терпеть д-р Джонсон.
Если незаработанные богатства столь вредны для человеческой натуры, непонятно, почему для избавления младших членов семьи от действия этого яда не нашли ничего лучшего, как слить воедино их маленькие порции и преподнести получившуюся огромную дозу зелья одной избранной жертве. Вряд ли необходимо причинять столь большое зло старшему сыну просто потому, что не знаешь, как еще можно распорядиться крупным состоянием.
Однако некоторые авторы считают, что право первородства возбуждает усердие не столько в силу бедности младших детей, сколько в силу контраста между их бедностью и богатством старшего, находя, что для деятельности и энергии пчелиной семьи в улье обязательно должны присутствовать несколько огромных трутней, чтобы в рабочих пчелах укоренилось надлежащее значение пользы меда. «Их неравноправное положение с точки зрения богатства, – замечает Маккуллох, рассуждая о младших детях, – и их стремление вырваться из этого низшего положения и подняться на один уровень со старшими братьями вселяет в них энергию и решимость, которые они вряд ли почувствовали бы в других условиях. Но выгоды сохранения больших поместий от раздробления на мелкие части путем равного раздела не ограничиваются одним лишь влиянием на младших детей хозяев этих поместий. Этот обычай повсюду повышает норму необходимых средств к жизни и придает новые силы источникам, питающим усердие. Образ жизни крупных землевладельцев для каждого кажется желанным и льстит гордости тех, кто может им пользоваться; а их привычка тратить, хотя иногда и приносит вред им самим, служит мощным стимулом изобретательности и предприимчивости для других классов, которые не считают свои состояния достаточно большими до тех пор, пока эти состояния не позволят им соперничать в роскоши с самыми богатыми землевладельцами; таким образом, обычай первородства, кажется, повышает степень усердия всех классов и в то же время увеличивает массу богатства и масштабы пользования им»*.
* «Principles of Political Economy», 1843, р. 264. Более подробно о том же вопросе можно прочитать в позднейшем произведении ого же автора: «On the Succession to Property vacant bу Death».
Мне кажется, доля истины, которую не заключают, а на которую скорее намекают эти соображения, состоит в том, что полное равенство состояний оказалось бы неблагоприятным для приложения активных усилий к увеличению богатства. Если мы будем говорить о всех людях вообще, то мы можем с полной справедливостью сказать, как относительно богатства, так и относительно всяких других отличий: таланта, знаний, добродетели, – что те, кто ими обладает или считает, что обладает наравне с соседями, редко когда приложат дополнительные усилия для приобретения большего. Но из этого вовсе не следует, что обществу необходимо обеспечить группу лиц огромными богатствами, чтобы они играли в обществе роль центров притяжения внимания, на которых взирала бы с завистью и восторгом честолюбивая беднота. Состояния, приобретенные людьми для себя, столь же хорошо – и даже гораздо лучше – отвечают этой цели, поскольку человек получает более мощный стимул, имея перед глазами пример того, кто заработал себе состояние, а не просто лицезрел владельца состояния. Ведь в первом случае у него перед глазами неизбежно оказывается пример расчетливости, бережливости и трудолюбия, тогда как во втором – чаще всего пример расточительности, вредно сказывающийся на том самом классе, на который один вид богатства должен был бы производить благотворное воздействие, т. е. на тех, кого по слабости духа и склонности к тщеславию наиболее сильно дурманит «блеск роскоши самых богатых землевладельцев». В Америке очень мало или почти нет наследственных состояний, и тем не менее старания, активность и страсть к накоплению в этой части света таковы, что их никак не назовешь слабыми. Когда страна прочно встает на путь промышленного развития, что в современном мире стало таким же основным занятием, каким в древности и в средние века была война, стремление к накоплению за счет промышленности не нуждается в искусственном возбуждении: естественные преимущества, присущие богатству, и приобретаемая им роль привычного критерия оценки способностей и успеха в жизни надежно гарантируют, что к получению этих преимуществ будут стремиться с достаточной силой и рвением. Что касается более глубокого соображения о желательности рассредоточения, а не концентрации богатства и о том, что общество чувствует себя более здоровым не тогда, когда немногие владеют огромными состояниями, а остальные жаждут их приобретения, а тогда, когда возможно большее число людей обладают и довольствуются умеренным достатком, который все могут надеяться приобрести, то я упоминаю здесь об этом только для того, чтобы показать, как далек в социальных вопросах весь ход мыслей защитников права первородства от подхода, отчасти изложенного в настоящем труде.
Второй довод экономического порядка, приводимый в защиту права первородства, имеет особое отношение к земельной собственности. Утверждают, что обычай делить наследство поровну – или почти поровну – между детьми способствует дроблению земли на столь мелкие участки, что не приходится и говорить о выгодности их возделывания. Этот вечно повторяемый довод уже не раз опровергали английские и континентальные авторы. Он выводится из предположения, в корне отличного от тех, на которых основываются все теоремы политической экономии. В нем утверждается, что все люди в целом будут, как правило, действовать вразрез со своими непосредственными и очевидными денежными интересами. Ведь раздел наследства не обязательно предполагает раздел земли, которая может оставаться в общем пользовании, как это зачастую бывает во Франции и Бельгии, либо может стать собственностью одного из сонаследников с обязательством выплатить доли остальных, либо может быть немедленно продана с последующим распределением выручки. Если раздел земли ведет к снижению ее производительной силы, в интересах наследников воспользоваться одним изложенных способов действий. Однако, если предположить, как допускают авторы довода, что либо в связи с юридическими трудностями, либо в силу собственной глупости и невежества сонаследники, будучи предоставленными самим себе, не подчинятся велениям своих очевидных интересов, а настоят на разделе всей земли на равные небольшие участки, обеднив тем самым себя, это будет проявлением недостатка существующего во Франции закона об обязательном разделе, но не будет причиной, препятствующей завещателям в осуществлении права завещательного отказа в полном соответствии с принципом равноправия, ибо в их власти распорядиться таким образом, чтобы раздел наследства не сопровождался разделом земли. Ранее мы уже показали тщетность попыток сторонников права первородства представить факты, свидетельствующие против традиции равного раздела. Во всех странах или частях стран, где раздел наследства сопровождается появлением небольших земельных участков, это происходит потому, что система мелких хозяйств характерна для страны в целом и охватывает даже поместья крупных землевладельцев.
Если нельзя доказать за первородством самой несомненной общественной пользы, то оно оказывается достаточно осужденным с точки зрения общих принципов справедливости, так как оно устанавливает различие между людьми, основанное единственно на случайном обстоятельстве. Поэтому нет никакой необходимости подробно излагать доводы, свидетельствующие об экономическом вреде права первородства. Однако такие доводы – причем очень веские – можно было бы привести. Естественным последствием действия права первородства является превращение землевладельцев в бедствующий класс. Цель этого института или обычая заключается в сохранении неделимыми больших масс земли, что, как правило, и достигается, но законный владелец крупного поместья не обязательно является bоnа fides (по доброй совести) хозяином всего получаемого с него дохода. В каждом поколении поместье оказывается, как правило, обремененным обязательствами в пользу других детей. Зачастую оно обременяется еще большими долгами из-за совершаемых владельцем неразумных затрат. Крупные землевладельцы обычно расточительны в своих тратах, они живут с размахом, возможным только при наивысшем уровне доходов, и, когда перемена в обстоятельствах уменьшает их средства к жизни, им требуется определенное время, чтобы осознать необходимость сократить свои расходы. Расточители из числа представителей других классов разоряются и исчезают из общества, но расточительный землевладелец обычно крепко держится за землю даже тогда, когда превращается в простого сборщика ренты с нее для своих кредиторов. То же самое желание сохранить «блеск» фамилии, которое порождает обычай первородства, лишает владельца решимости продать часть земли ради освобождения от долгов остальной ее части, и поэтому его кажущиеся средства обычно гораздо больше действительных; при этом его постоянно влечет соизмерять свои расходы не с тем, что есть, а скорее с тем, что кажется. По этим причинам почти во всех странах, где есть крупные землевладельцы, большая часть земельной собственности обременена долгами и не только нет капитала для проведения усовершенствований, но и требуется вся сумма постоянно увеличивающейся в связи с быстрым ростом богатства и населения стоимости земли для ограждения класса землевладельцев от обеднения.
§ 3. Чтобы предотвратить это обеднение, стали прибегать к учреждению заповедного имущества, когда порядок наследования устанавливали раз и навсегда, и ни один из владельцев, имеющих только пожизненное право на собственность, не мог обременить долгами своего преемника. Таким образом земля переходила к наследнику свободной от долгов и семья не могла разориться из-за расточительности своего ныне живущего представителя. Экономическое зло, проистекающее из подобного распоряжения собственностью, частично совпадало, частично имело отличный характер, а в целом превышало зло, проистекающее из одного лишь права первородства. Теперь владелец уже не мог разорить своих преемников, но все еще мог разориться сам: у него вряд ли было больше, чем в первом случае, средств для улучшения собственности, и в то же время, если бы они у него и были, он был бы еще меньше расположен использовать их для этих целей, раз все выгоды должны были достаться лицу, в силу заповедности имущества от него не зависящему, в то время как нынешнему владельцу, возможно, необходимо было заботиться о младших детях, в пользу которых он уже не мог обременить поместье долгами. А между тем землевладелец, лишенный таким образом возможности улучшать свое поместье, не может и продать его тому, кто был бы в состоянии улучшить его, ибо заповедное имущество не допускает отчуждения. И вообще, он не может даже отдать эту землю в аренду на срок, превышающий срок его собственной жизни, «так как, – замечает Блэнстон, – если бы подобная аренда имела законную силу, то под предлогом ее долгосрочности потомки могли бы практически лишиться наследства». В Великобритании сочли необходимым в законодательном порядке смягчить суровость регламентирования заповедного имущества, с тем чтобы либо разрешить сдачу его в долгосрочную аренду, либо позволить проведение улучшений за счет самого поместья. К этому можно добавить, что наследник заповедного имущества, уверенный в получении фамильной собственности, даже если он ее не заслуживает, и с юных лет знающий о своих правах на нее, имеет гораздо больше шансов вырасти праздным, беспутным и расточительным.
В Англии права заповедного имущества ограничены законом в большей степени, нежели в Шотландии и большинстве других стран, где оно существует. Землевладелец может распорядиться своей собственностью последовательно в пользу любого из числа ныне живущих лиц, а также в пользу одного, еще не родившегося лица, для которого ограничения прав на собственность прекращаются по достижении им 21 года, после чего земля переходит в его полное владение. Таким образом, поместье может через сына или сына и внука, живущих в момент оформления документа, перейти к еще не родившемуся ребенку этого внука. Утверждают, что в таком виде право заповедной собственности не столь всеобъемлюще, чтобы причинить какой-либо вред; однако на самом деле область его действия гораздо шире, чем кажется. Ограничения, присущие заповедной собственности, очень редко теряют силу; достигнув определенного возраста, первый наследник заповедного имущества делает совместно с нынешним владельцем новую запись на поместье для того, чтобы сохранить ограничения еще на один срок. Поэтому крупная собственность редко бывает свободной сколь-нибудь значительный период времени от ограничений, характерных для семейной собственности, переходящей по наследству по мужской линии; 1хотя в одном отношении вредные последствия несколько смягчаются, поскольку при возобновлении акта распоряжения имуществом в пользу еще одного поколения наследник обычно обязывается выплатить известные доли младшим детям.
1 [Заключительные слова этого абзаца заменили в 5-м издании (1862 г.) следующие слова первоначального текста: «...и заповедное имущество в Англии на деле ничуть не менее вредоносно, чем в других странах».]
С экономической точки зрения лучшая система земельной собственности та, при которой земля целиком и полностью является предметом торговли, свободно переходящим из рук в руки при появлении покупателя, который сочтет выгодным для себя предложить за нее сумму, превышающую размеры дохода, получаемого с этой земли ее нынешним владельцем. Конечно, здесь говорится не о земле, служащей для жизни и удовольствий, которая является источником расходов, а не доходов, – речь идет только о земле, используемой для промышленных целей, которой владеют ради приносимого ею дохода. Все, что облегчает продажу земли, способствует превращению ее в более производительное орудие для общества в целом; все, что препятствует или ограничивает продажу земли, снижает ее полезность. А такое влияние оказывает не только право заповедного имущества, но и право первородства. Желание сохранить землю неделимой, большими массами, если оно продиктовано не стремлением к повышению ее производительности, а другими мотивами, часто препятствует переменам и отчуждению, которые повысили бы ее производительность как орудия производства.
§ 4. С другой стороны, закон, который, подобно французскому, ограничивает право завещания самыми узкими рамками и принуждает делить всю собственность или большую ее часть поровну между всеми детьми, представляется мне – хотя и по другим соображениям – также вызывающим серьезные возражения. Единственным основанием для признания за детьми каких-либо прав на нечто большее, чем простое обеспечение, достаточное для того, чтобы помочь им начать самостоятельную жизнь и находить собственные средства к существованию, является выраженное или предполагаемое желание родителя, чье право распорядиться тем, что действительно ему принадлежит, не может быть уничтожено под предлогом: каких бы то ни было притязаний со стороны других лиц, стремящихся получить то, что им не принадлежит. Поставить под контроль право законного владельца на свободу дарения, предоставив детям преобладающие права, – значит ущемить законное право в пользу воображаемого. Помимо этого важного и главного возражения против подобного закона, можно привести и массу не столь существенных. И хотя желательно, чтобы родители подходили к детям беспристрастно, не выделяя среди них ни старших сыновей, ни любимцев, тем не менее беспристрастный раздел не всегда бывает синонимом равного раздела. Кто-то из детей может не по своей вине оказаться менее способным обеспечить себя; кто-то может оказаться уже обеспеченным не за счет собственных усилий, а за счет каких-то иных средств, так что беспристрастность может потребовать соблюдения не принципа равенства, а принципа уравнивания. Даже в том случае, когда целью является обеспечение равенства, для достижения его иногда лучше пользоваться иными средствами, нежели непоколебимыми правилами, которым обязательно должен следовать закон. Если один из сонаследников, будучи по натуре человеком вздорным или склонным к сутяжничеству, настаивает на полнейшем удовлетворении своих прав, закон не в состоянии обеспечить справедливое решение этого дела; закон не может наилучшим способом разделить собственность соразмерно общим интересам всех участвующих сторон; если есть несколько участков земли и наследники не могут прийти к соглашению относительно их стоимости, закон не может просто дать каждому по участку, а обязан предусмотреть либо продажу, либо раздел каждого отдельного участка; при наличии в усадьбе дома, парка или площадки для игр и развлечений, которые в случае раздела оказались бы непригодными для своих первоначальных целей, собственность надлежит продать, возможно даже с большим убытком и большими нравственными переживаниями. Но то, чего не смог бы сделать закон, сумел бы сделать родитель. Располагая свободой завещания, можно было бы разумно учесть все эти моменты и общие интересы всех имеющих отношение к делу лиц, и при этом, может быть, удалось бы лучше сохранить дух закона о равном разделе, поскольку завещатель будет освобожден от буквы его. И наконец, отпала бы существующая при принудительной системе необходимость в том, чтобы закон своей властью вмешивался в дела частных лиц не только в случае смерти, но и в течение всей их жизни для того, чтобы не дать родителям возможности под видом дарственных и других отчуждений inter vivos (при жизни) нарушать законные права наследников.
В заключение хочу подчеркнуть, что, по моему мнению, любой владелец собственности имеет право распорядиться в своем завещании любой ее частью, но не имеет права определять лицо, которое должно будет унаследовать эту собственность после смерти всех, кто был жив в момент совершения завещания. С какими ограничениями должно допускаться завещание собственности в пожизненное владение одному лицу с условием перехода ее затем к другому, уже жившему при совершении завещания, – это вопросы, относящиеся к общему законодательству, а не к политической экономии. Подобные завещания служили бы не более значительным препятствием к отчуждению, чем всякое совместное владение, поскольку для любого нового распоряжения относительно этой собственности нужно было бы всего лишь согласие уже живущих лиц.
§ 5. От вопроса о наследстве я теперь перехожу к вопросу о договорах, и в частности к очень важному вопросу относительно законов о товариществах. Для всех, кто видит в распространении принципа сотрудничества – в самом широком смысле слова – великую экономическую потребность современной промышленности, очевидно, как много добра или зла зависит от этих законов и как важно, чтобы они были по возможности наиболее совершенными. Прогресс отраслей производства требует, чтобы многие виды промышленной деятельности осуществлялись с применением все более и более крупных капиталов. Все, что сдерживает образование крупных капиталов посредством соединения мелких, должно неизбежно наносить ущерб производительной силе промышленности. Нельзя сказать, что капиталы необходимого размера, принадлежащие единоличным владельцам, встречаются в большинстве стран в нужном количестве, а там, где законы поощряют распыление, а не сосредоточение собственности, их еще меньше; в то же время крайне нежелательно, чтобы все усовершенствованные процессы и способы достижения эффективности и экономии в производстве, наличие которых связано с обладанием большим капиталом, становились монополией в руках нескольких богачей из-за трудностей, испытываемых лицами с умеренными или небольшими средствами при соединении своих капиталов. И наконец, я должен еще раз выразить свое убеждение, что промышленное устройство, которое четко делит общество на две стороны: плательщиков заработной платы и людей, ее получающих, из которых первые насчитываются тысячами, а вторые – миллионами, не должно и не способно существовать вечно; а возможность замены этой системы формой объединения, не знающего зависимости и характеризующегося единством интересов, а не организованной вражды, целиком и полностью зависит от результатов развития в будущем принципа товарищества.
И тем не менее вряд ли есть хоть одна страна, законы которой не возводили бы огромных и в большинстве случаев преднамеренных препятствий на пути образования сколько-нибудь многочисленного товарищества. В Англии серьезной помехой стало то, что споры между членами товарищества могут решаться практически только в суде лорда-канцлера, что зачастую хуже, чем если бы эти вопросы находились вне всякого закона, ибо любая из спорящих сторон, будучи нечестной или склонной к сутяжничеству, может по своему желанию вовлечь остальных в расходы, хлопоты и неприятности, неизбежно связанные с разбирательством в суде лорда-канцлера, от которых они будут лишены права освободиться, даже уничтожив объединение*. Кроме того, до недавнего времени для законного учреждения любого акционерного общества и облечения его полномочиями юридического лица требовалось принятие особого постановления законодательной власти. Законодательным актом, принятым несколько лет назад, эта необходимость была устранена, но, по мнению компетентных людей, этот акт представляет «массу путаницы», от которой, по их словам, «никогда еще не было так плохо» лицам, вступающим в члены товариществ **2. Когда группа лиц – большая или малая – добровольно решает объединить свои средства ради общего дела, не испрашивая при этом для себя никаких особых привилегий, никаких прав на лишение кого бы то ни было его собственности, у закона не должно быть веских оснований для создания трудностей на пути осуществления такого проекта. С соблюдением нескольких простых условий гласности любая группа лиц должна иметь право, объединившись, учредить акционерную компанию, или société еn nоm collectif, не спрашивая на то разрешения ни у правительственных чиновников, ни у парламента3. В связи с тем что объединение многих членов товарищества должно фактически находиться под управлением нескольких лиц, организация обязана располагать всеми возможностями для осуществления необходимого контроля и проверки деятельности этих немногих независимо от того, являются ли они членами объединения или просто наемными служащими, – а в этом отношении английская система все еще находится на достойном сожаления расстоянии от совершенства4.
* [1852 г.] Свидетельствуя перед комиссией по закону о товариществах, член суда по делам о несостоятельности Сесиль Фейв сказал: «Недавно, как я припоминаю, мне пришлось прочесть письменный отчет двух известных поверенных, в котором они говорят, что им известно о множестве дел о товариществах, поступивших на рассмотрение суда лорда-канцлера, но не известно ни об одном деле, вышедшем оттуда... Очень немногие из тех, кто был бы склонен вступить в товарищества подобного рода» (кооперативные ассоциации рабочих людей), «хоть сколько-нибудь понимают, что решение проблем, возникающих между членами товарищества, в сущности, невозможно.
Знают ли они о том, что один член товарищества может ограбить другого, и ограбленный не будет иметь ни малейшей возможности получить возмещение? Таково истинное положение дел, но я не берусь утверждать, известно ли оно им».
По мнению Фейна, эту вопиющую несправедливость необходимо целиком отнести за счет недостатков упомянутого органа правосудия. «По моему мнению, нет ничего более легкого, чем решение споров в делах о товариществах, по одной простой причине, что все, что делается в товариществе, регистрируется в конторских книгах, следовательно, фактический материал всегда под рукой. Так что, если когда-нибудь будет введена разумная процедура рассмотрения дел, трудности исчезнут вообще». – Протоколы свидетельских показаний, приложенные к «Report of the Sеlect Committee on the Law of Partnershp» (1851), р. 85-87.
** См. «Report...», р. 167.
2 [Так начиная с 3-го издания (1852). В первоначальном тексте было сказано: «Эта необходимость была устранена, а заменившие ее формальности не столь тягостны, чтобы существенно мешать подобным предприятиям».]
3 [Комментарий «и нельзя с полным основанием утверждать, что в Англии они совсем не обладают подобной свободой» («хотя обрели ее всего каких-нибудь три с небольшим года назад» – опущен во 2-м издании, 1849 г.), исключен из 3-го издания.]
4 [Слова «хотя, как мне кажется, происходит это не столько из-за изъянов законодательства, сколько из-за недостатков, присущих органам отправления правосудия», исключены из 3-го изда1шл.]
§ 6. Однако, какие бы возможности ни предоставлялись английским законодательством для объединений, учреждаемых на принципах обычного товарищества, до 1855 г. Один вид акционерного общества пребывал под полным запретом, и для учреждения общества этого вида требовалось специальное постановление либо законодательных органов, либо королевской власти5. Я имею в виду общества с ограниченной ответственностью.
5 [Так начиная с 4-го издания (1857 г.). В первоначальном тексте было сказано: «один вид акционерного общества пребывает под полным запретом, и для учреждения общества этого вида обязательно требуется» и т. д. В 3-м издании в следующий абзац было добавлены слова «до недавних пор».]
Общества с ограниченной ответственностью. бывают двух видов: в одном ограниченная ответственность распространяется на всех его членов, в другом – только на некоторых. Общество первого вида, именуемое во французском законодательстве société апоnуmе (анонимное общество), до недавних пор было известно в Англии исключительно как «компания, существующая на основе королевской грамоты или акта парламента». Под этим имелась в виду акционерная компания, пайщики которой на основании королевской грамоты или особого постановления законодательной власти освобождались от ответственности за долги предприятия сверх той суммы, на какую они подписались. Другая разновидность товарищества с ограниченной ответственностью известна во французском законодательстве под именем commandite (коммандитное товарищество); о товариществах этого вида, которые в Англии до сих пор не признают и считают противозаконными, я и буду сейчас говорить.
Если группа лиц решает объединиться для ведения какого-либо коммерческого или промышленного предприятия, достигнув согласия между собой и объявив всем, с кем они ведут дело, что члены общества не принимают на себя ответственности сверх суммы собранного по подписке акционерного капитала, то имеет ли, закон какие-либо основания для возражений против подобных действий и возложения на членов общества неограниченной ответственности, которую они не желают взять на себя? Ради кого это делается? Уж конечно, не ради членов товарищества, так как им выгоду и защиту несет именно ограничение ответственности. Следовательно, это должно делаться ради третьих лиц, т. е. тех, кто будет иметь дело с обществом и кому оно может задолжать сумму, для уплаты которой выпущенного по подписке акционерного капитала окажется недостаточно. Но никого не обязывают иметь дело с обществом и уж тем более никого не обязывают предоставлять ему неограниченный кредит. Лица того класса, с которым имеют деловые отношения подобные товарищества, как правило, в состоянии прекрасно позаботиться о себе, и нет никаких оснований для того, чтобы закон оберегал их интересы в большей степени, чем это делают они сами, при условии что их не вводят в заблуждение и что они с самого начала осведомлены обо всем, чему должны довериться. Закон вправе требовать от всех акционерных обществ с ограниченной ответственностью, чтобы они не только в обязательном порядке располагали полной внесенной суммой капитала, с помощью которого они, по их собственному заявлению, собираются вести дела, или (если и при полной гласности это требование окажется необходимым) могли предоставить обеспечение под этот капитал, но и вели отчетность таким образом, чтобы она была доступна для ознакомления отдельных лиц, а в случае нужды могла быть обнародована, дабы в любое время можно было точно установить положение дел компании и узнать, действительно ли капитал, служащий единственной гарантией выполнения принимаемых на себя компанией обязательств, сохраняется нетронутым. За искажения отчетности предусмотрены соответствующие наказания. После того как закон предоставил в распоряжение отдельных лиц все возможности для практического ознакомления с обстоятельствами, которые следует учитывать при разумном подходе к ведению дел с компанией, кажется, нет никакой особой необходимости вмешиваться в индивидуальные оценки сделок подобного рода, равно как и в любую другую область частного предпринимательства.
Оправдывают же подобное вмешательство тем, что управляющие общества с ограниченной ответственностью, не рискующие в случае убытков потерять все свое состояние и в то же время имеющие возможность получить большую прибыль в случае успеха, недостаточно заинтересованы в соблюдении надлежащей осторожности и подвержены соблазну неосмотрительно ставить под удар средства общества. Однако хорошо известно, что общества с неограниченной ответственностью, даже и при заведомо опрометчивом ведении дел, могут, имея богатых пайщиков, незаслуженно получить кредит, намного превышающий то, что получили бы при одинаково дурном ведении дел компании, кредиторы которых вынуждены полагаться, только на выпущенный по подписке акционерный капитал*6. В какую бы сторону ни склонился баланс неудач, это прежде всего касается самих акционеров, а не третьих лиц, ибо принадлежащем обеспечении гласности капитал общества с ограниченной ответственностью не может быть подвергнут риску, превышающему обычный для данной сферы деятельности риск, без огласки подобных фактов и их последующего критического обсуждения, что, вероятнее всего, скажется на кредите организации, и скажется в той мере, в какой это оправдывается обстоятельствами. Если при наличии гарантий гласности будет со всей очевидностью установлено, что компании, учреждаемые на основе принципа неограниченной ответственности, ведут дело более искусно и осмотрительно, компании с ограниченной ответственностью окажутся неспособными конкурировать с ними на равных, и поэтому их будут учреждать крайне редко, за исключением тех ситуаций, когда ограничение ответственности является единственным условием, без которого невозможно собрать необходимое количество капитала, – и в этом случае было бы неразумно утверждать, что их образованию следует всячески препятствовать.
* См. «Report..., р. 145-158.
6 [Так начиная с 5-го издания (1862 г.). Дополнение, сделанное в 3-м издании (1852 г.), начиналось словами: «однако из показаний нескольких опытных свидетелей перед одной из последних комиссий палаты общин было установлено, что общества...» и т. д. В первоначальном тексте после слов «неосмотрительно ставить под удар средства общества» говорилось: «Признавая это одним из недостатков подобных обществ, гораздо важнее принять во внимание то, что» и т. д.]
Можно также отметить, что, хотя при равенстве капиталов компания с ограниченной ответственностью предоставляет несколько меньшую гарантию тем, кто имеет с ней дело, по сравнению с компанией, в которой каждый пайщик отвечает всем своим состоянием, тем не менее даже слабейшая из этих двух гарантий в некоторых отношениях все же надежнее гарантии отдельного капиталиста. При ведении дела одним лицом есть только гарантия, основанная на его неограниченной ответственности, а не на ответственности, являющейся следствием гласности сделок или осведомленности о том, что в дело вложена большая сумма капитала. Эта тема хорошо освещена в талантливой статье месье Коклена, опубликованной в июле 1843 г. в журнале «Ревью де дё Монд»*.
* Цитата из перевода, опубликованного Г. К Кэри в майском и июньском номерах американского журнала Нunt’s Merchant’s Magazine за 1845 г.
«В то время как людям, ведущим дело с частными лицами, – пишет автор, – почти никогда не известны – разве что в самом смутном и сомнительном приближении – размеры капитала, обеспечивающего выполнение заключенных с ними контрактов, те, кто торгует с société аnоnуmе, могут при желании получить полную информацию и совершать операции с чувством уверенности, которого просто не может быть в первом случае. Кроме того, нет ничего проще для частного торговца скрыть объем своих обязательств, ибо достоверно об этом не известно никому, кроме него самого. Об этом может ничего не знать даже его доверенный клерк, поскольку займы, которые ему приходится брать, могут быть такого характера, что о них не делается никаких отметок в счетной книге. Это тайна, которую частный торговец носит в себе, тайна, которая раскрывается редко и всегда с опозданием, тайна, которая становится общеизвестной только после катастрофы. И наоборот, société аnоnуmе не может и не имеет права брать займы без того, чтобы факт этот не стал известен всему свету: директорам, служащим, акционерам и общественности. Его операции в некоторых аспектах схожи по своему характеру с действиями правительства. Дневной свет освещает их со всех сторон, и от тех, кто ищет информацию, не может быть никаких секретов. Таким образом, все, что имеет отношению к капиталу и долгам société аnоnуmе, строго определено, зарегистрировано и известно, тогда как у частного торговца все сомнительно и не установлено. Кто же из этих двоих, спросим мы читателя, находится в наиболее благоприятном положении или является наиболее твердым гарантом в глазах тех, кто торгует с ними?
Кроме того, до тех пор пока его предприятие кажется преуспевающим, частный торговец, пользуясь мраком, окутывающим его дела, и стремясь еще больше сгустить этот мрак, получает возможность создавать впечатление, будто располагает средствами, значительно превышающими фактическую сумму, и получать кредиты, несоразмерные с его состоянием. В случае убытков, когда он уже видит, что ему грозит банкротство, мир все еще ничего не подозревает о его истинном положении, и торговец получает возможность взять в долг гораздо больше, чем в состоянии выплатить. Наступает роковой день, и кредиторы обнаруживают, что долгов гораздо больше, а средств для их погашения гораздо меньше, чем ожидали. Но и это еще не все. Тот же мрак, та, хорошо служивший ему до сих пор в стремлении преувеличить размеры капитала и получить большой кредит, теперь предоставляет торговцу возможность скрыть часть этого капитала от своих кредиторов. Таким образом, капитал уменьшается, если и вовсе не уничтожается, он прячется, и никакая помощь закона или активность кредиторов не в силах вызволить его из тех темных углов, где он находится... Наши читатели могут без труда сделать для себя вывод, возможно ли столь же легко проводить операции подобного рода в société аnоnуmе. Мы не сомневаемся, что подобные вещи возможны и в нем, но думаем, с нами согласятся, что с учетом характера общества, его организационной структуры и неизбежной гласности, сопровождающей все его действия, вероятность таких происшествий резко сокращается».
Законы большинства стран, в том числе и Англии, до пускали двойную ошибку относительно акционерных компаний. В то время как они с самой необоснованной подозрительностью препятствовали самому существованию – такого рода обществ, особенно обществ с ограниченной ответственностью, они обыкновенно не заботились о том, чтобы принуждать их к гласности, – являющейся лучшей защитой собственности от любой: опасности, которая может быть связана с данным видом товариществ, защитой столь же необходимой и в тех обществах с ограниченной ответственностью, которым – в порядке исключения из общего правила – законы позволяли существовать. Даже Английский банк, получивший от законодательной власти монополию и управлявший отчасти столь важным в общественном отношении делом, как состояние денежного обращения, только в последние годы был принужден соблюдать некоторую гласность: причем на первых порах гласность эта была крайне ограниченной по своему характеру, хотя сейчас с точки зрения большинства практических целей она, вероятно, является вполне достаточной.
§ 7. Другим видом: товарищества с ограниченной ответственностью, заслуживающим нашего внимания, является товарищество, в котором один или несколько ведущих дело товарищей отвечают за обязательства предприятия всем своим имуществом, тогда как другие товарищи вносят только определенные суммы денег и свыше этих последних не отвечают ничем, хотя и участвуют в прибылях в соответствии с установленным правилом. Такое товарищество называют еn commandite (коммандитным товариществом), а пайщики с ограниченной ответственностью (которым по французским законам запрещено всякое вмешательство в управление предприятием) известны под названием commanditaires (коммапдитист). Английское законодательство не признает подобных товариществ: во всех частных товариществах любой член, участвующий в прибылях, несет такую же безоговорочную ответственность за долги, как и управляющий предприятием.
Насколько мне известно, для подобного запрета никогда не было каких-либо удовлетворительных оправданий. Даже недостаточно обоснованный довод, выдвигаемый против ограничения ответственности пайщиков в акционерном обществе, в данном случае неприменим, ибо в таком обществе вовсе не ослабляются побуждения к осторожному ведению дел, так как всякий, принимающий участие в управлении предприятием, отвечает всем своим имуществом. Кроме того, существование коммандита повышает гарантии для третьих лиц, так как вся сумма, внесенная коммандиторами, в случае разорения идет в уплату кредиторам и коммандиторы полностью теряют свои вклады, прежде чем может лишиться чего бы то ни было любой кредитор; в то же время, если они выступают не в качестве пайщиков, а в качестве вкладчиков, ссудивших деньги под проценты, равные полученной с суммы вклада прибыли, они вместе с другими кредиторами будут участвовать в разделе состояния, оставшегося после уплаты долгов и удовлетворения прочих обязательств компании, уменьшая pro rata (соответственно) долю каждого. Таким образом, практика коммандитного товарищества не только выгодна для кредиторов, зачастую ее использование крайне желательно и для самих членов. Учредители получают возможность прибегнуть к помощи гораздо большего капитала, чем они могли бы занять под свое собственное обеспечение, а отдельные лица более склонны помогать полезным начинаниям, вкладывая в них ограниченную часть своего капитала, когда не хотят – и часто по соображениям благоразумия не могут – рисковать всем своим состоянием в расчете на удачу предприятия.
Некоторые могут подумать, что там, где надлежащим образом облегчено создание акционерных обществ, коммандитные товарищества не нужны. Однако есть целый ряд ситуаций, в которых коммандитный принцип всегда оказывается более целесообразным для интересов дела, нежели акционерный. «Предположим, – говорит Коклен, – что изобретатель ищет капитал, необходимый для внедрения в практику своего изобретения. Чтобы получить помощь от капиталистов, он должен предложить им долю в ожидаемых прибылях; они должны разделить с ним и шансы на успех. Какую из форм объединения выберет он в данном случае? Конечно же, не форму простого товарищества», что объясняется различными причинами, – и прежде всего крайней трудностью найти располагающего капиталом компаньона, готового рискнуть всем своим состоянием ради успеха изобретения*. «Не выберет он и société аnоnуmе (анонимного общества)», равно как и любой другой формы акционерного общества, «В котором он может быть отстранен от управления делом. В таком обществе его положение окажется не лучше положения любого другого акционера и он может просто затеряться в толпе, тогда как в объединении, существующем благодаря ему и ради него, руководство, по всей вероятности, по праву принадлежало бы ему самому. В ряде случаев торговец или фабрикант, не будучи собственно изобретателем, имеет неоспоримые права на руководство предприятием, поскольку обладает качествами, особенно отвечающими интересам успешного ведения дела. Во многих случаях, – продолжает Коклен, – потребность в товариществах с ограниченной ответственностью столь велика, что трудно представить себе, как могли бы мы обойтись без них или заменить их чем-то другим». И в отношении своей собственной страны он, вероятно, совершенно прав.
* [1852 г.] «Высказываются многочисленные соболезнования в адрес бедняги изобретателя, – говорит поверенный Дункан. – Его угнетает высокая стоимость патента, но главная трудность для него – закон о товариществах, мешающий ему найти кого-нибудь, кто помог бы ему осуществить свое изобретение. Он беден и поэтому не в состоянии дать кредитору никаких гарантий; никто не будет ссужать его деньгами, и даже предлагаемая им норма процента, какой бы высокой она ни была, не привлекает кредиторов. Но если изменить закон таким образом, чтобы капиталисты могли вступать с изобретателем в долю и участвовать в прибылях, рискуя только вложенным в дело капиталом, вряд ли можно сомневаться в том, что он будет часто получать от капиталистов необходимую помощь, тогда как в настоящее время, при существующем законодательстве изобретатель совершенно выбивается из сил и изобретение не приносит ему никакой пользы; в течение многих месяцев он ведет борьбу, снова и снова обращается к капиталистам – и все безрезультатно. Я встречался с этим на практике в случае двух или трех запатентованных изобретений, причем в одном случае лица, располагающие капиталом, стремились войти в важное по своему значению дело в Ливерпуле, но пять или шесть разных джентльменов вынуждены были воздержаться, испытывая при этом решительную неприязнь к злосчастному, как они выразились, закону о товариществах». – «Report...», р. 155.
Фейн говорит: «В течение моей служебной деятельности в качестве члена комиссии при суде по делам о несостоятельности я убедился, что самым несчастным человеком в мире является изобретатель. Трудности, которые испытывает изобретатель при изыскании капитала, сопряжены для него со всевозможными неприятностями, и в конце концов в большинстве случаев он оказывается разоренным, а его изобретением завладевает кто-то другой». – «Report...», р. 82.
Там, где, как в Англии, налицо огромная готовность общественности учреждать акционерные общества даже и без сопутствующего поощрения, заключающегося в ограничении ответственности, – там коммандитные товарищества, хотя их запрещение и не является в принципе оправданным, не могут, с чисто экономической точки зрения, рассматриваться абсолютно необходимыми, как утверждает Коклен. И тем не менее положения закона, гласящие, что каждый участвующий в прибылях предприятия обязан нести неограниченную ответственность полного товарищества, создают немалые косвенные неудобства. Невозможно сказать, сколько и какие именно полезные формы объединения оказываются практически неприемлемыми при наличии подобного законодательства. Для его осуждения достаточно сказать, что, не будь в нем некоторых смягчений, оно бы не допускало выплаты части заработной платы в виде процента с прибылей; другими словами, не допускало бы объединения рабочих, как настоящих товарищей, с капиталистами*.
* [1865 г.] Думают, что это можно осуществить с помощью закона об ограниченной ответственности, согласно которому капиталист и его рабочие могут объединяться в акционерную компанию с ограниченной ответственностью, как это предложили Бриггсы (см. выше, с. 109).
Полная свобода совершенно необходима для товариществ прежде всего с точки зрения улучшения положения и повышения роли трудящихся классов. Союзы типа рабочих ассоциаций, описанные в одной из предыдущих глав, являются наиболее мощным средством достижения социальной эмансипации рабочих посредством их собственных нравственных качеств. Свобода объединения исключительно важна не только в случаях его успеха, она в равной мере важна и в случаях неудачных попыток, ибо поучительное воздействие неудач окажется более впечатляющим, нежели любые наставления, не имеющие под собой практического опыта. Любую теорию социального улучшения, достоинства которой можно проверить лишь путем испытаний на опыте, следует не только допускать к таким испытаниям, но и поощрять их. Из таких опытов активная часть трудящихся классов извлекала бы уроки, которые с трудом воспринимаются со слов людей, чьи интересы и предубеждения представляются противными интересам благополучия класса рабочих, обретала бы возможность исправления без каких бы то ни было издержек для общества любых ныне существующих у этого класса ошибочных представлений о способах достижения ими самостоятельности, а также возможность открытия для себя условий: нравственных, интеллектуальных и производственных, – наличие которых абсолютно необходимо для достижения без нанесения ущерба справедливости или для достижения вообще целей общественного преобразования, к которому эти классы стремятся**.
** [1862.] По закону от 1852 г., известному под названием закона о промышленных и снабженческих обществах, принятию которого нация обязана усилиям Слэни, движимого заботой об интересах общества, промышленные ассоциации рабочих получают право пользоваться установленными законом привилегиями обществ взаимопомощи. Это не только освобождает их от формальностей, распространяющихся на акционерные компании, но и предусматривает разрешение споров между пайщиками без обращения в суд лорда-канцлера. В положениях этого закона все еще есть ряд изъянов, в некоторых отношениях затрудняющих деятельность обществ, на что было указано в «Almanac of the Rochdale Equitable Pioneers» за 1861 г.
Французское законодательство о товариществах превосходит английское в том смысле, что разрешает коммандит и не предусматривает необходимость обращаться в такой неуправляемый орган, как суд лорда-канцлера, а позволяет решать все споры в связи с коммерческими сделками путем сравнительно недорогой и быстрой процедуры в коммерческих судах. В других отношениях французская система законодательства была и, по моему убеждению, до сих пор остается значительно хуже английской. Учреждение акционерной компании с ограниченной ответственностью невозможно без получения специального разрешения правительственного органа, называемого Conseil d'Etat (Государственный совет) и состоящего из группы администраторов, как правило совершенно незнакомых с промышленными сделками, не проявляющих никакого интереса к поощрению предприятий и склонных усматривать основную задачу своего учреждения в ограничении их свободы. Так или иначе, согласие этих администраторов невозможно получить без большой затраты времени и труда, что служит очень серьезным препятствием образования предприятий, в то время как крайняя неуверенность в получении согласия вообще в огромной мере расхолаживает капиталистов, которые готовы были бы ввести в дело свою долю. Что касается акционерных компаний без ограничения ответственности, существующих в Англии в больших количествах и учреждаемых без всякого труда, во Франции эти объединения не могут существовать вообще, поскольку в случаях полного товарищества французский закон не допускает разделения капитала на акции, которые могли бы переходить из рук в руки.
Лучшими из существующих ныне [1848 г.] законов о товариществах являются, по всей видимости, законы штатов Новой Англии. По утверждению Кэри*, «нигде объединения не являются столь свободными от пут регламентирования, как в Новой Англии, в результате чего они распространены там, и особенно в Массачусетсе и Род-Айленде, в гораздо большей степени, чем в какой-либо другой части света. Территории этих штатов буквально покрыты compagnies anonymes – компаниями, созданными для самых разнообразных целей на основании правительственной концессии. Каждый город представляет корпорацию по управлению своими дорогами, мостами и школами, находящимися, таким образом, под непосредственным контролем тех, кто за них платит, и управляемыми отменно. Высшие учебные заведения и церкви, читальни и библиотеки, сберегательные общества и синдикаты существуют в количествах, соразмерных с потребностями людей, и все устроены на корпоративных началах. В каждом округе есть свой местный банк, размеры которого соответствуют местным потребностям, а акционерный капитал принадлежит мелким местным капиталистам, которые сами и управляют этим банком, в результате чего ни в одной части света нет столь совершенной банковской системы, почти не подверженной колебаниям в размере займов. В результате этого ни в одной части света стоимость собственности не зависит в такой малой степени от изменения количества или стоимости денежных знаков, потому что эти последние выпускаются самими жителями через свои банки. В двух штатах, на которые мы ссылались особо, число таких банков почти достигает 200. В одном только Массачусетсе насчитывается 53 страховых общества разного рода, разбросанных по всему штату и зарегистрированных в качестве корпораций. В качестве корпораций зарегистрированы фабрики, представляющие собой собственность на акции, и всякий принимающий какое-либо участие в управлении предприятием – от закупки сырья до сбыта готовых изделий – является отчасти его совладельцем, в то время как всякий занятый на предприятии имеет надежду стать участником в собственности посредством благоразумия, трудолюбия и бережливости. Существует большое количество благотворительных обществ, и все они основаны на тех же началах. Рыболовные суда принадлежат на паях тем, кто на них плавает, а вознаграждение матросов китобойного судна в огромной мере, если не целиком, зависит от успеха плавания. Любой капитан торгового судна в южном океане является в то же время и пайщиком в этом деле, и его личная заинтересованность служит мощным стимулом к трудолюбию и бережливости, с помощью которых жители Новой Англии быстро устраняют в этой части света торговых конкурентов из других стран. Где бы они ни поселились, они проявляют одно и то же стремление к проведению совместных действий. В Нью-Йорке они главные хозяева почтовых кораблей, которыми владеют на паях совместно с судостроителями, купцами, капитанами и шкиперами, причем последние сами обычно получают возможность стать капитанами, чем и объясняется большой успех дела. Эта система – самая демократичная из всех существующих в мире. Она открывает каждому рабочему, каждому матросу, каждому ремесленнику, мужчине или женщине, возможность продвижения вперед, и результаты ее действия именно такие, какими мы имеем все основания их ожидать. Ни в одной другой части света дарование, усердие и благоразумие не могут так уверенно рассчитывать на широкое вознаграждение».
* В примечании к его переводу статьи Коклена.
В той части Соединенных Штатов, о которой идет речь, случаи неплатежеспособности и мошенничества среди подобных компаний, наносящие такой большой ущерб и вызывающие столь многочисленные скандалы в Европе, не имеют места, зато наблюдаются в других штатах, где право на объединение в гораздо большей степени опутано законодательными ограничениями и где численность и разнообразие акционерных обществ не идут соответственно ни в какое сравнение с Новой Англией. Кэри добавляет: «Тщательное исследование систем законодательства нескольких штатов не может, по нашему мнению, не убедить читателя в выгодах предоставления людям свободы самим определять условия, на которых они вступают в товарищество, а обществам, которые могут быть образованы, самим оговаривать с общественностью условия их совместной торговли независимо от ограниченной или неограниченной ответственности пайщиков»8. Этот принцип был положен в основу всех недавно принятых в Англии законов, касающихся данной проблемы.
8 [Это предложение заменило собой в 6-м издании (1865 г.) следующий первоначальный текст: «...и я согласен с мнением, что к этому же выводу в конце концов должны прийти и наука, и законодательство.]
§ 8. Теперь я перехожу к рассмотрению законов о не состоятельности.
В этом отношении хорошие законы важны прежде всего и главным образом для поддержания общественной нравственности, хорошее или плохое направление которой зависит от закона в данном случае сильнее, чем в каком бы то ни было другом, так как тут дело идет о денежной честности, охрана которой представляет чрезвычайно важную задачу закона. Однако вопрос этот имеет громадное значение и в чисто экономическом плане. Во-первых, в связи с тем что экономическое благополучие как отдельного народа, так и человечества в целом в большой мере зависит от возможности доверять заключаемым обязательствам. Во-вторых, в связи с тем что одним из рисков или расходов промышленных операций является риск или расход, относящийся к так называемым безнадежным долгам, и всякое полученное здесь сбережение способствует уменьшению издержек производства, поскольку сокращает статью расходов, которая ни в каком случае не ведет к желаемой цели и должна быть покрыта либо за счет потребителя товара, либо за счет общих прибылей на капитал – в зависимости от того, носят ли эти расходы общий или частный характер.
В этом отношении законы и обычаи разных народов почти всегда впадали в какую-нибудь крайность. Старинные законы в большинстве стран сурово карали должника. Они наделяли кредитора более или менее тираническим правом принуждения, которым он мог воспользоваться против своего несостоятельного должника, чтобы добиться выдачи укрываемого имущества или получить удовлетворение посредством мести в качестве возможного утешения за неуплату долга. В ряде стран деспотичное право принуждения давало возможность превращать несостоятельного должника в раба, обязанного служить кредитору, – в этом правиле, однако, была по крайней мере крупица здравого смысла, поскольку оно могло восприниматься как способ заставить должника отработать долг собственным трудом. В Англии принуждение приняло более мягкую форму – форму обычного тюремного заключения. Но как то, так и другое были варварскими обычаями грубого века, несовместимыми с понятиями справедливости и человечности. К сожалению, реформа этих законов, равно как и уголовного законодательства в целом, проводилась с учетом только человечности, по не справедливости, и новомодная человечность – понятие, по существу, одностороннее 9, – как и в других случаях, вступила в яростную схватку с древней жестокостью и добилась такого положения, что потеря или растрата чужой собственности считаются ныне едва ли не заслуживающими особого снисхождения. Любые положения закона, предусматривавшие неприятные последствия за совершение таких деяний, либо смягчались, либо исключались вообще; и в конце концов деморализующий эффект попустительства стал настолько очевидным, что в законах последнего времени наметился благотворный, но еще крайне недостаточный сдвиг в обратном направлении10.
9 [Имевшаяся в первоначальном тексте вставка в скобках «(сходное с боязнью причинить что-либо, напоминающее боль и родственное трусости, стремящейся избежать излишнего ее воздействия)» была опущена в 3-м издании (1852 г.).]
10 [Так начинал с 5-го издания (1862 г.). В первоначальном тексте было сказано: «Любые положения закона... постепенно смягчались, а многие исключались вообще. Так как раньше несостоятельность неизменно рассматривали как своего рода преступление, то теперь делают все, чтобы по возможности не считать ее даже несчастьем». Имеющаяся ныне ссылка на сдвиг в обратном направлении «благодаря недавно принятым законам» была включена в 3-е издание (1852 г.), где этот сдвиг характеризовался как «частичный, по весьма благотворный».]
В оправдание снисходительности законодательства к тем, кто не в состоянии расплатиться со своими не вызывающими сомнения долгами, обычно приводят аргумент, гласящий, что в случае неплатежеспособности единственной целью закона должно быть не принятие мер принуждения в отношении личности должника, а изъятие его собственности и справедливое распределение ее между кредиторами. Если предположить, что это является и должно являться единственной целью закона, то его первоначальное смягчение зашло так далеко, что цель оказалась принесенной в жертву. Заключение в тюрьму по усмотрению кредитора было действительно мощным средством изъятия у должника собственности, которую он утаил или устранил из поля зрения каким-либо иным путем; и практика покажет, предоставил ли закон – в свете последних изменений – кредиторам равнозначную замену отобранному у них праву11. Однако теория, утверждающая, будто закон сделал все, что следует от него ожидать, передав кредиторам право распоряжаться собственностью должника, сама по себе является совершенно недопустимым примером превратно понимаемой человечности. Задача закона – предотвращать правонарушения, а не сглаживать последствия уже совершенных правонарушений. Закон обязан позаботиться о том, чтобы несостоятельность не стала выгодной финансовой спекуляцией и чтобы ни у кого не было привилегии подвергать риску собственность других людей без их ведома и согласия, привилегии забирать себе прибыль предприятия в случае успеха, а в случае неудачи перекладывать все убытки на плечи тех, кто вверил им свой капитал, а также о том, чтобы должники не находили выгодным объявлять себя несостоятельными к уплате своих долгов, растрачивая деньги, полученные от кредиторов на удовлетворение личных потребностей. Все признают, что так называемое злостное банкротство, т. е. ложное объявление себя несостоятельным, при обнаружении должно подлежать наказанию12. Но разве из этого следует, что несостоятельность не может быть результатом дурного поведения и тогда, когда неспособность к уплате оказывается реальной? Если человек промотал или проиграл собственность, на которую его кредиторы имели преимущественные права, позволительно ли будет оставлять его безнаказанным, поскольку зло уже свершилось и денег больше нет? Есть ли с точки зрения нравственности какал-нибудь существенная разница между подобным по ведением и другими видами бесчестности, называемыми обманом и растратой?
11 [Так начиная с 3-го издания (1852 г.). В первоначальном тексте было сказано: «Лишив кредиторов этого права, закон не дал им достаточно равнозначной замены». И далее: «Для недобросовестного должника не составляет в большинстве случаев труда исходя из буквы закона и по договоренности с одним или несколькими кредиторами или с помощью специально подобранных мнимых кредиторов отделить часть, и, возможно, бóльшую часть, своих средств от общей массы. Легкость и частота совершения подобных мошенничеств вызывают множество жалоб, а их предотвращение требует решительных действий со стороны законодательной власти, предпринимаемых под руководством здравомыслящих лиц, разбирающихся в предмете с практической точки зрения».]
12 [Так начиная с 3-го издания, в первоначальном тексте было сказано: «Филантропы не отрицают, что так называемая,,. неплатежеспособность при обнаружении таковой должна в разумных пределах подлежать наказанию».]
Подобных случаев среди дел о несостоятельности не меньшинство, а подавляющее большинство. Это доказано и статистикой банкротств. «Подавляющая часть дел о несостоятельности является результатом заведомо дурного поведения, что подтверждается всей практикой суда по делам несостоятельных должников и суда по делам о несостоятельности. Чрезмерное и неоправданное расширение торговли без учета имеющихся средств, нелепые спекуляции товарами, предпринимаемые просто потому, что бедный спекулянт «думал, что они поднимутся в цене», а почему он так думал, объяснить не может, спекуляции хмелем, чаем, шелком, хлебом, т. е. товарами, с которыми он совершенно незнаком; сумасбродные, нелепые капиталовложения в иностранные ценные бумаги или акции – таковы самые невинные причины банкротств»*. Опытный и знающий автор, которого я цитирую, подкрепляет свое утверждение свидетельствами ряда официальных уполномоченных суда по делам о несостоятельности. Один из них заявил: «По данным учетных книг и других документов, представляемых банкротами, у меня создалось впечатление», что в целом ряде дел, рассмотренных в течение определенного отрезка времени судом, где он служил, «14 человек разорились на спекуляциях товарами, с которыми были совершенно незнакомы; три человека – из-за небрежного ведения учетных книг; 10 – из-за расширения торговли без учета имеющегося капитала и средств с последующей потерей дружеских векселей и возникновением необходимости их оплаты; 49 – из-за того что тратили больше, чем могли, в расчете на ожидаемую прибыль, хотя их дело приносило порядочный доход и ни один не разорился по причине какого-либо всеобщего бедствия или упадка конкретной отрасли торговли». Другой чиновник заявил: «... за 18 месяцев через мои руки прошло 52 дела о банкротстве. Я считаю, что в 32 случаях причиной разорения послужили неблагоразумные расходы; в 5 случаях – отчасти расходы, а отчасти трудные обстоятельства в делах, которыми занимались банкроты. 15 дел я отношу на счет неблагоразумных спекуляций, сочетающихся во многих случаях с расточительным образом жизни».
* Из опубликованной в 1845 г. кн.: I. Н. Еlliоtt. Credit the Life of Commerce.
Эти цитаты автор дополняет следующими замечаниями из своих личных наблюдений: «Во многих случаях несостоятельность является результатом нерадивости торговцев: они не ведут учетных книг или ведут их так неудовлетворительно, что никогда не подводят баланса, они никогда не производят переучета товаров; при обширных, торговых операциях они нанимают служащих, которых не дают себе труда даже контролировать, а потом оказываются несостоятельными должниками. Не будет преувеличением сказать, что половина лиц, занимающихся торговлей даже в Лондоне, вообще никогда не занимаются переучетом товаров: на протяжении многих лет они ведут свое дело, не представляя, в каком положении оно находится, и в конце концов, как школьники, вдруг с удивлением обнаруживают, что в кармане осталось всего полпенса. Смело можно сказать, что в провинции из всех людей, занимающихся фабричным производством, торговлей или земледелием, даже и четвертая часть вряд ли когда-нибудь проводила переучет своих товаров и что едва ли половина из них когда-либо вела учетные книги, которые можно было бы назвать как-нибудь иначе, а не сборниками памятных записок. Я достаточно хорошо знаком с делами 500 мелких провинциальных торговцев, чтобы с уверенностью заявить, что едва ли пятая их часть когда-либо занималась переучетом товаров или вела хотя бы самый обычный бухгалтерский учет. На основе тщательно подготовленных таблиц, при составлении которых относились самым снисходительным образом к тем случаям, где возникало какое-либо сомнение в причинах несостоятельности, я могу сказать, что на каждые 9 банкротств, явившихся результатом расточительности или мошенничества, «максимум» одно можно отвести исключительно за счет неудачи»*.
* Там же, с. 50-51.
Разумно ли рассчитывать на наличие у торговых классов какого-либо высокого чувства справедливости, чести и честности, если закон позволяет людям, поступающим подобным образом, перекладывать последствия своего дурного ведения дел на тех, кто так неосмотрительно доверился им, и фактически провозглашает, что смотрит на вызванную их поступками несостоятельность как на «несчастье», а не как на преступление?
Конечно, нельзя отрицать, что несостоятельность может явиться следствием причин, независящих от должника, и что во многих случаях его виновность не так уж велика; и закон должен проявлять снисхождение в подобных ситуациях, но только после проведения тщательного расследования; ни одно дело не должно рассматриваться без всестороннего – насколько это осуществимо практически – выяснения не только самого факта несостоятельности, но и причин, ее вызвавших. Получить деньги или вещи, имеющие денежную стоимость, и потерять или растратить их – значит prima facie (прежде всего) показать, что что-то неладно; и не дело кредитора доказывать наличие преступного умысла, чего он в одном случае из десяти сделать не в состоянии, а задача должника опровергнуть это подозрение, раскрыв истинное положение своих дел и показав, что ведение их было безупречно или заключало в себе лишь извинительные ошибки. Если он не сумеет сделать этого, то ни под каким предлогом не должен уйти от наказания, соизмеримого со степенью его вины, какая ему, по-видимому, справедливо приписывается; причем наказание это может быть сокращено или смягчено, если создается впечатление, что он готов приложить усилия для возмещения нанесенного ущерба.
Сторонники смягченного законодательства о несостоятельности обычно приводят тот аргумент, что, за исключением случаев крупных торговых операций, кредит вреден и что лишение кредиторов законного права на удовлетворение явилось бы разумной предупредительной мерой против выдачи кредитов. Кредит, выдаваемый розничными торговцами непроизводительным потребителям, в том чрезмерном виде, как это имеет место ныне, вне всякого сомнения, является значительным злом. Однако утверждение это справедливо только в отношении крупных и особенно долгосрочных кредитов, поскольку кредитование имеет место всегда, когда товар не оплачен до того, как он покинет пределы магазина или по крайней мере выйдет из-под опеки продавца, и прекращение подобного кредитования вызвало бы массу неудобств. Но значительная часть задолженностей, подпадающих под действие законов о несостоятельности, слагается из долгов мелких торговцев посредникам, поставляющим им товары, и именно на этом виде долгов наиболее пагубно сказывается разлагающий эффект неудовлетворительного состояния законодательства. Эти долги относятся к коммерческому кредиту, сокращения которого никто не желает, ибо его существование крайне важно для экономики страны, равно как и для большинства честных, порядочных людей с небольшими средствами, которым невозможность получения необходимой ссуды нанесла бы большой урон и которые не встанут на путь злоупотреблений, воспользовавшись тем, что закон не обеспечил соответствующих санкций против недобросовестных и безответственных заемщиков.
Даже если допустить, что розничные операции, совершаемые на любой другой основе, кроме прямой денежной оплаты, являются злом и одной из приличествующих законодательству целей должно стать их полное искоренение, вряд ли можно отыскать более скверный способ решения проблемы, чем позволить тем, кому было сказано доверие, безнаказанно обманывать и обкрадывать своих доверителей. Закон, как правило, не избирает пороки человечества в качестве подходящего орудия для наказания сравнительно невиновных. Пытаясь воспрепятствовать каким-либо поступкам, он прибегает к собственным средствам, не ставя вне закона тех, чьи поступки представляются предосудительными, и не давая хищническим инстинктам никчемной части человечества паразитировать за их счет. Если человек совершает убийство, закон приговаривает его к смерти, и в то же время закон не обещает безнаказанности тому, кто может лишить жизни убийцу, дабы завладеть его кошельком. Доверие, даже опрометчивое, одного человека к слову другого не такое уж преступление, чтобы для устранения его необходимо было выставлять для все общего обозрения случаи торжествующей подлости, осмеивающей свои жертвы под прикрытием закона. После смягчения законов о несостоятельности подобных пагубных примеров стало предостаточно. Тщетно полагать, что, даже полностью лишив кредиторов всех прав на возмещение, удастся сильно сократить тот вид кредита, который представляется нежелательным. Жулики и мошенники все еще являются исключениями из рода человеческого, и люди и впредь будут продолжать верить обещаниям друг друга. Крупные оптовые торговцы в прибыльных предприятиях не стали бы предоставлять кредита, что многие из них делают уже сегодня; но разве в условиях острой конкуренции большого города или при зависимом положении, в каком находятся деревенские лавочники, можно ожидать того же от торговца, для которого важен каждый отдельный покупатель, или от лица, начинающего торговлю и старающегося привлечь клиентов? Он пойдет на риск, даже если этот риск будет больше нынешнего, – ведь он, безусловно, разорится, если не сможет продать товар, и лишь может оказаться разоренным, если его обманут. Не стоит говорить, что ему следует навести соответствующие справки и удостовериться в репутации тех, кому он поставляет товары в кредит. Хотя в ряде наиболее скандальных историй должников-расточителей, разбиравшихся судом по делам о несостоятельности, мошенники сумели достать и представить отличные рекомендации*.
* Приводимые ниже выдержки из французского Code de Commerce (Коммерческий кодекс) (в переводе Фейна) дают представление о том, сколь большие и справедливые различия в подходе к делам допускает французское законодательство и сколь тщательное расследование оно предусматривает. Слово «banqueгoute» (банкротство) употребляется во Франции только в смысле несостоятельности, происшедшей по вине обанкротившегося лица, и подразделяется на простое банкротство и злостное. Ниже приводятся случаи простого банкротства.
«Любой несостоятельный должник должен обвиняться как простой банкрот, если при расследовании дела он окажется виновным в одном или нескольких ниже перечисленных преступлениях:
Если его домашние расходы, которые он обязан регулярно заносить в книгу, окажутся чрезмерными.
Если он тратил значительные суммы на игру или операции слишком рискованного характера.
Если окажется, что он взял большой заем либо перепродал товар с убытком или по цене, ниже существующей, после того как в ходе последней проверки счетов было установлено, что его задолженность наполовину превышает стоимость его имущества, из которого могут быть выплачены долги.
Если он выпустил акций на сумму, в три раза превышающую стоимость его имущества согласно последней проверке.
Следующие лица могут привлекаться к суду в качестве простых банкротов:
Тот, кто не заявил о своей несостоятельности в соответствии с узаконенным порядком.
Тот, кто в течение определенного срока не явился в суд без уважительных на то причин для признания себя несостоятельным должником.
Тот, кто либо вообще не вел учетных книг, либо вел их неправильно, даже если эти нарушения не свидетельствуют о наличии обмана».
В качестве наказания за «простое банкротство» предусмотрено тюремное заключение на срок не менее одного месяца и не более двух лет. Ниже приводятся случаи злостного банкротства, в качестве наказания за которое предусмотрены travaux forcés (каторжные работы):
«Если торговец в опись своего имущества заносил фиктивные расходы или потери или если он не вписывал в нее всех своих поступлений.
Если он мошенническим образом скрыл известную сумму денег, или причитающийся ему долг, или какой-нибудь товар, или другое движимое имущество.
Если он с целью сокрытия продал или подарил свое имущество.
Если он допустил признание на свое имущество фиктивных долгов.
Если он присвоил для собственного пользования имущество, которое было доверено ему либо просто на сохранение, либо с особыми указаниями относительно его использования.
Если он приобрел недвижимость на чье-либо чужое имя. Если он утаил учетные книги.
В следующих случаях торговец также может обвиняться в злостном банкротстве:
Если он либо не вел учетных книг, либо книги эти не отражают его действительного положения в отношении долгов и кредитов.
Если он, получив охранное свидетельство (sauf-conduit), не исполняет должным образом содержащихся в нем условий».
Все эти статьи относятся только к случаям торговой несостоятельности. Законы же, касающиеся обычных долгов, значительно суровее по отношению к должнику.
§ 1. От рассмотрения обязательных функций правительства и последствий, которые оказывает их умелое или неумелое осуществление на экономические интересы общества, переходим к исследованию функций, которые я – за неимением лучшего определения – отнес к разряду необязательных, т. е. функций, иногда принимаемых на себя правительствами, а иногда – нет. В отношении этих функций не все единодушно признают, что правительство должно обязательно исполнять их.
Прежде чем приступить к рассмотрению общих принципов данной проблемы, разумно будет устранить с вашего пути все те случаи, когда вмешательство правительства сказывается неблагоприятным образом в силу того, что оно основывается на ложных взглядах на объект вмешательства. Подобные случаи вовсе не имеют никакого отношения ни к одной из теорий, определяющих надлежащие границы такого рода вмешательства. Есть вещи, в которые правительства не должны вмешиваться, как и другие, вмешательство в которые просто необходимо; но независимо, от того, правомерно оно или неправомерно само по себе, вмешательство скажется пагубным образом, если правительство, не понимая существа предмета, в которое вмешивается, вызывает своими действиями результат, который оказывается вредным. Поэтому мы начнем с обзора различных ложных теорий, которые время от времени служили правительству основой для действий более или менее вредных с экономической точки зрения.
При рассмотрении проблем политической экономии предшествующие авторы считали необходимым посвятить немалый труд и уделить значительное место освещению этой стороны проблемы. Теперь, к счастью, удалось, по крайней мере в Англии, в значительной мере ограничить этот сугубо негативный раздел дискуссии. Ложные теории политической экономии, принесшие в прошлом так много вреда, полностью дискредитировали себя в глазах тех, кто не отстал от прогресса общественной мысли, и лишь незначительное число законодательных актов, порожденных в свое время этими теориями, продолжают до сих пор омрачать своим существованием законодательство в целом. Поскольку мотивы, лежащие в основе их осуждения, подробно изложены в других частях настоящего труда, здесь мы можем ограничиться лишь несколькими краткими указаниями.
Самой известной среди ложных теорий является учение о защите отечественной промышленности, что означает полное запрещение или сокращение с помощью высоких пошлин ввоза тех иностранных товаров, которые могут производиться внутри страны. Если бы теория, лежащая в основе этой системы, была справедлива, то и базирующиеся на ней практические выводы нельзя было бы не призвать разумными. Теория гласила, что покупка вещей, изготовленных внутри страны, выгодна для нации, а импорт зарубежных товаров вообще убыточен для нее. В то же время очевидно, что для потребителя выгодное покупать иностранные товары во всех случаях, когда они дешевле или лучше отечественных; таким образом, создавалась видимость, что интерес потребителя противоположен интересу общества, ибо, предоставленный лишь своим собственным желаниям, он делал бы то, что, по теории, признается вредным для общества.
Однако в вашем анализе значения международной торговли мы показали, как, впрочем, часто говорили об этом и предшествующие авторы, что в условиях обычной торговли импорт зарубежных товаров осуществляется только в том случае, если он выгоден для нации с экономической точки зрения, т. е. позволяет стране получать то же количество товара с меньшими затратами труда и капитала. Следовательно, запрещать импорт или устанавливать пошлины, препятствующие ввозу, – значит снижать эффективность труда и капитала страны в производстве по сравнению с той, какой она могла бы быть в иных условиях, и наносить ущерб, величина которого равна разнице между количеством труда и капитала, необходимым для производства товара внутри страны, и количеством труда и капитала, необходимым для изготовления вещей, за которые этот товар может быть куплен за границей. Размер ущерба, наносимого нации таким образом, измеряется превышением цены, по которой этот товар производится внутри страны, над ценой, по которой его можно импортировать.
Применительно к промышленным товарам вся эта разница между двумя ценами поглощается производителями в качестве вознаграждения, которое они получают за растрату впустую труда или капитала, используемого для оплаты этого труда. При этом те, кто, казалось бы, должен быть в выигрыше от этой системы, а именно производители находящихся под защитой товаров, не получают больших по сравнению с другими предпринимателями прибылей (если только данные производители не учреждают единственной в своем роде компании и не располагают монополией как по отношению к соотечественникам, так и к иностранцам). Таким образом, налицо явные убытки и для страны в целом, и для потребителя. Когда же находящийся под защитой товар оказывается продуктом сельского хозяйства и потери труда распространяются не на весь объем производства, а лишь на ту его часть, которая может быть названа последней партией товара, то только часть существующего превышения цены идет на возмещение потерь; остальное представляет собой налог, выплачиваемый землевладельцам.
Первоначально политика ограничений и запретов основывалась на так называемой системе меркантилизма, которая, усматривая пользу внешней торговли исключительно во ввозе денег в страну, искусственно поощряла экспорт товаров и противодействовала импорту. Отдельными исключениями из общего правила были только те, которых требовала сама система. Противоположная, но служившая, в сущности, тем же целям политика имела место в отношении материалов и орудий производства; их беспрепятственно ввозили и не разрешали вывозить, с тем чтобы промышленники, получая все необходимое для производства по более низкой цене, могли продавать товары дешевле, а следовательно, и экспортировать их в больших количествах. По той же причине был разрешен и даже поощрялся импорт, но только из государств, которые предположительно должны были закупать у страны больше, чем она у них, и, следовательно, обогащать ее за счет активного торгового баланса. В ту же систему входило создание колоний, из которых рассчитывали извлекать выгоду, заставляя их приобретать ваши товары и, уж во всяком случае, не покупать товаров других стран, причем в обмен на это ограничение мы, как правило, были готовы принять на себя равносильное обязательство в отношении основных колониальных товаров. Следование положениям этой теории заходило так далеко, что не было ничего не обычного даже в предоставлении экспортных премий и поощрении иностранцев покупать у нас, а не у других стран за счет искусственно создаваемой дешевизны, когда часть цены мы платили за них из собственных налогов. До этой крайности еще не доходил ни один частный торговец под влиянием конкуренции между предпринимателями. Я полагаю, что ни один лавочник еще никогда не прибегал к практике подкупа своих клиентов, постоянно продавая им товары с убытком для себя и компенсируя потери за счет других имеющихся в его распоряжении средств.
От принципов теории меркантилизма отказались теперь даже те авторы и правительства, которые все еще придерживаются системы ограничений. Какую бы власть эта система ни имела над человеческими умами независимо от частных интересов, которым грозят реальные или мнимые убытки от изменения политики, ее источник – не старое представление о выгоде накопления денег в стране, а другие заблуждения. Одним из самых расхожих заблуждений является благовидная ссылка на необходимость предоставлять занятие собственным соотечественникам и загружать отечественную промышленность вместо того, чтобы поддерживать и финансировать промышленность иностранцев. Возражение на этот довод со всей очевидностью вытекает из принципов, изложенных в предыдущих главах. Не возвращаясь к изложенной здесь ранее основополагающей теореме* о существе и источниках занятости труда, достаточно привести традиционную точку зрения сторонников свободной торговли, по которой альтернатива заключается не в том, давать ли занятие собственному народу или иностранцам, а в том, давать ли занятие одному или другому классу своего народа. Импортируемый товар всегда прямо или косвенно оплачивается продуктами нашей собственной промышленности; при этом последняя становится более производительной, поскольку при неизменных затратах труда и капитала мы имеем возможность получать большее количество товаров. Те, кто недостаточно глубоко разобрался в проблеме, склонны считать, что экспорт нашей продукции, равнозначный по стоимости поставкам потребляемых нами иностранных товаров, зависит от ряда обстоятельств: от согласия иностранных государств осуществить соответствующее ослабление существующих на их стороне ограничений или от того, в какой мере данные обстоятельства будут побуждать тех, у кого мы покупаем, больше покупать у нас, и что, если не будет этих или равнозначных им обстоятельств, платеж нужно будет производить деньгами. Но, во-первых, платеж деньгами отнюдь не хуже платежа каким-либо иным средством обращения, если состояние рынка делает этот вид оплаты наиболее выгодным, да и сами деньги были первоначально приобретены и будут снова восполнены за счет экспорта наших собственных товаров на ту же сумму. Во-вторых, даже кратковременные платежи деньгами вызвали бы такое понижение цен, что либо уменьшился бы импорт, либо спрос на наши товары за рубежом расширился бы в такой степени, что оплатил бы наш импорт. Я допускаю, что подобное нарушение процесса выравнивания международного спроса было бы в известной мере невыгодно нам, а именно при покупке других импортируемых товаров, и что страна, налагающая запрет на ввоз отдельных иностранных товаров, получает caeteris paribus те товары, импорт которых не запрещен, по более низкой цене, чем та, которую пришлось бы платить в ином случае. Другими словами, страна, отказывающаяся вовсе от отдельных отраслей внешней торговли или запрещающая их, уничтожает тем самым общую выгоду всего мира, которая была бы поделена в определенной пропорции между нею самой и другими странами, но зато при определенных обстоятельствах получает за счет иностранцев бóльшую, чем пришлось бы на ее долю в ином случае, часть выгод, получаемых от отраслей своей внешней торговли, существование которых она допускает. Но и это ей удастся только в том случае, если иностранцы не наложат аналогичных запретов или ограничений на ее собственные товары. Во всяком случае, нетрудно понять, насколько справедливо или целесообразно уничтожить одну из двух выгод, чтобы заполучить в свои руки несколько бóльшую часть другой: дело в том, что уничтожаемая выгода соответствует по своим размерам объему торговли и должна быть большей из двух, ибо предполагается, что капитал, предоставленный самому себе, предпочтительнее обратился бы к ней.
* См:. ранее, т. I, с. 179 и след.
Опровергнутое в качестве общей теории учение о протекционизме в отдельных частных случаях находит поддержку в силу соображений, которые, если бы они в самом деле соответствовали действительности, представляли бы гораздо большие интересы, нежели простая экономия труда, а именно интересы обеспечения средств существования нации и национальной обороны. В ходе дискуссии о хлебных законах широкое распространение получил довод. Относительно того, что мы не должны зависеть от иностранцев в снабжении народа продовольствием, а законы о навигации теоретически и практически основывались на необходимости содержать «питомник моряков» для флота. Что касается последнего случая, то я сразу признаю: цель стóит приносимых ради нее жертв, и если страна, открытая для вторжения с моря, не в состоянии иным способом обеспечить себя достаточным количеством кораблей и матросов для развертывания в случае чрезвычайных обстоятельств соответствующего флота, то она вправе изыскивать подходящий для себя способ даже в ущерб такому экономическому показателю, как дешевизна перевозок. После принятия английских законов о навигации голландцы благодаря своему практическому опыту морского судоходства и низкой норме прибыли внутри страны имели возможность перевозить товары для других стран, в том числе и для Англии, дешевле, чем эти страны могли перевозить сами для себя, что ставило все эти страны в сравнении с Голландией в более невыгодное положение при наборе опытных моряков для своих военных кораблей. Законы о навигации, исправившие этот недостаток и одновременно нанесшие удар по морскому могуществу нации, с которой в то время Англия постоянно находилась во враждебных отношениях, были, по всей вероятности, целесообразными с политической точки зрения, хотя и были невыгодны в экономическом отношении. Зато сейчас английские корабли и матросы могут перевозить товары так же дешево, как корабли и матросы любой другой страны, и по крайней мере могут на равных конкурировать с остальными морскими нациями даже в сфере собственной торговли этих последних. Цели, которые, быть может, не когда оправдывали существование законов о навигации, уже не нуждаются в этих законах, и нет никаких оснований для сохранения этого ненавистного исключения из общих правил свободной торговли.
Что касается средств существования нации, то этот довод протекционистов так часто и успешно опровергался, что здесь незачем о нем много распространяться. Наиболее устойчиво и обильно снабжает население продовольствием страна, которая получает его с большей площади земель. Нелепо строить свою общеполитическую систему на невероятном допущении, будто бы страна может оказаться в состоянии войны со всеми государствами мира сразу, либо полагать, что, даже малозащищенная с моря, вся страна может быть блокирована, подобно отдельно взятому городу, или что производители продуктов в других странах не будут заинтересованы в сохранении за собой выгодного рынка столь же остро, как мы в том, чтобы не лишиться их поставок зерна. Однако, касаясь проблемы средств существования, следует особо остановиться на одном из ее аспектов. В случаях реальной или ожидаемой нехватки продовольствия многие страны Европы, как правило, прекращают экспортировать его. Основательна или неосновательна такая политика? Не может быть никаких сомнений, что при нынешнем состоянии международной нравственности нельзя порицать народ, равно как и отдельное лицо, за то, что он не голодает ради того, чтобы накормить других. Но если бы конечной целью принципов международных отношений было достижение наибольшего блага для человечества в целом, подобная коллективная скаредность, наверное, встретила бы осуждение. Допустим, что в обычных условиях торговля продовольствием свободна от каких бы то ни было ограничений, в силу чего цена на зерно в одной стране обычно не может быть выше цены в любой другой больше чем на стоимость перевозки с добавлением умеренной прибыли для импортера. Предположим, что всеобщий неурожай охватывает все страны, правда в неодинаковой степени. Если в одной стране цена по высилась больше, чем в других, это доказывает, что в этой стране неурожай ощущается особенно остро и что если будет разрешено ей свободно ввозить продовольствие из любой другой страны, то его возьмут там, где существует менее настоятельная необходимость в нем, для удовлетворения более настоятельной. Таким образом, если учитывать интересы всех стран, то свободный импорт представляется желательным. Для отдельно взятой страны-экспортера он может, по крайней мере в определенной ситуации, оказаться невыгодным, но следует принять во внимание, что страна, которая сегодня дает зерно, когда-нибудь в, будущем может его ввозить и получать, таким образом, выгоду от свободы торговли. Я уверен, что даже участникам голодных бунтов можно доказать необходимость в подобных случаях поступать по отношению к другим точно так, как они хотели бы, чтобы поступали по отношению к ним самим.
В странах, где теория протекционизма сдает [1848 г.] свои позиции, но с вей еще окончательно не покончено, таких, как Соединенные Штаты, сформировалось учение, представляющее собой своего рода компромисс между политикой свободной торговли и политикой ограничений, а именно учение, утверждающее, что протекционизм ради протекционизма непригоден; однако нет ничего предосудительного в таком протекционизме, который может стать результатом введения тарифа, предназначенного исключительно для пополнения государственных доходов. Даже в Англии порой выражается сожаление по поводу того, что не сохранена «умеренная фиксированная пошлина» на зерно ради того дохода, который она приносила бы казне. Однако независимо от общей неуместности обложения налогами предметов первой необходимости это учение упускает из виду то обстоятельство, что доход поступает только с импортируемого количества зерна, в то время как налог вносится со всего потребляемого количества. Заставлять общество платить много, для того чтобы казна могла получать немного, отнюдь не удобный способ получения дохода. В том, что касается промышленных товаров, это учение содержит в себе очевидную несообразность. Цель пошлины, как источника получения государственного дохода, находится в противоречии с осуществлением, даже случайным, мер протекционизма. Пошлина выступает в качестве протекционистской меры лишь постольку, поскольку она препятствует импорту, а в той мере, в какой она препятствует ввозу, она не дает дохода.
Тем единственным случаем, когда покровительственные пошлины можно признать справедливыми на основе одних лишь принципов политической экономии, является тот, когда они устанавливаются временно (особенно в молодом развивающемся государстве) в надежде на натурализацию иностранной промышленности, которая сама по себе прекрасно подходила бы к существующим в стране условиям. Превосходство одной страны над другой в той или иной отрасли промышленности часто объясняется только тем, что одна из них начала освоение этой отрасли раньше другой. Может и не быть каких-либо естественных преимуществ с одной стороны или особо неблагоприятных естественных условий – с другой; одна из них будет обладать лишь превосходством в приобретенных умении и опыте. Страна, которой только еще предстоит приобрести эти умение и опыт, в других отношениях может оказаться лучше приспособленной к данному виду производства, чем те, которые развернули его раньше; и, кроме того, по справедливому замечанию Рэя, ничто так сильно не содействует усовершенствованиям в любой отрасли промышленности, как опробование соответствующего производства в новых условиях. Но нельзя ожидать, чтобы отдельные лица развертывали бы на свой страх и риск, а вернее, себе в убыток, новое производство и несли бы на себе бремя по обеспечению его до тех пор, пока производители не достигнут того уровня искусства, каким обладают люди, для которых производственные процессы знакомы издавна. Покровительственная пошлина, сохраняемая в течение разумного периода времени, иногда может1 оказаться самым необременительным способом, посредством которого нация может облагать себя налогом для осуществления подобного эксперимента. Однако к протекционизму следует – и это важно – прибегать только в тех случаях, когда существует вполне обоснованная уверенность, что опекаемая отрасль промышленности сможет через определенное время обходиться без него и ни один местный производитель не смеет рассчитывать на покровительство сверх времени, необходимого для беспристрастной проверки его возможностей2.
1 [Стоявшее в оригинале (1848 г.) слово «Окажется» заменено 11 7-м издании (1871 г.) словами «Может оказаться», а в следующее предложение вставлены слова «И это важно».]
2 [Три следующих абзаца добавлены в 6-м издании (1865 г.).]
Единственный более или менее известный автор, специалист в области политической экономии, еще стоящий [1865 г.] на позициях протекционизма, – Г. К Кэри защищает это учение с экономической точки зрения, опираясь главным образом на два аргумента. Первый из них – большая экономия издержек по перевозке при производстве товаров на месте их потребления или вблизи от этого места. Всю стоимость перевозки, как импортируемых товаров, так и товаров, экспортируемых в обмен на них, он рассматривает в качестве прямого обременения, падающего на производителей, а не на потребителей, как это, очевидно, и имеет место в действительности. Но на кого бы бремя ни приходилось, оно, вне всякого сомнения обременяет всю мировую промышленность. Впрочем, совершенно очевидно (и тот факт, что Кэри не замечает этого, представляет собой одну из многих содержащихся в его книге удивительных вещей), что такого рода обременения несут исключительно ради той выгоды, которая вознаграждает с излишком. Если, несмотря на двойную стоимость перевозки, товар покупают за границей в обмен на отечественные изделия, то данное обстоятельство показывает, что, какой бы высокой эта стоимость ни была, все же экономия издержек производства более весома и в целом совокупный общественный труд вознаграждается лучше, чем если бы товар производился внутри страны. Стоимость перевозки служит естественной покровительственной пошлиной, уничтожить которую свободная торговля не может, и если бы Америка от получения промышленной продукции в обмен на свое зерно и свой хлопок не выигрывала больше, чем теряет на стоимости перевозки, то капитал, ежегодно затрачиваемый на производство всевозрастающего количества зерна и хлопка для зарубежного рынка, был бы направлен в промышленное производство. Естественные преимущества, сопутствующие организации производства, при которой стоимость перевозки ниже, могут служить оправданием в лучшем случае временной и сугубо пробной протекционистской защиты. Поскольку начальный период производства характеризуется самыми высокими издержками, может случиться, что отечественное производство, хотя оно в действительности находится в самых благоприятных условиях, станет выгодным только по прошествии определенного периода финансовых убытков; между тем нельзя рассчитывать на то, чтобы частные спекулянты оказались готовыми нести эти убытки ради того, чтобы благодаря их разорению могли получать выгоду последующие предприниматели. Поэтому я допускаю, что в новой стране введение временной покровительственной пошлины может оказаться иногда полезной в экономическом отношении, однако при условии, что время ее действия будет строго ограничено и будут предусмотрены меры ее постепенного сокращения к концу установленного срока. Подобная временная защита по сути своей аналогична действию патента и должна предоставляться на тех же условиях, что и патент.
Второй аргумент Кэри в защиту экономических выгод протекционизма касается только стран, экспорт которых состоит из продуктов сельского хозяйства. Он утверждает, что подобного рода торговлей страны, по сути дела, истощают свою почву, поскольку далекие потребители в отличие от местных не возвращают земле извлекаемые ими из нее те или иные компоненты удобрений. Этот аргумент заслуживает внимания в силу заложенной в нем физической истины – истины, к пониманию которой подошли только в последнее время и которой отныне суждено стать одним из постоянных элементов тех или иных соображений государственных деятелей так же, как она составляла его всегда в судьбах наций. Но к проблеме протекционизма она не имеет никакого отношения. Даже без всяких доказательств само по себе очевидно, что выращивание в Америке в огромных масштабах сырья для потребления в Европе постепенно истощает почву восточных и даже старых западных штатов и что почвы в обоих этих регионах уже далеко не так производительны, как раньше. Но то, что я уже говорил относительно стоимости перевозок, справедливо и в отношении стоимости удобрения. Свобода торговли не вынуждает Америку экспортировать зерно, и она перестала бы этим заниматься, как только это сделалось бы для нее невыгодным. Раньше мы говорили, что Америка перестала бы заниматься экспортом сырья и импортом промышленной продукции, если бы соответствующая экономия труда не стала бы превышать стоимости перевозок, на том же основании, когда возникает необходимость возвращать почве взятые из нее элементы плодородия, страна будет импортировать удобрения, если только при этом экономия издержек производства окажется больше, чем стоимость перевозки вместе со стоимостью самих удобрений, а если нет, то экспорт зерна прекратится. Очевидно, что одно из этих двух явлений уже обнаружилось бы, если бы тут же поблизости не было постоянного резерва новых земель, плодородие которых еще не истощено и обработка которых позволяет стране продуманно или непродуманно откладывать вопрос об удобрениях. Как только окажется, что распахивать новые земли менее выгодно, чем удобрять старые, Америка либо начнет постоянно импортировать удобрения, либо, не вводя покровительственных пошлин, будет выращивать зерно только для себя и, ведя промышленное производство для своих нужд, будет иметь и собственные удобрения, как того желает Кэри*.
* На это Кэри возразил бы (кстати, именно это он уже в сделал заранее), что из всех товаров удобрения меньше всего пригодны для перевозки на значительные расстояния. Это справедливо в отношении удобрений из сточных вод и стойлового навоза, но несправедливо в отношении тех ингредиентов, от которых зависит эффективность этих удобрений. Эти же ингредиенты представляют собой главным образом вещества, малый объем которых заключает в себе большой эффект, вещества, которые нужны человеку в не большом количестве и потому особенно пригодны для ввоза, такие, например, как минеральные щелочи и фосфаты. Конечно, речь идет здесь в первую очередь о фосфатах, поскольку из щелочей можно получать соду практически всюду, а поташ, будучи одним из компонентов гранита и других шпатосодержащих пород, встречается во многих подпочвах, постепенное разложение которых служит пополнению его запасов; кроме того, большое количество поташа содержится в речных отложениях. Что же касается фосфатов, то они в очень удобной форме, а именно в форме костяной муки, издавна являются постоянным предметом торговли, в больших количествах ввозимым в Англию. С таким же успехом они могут ввозить я и в любую другую страну, состояние промышленности которой диктует выгодность их приобретения.
В силу этих очевидных соображений я считаю экономические аргументы Кэри в защиту протекционизма полностью несостоятельными. Но экономическая сторона играет далеко не главную роль в его рассуждениях по данному вопросу. Американские протекционисты зачастую плохо обосновывают свою позицию, но было бы несправедливо по отношению к ним предполагать, что кредо их протекционизма покоится исключительно на экономических заблуждениях, а не на чем-то более высоком. Многие из них пришли к такой точке зрения на основании скорее соображений о высших интересах человечества, чем просто экономических доводов. Они, с Кэри во главе, считают необходимым условием развития человеческого общества, чтобы городов было много, чтобы люди комбинировали свой труд посредством обмена с ближайшими соседями, т. е. с людьми, занятия, способности и умственное развитие которых отличаются от их собственных и которые вместе с тем находятся достаточно близко, что позволяло бы на взаимной основе совершенствовать человеческую мысль и способствовать широкому распространению идей, а не с людьми, живущими на противоположной стороне земного шара. Они думают, что нация, занятая одним или почти одним делом, например земледелием, не сможет достичь высот цивилизации и культуры. И этот довод покоится на достаточно прочном основании. Если эту трудность и возможно преодолеть, то именно Соединенные Штаты с их свободными институтами, системой всеобщего школьного образования и вездесущей прессой лучше других способны на это; а вот в какой мере удастся им сделать это, остается до сих пор неясным. Однако если с помощью протекционизма намереваются сдержать чрезмерное рассеяние населения, то Уэйкфилд указал для этого наилучший путь: изменить существующую ныне систему распределения и использования незанятых земель, повысив цену на землю, вместо того чтобы понижать ее или отдавать землю безвозмездно, как это широко практиковалось после принятия закона о земельных участках поселенцев. Для того чтобы разрубить этот узел посредством протекционизма, действуя в духе Кэри, было бы необходимо, чтобы Огайо и Мичиган охранялись от Массачусетса так же, как и от Англии, поскольку фабрики Новой Англии не больше, чем фабрики самой Англии, удовлетворяют его желания поселить фабричное население рядом с фермерами западных штатов. Бостон и Нью-Йорк удовлетворяют потребности Западных прерий в городах не лучше, чем Манчестер; и перевозить удобрения из первых двух столь же трудно. Как и из Манчестера.
После всего сказанного в системе протекционизма, остается лишь одна часть, требующая определенного замечания, а именно ее политика по отношению к колониям и зависимым территориям, – политика, принуждающая эти последние вести торговлю исключительно с метрополией. Страна, обеспечившая себе таким образом дополнительный спрос на свои товары за рубежом, несомненно, получает определенные преимущества при распределении общих выгод торгового мира. Но этим она вынуждает промышленность и капитал колоний свернуть с путей, без сомнения наиболее производительных в силу того, что к ним спонтанно стремятся промышленность и капитал. Следовательно, налицо ущерб, наносимый производительным силам мира, а метрополия выигрывает меньше того, что по ее вине теряет колония. Поэтому если метрополии отказывается от признания какой бы то ни было взаимности обязательств, то она облагает колонию косвенной данью, более тягостной и несправедливой, чем прямая дань. Но если она, в большей мере руководствуясь духом справедливости, налагает на себя соответствующие ограничения к выгоде колонии, то из всего этого получается тот странный результат, что каждая из сторон теряет много ради того, чтобы другая могла выиграть самую малость.
§ 2. Помимо системы протекционизма, среди различных видов вредного вмешательства в естественный ход промышленных сделок можно отметить определенное вмешательство в сферу договорных обязательств. Одним из примеров такого вмешательства являются законы о ростовщичестве. Они возникли из религиозного предубеждения против получения процентов с денег, из предубеждения, которое в современной Европе получило свое начало из источника, обильного вредными последствиями, а именно из стремления согласовать христианское учение с доктринами и заповедями иудейского закона. У магометан существует формальный запрет на взимание процентов, которого строго придерживаются. Сисмонди также указывает как на одну из причин промышленной отсталости католических районов Европы от протестантских на то, что католическая церковь в средние века санкционировала тот же предрассудок, который ослаблен, но до сих пор не уничтожен там, где признают католицизм. Там, где закон или внутренние убеждения не позволяют ссужать деньги под проценты, капитал лиц, не занятых в сфере предпринимательства, оказывается потерянным для производительного использования или может быть применен только в исключительных обстоятельствах, связанных с наличием личных связей, или посредством различного рода уверток. Таким образом, промышленность должна ограничиваться только капиталом самих предпринимателей и тем, что им удается занять у лиц, не связанных теми же законами или той же религией, как они. В мусульманских странах банкирами и денежными маклерами бывают либо индусы и армяне, либо евреи.
В более просвещенных странах законодательство больше не порицает получения определенного вознаграждения за предоставление денег в долг; но оно повсеместно вмешивается в свободную волю заимодавца и заемщика, устанавливая узаконенный предел ставки процента и признавая получение сумм, превышающих установленный максимум, уголовно наказуемым деянием. Это ограничение, хотя и одобренное Адамом Смитом, осуждалось всеми просвещенными мужами уже со времени блистательных выступлений Бентама против подобных ограничений в «Письмах о ростовщичестве», которые можно считать лучшей из существующих на сегодняшний день работ по данному вопросу.
Законодатели могут принимать и сохранять в силе законы о ростовщичестве по двум причинам: по соображениям либо государственной политики, либо защиты интересов договаривающихся сторон; впрочем, в этом последнем случае – только одной стороны, а именно заемщика. С точки зрения государственной политики может существовать убеждение, что в интересах общего блага ставка процента должна быть низкой. Но, только не понимая причин, влияющих на коммерческие операции, можно предполагать, что закон действительно понижает ставку процента ниже той величины, которой бы он достигал при свободной игре спроса и предложения. Если конкуренция заемщиков, будучи ничем не ограниченной, поднимает ставку процента до 6 %, то это свидетельствует о том, что при 5 % спрос на ссуды был бы больше того. Если в подобной ситуации закон запретит брать более 5 %, то найдутся заимодавцы, которые, не желая нарушать закон и не имел возможности применить свои капиталы иным способом, будут довольствоваться этой узаконенной ставкой процента; зато другие, убедившись, что в период возросшего спроса можно другими способами получить от своего капитала больше того, что дозволено брать при его ссужении, вовсе не станут отдавать его взаймы, и ссудный капитал которого и так не хватает для удовлетворения спроса, еще более сократится. В такие периоды среди тех, кто желал получить капитал в ссуду и не получил его, найдутся лица, кому необходимо будет удовлетворить свои настоятельные потребности в ссудном капитале любой ценой и кто без труда отыщет заимодавцев третьего типа, которые не прочь нарушить закон либо посредством окольных сделок мошеннического характера, либо полагаясь на честность заемщика. Дополнительные расходы на осуществление обходных операций и вознаграждение за риск кредитора, связанный с неполучением платежа или уплаты штрафных санкций, предусмотренных законом, заемщик должен нести сверх того дополнительного процента, который потребовался бы от него в силу общего состояния рынка. Таким образом, законы, устанавливаемые с целью понижения цены, которую заемщик платит за денежные ссуды, обычно способствуют существенному повышению ее. Кроме того, эти законы оказывают деморализующее влияние. Осознавая трудность выявления незаконной денежной сделки между двумя лицами, в которой не принимает участие третье, пока в интересах их обоих эта сделка сохраняется в тайне, законодатели избрали средство, склоняющее заемщика стать доносчиком, сделав отказ от признания долга частью уголовно ненаказуемого деяния. Таким образом, закон как бы вознаграждает людей за то, что они сначала с помощью ложных обещаний заполучили в свои руки чужую собственность, а затем не только отказались платить, но и навлекли наказание по закону на тех, кто помог им в нужде. Руководствуясь своими нравственными нормами, человечество по праву клеймит позором тех, кто отказывается удовлетворить справедливое требование под тем предлогом, что с них якобы взимается ростовщический процент, и терпимо относится к подобным заявлениям только тогда, когда к ним прибегают как к лучшему средству правовой защиты от действий, по своему характеру действительно считающихся мошенничеством или вымогательством. Однако именно эта строгость общественного мнения делает исполнение этих законов настолько затруднительным, а применение наказаний на столько редким, что в тех случаях, когда это все же происходит, оно просто приносит в жертву отдельное лицо, не оказывая никакого влияния на общее положение дел.
В тех случаях когда причиной ограничений, как можно предположить, служат не соображения государственной политики, а забота об интересах заемщика, вряд ли можно найти какую-либо другую ситуацию, в которой подобная заботливость со стороны законодателя была бы более не уместной. Человек в здравом уме и в том возрасте, когда он уже правомочен с точки зрения закона самостоятельно вести свои дела, должен считаться достаточно надежным блюстителем своих денежных интересов. Если он может продать имение, или сдать его в аренду, или уступить свои права на собственность без контроля со стороны закона, то представляется совершенно излишним существование такого положения, когда единственной сделкой, которую он не может совершать без вмешательства закона, является получение денежной ссуды. Закон, по-видимому, предполагает, что кредитор, имея дело с лицами, находящимися в стесненных обстоятельствах, может воспользоваться их нуждой и навязать им любые угодные ему условия. Это могло бы быть именно так, если бы в распоряжении находились услуги одного-единственного заимодавца. Но когда в ссуду предлагается весь денежный капитал богатого общества, ни один заемщик не оказывается на рывке в невыгодном положении только в силу насущности его потребностей. Если он не может занять деньги под процент, выплачиваемый другими людьми, то это, должно быть, потому, что он не в состоянии предоставить такое же надежное обеспечение; и конкуренция уменьшит то, что дополнительно запрашивается с него, до справедливой величины, соразмерной вознаграждению за риск, связанный с возможной несостоятельностью заемщика. Хотя закон желает покровительствовать заемщику, именно по отношению к нему он оказывается в данном случае особенно несправедливым. Что может быть более несправедливым, нежели создание человеку, который не в состоянии предоставить надежного обеспечения, препятствий при получении ссуд у лиц, которые готовы были бы дать ему деньги, если бы им позволили брать процент, представляющий со бой справедливое вознаграждение за их риск? Из-за ошибочной заботливости закона он должен либо обходиться без денег, которые, по всей вероятности, нужны ему для предотвращения больших потерь, либо прибегать к средствам гораздо более разорительным, которые закон либо не счел возможным, либо упустил из виду запретить.
Адам Смит слишком поспешно выразил мнение, будто только двум категориям людей: «расточителям и прожектерам» – может потребоваться занимать деньги под ставку процента, превышающую рыночную. Ему следовало бы включить сюда и всех тех, кто испытывает денежные затруднения, какими бы кратковременными ни были вызвавшие их потребности. Не исключено, что деловой человек может обмануться в тех средствах, с помощью которых он рассчитывал удовлетворить то или иное обязательство, не выполнение которого в предусмотренный срок означало бы для него банкротство. В период торговых затруднений в подобном положении оказываются многие процветающие коммерческие фирмы, становящиеся конкурентами в борьбе за тот небольшой по своим размерам свободный капитал, с которым его собственники выражают готовность расстаться в период всеобщего недоверия. Английские законы о ростовщичестве, к счастью уже отмененные, налагали ограничения, которые еще более углубляли любой торговый кризис. Торговцы, которые могли бы получить требующуюся им краткосрочную помощь по ставке 7-8 %, должны были платить 20-30 % или прибегать к поспешной распродаже товаров с еще большими потерями. Опыт вынудил парламент обратить внимание на это зло, в результате чего появился на свет тот тип компромисса, который весьма характерен для английского законодательства, – компромисс, который способствует тому, что наши законы и политика представляют собой массу несообразностей. Реформа законодательства напоминала переделку человеком тесного ботинка, когда в нем прорезают дыру в том месте, где сильнее всего жмет, и продолжают его носить. Сохраняя ошибочный принцип в качестве общего правила, парламент допустил исключение в том случае, когда зло на практике оказывалось наиболее очевидным. Он не отменил законов о ростовщичестве, но вывел из-под их юрисдикции переводные векселя со сроком платежа не более трех месяцев. Несколько лет спустя эти законы были отменены в отношении всех прочих договоров, по оставлены в силе применительно к договорам, касающимся земли; в установлении этого странного различия в подходе нельзя найти ни капли смысла, по умы «землевладельческого класса» придерживались того мнения, что проценты по закладным на землю, хотя они едва ли когда-либо достигали установленного законом уровня, поднялись бы существенно выше этого уровня; и законы о ростовщичестве были сохранены для того, чтобы землевладельцы, как они сами думали, могли брать взаймы по более низкой, чем рыночная, ставке процента, подобно тому как хлебные законы сохранялись в силе, для того чтобы тот же класс имел возможность продавать зерно по цене выше рыночной. Скромность этих притязаний вполне отвечала уму тех, кто мог думать, будто достижение намеченной цели можно ускорить с помощью применяемых средств.
Что же касается «расточителей и прожектеров», о которых говорил Адам Смит, то ни один закон не в силах помешать расточителю разориться, если не наложит на него самого и его собственность действенных ограничений в соответствии с не заслуживающей никакого оправдания практикой римского права и правовыми установлениями некоторых законодательных систем Европейского континента. Единственное следствие влияния законов о ростовщичестве на расточителя состоит в том, что они ускоряют его разорение, вынуждая его обращаться к бесчестным кредиторам и делая условия более обременительными вследствие дополнительного риска, порождаемого законом. Что же касается прожектеров (выражение, несправедливо применяемое в его неодобрительном значении ко всякому лицу, имеющему какой-либо проект), то подобные законы могут налагать вето на осуществление в высшей степени многообещающего предприятия, когда оно замышлено, как это обычно и бывает, лицом, не располагающим капиталом, достаточным для его успешного завершения. На многие из величайших усовершенствований капиталисты по началу взирали с недоверием, и изобретениям приходилось долго ждать, пока находился достаточно смелый и предприимчивый человек, готовый первым прокладывать новые пути; прошло немало лет, прежде чем Стефенсону удалось убедить даже предприимчивые коммерческие круги Ливерпуля и Манчестера в выгоде замены шоссейных дорог железными; а проекты, потребовавшие больших затрат труда и денежных средств с незначительными видимыми результатами (т. е. в тот момент их осуществления, когда наиболее многочисленны предсказания неудачи), могут быть отложены на неопределенное время или вообще заброшены и все издержки безвозвратно потеряны, если при истощении первоначальных фондов закон запретит собирать дополнительные средства на таких условиях, на которых люди готовы рискнуть последним ради предприятия, успех которого еще не обеспечен.
§ 3. Займы – не единственный вид договоров, условия которых правительства считают себя компетентными регулировать с большим знанием дела, чем сами заинтересованные стороны. Едва ли найдется хоть один товар, который правительства в то или иное время, в том или ином месте не старались бы сделать дороже или дешевле того, чего бы он стоил, будучи предоставленным сам себе.
Самым благовидным примером искусственного удешевления товара является снижение цены на продовольствие. Желательность достижения этой цели в данном случае не вызывает никаких сомнений. Но поскольку средняя цена на продовольствие, как и цена на другие предметы, сообразуется с издержками производства с добавлением обычной прибыли, то в случае, если фермер не рассчитывает получить эту цену, он без принуждения со стороны закона не будет производить больше того, что необходимо для его собственного потребления, и, следовательно, закон, если он решительно намерен снизить цены на продукты питания, должен заменить традиционные мотивы, побуждающие производить продовольствие, системой наказаний. Если же закон не решится на это, то ему не останется ничего другого, как обложить налогом всю нацию для того, чтобы выдавать поощрительные премии производителю или импортеру зерна, обеспечивая таким образом дешевый хлеб каждому за счет всех. Фактически это означает, что щедрый дар преподносится тем, кто не платит налогов, за счет тех, кто их платит, а это – одна из наиболее дурных форм превращения трудящихся классов в праздные путем преподнесения им в дар средств существования.
Однако правительства старались снижать не столько общую, или среднюю, цену на продовольственные товары, сколько высокие цены, существование которых в том или ином случае было обусловлено нехваткой продовольствия. В некоторых случаях, как, например, широкоизвестный «максимум» революционного правительства 1793 г., принудительное регулирование представляло собой попытку правительства нейтрализовать неизбежные последствия своих собственных действий, когда пытались одной рукой распространять в неограниченных количествах средства обращения, а другой – сдерживать рост цен. Но этого, очевидно, невозможно добиться ни при каком другом режиме, кроме необузданного террора. В случае действительной нехватки продовольствия правительства часто вынуждены. Как это было во время чрезвычайного положения в Ирландии в 1847 г., принимать соответствующие меры для сдерживания цен на продовольствие. Но недостаточность предложения не может поднять цену товара выше уровня, обеспечивающего соответствующее сокращение потребления; и, если правительство стремится воспрепятствовать этому сокращению, происходящему из-за роста цены, у него не остается никакого другого способа обеспечить это, кроме как взять в свое распоряжение все продовольствие и распределять его по нормам, как в осажденном городе. При действительно острой нехватке ничто не может при нести всеобщего облегчения, кроме решения более богатых классов ограничить свое потребление. Если они покупают и потребляют привычное для них количество продовольствия и ограничиваются лишь раздачей денег, то этим они не приносят никакой пользы. Цена повышается до тех пор, пока у самых бедных конкурентов уже не остается средств для продолжения борьбы, и все лишения, связанные с не хваткой продовольствия, ложатся исключительно на остро нуждающихся в нем, другие же классы испытывают только финансовые неудобства. Когда предложение оказывается недостаточным, кто-то должен потреблять меньше, и если каждый богач решит не быть этим «кто-то», то, помогая деньгами беднейшим конкурентам, они будут способствовать дальнейшему взвинчиванию цен, единственным следствием чего станет обогащение торговцев зерном, т. е. эффект окажется совершенно противоположным тому, которого желают лица, рекомендующие подобные меры,, Все, что могут сделать в таких чрезвычайных обстоятельствах правительства, – это рекомендовать всем умеренность в потреблении и запрещать те виды потребления, которые не имеют первостепенного значения. Проведение в жизнь прямых мероприятий по доставке продовольствия издалека за счет государства целесообразно только в том случае, если в силу исключительных причин маловероятно, что это будет сделано частными спекулянтами. В любом же другом случае эти мероприятия представят собой огромную ошибку. В такой ситуации частные спекулянты не рискнут конкурировать с правительством; хотя правительство и может сделать больше любого отдельно взятого торговца, оно, однако, не в состоянии сделать приблизительно столько, сколько все купцы, вместе взятые.
§ 4. Однако правительства чаще обвиняются в попытках, и притом весьма успешных, повышать цену на те или иные вещи, чем в стремлении с помощью ошибочных средств делать их более дешевыми. Обычным средством создания искусственной дороговизны служит монополия. Предоставлять монополию одному производителю или торговцу или определенной группе производителей или торговцев, не настолько многочисленной, чтобы они не могли договориться между собой, – значит, предоставить им право облагать общество любым налогом в свою пользу, лишь бы только его размер не вынудил общество отказаться от использования товаров. Когда же участников монополии так много и они находятся так далеко друг от друга, что не могут войти в соглашение между собой, это зло значительно меньше; но даже и в этом случае конкуренция в ограниченной среде не столь активна, как среди неограниченного числа участников. Те, кто уверен в получении справедливой средней доли из общего дела, редко стремятся захватить большую за счет отказа от части своей прибыли. Даже частичное ограничение конкуренции может вызвать пагубные последствия, совершенно несоизмеримые с их видимой причиной. Известно, что одно лишь исключение иностранцев из отрасли промышленности, от крытой для свободной конкуренции между всеми жителями данной страны, даже в Англии делало эту отрасль бросающимся в глаза исключением из общего промышленного потенциала страны. Производство шелка в Англии сильно отставало от его производства в других странах Европы до тех пор, пока существовал запрет на ввоз иностранных шелковых тканей. Таким образом, помимо налога, взимавшегося ради обеспечения реальных или воображаемых прибылей монополистов, потребитель платит еще и дополнительный налог за их леность и неспособность. Лишенные побудительных мотивов, обусловливаемых конкуренцией, производители и торговцы становятся равнодушными к тому, что настоятельно требует их собственная денежная выгода, предпочитая самым обнадеживающим перспективам то спокойствие, которым они пользуются, придерживаясь установившейся практики. Человек, достигший преуспеяния, редко сходит с проторенного пути даже ради того, чтобы ввести выгодное усовершенствование, если только у него не появится дополнительный побудительный мотив в виде опасения, как бы кто-нибудь из конкурентов не опередил его, введя это усовершенствование несколько раньше.
Осуждение монополий не должно распространяться на патенты, благодаря которым изобретатель более совершенного процесса получает возможность в течение ограниченного периода времени пользоваться исключительной привилегией на применение своего усовершенствования. Это означает не удорожание товара к его выгоде, а всего лишь отсрочку того удешевления, которым общество обязано изобретателю, – отсрочку, необходимую для того, чтобы возместить ему расходы и вознаградить его за оказанную услугу. Нельзя отрицать, что изобретатель должен все затраченное им получить обратно и получить вознаграждение, равно как нельзя также отрицать того, что если бы всем сразу же было дозволено воспользоваться плодами его изобретательности без соответствующего распределения трудовых и прочих затрат, на которые ему пришлось пойти, чтобы реализовать свою идею на практике, то либо никто, кроме очень богатых и очень самоотверженных людей, не стал бы предпринимать подобных усилий и брать на себя подобных расходов, либо государству пришлось бы определять стоимость оказанной изобретателем услуги и предоставлять ему денежное вознаграждение. В некоторых случаях это делалось и может делаться без каких либо неудобств всегда, когда польза для общества от этого усовершенствования весьма и весьма очевидна; но вообще предпочтительнее краткосрочная исключительная привилегия, потому что она не оставляет места для чьего-либо произвола, так как даваемое ею вознаграждение зависит от того, насколько полезным окажется изобретение, и, чем полезнее оно, тем выше будет вознаграждение, а также потому, что оно выплачивается именно теми людьми, которым оказана услуга, т. е. потребителями товара. Изложенные соображения настолько важны, что если бы система патентов была бы заменена системой вознаграждений, предоставляемых государством, то наилучшей формой предоставления подобного вознаграждения было бы обложение всех пользующихся изобретением небольшим временным налогом в пользу изобретателя5. Однако возражения против этой или любой другой системы, дающей государству право решать, будет ли изобретатель извлекать определенную денежную выгоду из принесенной им обществу пользы или нет, явно весомее и основательнее самых убедительных возражений из тех, какие можно выдвинуть против патентов. Повсеместно считается, что нынешние законы о патентах требуют многочисленных усовершенствований, но в данном случае, также как и в почти аналогичном ему случае с авторским правом, законодательство допустило бы вопиющую несправедливость, позволив каждому свободно пользоваться трудом другого без согласия на то последнего и не давая ему никакого вознаграждения. С искренней тревогой смотрел я на ряд недавних попыток, временами имевших некоторый успех, полностью опровергнуть патентный принцип; если бы эти попытки достигли реального успеха, то это означало бы установление свободы воровства под обесчещенным именем свободной торговли и в большей степени, чем теперь, сделало бы способного человека неимущим слугой и подчиненным толстосумов.
5 [конец этого абзаца был включен в 5-е издание (1862 г.).]
§ 5. Теперь я перехожу к другому виду правительственного вмешательства, в котором цель и средства одинаково отвратительны, по который существовал в Англии не более как одно поколение назад, а во Франции – до 1864 г.6 Я имею в виду законы, направленные против объединения мастеровых, стремившихся этим путем добиться повышения заработной платы; законы, издаваемые и сохраняемые с одной-единственной, и при этом открытой, целью – сохранять заработную плату на низком уровне, подобно тому как знаменитый закон о рабочих был проведен законодательной властью работодателей, с тем чтобы не дать возможности трудящимся классам, когда их численность в результате эпидемии чумы уменьшилась, воспользоваться смягчением конкуренции для получения более высокой заработной платы. В подобных законах обнаруживается дьявольский дух рабовладельчества, когда сделалось уже невозможным удерживать трудящиеся классы в состоянии открытого рабства.
6 [Так начиная с 7-гo издания (1871 г.). В оригинале (1848 г.) было сказано: «...еще немногим более 20 лет назад, а в ряде стран активно практикуется на законном основании и по сей день.]
Если бы трудящиеся классы, достигнув соглашения между собой, могли поднимать или поддерживать общий уровень заработной платы, то вряд ли стоило бы говорить о том, что это было бы таким явлением, за которое не только не следовало бы наказывать, а, напротив, нужно было бы приветствовать его и радоваться ему. К сожалению, получение такого результата указанными средствами совершенно невозможно. Численность людей, составляющих трудящиеся классы, слишком велика, и они слишком разбросаны, чтобы иметь возможность хотя бы просто объединиться, не говоря уже о действенном объединении. Если бы они смогли сделать это, им, несомненно, удалось бы сократить продолжительность рабочего дня и получать ту же заработную плату за меньшую работу. Объединившись, они получили бы ограниченное право требовать увеличения общего уровня заработной платы за счет прибылей. Однако право это ограничено узкими рамками, и любые попытки расширить эти рамки оказались бы успешными только в том случае, если бы постоянно определенная часть работников была незанятой7. Но поскольку людям, имеющим возможность получить работу, но отказавшимся от нее, без сомнения, будет отказано в пособии за счет общественных благотворительных фондов, то забота об этих людях легла бы на профсоюзы, членами которых они являются, и по сравнению с прошлым положение трудового люда в целом не улучшилось бы, так как было бы необходимо обеспечивать существование того же числа рабочих на прежнюю сумму заработной платы. Однако при этом внимание трудящихся классов было бы в силу обстоятельств обращено на излишек рабочих рук и на необходимость соразмерять предложения труда со спросом на него, если только они хотят иметь более высокую заработную плату.
7 [Это и предыдущие предложения заменили собой начиная с 7-гo издания (1871 г.) следующее предложение оригинала (1848 г.): «Но если бы они стали добиваться получения заработной платы действительно выше той ставки, определяемой спросом и предложением, т. е. ставки, при которой весь оборотный капитал страны распределяется между всем занятым населением, то достичь этого удалось бы только за счет сохранения части работников постоянно незанятой».]
Объединение рабочих в союзы, имеющие своей целью повышение заработной платы, иногда имеет успех в тех отраслях, где работающих немного и они сосредоточены всего в нескольких местных центрах производства. Сомнительно, чтобы союзы когда-либо оказывали хотя бы малейшее влияние на постоянное вознаграждение труда прядильщиков или ткачей; однако, как говорят, благодаря тесному сплочению поденщикам-литографам удается поддерживать ставку своей заработной платы существенно выше той, какая обычно выплачивается за другие работы, равные по трудности и требующие такого же опыта и мастерства; говорят, что даже портным, классу гораздо более многочисленному, в определенной мере удавалось достигать такого же успеха. Повышение заработной платы, ограничивающееся работниками отдельных профессий, не покрывается за счет прибылей (как при общем росте заработной платы), оно повышает стоимость и цену конкретного товара и падает на потребителя; капиталист же, производящий товар, несет убытки только в той мере, в какой высокая цена способствует сокращению рынка. Но даже при таких условиях он терпит убытки только тогда, когда сокращение рынка происходит в большей пропорции, чем повышение цены. Ибо хотя при более высокой заработной плате с данным объемом капитала он занимает меньшее число работников и получает меньше товара, тем не менее если он может продать все это уменьшенное количество товаров по повышенной цене, то прибыль его останется такой же, как и прежде.
Это частичное повышение заработной платы, если только оно достигается не за счет остальной части трудящихся классов, не следует рассматривать как зло8. Правда, расплачиваться за но приходится потребителю, но удешевление товаров желательно только в том случае, если на их производство затрачивается меньше труда, а не тогда, когда оно достигается за счет недостаточного вознаграждения труда. Правда, на первый взгляд может показаться, что высокая заработная плата литографов (к примеру) обеспечивается в ущерб трудящимся классам в целом. Это высокое вознаграждение приводит к тому, что либо в данной отрасли оказывается занятым меньшее число работников, либо в данную отрасль неизбежно привлекается больше капитала за счет других отраслей. В первом случае на общий рынок труда выбрасывается дополнительное количество работников, во втором – рынок лишается части спроса на труд, но как одно, так и другое пагубно для трудящихся классов. Таково в действительности и будет реальное влияние успешного союза в течение определенного времени после того, как он сформировался в какой-то одной конкретной отрасли или в нескольких отраслях. Тогда же, когда подобный союз становится постоянным делом, то, как видно из принципов, на которые часто обращалось внимание в данном труде, он не может иметь подобного влияния. На привычные заработки трудящихся классов в целом ничто не может влиять, кроме обычных потребностей трудового люда. Эти последние, конечно, могут изменяться, но, пока они остаются прежними, заработная плата никогда не падает надолго ниже того уровня, который определяется этими потребностями, и никогда не остается долго выше этого уровня. Если бы в отдельных отраслях не было подобных объединений и заработная плата здесь никогда не поддерживалась выше обычного среднего уровня, нет никаких оснований полагать, что этот общий уровень ее был бы выше, чем сейчас. Просто было бы больше общее число занятых и меньше исключений из привычно низких ставок заработной платы.
8 [Так начиная с 3-гo издания (1852 г.). В оригинале было сказано: «...следует рассматривать как благо».]
9 Поэтому если бы нельзя было ожидать никакого улучшения в общем положении трудящихся классов, то успех любой их части, какой бы малочисленной она ни была в деле поддержания – с помощью союза – своей заработной платы выше рыночной ставки, был бы желателен. Но теперь, когда улучшение нравов и положения всего сословия рабочих стало наконец вещью, достижимой с помощью рациональных усилий, лучше оплачиваемым классам квалифицированных мастеровых пора добиваться своей собственной выгоды не отдельно, а вместе с прочими рабочими. Продолжая надеяться, что им удастся отгородиться от конкуренции и охранить свою заработную плату, закрыв доступ для других к их занятиям, они оказываются полностью лишенными каких бы то ни было значительных и благородных целей и проявляют почти открытое равнодушие ко всем иным интересам, кроме высокой заработной платы и сокращения объема работ для их небольшой группы, что с прискорбной очевидностью проявилось в действиях и манифестах Объединенного общества машиностроителей (Amalgamated Society оf Engineers) в период их тяжбы с работодателями. Если бы даже и можно было с успехом улучшить положение какого-либо привилегированного класса рабочих, то это было бы не помощью, а препятствием на пути эмансипации трудящихся классов в целом.
9 [Этот и следующий абзацы были добавлены в 3-е издание (1852 г.). Одновременно исключено следующее предложение оригинала: «Поэтому союзы, имеющие своей целью поддержание уровня заработной платы, не только допустимы, но и полезны во всех случаях, когда они действительно ставят перед собой именно эту цель».]
Но хотя объединения рабочих, имеющие целью поддержание уровня заработной платы, редко оказываются эффективными, а в тех случаях, когда их эффективность вполне очевидна, они редко бывают желательны в силу только что изложенных мною причин, тем не менее в праве на попытку создания таких союзов нельзя отказать никакой части занятого населения без совершения большой несправедливости, а возможно, и без неизбежного создания у этой части населения ложного представления о факторах, определяющих условия ее положения. Пока союзы, добивающиеся повышения заработной платы, были запрещены законом, именно закон казался мастеровым подлинной причиной низкой заработной платы, которую он, бесспорно, всеми силами стремился сохранить. Опыт забастовок оказался лучшим учителем для трудящихся классов в вопросах, касавшихся зависимостей между заработной платой, спросом на труд и его предложением, и очень важно, чтобы этот метод обучения не предавался забвению.
10 Осуждать per se (по существу) и окончательно профсоюзы или коллективные выступления путем забастовок – значит совершать большую ошибку. Даже если предположить, что забастовка, в ходе которой пытаются поднять заработную плату выше того рыночного уровня, который определяется спросом и предложением, должна неизбежно потерпеть поражение, необходимо учитывать, что спрос и предложение не представляют собой естественных сил, навязывающих рабочему данную сумму заработной платы вопреки его воле, а также определенных действий с его стороны. Рыночная ставка вовсе не определяется для него какой-то самодействующей силой, но является результатом торга между людьми, результатом того, что Адам Смит называл «рыночным уторговыванием», и тот, кто не торгуется, совершая обычные покупки, будет еще долго продолжать платить за все выше рыночной цены. Тем более бедные рабочие, которым приходится иметь дело с богатыми хозяевами, могут долго оставаться без той заработной платы, которая обусловливалась бы существующим спросом на их труд, если только они, как говорят в народе, не выбьют ее для себя. А как могут они выбить ее для себя без организованных совместных выступлений? Какие шансы на успех мог бы иметь рабочий, в одиночку добивающийся повышения заработной платы? Да и откуда мог бы он узнать, допускает ли состояние рынка повышение заработной платы, кроме как посовещавшись со своими товарищами, что, естественно, ведет к совместным действиям? Я не колеблясь заявляю, что ассоциации рабочих, аналогичные по своей природе профсоюзам, вовсе не представляют собой помехи свободному рынку труда, а, напротив, являются необходимым элементом такого рынка, тем незаменимым средством, которое позволяет продавцам труда проявлять надлежащую заботу о своих собственных интересах в условиях конкуренции. Есть еще одно важное соображение, на которое впервые обратил внимание профессор Фосетт в своей статье, напечатанной в журнале «Вестминстер ревью». Опыт, наконец, дал возможность наиболее умелым и развитым ремесленникам довольно точно оценивать обстоятельства, от которых зависит успех забастовки, в ходе которой пытаются добиться повышения заработной платы. Теперь рабочие осведомлены о состоянии рынка производимых ими товаров почти также хорошо, как и хозяин предприятия; они в состоянии подсчитать его выручку и расходы; знают, когда его дела идут хорошо, а когда – нет, и, скорее всего, будут бастовать, требуя повышения заработной платы, именно когда дела идут хорошо; а их готовность к забастовке заставляет их хозяина в таких случаях большей частью добровольно соглашаться на такое повышение заработной платы. Таким образом, это положение вещей ведет к тому, чтобы сделать повышение заработной платы в каждой конкретной отрасли обычным следствием роста прибылей, что, по замечанию Фосетта, кладет начало тому постоянному участию рабочих в прибылях, создаваемых их трудом, любое стремление к которому в силу причин, указанных в одной из предыдущих глав*, необходимо всячески поощрять, потому что от такого участия рабочих в прибылях мы можем ожидать какого-нибудь радикального улучшения социально-экономических отношений между трудом и капиталом. Поэтому в силу всех этих разнообразных причин забастовки и профессиональные союзы, делающие возможными забастовки, представляют собой не вредную, а, напротив, весьма полезную часть механизма современного общества.
10 [Этот абзац был добавлен в 5-е издание (1862 г.). Однако в то время его второе предложение имело следующую формулировку: «Я допускаю, что забастовка вредна, когда она неразумна, а не разумна она всегда, когда с ее помощью пытаются поднять заработную плату выше того рыночного уровня, который бывает возможен по условиям спроса и предложения. Но спрос и предложение не представляют собой естественных сил...» и т. д. Текст в его нынешнем виде появился в 7-м иадаиии (1871 г.).]
* См. т. III, кн. V, гл. VII.
Однако необходимым условием допустимости существования союзов является их добровольность. В этом отношении не будет чрезмерной никакая строгость, необходимая при пресечении попыток угрозами или насилием понуждать рабочих вступать в члены союза или принимать участие в забастовке. В простое нравственное принуждение, заключающееся в выражении мнения, закону не следует вмешиваться; с подобным принуждением просвещенные люди должны бороться путем совершенствования нравственных воззрений народа. Другие проблемы возникают, когда добровольный по своему характеру союз ставит перед собой цели, действительно идущие вразрез с общественным благом. В общем, высокая заработная плата и сокращение продолжительности рабочего дня – цели хорошие или, во всяком случае, могущие быть хорошими11. Но во многих профсоюзах считается почти правилом, что не должно быть урочной работы и различий в оплате труда самого искусного и самого неискусного рабочего и что ни один член союза не должен зарабатывать сверх определенной суммы в неделю, для того чтобы обеспечить более высокую занятость для остальных12; а заметное место среди требований Объединенного общества машиностроителей занимало требование – с большими или меньшими модификациями – о ликвидации сдельной работы. Подобные союзы преследуют вредные цели. Даже только частичный успех таких объединений наносит определенный вред обществу, а полный успех по своим последствиям был бы равнозначен наибольшему злу, являющемуся результатом дурного экономического законодательства. Вряд ли можно сказать что-либо худшее о самых плохих законах, касающихся труда и вознаграждения за него, если только эти законы признают личную свободу рабочего так, что они ставят на одну доску энергичного и ленивого, умелого и неумелого; а это в той мере, в какой оно возможно само по себе, является непосредственной целью13, преследуемой уставами подобных союзов14. Однако из сказанного выше вовсе не следует, что закон вправе считать учреждение подобных ассоциаций делом противоправным и наказуемым. Независимо от всех соображений относительно конституционных свобод наивысшие интересы человечества настоятельно требуют, что бы все экономические эксперименты, предпринимаемые на добровольной основе, пользовались полнейшей свободой и чтобы насилие и обман были единственными запрещенными для менее удачливых классов общества способами улучшать свое положение*.
11 [В этом месте, начиная с 3-го издания (1852 г.), опущен следующий отрывок текста оригинала: «...а необходимым условием соблюдения всех этих требований может оказаться ограничение численности занятых. Поэтому существование союзов, добивающихся установления определенной заработной платы за труд, определенной продолжительности рабочего дня или запрещения работать у хозяина, держащего большее, чем положено, число подмастерьев, не только не вызывает возражений в тех случаях, когда они состоят из членов, вступивших и участвующих в них добровольно, но оно даже приветствовалось бы, если бы не то обстоятельство, что они почти никогда не достигают своей цели».]
12 [Это предложение было включено в 3-е издание.]
13 [Так начиная с 5-го издания (1862 г.). В предшествующих изданиях было сказано «открыто провозглашенной».]
14 [Конец этого параграфа появился в 3-м издании. В 1-м издании (1848 г.) было сказано: «Всякое общество, требующее от своих членов соблюдения подобных предписаний и стремящееся добиться их выполнения работодателями путем наложения запрета на ведение работ, является не чем иным, как нарушением общественного порядка. Решение вопроса о том, следует ли закону предоставлять право считать учреждение подобных ассоциаций делом противозаконным и наказуемым, связано со сложной проблемой допустимости законодательного ограничения конституционных свобод. Какими рамками следует ограничить право на образование союзов? Естественно, что ни одно правительство не допустило бы осуществления этого права с целью нарушения закона. Однако разве среди множества действий, которые, хотя и являются сами по себе вредными, закон не должен запрещать, если они осуществляются отдельными лицами, едва ли найдутся такие, ущерб от которых при совершении их группами объединившихся лиц возрастает до такой степени, что законодательным путем следовало бы запретить учреждение союза, по не осуществление самого этого действия? Когда на подобные вопросы отвечают с философским подходом с позиций раздела социальной философии, далекого от предмет данного обсуждения, тогда появляется возможность установить, могут ли ассоциации, о которых идет речь, быть объектами, подлежащими не только обычному моральному осуждению».
Однако уже во 2-м издании (1849 г.) этот отрывок был заменен следующим: «Любое общество, требующее от своих членов соблюдения подобных предписаний и стремящееся добиться их выполнения работодателями путем наложения для части предпринимателей запрета на ведение работ, привносит неудобства коммунизма, не избавившись при этом ни от одного из неудобств частной собственности. Однако из этого вовсе не следует, что закону необходимо предоставить право...» и т. д., как выше.]
* (1862 г.) Всякому, кто пожелает разобраться в вопросе о рабочих союзах с точки зрения самих трудящихся людей, следует ознакомиться с брошюрой секретаря Объединенного общества переплетчиков города Лондона («London Consolidated Society of Bookbinders») Т. Дж. Даннинга, опубликованной в 1860 г. под названием «Профсоюзы и забастовки – концепции и цели» («Trade Unions and Strikes – their Phylosophy and Intention»). В этой со знанием дела написанной работе содержится немало утверждений, с которыми я согласен лишь отчасти, а есть и такие, с которыми я вовсе не согласен. Но в ней приводится множество убедительных доводов и содержится поучительное изложение ошибочности широко распространенных утверждений оппонентов. Читатели, принадлежащие к другим классам, с удивлением обнаружат, что профсоюзы не только во многом правы, по что даже допускаемые ими ошибки кажутся менее возмутительными и не заслуживающими столь строгого осуждения, если рассматривать их с точки зрения, естественной для взглядов трудящихся классов.
§ 6. Из способов неподобающего использования власти правительства, разбираемых в данной главе, я остановился только на тех, которые покоятся на теориях, более или менее распространенных в наиболее просвещенных странах. Я ничего не говорил о других видах использования правительственной власти, которые еще недавно причиняли и более значительный вред, по которые, по крайней мере в теории, повсюду уже отвергнуты, хотя на практике многие из них еще сохранились, в силу чего их нельзя еще отнести к разряду упраздненных заблуждений.
К примеру, представление о том, что правительство должно выбирать взгляды, которых следует придерживаться народу, и не должно допускать распространения в печатном виде или публичного изложения никаких политических, нравственных, правовых или религиозных учений, кроме одобренных им, можно сказать, полностью отвергнуто в качестве общепринятого тезиса. Сейчас хорошо понимают, что подобного рода режим пагубен для всякого развития, даже экономического, что человеческий ум, будучи из-за страха перед законом или из-за боязни общественного мнения лишенным возможности свободно проявить свои способности в отношении наиболее важных проблем, впадает в общую апатию и бессилие, которые, достигнув определенного уровня, делают его неспособным к достижению сколь-нибудь значительного прогресса даже в обычных житейских делах, а при более высоком уровне они приводят к тому, что постепенно им теряется то, что было достигнуто раньше. Нельзя привести более убедительного примера, чем пример Испании и Португалии через два века после реформации. Упадок национального могущества этих стран и даже их материальной культуры в то время, как почти все остальные нации Европы не прерывно развивались, приписывался различным причинам, во в основе их всех лежит одна – святая инквизиция и та система духовного рабства, символом которой она служит.
Однако, несмотря на то что эти истины получили самое широкое призвание, а свобода убеждений и слова воспринимается как аксиома во всех свободных странах, тем не менее этот видимый либерализм и терпимость приобрели еще столь незначительную принципиальную значимость, что в любой момент готовы уступить перед страхом или ужасом, внушаемым определенного рода воззрениями. В последние 15-20 лет15 несколько человек подверглись тюремному заключению за публичное – и в ряде случаев очень сдержанное – исповедание религиозного неверия; и возможно, что и общество, и правительство при первой же панике перед чартизмом или коммунизмом прибегнут к аналогичным мерам, чтобы сдержать распространение демократических, направленных против устоев собственности учений. Однако в Англии сильное ограничение духовной свободы исходит не столько от закона или правительства, сколько от нетерпимости, присущей нашему национальному сознанию, причем источником этой нетерпимости являются уже не слепая вера и фанатизм, а привычки и в мыслях, и в поведении следовать обычным житейским правилам и обеспечивать их соблюдение посредством общественного преследования всех тех, кто, не имея за собой поддержки в лице целой партии, решается защитить свою личную независимость.
15 [Так в 7-м издании (1871 г.). В 1-м издании (1848 г.): «два три года».]
§ 1. И вот мы подошли к последней части нашего труда, к обсуждению в той мере, в какой это отвечает задачам данной работы (т. е. в той мере, в какой проблема эта носит принципиальный, а не частный характер), проблемы пределов функций правительства, к рассмотрению вопроса, на какие именно аспекты жизни общества может или должно распространяться вмешательство правительства, помимо тех, которые неизбежно входят в рамки его компетенции. Ни один другой вопрос не вызывал в наш век столь жарких споров; однако споры эти касались в основном отдельных избранных положений и лишь слегка затрагивали остальную часть проблемы. И действительно, те, кто обсуждал какой-либо конкретный аспект государственного вмешательства, как, например, вопрос о государственной системе образования (духовного или светского), проблема регулирования продолжительности рабочего дня, вопросы оказания обществом помощи бедным и т. и., зачастую приводили множество аргументов общего порядка, чрезмерно раздвигая рамки их конкретного применения, и проявляли достаточно сильную склонность в пользу либо принципа laissez-faire, либо вмешательства; но редко кто из них открыто высказывал и, видимо, даже редко решал для себя в уме, как далеко следует заходить в применении того или другого принципа. Сторонники вмешательства довольствовались отстаиванием принципиального права и доказательством обязанности правительства вмешиваться всегда, когда это вмешательство могло бы оказаться полезным; а когда приверженцы так называемой школы laissez-faire пытались установить определенные рамки государственного вмешательства, то они обычно ограничивали его необходимостью защиты личности и собственности от насилия и обмана. При этом ни они сами, ни кто-либо другой не могут обдуманно согласиться с подобным определением, поскольку, как было показано в одной из предыдущих глав*, оно исключает некоторые сугубо обязательные и всеми признаваемые обязанности правительства.
* См. т. III, кн. V, гл. 1.
Не претендуя на окончательное заполнение пробела в общей теории по вопросу, который, по моему мнению, не допускает универсального решения, я постараюсь немного помочь в решении такого рода вопросов, рассмотрев в самых общих чертах, допустимых при исследовании данной проблемы, каковы те преимущества, пороки или неудобства, которые присущи государственному вмешательству. Прежде всего нам следует установить различия между двумя видами вмешательства правительства, которые, хотя и могут относиться к одному и тому же предмету, резко отличаются друг от друга по своему характеру и последствиям и требуют для своего оправдания аргументов различной степени необходимости в них. Вмешательство может простираться вплоть до установления контроля за свободными действиями частных лиц. Правительство может запрещать всем и каждому делать определенные вещи вообще или делать их без его разрешения; либо может предписывать им делать определенные вещи или делать определенными способами вещи, предоставляя им одновременно право делать или не делать их.
Все это – директивное вмешательство правительства. Существует и другой вид вмешательства, не являющийся директивным: когда правительство вместо того, чтобы издавать предписания и принуждать к их исполнению под угрозой применения мер наказания, избирает довольно редкий для правительств, но могущий оказаться чрезвычайно важным образ действий, а именно тот, когда оно выдает рекомендации и предоставляет обширную информацию или когда оно предоставляет отдельным лицам свободу действий в достижении полезной для общества цели собственными средствами и, не вмешиваясь в их дело, но и не полностью вверяя их заботам это дело, создает наряду с их учреждениями и свой собственный орган для тех же самых целей. Таким образом, не одно и то же, например, поддерживать официальную церковь и проявлять известную нетерпимость к другим религиям или лицам, вообще не исповедующим никакой религии. Содержать школы и колледжи вовсе не одно и то же, что и требовать, чтобы никто не занимался воспитанием молодежи без официального на то разрешения со стороны государства. Может существовать национальный банк или государственная фабрика, не обладающие монополией по отношению к частным баянам и фабрикам. Может существовать почтовое ведомство без системы наказаний за доставку корреспонденции иными способами. При правительстве может находиться служба государственных инженеров для нужд общества в целом, и в то же время профессию свободного инженера может выбрать любое лицо. Могут существовать государственные больницы и отсутствовать какие бы то ни было ограничения на частную врачебную или хирургическую практику.
§ 2. Даже с первого взгляда очевидно, что для директивной формы вмешательства правительства налицо значительно более ограниченная сфера целесообразного применения, чем для другой. Во веяном случае, для оправдания ее в каждом конкретном случае нужны более веские мотивы, и в то же время из целого ряда обширных областей человеческой жизни такого рода вмешательство должно быть настоятельно и безоговорочно исключено раз и навсегда. Какой бы теорией в отношении основ общественного союза мы ни руководствовались и какими бы политическими институтами ни располагали, каждый отдельный человек находится как бы в центре круга, границы которого не должно переступать никакое правительство независимо от того, кем оно представлено: одним лицом, несколькими лицами или множеством лиц. В жизни всякого человека, достигшего того возраста, с которого он считается полностью ответственным за свои поступки, есть область, в пределах которой он волен безраздельно распоряжаться сам без какого бы то ни было контроля как со стороны любого другого лица, так и со стороны общества. Тот факт, что в жизни человека должна, таким образом, быть своего рода заповедная область, обязательно огражденная и недоступная для директивного вмешательства, не должен вызывать ни малейшего сомнения у тех, кто чувствует хотя бы малейшее уважение к свободе и достоинству личности; вопрос заключается только в том, где должна проходить граница, иными словами, насколько широкую область жизни человека должна охватывать эта заповедная территория. По моему мнению, она должна охватывать только то, что непосредственно касается внутренней жизни человека или ее внешних проявлений и что не затрагивает интересов других лиц или же затрагивает их только в силу подаваемого нравственного примера. Что касается области внутреннего самосознания, мыслей и чувств, равно как и внешних поступков, относящихся лишь к самому лицу и не влекущих за собой никаких или по крайней мере тяжелых и вредных последствий для других людей, то я считаю, что все могут, а наиболее способные и развитые часто даже обязаны, не жалея усилий, утверждать и пропагандировать свои понятия добра и зла, возвышенного и презренного; не следует только принуждать других людей сообразовываться с этими мнениями, независимо от того, какое принуждение будет использоваться при этом – противозаконное или основанное на законе.
Даже в тех сферах поведения, которые затрагивают интересы других людей, на сторонниках законного запрещения всегда лежит обязанность доказательства необходимости последнего. Одной только возможной, или предполагаемой, несправедливости по отношению к другим лицам еще недостаточно для оправдания вмешательства закона в личную свободу человека. Воспрепятствование человеку делать то, к чему он предрасположен, или поступить так, как он считает желательным, не только всегда бывает досадливо, по также ведет pro tanto к замедлению и прекращению развития чувственной или деятельной стороны его физических или умственных способностей; и если убеждения человека добровольно не согласуются с устанавливаемыми законом ограничениями, то оно в большей или меньшей степени несет на себе клеймо унижающего чувства рабства. Какой бы ни была степень полезности, не считая абсолютной необходимости, она едва ли оправдает запретительное постановление, если оно, по общему убеждению, не может считаться необходимым, т. е. если лица с обычными добрыми намерениями еще не прониклись – сами по себе или под воздействием извне – уверенностью в том, что запрещенная вещь есть то, чего они не должны ни желать, ни делать.
Совершенно иным представляется правительственное вмешательство, не стесняющее личной свободы действий. Когда правительство предоставляет средства для достижения какой-либо определенной цели и в то же время никому не препятствует использовать иные средства, которые считаются более удобными, то тут нет ни ущемления свободы, пи тягостного или унизительного принуждения.
При этом отпадает одно из основных возражений, выдвигаемых против государственного вмешательства. Однако почти во всех формах правительственной деятельности присутствует нечто такое, что совершается принудительно, а именно получение денежных средств. Получают их за счет налогов или постоянных доходов с государственной собственности, хотя даже и в этом случае они являются причиной такого принудительного налога, который мог бы быть обеспечен продажей этой собственности или поступлением ежегодных доходов с нее*. И возражения, неизбежно сопутствующие принудительным сборам, почти всегда значительно усиливаются дорогостоящими мерами предосторожности и обременительными ограничениями, которые необходимы для того, чтобы предотвратить уклонения от уплаты обязательного налога.
* Единственными случаями, в которых исполнение правительством своих функций не заключает в себе ничего принудительного, служат те редкие случаи, когда правительство без всякой искусственной монополии самостоятельно несет свои собственные расходы. Один из таких случаев – мост, построенный на государственные средства, причем получаемый на нем мостовой сбор оказывается достаточным для покрытия не только текущих расходов, но и для выплаты процентов на первоначальные затраты. Другой пример – государственные железные дороги Бельгии и Германии. Сюда же можно было бы отнести и почту, если бы при отмене монополии она продолжала самостоятельно покрывать свои издержки.
§ 3. Второе общее возражение против государственного вмешательства заключается в том, что возложение на правительство любых дополнительных функций увеличивает его могущество. Последнее касается как его полномочий, так и особенно косвенного влияния. Важность этого соображения с точки зрения политической свободы в общем в достаточной степени осознавалась, по крайней мере в Англии. Но в последнее время многие были склонны считать, что ограничение полномочий правительства нужно лишь там, где само правительство плохо устроено, где оно не является представителем народа, а представляет собой орган одного или нескольких классов, и что правительству, сформированному на достаточно демократической основе, можно вверить любую власть над народом, ибо его власть была бы властью народа над самим собой. Это было бы именно так, если бы на деле в подобных случаях под народом понималось не просто его большинство и если бы меньшинство могло выступать только в роли угнетателя, но не быть жертвой угнетения. И тем не менее опыт доказывает, что носители власти, являющиеся простыми представителями народа, т. е. большинства (когда они думают, что могут рассчитывать на поддержку народа), готовы присвоить неограниченную власть и незаконно нарушать свободу частной жизни, совершенно так же, как и органы олигархии. Общество в целом весьма склонно навязать отдельным лицам не только свои, как правило, ограниченные взгляды, касающиеся своих собственных практических интересов, по и свои абстрактные понятия и даже свои вкусы в качестве законов, ограничивающих индивидуальную свободу. А современная цивилизация столь энергично стремится сделать власть людей, действующих в массе, единственной реальной силой в обществе, что еще никогда не было необходимости так или иначе оградить индивидуальную независимость мысли, слова и поступков, чтобы сохранить ту оригинальность мышления и индивидуальность характера, которые составляют единственный источник всякого подлинного прогресса и большинства качеств, ставящих род человеческий гораздо выше стада животных. Поэтому при демократическом правительстве не менее, чем при всяком другом, необходимо, чтобы ко всякому стремлению со стороны органов государственной власти: расширять свое вмешательство и брать на себя полномочия, без которых легко можно было бы обойтись, относились с постоянным недоверием. Быть может, это даже более необходимо при демократической, чем при любой другой форме общественного устройства, ибо там, где властвует общественное мнение, притесняемое им отдельное лицо не найдет, как при другом положении дел, соперничающей силы, у которой оно могло бы получить поддержку или по крайней мере вызвать симпатию.
§ 4. Третье общее возражение против государственного вмешательства основывается на принципе разделения труда. Каждая дополнительная функция, принимаемая на себя правительством, является новой нагрузкой на орган, уже и без того чрезмерно обремененный обязанностями. Естественным следствием этого является неудовлетворительное исполнение большинства этих обязанностей; многие не исполняются вообще, поскольку правительство не в состоянии выполнять их без проволочек, губительных для намечаемых мероприятий; более хлопотные и менее эффективные обязанности либо откладываются, либо им не уделяется должного внимания, причем для оправдания забвения всегда готова соответствующая отговорка, а так как мысли лиц, возглавляющих администрацию, заняты в основном деталями официальных дел, как бы небрежно последние ни исполнялись, то они не имеют ни времени, ни намерения заниматься высшими интересами государства и разработкой всеобъемлющих мер социального развития.
Но все эти неудобства, несмотря на их реальность и серьезность, обусловливаются в гораздо большей степени неудовлетворительной организацией правительств, нежели широтой и разнообразием взятых им на себя функций. Правительство не представляет собой одного или нескольких должностных лиц: в самом исполнительном органе может существовать практически любое разделение труда. Зло, о котором идет речь, с большой силой ощущается в тех правительствах стран континентальной Европы, где шесть или восемь лиц, живущих в столице и известных под именем министров, требуют, чтобы все государственные дела страны в обязательном порядке осуществлялись или должны были бы осуществляться под их непосредственным наблюдением. Но это неудобство было бы в высшей степени сведено на нет в стране, где имелось бы надлежащее распределение функций между должностными лицами центральных и местных органов государственного управления, в стране, где центральный орган был бы подразделен на достаточное количество ведомств. Когда парламент счел целесообразным предоставить правительству право инспектировать железные дороги и частично осуществлять контроль за их деятельностью, то он передал железные дороги в ведение не министерству внутренних дел, а специально созданному для этой цели Управлению железных дорог (Railway Board). Когда тот же парламент принял решение о необходимости иметь центральный орган, осуществлявший бы надзор за администрацией по делам бедных, он учредил Комиссию по делам закона о бедных (Poor Law Commission). Найдется немного стран, в которых на государственных чиновников возлагалось бы так много обязанностей, как это имеет место в некоторых штатах Американского союза, и особенно в штатах Новой Англии. Вместе с тем разделение труда в государственных делах здесь доведено до крайности – большинство этих чиновников даже не подчинено никакому общему начальнику, а свободно выполняют свои обязанности под бременем двойственной ответственности: с одной стороны, перед своими согражданами, избравшими их, с другой – перед судом, в последнем случае ответственности гражданской и уголовной.
Для обеспечения хорошего управления, без сомнения, необходимо, чтобы главы административных органов, независимо от того, будут ли они постоянными или временными, осуществляли хотя бы общий высший надзор за комплексом всех задач, до известной степени вверенных органам центральной власти. Но умелая внутренняя организация административного механизма должна предоставлять подчиненным и по возможности подчиненным на местах не только исполнение дела, но в значительной степени осуществление контроля за деталями этих дел; она должна делать эти лица ответственными за результаты их деятельности, а не за саму их деятельность, за исключением случаев, когда последняя преследуется в судебном порядке; она должна принимать самые эффективные меры, которые обеспечивали бы назначение на посты честных и знающих людей, создавали бы широкие возможности для их продвижения с низших ступеней административной лестницы на высшие и предоставляли бы на каждой очередной ступени служащему все больший простор для деловой инициативы, так чтобы на высшей ступени власти он мог бы сконцентрировать свое внимание и мысли на самых насущных общегосударственных интересах, находящихся в его ведении. Если бы все это было сделано, то правительство, вероятно, не было бы чрезмерно обременено никакой обязанностью, которую в каких бы то ни было отношениях ему удобно было бы взять на себя, хотя перегруженность все равно останется серьезным дополнением к неудобствам, вытекающим из принятия на себя правительством не свойственных ему обязанностей.
§ 5. Однако, несмотря на то что улучшение организации правительств в значительной мере сняло бы остроту возражений против простого расширения их обязанностей, тем не менее остается справедливым утверждение о том, что во всех наиболее просвещенных обществах подавляющее большинство дел исполняется при вмешательстве правительства хуже, чем если бы они исполнялись прямо или косвенно лицами, наиболее заинтересованными в этих делах и предоставленными самим себе. Основания, на которых покоится данная истина, довольно точно выражены в популярном изречении, гласящем, что люди лучше разбираются в своих собственных делах и интересах и лучше заботятся о них, чем может это, по всей видимости, делать правительство. Это изречение справедливо для большей части житейских дел, и во всех случаях, когда оно оказывается справедливым, нам следует осуждать любой вид правительственного вмешательства, противоречащего ему. О несовершенстве деятельности правительства во всех обычных промышленных и коммерческих операциях говорит, например, тот факт, что ему редко удается конкурировать на равных с отдельно взятыми предпринимателями там, где частное лицо обладает необходимой деловой предприимчивостью и может располагать необходимыми средствами. Всех тех возможностей, которыми располагает правительство для получения необходимой информации, всех тех средств, которые оно имеет для выплаты вознаграждения, а следовательно, и для привлечения в свое распоряжение самых лучших сил общества, оказывается недостаточно для возмещения одного огромного недостатка – меньшей заинтересованности в конечном результате деятельности.
Кроме того, необходимо помнить, что даже если бы правительство по своим способностям и знаниям и превосходило каждого отдельно взятого человека в стране, оно все равно должно быть в этом отношении ниже всех отдельных лиц страны, вместе взятых. Оно может заключать в самом себе или привлекать к себе на службу не больше определенной части имеющихся в стране знающих и способных людей, труд которых желательно использовать для данной цели. В стране, вероятно, есть много лиц, столь же способных к работе, как и те, которым предоставляет работу правительство, даже в том случае, если оно подбирает своих служащих, руководствуясь исключительно соображениями их профессиональной пригодности. Между тем именно на этих лиц частное предпринимательство в большинстве случаев, естественно, возлагает всю работу, потому что они способны выполнить ее лучше или1 с меньшими затратами, чем кто-либо другой. Очевидно (разумеется, пока существует такая ситуация), что, исключая или заменял частную инициативу, правительство либо заменяет более способных исполнителей менее способными, либо, во веяном случае, вводит свой собственный способ выполнения работы вместо тех разнообразных способов, которые были бы испробованы многими лицами, не уступающими ему в способностях и стремящимися к той же цели, иными словами, оно устраняет конкуренцию, которая в гораздо большей степени благоприятствует прогрессу усовершенствований, чем любое единообразие системы.
1 [Так начиная с 5-гo издания (1862 г.). В оригинале «и».]
§ 6. Напоследок я приберег один из самых сильных аргументов против расширения деятельности правительства. Даже если бы правительство и могло собрать у себя в каждом из своих ведомств самые выдающиеся умы и самые энергичные силы нации, все же было бы не мене желательно, чтобы большая часть дел общества оставалась в руках лиц, непосредственно заинтересованных в них. Деловая жизнь представляет собой существенную часть практического воспитания народа, без которой ни книжного, ни школьного образования, хотя и чрезвычайно необходимых и благотворных, будет недостаточно, чтобы сделать человека способным к ведению дел и приспособлению средств к цели. Обучение является всего лишь одним из желательных элементов умственного развития; другой, почти столь же необходимый элемент – это целеустремленная тренировка активных сил, т. е. труда, смекалки, рассудительности, умения владеть собой, причем житейские трудности служат естественным стимулом развития этих качеств. Это мнение не следует путать с тем благодушным оптимизмом, который считает житейские невзгоды желательными, так как пробуждают в человеке качества, необходимые для борьбы с ними. Только наличие всякого рода трудностей придает определенную ценность качествам, необходимым для преодоления этих трудностей. Будучи людьми практического склада, мы должны по возможности больше освобождать жизнь от подобного рода трудностей, а не сохранять их, подобно тому как охотники берегут дичь, чтобы иметь возможность охотиться на нее. Но поскольку потребности в деятельных и рассудительных – в житейских делах – умах даже в самом благоприятном случае можно только уменьшить, но не устранить полностью, важно, чтобы эти способности развивались не только у немногих избранных, а у всех и чтобы это развитие было более разносторонне и полно чем то, которого может достичь большинство людей в узких рамках их сугубо личных интересов. У народа, не привыкшего к самостоятельной деятельности во имя общего интереса, у народа, который обычно ожидает от своего правительства соответствующих указаний и распоряжений по всем вопросам, представляющим общий интерес, способности развиты лишь наполовину, а его образование неполно в одной из главных своих сторон.
Помимо того, что развитие активных способностей посредством упражнений, охватывающее все общество, само, по себе является одним из ценнейших достояний нации, оно еще становится не менее, а более необходимым, когда в руководителях и должностных лицах государства систематически поддерживается высокая степень этого необходимого развития. Для человеческого благосостояния нет более опасного стечения обстоятельств, нежели то, когда ум и дарования поддерживаются на высоком уровне в рамках правящей группы, но умерщвляются и не поощряются у тех, кто не является ее членом. Подобная система более, чем любая другая, воплощает в себе идею деспотизма, вооружая как бы дополнительным оружием умственным превосходством тех, кто уже располагает юридической властью, и приближается в той мере, в какой органическое различие между людьми и животными делает возможным приближение, к тому, как управляет пастух своими овцами. Но эта система не проявляет при этом и подобия той сильной заинтересованности, какую испытывает пастух к поддержанию хорошего состояния своего стада. Единственной защитой от политического рабства является сдерживание (обуздание) правящих лиц путем распространения образования, активности и общественного духа среди управляемых. Опыт доказывает, что постоянно поддерживать эти качества на достаточно высоком уровне крайне трудно и что эта трудность возрастает по мере того, как прогресс цивилизации и безопасности устраняет одну за другой те тяготы, тревоги и опасности, защиту от которых люди находили прежде только в своей силе, ловкости и храбрости. Поэтому в высшей степени важно, чтобы все классы общества, до самого низшего включительно, многое делали сами для себя; чтобы к их уму и добродетелям предъявлялись бы требования, в известной степени соответствующие им; чтобы правительство не только предоставляло отдельным лицам возможность вести собственные дела, опираясь на свои способности, по и позволяло бы им или, скорее, поощряло бы их как можно больше дел вести совместно на основе добровольного сотрудничества, так как обсуждение и ведение общего дела представляют собой великую школу того общественного духа и великий источник того понимания общественных интересов, которые всегда считались отличительной чертой общества свободных стран.
Демократическое государственное устройство, не поддерживаемое демократическими институтами во всех сферах жизни и проявляющееся лишь в центральных органах государственного управления, не только не обеспечивает политической свободы, но зачастую порождает прямо противоположный ей дух, распространяя вплоть до самых низших ступеней общества желание и честолюбивое стремление к политическому господству. В одних странах народ желает, чтобы его не угнетали, в других же он добивается просто равной для всех возможности угнетать. К несчастью, это последнее желание столь же естественно для рода человеческого, как и первое, и во многих случаях даже в цивилизованных странах оно обнаруживается гораздо чаще, чем первое. По мере того как люди станут привыкать вести свои дела, прилагая на то свои собственные усилия, а не перекладывая их на правительство, их желания будут направлены скорее на устранение тирании, чем на проявление склонностей к угнетению. Но в той мере, в какой всей реальной инициативой обладает правительство и оно же осуществляет управление, а люди привыкают чувствовать себя и действовать, словно находясь под его постоянной опекой, демократические учреждения развивают в них не желание свободы, но необузданное стремление к должностям и власти, отвращая ум, энергию, присущие стране, от их главного предназначения к жалкому соперничеству в корыстных целях и из-за мелкого служебного тщеславия.
§ 7. Положения, изложенные выше, являются в общих чертах главными доводами, говорящими в пользу максимального ограничения вмешательства государственной власти в дела общества; и лишь немногие станут оспаривать то, что данные аргументы более чем достаточны для того, чтобы признать: в каждом конкретном случае бремя доказательства правоты своего мнения должно лежать не на противниках, а на защитниках подобного вмешательства. Короче говоря, laissez-faire* должно быть общим правилом, и всякое отступление от него, правда если подобное отступление не вынуждается какой-либо громадной пользой, будет очевидным злом.
* В данном случае – отсутствие вмешательства правительства.
Будущим поколениям, вероятно, будет трудно поверить в то, до какой степени до сих пор нарушалось это правило правительствами даже в тех случаях, в которых его применимость вполне очевидна. Некоторое представление об этом можно себе составить из данного Дюнуайе описания тех ограничений, которые налагал на фабричную деятельность при прежнем правительстве Франции** дух во все вмешивавшегося и все регламентировавшего законодательства Франции.
** De la Liberté du Travail, vol. I, р. 353-354.
«Государство имело самую неограниченную и произвольную власть над фабричной промышленностью. Оно бесцеремонно распоряжалось средствами фабрикантов: правительство решало, кто может работать, какие вещи он может производить, какие материалы надлежит использовать, какой технологии следует придерживаться и какие формы надлежит придавать продуктам. Работать хорошо или работать лучше – этого было недостаточно; следовало работать в соответствии с установленными правилами. Каждому известно постановление 1670 г., предписывавшее конфисковывать и прибивать к позорному столбу – с указанием имен фабрикантов – товары, которые не соответствовали установленным правилам, а при повторном нарушении предписывавшее к позорному столбу вместе с товарами выставлять самих фабрикантов. Приходилось руководствоваться не вкусами потребителей, а предписаниями закона. Следить за их выполнением обязаны были целые легионы инспекторов, комиссаров, контролеров, присяжных и сторожей. Станки ломались, продукты, если они не соответствовали правилам, сжигались; за усовершенствования наказывали, изобретателей штрафовали. Для товаров, предназначенных для внутреннего потребления, и товаров, производившихся на экспорт, существовали отдельные правила. Ремесленник не мог ни выбирать место своего жительства и работы, ни работать во все времена года или на всех потребителей. Существует декрет от 30 марта 1700 г., который ограничивает число мест, где можно было изготовлять чулки, 18 городами. Декрет от 18 июня 1723 г. предписывал руанским фабрикантам прекращать работу в период с 1 июля по 15 сентября для того, чтобы облегчить жатву хлебов. Людовик XIV, приступая к сооружению луврской колоннады, запретил всем частным лицам, под угрозой штрафа в 10 000 ливров, нанимать без его разрешения рабочих, а рабочим – работать у частных лиц под страхом тюремного заключения за первое нарушение и отправки на каторгу – за второе».
О том, что эти и подобные им постановления не были мертвой буквой и что это назойливое и беспокоящее вмешательство продолжалось вплоть до французской революции, мы имеем свидетельство жирондистского министра Ролана*. «Я видел, – говорит он, – как резалось и уничтожалось по 80, 90 и 100 кусков хлопчатобумажной или шерстяной ткани. Я был очевидцем подобных сцен, происходивших еженедельно на протяжении многих лет. Я видел, как конфисковывались фабричные товары, как налагались тяжелые штрафы на фабрикантов, как одни куски тканей сжигались в публичных местах и в рыночные часы, а другие прикреплялись к позорному столбу, куски с начертанными именами фабрикантов, которым грозил позорный столб в случае повторного нарушения. Все это делалось на моих глазах в Руане в соответствии с существующими распоряжениями или министерскими приказами. В чем же состояло преступление, заслуживавшее столь жестокого наказания? Достаточно было какого нибудь дефекта в использованном материале, или в самой фактуре материи, или даже отсутствия нескольких нитей основы.
* Цитата получена из вторых рук. Это место цитируется По работе: Саrеу. Essay on the кate of Wages, р. 195-196.
Я часто видел, как фабрикантов посещали банды надсмотрщиков, приводя все в смятение на их фабрике, наводя ужас на их семьи, как они срезали ткани с рам, срывали основу с ткацких станков и уносили их в качестве доказательства нарушения закона, после чего фабриканты вызывались в суд, допрашивались и осуждались; их имущество конфисковывалось, а копии судебных решений о конфискации расклеивались во всех публичных местах. Репутация, состояние, доверие – все было утрачено и уничтожено. И за какое преступление? За то, что они изготовляли сорт ткани, известный под названием плис, из такой шерстяной пряжи, из какой ее обычно изготовляют англичане и даже продают ее во Франции, тогда как по французским законам этот сорт ткани должен изготовляться из ангорской шерсти. Я видел, как с другими фабрикантами поступали таким же образом за то, что они делали камлот такой ширины, которая традиционна для Англии и Германии на которую имеется огромный спрос в Испании, Португалии и других странах, а также в некоторых районах Франции, тогда как французские правила предписывали иную ширину камлота».
Прошло то время, когда возможны были попытки применять таким образом принцип «отеческого управления» даже в наименее просвещенных странах Европы. Для случаев, подобных приведенным выше, обоснованны всеобщие возражения против правительственного вмешательства, а обоснованность некоторых из них является максимальной. Но теперь нам следует перейти ко второй части нашей задачи и обратить внимание на те случаи, в которых одни из этих общих возражений совершенно неприменимы, а другие, от которых никогда нельзя избавиться полностью, утрачивают силу из-за еще большей важности противоположных соображений.
Мы уже отмечали, что по общему правилу житейские дела исполняются лучше тогда, когда людям, прямо заинтересованным в них, предоставляется свобода их выполнения, свобода, не стесняемая ни предписаниями закона, ни вмешательством какого-либо должностного лица. Все лица, занимающиеся тем или иным делом, или часть их, по-видимому, могут лучше, чем правительство, судить о средствах достижения той конкретной цели, к которой они стремятся. Если даже предположить – а это, однако, весьма маловероятно, – что само правительство обладает самыми обширными знаниями, какие только были до настоящего времени приобретены наиболее опытными в этом деле людьми, то и тогда индивидуальные предприниматели, проявляя большую и более непосредственную заинтересованность в результате дела, по всей видимости, усовершенствуют средства достижения поставленной цели гораздо быстрее, чем тогда, когда бесконтрольный выбор их будет предоставлен самим хозяевам. Но если рабочий лучше всех умеет выбрать способ производства, то можно ли утверждать, придавая такому утверждению всеобщий характер, что потребитель или клиент – самый компетентный судья в результате производства? Всегда ли покупатель способен оценить товар? Если нет, то слепой довод в пользу рыночной конкуренции в данном случае неуместен; а если данный товар таков, что хорошее качество его очень важно для общества, то баланс достоинств и недостатков может сложиться в пользу определенного вмешательства, осуществляемого полномочными представителями общегосударственных интересов.
§ 8. Мнение же, что потребитель – компетентный судья товара, можно принять только с многочисленными оговорками и исключениями. Покупатель вообще является наилучшим судьей материальных предметов, производимых для удовлетворения его потребностей (хотя это нельзя считать универсальной истиной). Такие предметы предназначены для удовлетворения определенных физических потребностей или определенных вкусов и склонностей, и в отношении этих вкусов и/или склонностей лицо, испытывающее их, является единственным судьей. Эти предметы могут быть также принадлежностью и средством, применяемым в соответствующем ремесле и имеющим значение для занятого в этом ремесле лица, которое поэтому можно считать знатоком вещей, необходимых в его обычном занятии. Но существуют и другие вещи, достоинство которых никоим образом не может оцениваться рыночным спросом, – вещи, полезность которых заключается не в удовлетворении склонностей, а также не в удовлетворении каждодневных жизненных потребностей вещи, потребность в которых менее всего ощущается там, где они наиболее нужны. Сказанное в первую очередь справедливо в отношении тех вещей, которые полезны главным образом в силу того, что способствуют возвышению характера человека. Необразованный человек не может быть компетентным судьей в вопросах образования. Те люди, в которых более всего сказывается недостаток умственной и нравственной культуры, обычно менее всего желают ее, а если бы и желали, то были бы неспособны найти путь к ней с помощью собственных знаний. При свободной системе, когда цель нежелательна, средства к достижению ее часто вовсе не будут предоставляться, или, когда лица, нуждающиеся в развитии, имеют неудовлетворительное или совершенно ошибочное представление о, том, что им нужно, предложение, порожденное рыночным спросом, зачастую вовсе не будет соответствовать действительным потребностям. Между тем любое благонамеренное и достаточно просвещенное правительство, не проявляя самонадеянности, может считать, что оно достигло или должно достичь уровня развития, превышающего уровень развития общества, которым оно управляет, и что поэтому оно способно предложить людям образование и воспитание более совершенные, чем те, какие добровольно потребовала бы большая часть их. Следовательно, образование является одной из тех вещей, относительно которых в принципе допустимо, чтобы правительство доставляло их народу. Это тот случай, на который доводы, выведенные из принципа невмешательства, не всегда и не обязательно распространяются*.
* В противоположность этому Дюнуайе, автор, с которым я согласен во многих вопросах, но враждебность которого к правительственному вмешательству кажется мне слишком безусловной и неосновательной, замечает, что образование, как бы хорошо оно, ни было само по себе, полезно для общества лишь постольку, поскольку это последнее желает получить знания, и что лучшим доказательством соответствия образования потребностям служит успешная деятельность учреждений системы образования как предприятий, учреждаемых для получения денежной прибыли. В отношении умственного воспитания этот довод представляется не более убедительным, чем он был бы в отношении лечения. Ни одно лекарство не принесет никакой пользы больному, если его нельзя заставить принимать это лекарство; но мы не обязаны считать как вывод из сказанного, что этот больной обязательно выберет нужное лекарство без посторонней помощи. Разве человек, которого он уважает, не побудит его выбрать лекарство лучшее, чем то, которое он выбрал бы самостоятельно? Именно этот момент и является спорным при обсуждении вопроса об образовании. Несомненно, образование, которое настолько превосходит уровень развития людей, что их нельзя будет заставить приобщиться к нему, станет иметь для них не больше значения, как если бы его не было бы вовсе. Но между тем, чтó люди избирают добровольно, и тем, чтó они отказываются принять, когда им предлагают, существует интервал, величина которого пропорциональна уважению, питаемому людьми к рекомендующему лицу. Кроме того, иногда нужно, чтобы вещь, в которой общество разбирается плохо, демонстрировалась и навязывалась его вниманию в течение длительного времени и чтобы ее достоинства были доказаны долгим опытом, прежде чем общество научится ценить эту вещь. В конце концов, оно может научиться, чего могло бы никогда не случиться, если бы вещь рекомендовалась ему только в теории, а не навязывалась бы таким образом на деле. Прибыльное же предприятие не может ждать успеха годы, а быть может, и поколения. Оно должно иметь успех сейчас же, или оно не будет иметь успеха вовсе. Другое соображение, опущенное Дюнуайе, состоит в том, что учебные заведения и способы обучения, которые никогда не удавалось сделать достаточно популярными, для того чтобы с прибылью возместить понесенные на них расходы, могут быть неоцененными для многих в силу того, что они дают немногим образование самого высокого качества и обеспечивают систематическое появление выдающихся умов, которые способствуют прогрессу знаний и заставляют общество двигаться по пути цивилизации.
Что касается начального образования, то здесь исключения из обычных правил, по моему мнению, могут вполне резонно идти еще дальше. Есть определенные элементы знаний и средства их достижения, приобретение которых в детском возрасте каждым человеком, принадлежащим к обществу, было бы в высшей степени желательно. Если его родители или лица, от которых он зависит, имеют возможность дать ему это образование, но не делают этого, то они дважды нарушают свой долг: перед самим ребенком и перед членами общества вообще, которые все будут серьезно страдать из-за невежества и недостатка воспитания своих сограждан. Поэтому правительство правомерно будет использовать свою власть, возлагая на родителей правовую обязанность давать детям начальное образование. Это, однако, не может быть надлежащим образом сделано, если не принять мер, которые обеспечивали бы получение детьми такого образования безвозмездно или с незначительными расходами.
Правда, могут возразить, что воспитание детей представляет собой один из тех расходов, которые должны вести даже родители, принадлежащие к трудящимся классам; что желательно, чтобы они чувствовали себя обязанными заботиться о выполнении своего долга за счет своих собственных средств; что при безвозмездном образовании, совершенно так же, как и при безвозмездном пропитании, соответственно понижается норма необходимой заработной платы и настолько же ослабляется побуждение к трудолюбию и самоограничению. Этот довод мог бы иметь силу только в том случае, если бы вопрос шел о предоставлении за счет общества того, что без этого сделали бы для себя отдельные лица, если бы все родители, принадлежащие к трудящимся классам, признавали обязанность давать образование своим детям за свой собственный счет и исполняли бы этот долг на практике. Но так как родители не исполняют этого долга и не включают образование к число тех необходимых расходов, которые должны покрываться из их заработков, то, следовательно, общая величина заработной платы недостаточно высока, чтобы родители смогли покрывать эти расходы, и их следует оплатить из какого-нибудь другого источника. Данный случай не является одним из тех, в которых предложение помощи увековечивает положение вещей, делающее помощь необходимой. Образование, когда оно правильно поставлено, не уменьшает, а укрепляет и расширяет деятельные способности. Каким бы способом оно ни было получено, воздействие, оказываемое им на ум, благоприятствует духу независимости; и когда положение таково, что люди не имели бы образования вовсе, не будь оно безвозмездно, то помощь, оказанная в этой форме, имела бы совсем не то влияние, какое делает ее вредной во многих других случаях; это была бы помощь, ведущая людей к тому, чтобы обходиться без помощи.
В Англии и большинстве европейских стран начальное образование не может быть полностью оплачено из заработной платы неквалифицированного рабочего. Но даже если бы это было возможно, оно все равно не оплачивалось бы. Альтернативой, таким образом, является не правительственное или частное предприятие, а предоставление средств правительством или добровольная благотворительность правительственное вмешательство или вмешательство ассоциаций частных лиц, собирающих, подобно двум крупным университетским ассоциациям. По подписке средства на цели образования. Конечно, вовсе не желательно, чтобы то, что уже достаточно хорошо выполняется за счет щедрости отдельных лиц, делалось бы на средства, получаемые за счет принудительного налогообложения. Насколько этого соображения следует придерживаться в школьном обучении, в каждом случае определяется конкретной ситуацией. В последнее время говорится так много об образовании, обеспечиваемом в Англии за счет частной благотворительности, что здесь нет необходимости разбирать его подробно. И я только выскажу свое убеждение, что даже в количественном отношении оно является [1848 г.] и, вероятно, останется совершенно недостаточным, тогда как в качественном отношении, несмотря на незначительную тенденцию к улучшению, оно никогда не бывает хорошо, за редким исключением, а в общем настолько скверно, что может считаться почти номинальным. Поэтому я считаю обязанностью правительства восполнять этот пробел, предоставляя начальным школам такую материальную поддержку, при которой; эти школы были бы доступными для всех детей бедняков бесплатно или с платой до того незначительной, чтобы ее, могли ощущать2.
2 [Этот абзац первоначально «...но требовать которую можно, было бы как должное, просто в силу признания принципа; остальную часть стоимости обучения следовало бы оплачивать, как это делают в Шотландии, средствами, собираемыми из местного налога с тем чтобы жители данной местности были бы больше заинтересованы в контроле за правлением и в предотвращении небрежности и злоупотреблений». Эти слова были опущены в 4-м издании (1857 г.).]
Но на одном моменте следует настаивать со всем упорством, а именно на том, чтобы правительство не монополизировало образования на каких бы то ни было уровнях низших или высших; чтобы оно не употребляло ни власти, ни влияния, вынуждая людей обращаться прежде всего к учителям, которые назначены им; чтобы оно не предоставляло никаких особых преимуществ тем, кто получил воспитание и образование в государственных школах. Хотя назначаемые правительством учителя будут, возможно, в среднем превосходить частных наставников, все же они не будут обладать всеми знаниями и всей проницательностью, которые можно найти у всей совокупности учителей. Кроме того, желательно оставить открытыми как можно больше путей к намеченной цели. Положение, при котором правительство имело бы de jure (юридически) или de facto (фактически) неограниченную власть над народным образованием, нетерпимо. Обладать такой властью и реально пользоваться ею – значит быть деспотичным. Правительство, которое может формировать убеждения и чувства людей сызмала, в состоянии делать с ними все, что ему угодно. Поэтому, хотя правительство может, а во многих случаях и должно учреждать школы и колледжи, оно не должно никого ни принуждать поступать в них, ни подкупать кого-либо с той же целью. Ни в коей мере не должно также зависеть от разрешения правительства и право частных лиц учреждать соперничающие заведения, требовать от всех людей, чтобы они обладали тем или иным образованием, но нельзя предписывать им, как и у кого они должны получать его.
9. В деле образования вмешательство правительства оправдывается потому, что в данном случае интересы и суждения потребителя не являются достаточной гарантией доброкачественности товара. Рассмотрим теперь другую группу случаев, в которых никто не выступает в роли потребителя и в которых приходится полагаться на интересы и суждения самого действующего лица; возьмем, например, ведение любого дела, в котором это лицо исключительно заинтересовано, или заключение какого-либо договора, может быть принятие обязательства, которым данное лицо связывает только себя.
Здесь основой для практического применения принципа невмешательства должно быть то, что большинство людей составляет более верное и более здравое суждение о своем собственном интересе и о средствах его обеспечения, чем то, которое может быть либо предписано им носящим общий характер постановлением законодательного органа, либо указано в конкретном случае государственным чиновником. Как общее правило, этот принцип, несомненно, верен. Но не трудно заметить несколько весьма обширных и бросающихся в глаза исключений из него. Исключения эти можно сгруппировать под несколькими рубриками.
Первое. Лицо, в отношении которого предполагается, что оно лучший судья собственных интересов, может оказаться неспособным выносить суждения или действовать самостоятельно; оно может быть помешанным, слабоумным или малым ребенком или может быть если и не полностью неспособным, то все же незрелым по своим летам и суждению. В этом случае все основание принципа невмешательства полностью разрушается. Тут наиболее заинтересованное лицо не будет не только наилучшим, но и вообще компетентным судьей в деле. Душевнобольных повсеместно считают надлежащим объектом забот государства*. В отношении детей и несовершеннолетних обычно говорится, что, хотя они и не могут сами составлять собственные мнения, у них есть родители или другие родственники, которые заботятся о них. Но это переводит данный вопрос в другую область; тут речь идет уже не о том, следует ли правительству вмешиваться в направление образа действий и интересов частных лиц, а о том, должно ли правительство предоставлять власти одних частных лиц контроль за поведением и интересами других. Родительская власть также дает повод к злоупотреблениям, как и любая другая власть, и ею постоянно злоупотребляют в действительности. Если законам не удается предотвратить бесчеловечное обращение родителей со своими детьми и даже убийства детей родителями, то в гораздо меньшей степени следует предполагать, чтобы интересы детей никогда не приносились в жертву эгоизму или невежеству их родителей более обыденными и менее возмутительными способами. Закон вправе, насколько возможно, принуждать родителей делать все, что требуют интересы детей, и не делать ничего, что идет вразрез с этими интересами. Возьмем пример из специфической области политической экономии; несомненно, что государство должно – разумеется, в силу его возможностей – охранять детей и подростков от непосильной работы. Не следует допускать, чтобы дети и подростки трудились слишком много часов в день или выполняли непосильную работу, ибо если это не будет запрещено, то их всегда могут принуждать к этому. В отношении детей свобода договора не что иное, как свобода притеснения. Очень важно, чтобы дети получали по возможности лучшее для их положения образование, а поэтому нельзя допускать, Чтобы родители или родственники имели право по равнодушию, зависти или скупости отказывать им в этом.
* 1852 г. Установившаяся в английском праве практика в отношении душевнобольных и особенно по исключительно важному вопросу установления факта душевной болезни, требует самых настоятельных реформ. В настоящее время ни один человек, собственность которого вызывает зависть, близкие родственники которого не страдают щепетильностью или находятся в плохих отношениях с ним, не гарантирован от того, что принудительно подвергнется освидетельствованию комиссией, устанавливающей наличие душевной болезни. По настоянию людей, которым выгодно признание его душевнобольным, может быть составлен список присяжных и проведено расследование с оплатой издержек из собственности исследуемого лица. При этом в доверчивые уши 12 мелких лавочников, не имеющих понятия ни о каком ином образе жизни, кроме принятого в их собственном классе, и считающих любую индивидуальную черту в характере или вкусах странностью, всякую странность либо умопомешательством, либо безнравственностью, нашептываются сведения обо всех особенностях владельца собственности, дополняемые лживой болтовней подлых слуг. Если этот мудрый суд выносит желательное для инициаторов дела решение, то имущество человека, признанного душевнобольным, переходит в руки такого лица, которого собственник, по-видимому, менее всего хотел бы видеть своим правопреемником. Несколько не давних случаев такого рода следствий стали позором для английского правосудия. Какие бы изменения ни делались в этой отрасли права, по меньшей мере два из них безусловно необходимы: во-первых, чтобы, подобно тому как и в других процессах, судебные издержки возлагались не на лицо, находящееся под следствием, а на лиц, возбудивших это следствие с обязательством возвращения этих издержек в случае положительного решения возбужденного ими дела; и, во-вторых, чтобы собственность лица, признанного душевнобольным, ни в коем случае не переходила к наследникам при жизни собственника, а управлялась бы государственным чиновником до смерти или выздоровления душевнобольного.
Доводы в пользу вмешательства закона в защиту детей в не меньшей степени приложимы к вопросу о защите животных, этих несчастных рабов и жертв самой жестокой части человечества. То, что примерное наказание, налагаемое за жестокое обращение с этими беззащитными существами, считается вмешательством правительства в дела, лежащие вне сферы его деятельности, вмешательством в домашнюю жизнь, происходит по причине грубейшего непонимания принципов свободы. Домашняя жизнь домашних тиранов как раз и есть одна из тех вещей, в которые настоятельнее всего должен вмешиваться закон; и следует сожалеть, что метафизические сомнения относительно природы и источников власти правительства побуждают многих горячих сторонников законов, направленных против жестокого обращения с животными, искать оправдание таким законам в тех случайных последствиях для интересов людей, которые влечет за собой потакание жестоким привычкам, нежели в действительной справедливости самих законов. Если долг отдельного лица, обладающего достаточной физической силой, состоит в том, чтобы пресекать любой возмутительный поступок, совершаемый в его присутствии, то общество в целом тем более должно пресекать подобные деяния. Существующие сейчас в Англии законы по этому вопросу неудовлетворительны главным образом потому, что максимум, которым ограничивается наказание даже в самых тяжких случаях, оказывается незначительным, а зачастую почти номинальным.
В число тех членов общества, свободу заключения договоров которых надлежит контролировать государственной власти по причине (как говорят) зависимого положения и в интересах их собственной защиты, часто предлагают включать женщин; и в ныне действующих: фабричных законах3 их труд наравне с трудом подростков находится под особыми ограничениями. Но ставить с этой или с иными целями женщин наравне с детьми представляется мне несправедливым в принципе и вредным в практическом отношении. Дети, не достигшие определенного возраста, не могут рассуждать или действовать самостоятельно; да и по достижении его они довольно длительное время бывают в большей или меньшей степени неспособны к самостоятельным поступкам. Но женщины, так же как и мужчины, способны судить о своих делах и вести их, и единственное препятствие, мешающее, им в этом, обусловлено несправедливостью их нынешнего положения в обществе. Пока закон все приобретенное женой будет признавать собственностью мужа, пока закон, заставляя ее жить с ним, принуждает жену подчиняться почти неограниченному моральному и физическому угнетению, какое только вздумает муж проявить по отношению к ней, до тех пор есть определенное основание считать любой поступок женщины совершенным как бы по принуждению. Но современные реформаторы и филантропы совершают громадную ошибку, нападая на последствия несправедливой власти, вместо того чтобы исправлять саму несправедливость. Если бы женщина обладала такой же неограниченной властью над своею личностью и доставшимся ей по наследству или приобретенным имуществом, как и мужчины, то не было бы никакого основания ограничивать часы ее работы, для того чтобы она могла иметь время работать на своего мужа, на его домашний очаг, как это именуют сторонники ограничений. В трудящихся классах только женщины, работающие на фабриках, не находятся на положении рабынь и слуг, и объясняется это как раз тем, что их трудно заставить против их воли работать на фабриках и добывать заработок. Для улучшения положения женщин, напротив, следовало бы стремиться к тому, чтобы предоставить им самый широкий доступ к независимым промышленным занятиям, а не закрывать, полностью или частично, те, которые уже открыты для них.
3 [«законы» – начинал с 7-гo издания (1871 г.). В первоначальном виде (1848 г.) – «недавно принятый фабричный закон».]
§ 10. Второе исключение из теории, согласно которой человек – наилучший судья своих собственных интересов, относится к тем случаям, когда человек пытается именно в настоящий момент и непременно решить, чтó будет наилучшим образом соответствовать его интересам когда-то в отдаленном будущем. Предполагать безошибочность личного суждения правильно только тогда, когда это суждение основано на действительном личном опыте, в особенности на опыте, относящемся к настоящему времени, а не тогда, когда оно составлено априорно и не до пускает изменений даже после того, как было опровергнуто опытом. Когда люди тем или иным договором связали себя обязательством не просто сделать конкретную вещь, а заниматься чем-то вечно или в течение длительного периода времени без всякой возможности отказаться от этого обязательства, то тут не имеет силы предположение о том, что они поступают так, потому что это выгодно им; и всякое предположение, которое можно обосновать тем, что эти люди вступили в данное соглашение по доброй воле, быть может, находясь в юном возрасте или действительно не ведая того, что делают, обычно не имеет почти никакого значения. Практический принцип свободы договоров может применяться с большими ограничениями к случаям вечных обязательств, и закон должен относиться к подобным обязательствам с крайней осторожностью. Ему не следует санкционировать эти договоры в тех случаях, когда налагаемые ими обязательства таковы, что договаривающаяся сторона не может компетентно судить о них. Если же закон дает свое согласие на это, то он должен принимать все возможные предосторожности к тому, чтобы стороны вступали в эти соглашения обдуманно и предусмотрительно, и не позволять им самостоятельно отказываться от взятых на себя обязательств. Вместо этого закону надлежит освобождать их от обязательств при представлении беспристрастному судье достаточно убедительных оснований. Эти соображения в высшей степени приложимы к браку – важнейшему из всех пожизненных обязательств5.
5 [Это последнее предложение внесено в 3-е издание (1852 г.).]
§ 11. Отмечу и третье исключение из теории, утверждающей, что правительство не может вести дела частных лиц также хорошо, как они сами. Исключение это относится к весьма большой группе случаев, в которых частные лица могут вести свое дело только через уполномоченного и в которых так называемое частное ведение дела в действительности мало чем отличается от действий государственного чиновника и к тому же едва ли может называться ведением дела заинтересованным лицом. Все что при частной инициативе может быть выполнено только акционерными компаниями, все это в отношении действительных достоинств работы может быть также хорошо, а порой и лучше, выполнено государством. Правда, в поговорку вошла недобросовестность, небрежность и не эффективность ведения дел правительством; но, говоря вообще, тем же страдает и управление акционерных предприятий. Известно, что директора акционерной компании; всегда являются и ее акционерами; но и члены правительства неизменно являются плательщиками налогов; и у частных директоров так же, как и у государственных чиновников, причитающаяся им доля выгоды от хорошего ведения дела не равняется выгоде, какую они могут иметь. От плохого ведения, даже если не принимать во внимание, что последнее не столь хлопотно. Могут возразить, что акционеры в их совокупности осуществляют определенный контроль за деятельностью директоров и почти всегда обладают полным правом смещать директоров. Однако на практике обнаруживается, что осуществление этого права настолько затруднено, что к нему вообще едва ли прибегают, за исключением случаев такого вопиюще неумелого или по крайней мере неуспешного ведения дела которое повлекло бы за собой снятие с должностей и директоров, назначенных правительством. Весьма неудовлетворительной защите интересов, обеспечиваемой собранием акционеров, их личным контролем и проверками, можно противопоставить бóльшую гласность и более оживленные дискуссии и замечания, которых следует ожидать в свободных странах в отношении дел, где принимает участие общее правительство. Таким образом, ведению дел, осуществляемому правительством, по-видимому, свойственны недостатки, которые не бывают обязательно крупнее недостатков управления акционерного общества, а может быть, они вовсе и не больше.
Справедливые доводы в пользу предоставления добровольным ассоциациям всех тех дел, вести которые они в состоянии, обладали бы равной силой и тогда, когда было бы известно, что само дело будет вестись государственными чиновниками столь же хорошо или даже лучше. Доводы эти уже были указаны нами: вред от чрезмерного обременения главных должностных лиц правительства делами, требующими внимания и отвлекающими их от тех обязанностей, исполнять которые могут только они, на цели, которые вполне могут быть достигнуты и без них; опасность бесполезного расширения прямой власти и косвенного влияния правительства и увеличения числа случаев столкновений между его должностными лицами и частными гражданами; нецелесообразность сосредоточения в господствующей бюрократии всех навыков и всего опыта ведения крупных дел, а также всего имеющегося в обществе потенциала организованных действий. Такая политика устанавливает такие взаимоотношения между гражданами и правительством, какие существуют между детьми и их опекунами, и служит основной причиной недостатка способностей к политической жизни, – недостатка, составляющего отличительную черту стран Европейского континента, страдающих от чрезмерности управления как при представительной, так и единоличной форме правления*.
* Сходный пример можно видеть в том отвращении к политике и в том отсутствии общественного духа, которые при нынешнем состоянии общества составляют отличительную черту всех женщин вообще; политические реформаторы нередко замечают эту особенность женского характера и сетуют на нее, не выражая, однако, желания найти причину зла и устранить ее. Очевидно, эта черта обусловлена тем, что как учебные заведения, так и воспитание женщин в целом приучили их считать самих себя стоящими совершенно в стороне от политики. Во всех тех случаях, когда женщины занимались политикой, они демонстрировали столь же большой интерес к политике и столь же большие способности к ней, как и мужчины – их современники. Так, например, в тот период истории когда жили Изабелла Кастильская и Елизавета Английская он были не редким исключением, но всего лишь блестящими примерами духа и способностей, весьма широко распространенных в Европе среди занимавших высокое положение и образованных женщин.
Итак, в силу этих причин как раз и следует, вообще говоря, предоставлять добровольным ассоциациям большинство дел, в отношении которых можно предположить, что они будут выполняться последними хотя бы удовлетворительно; однако отсюда все же не следует, что правительство должно полностью отказаться от контроля за способом, посредством которого эти ассоциации будут вести свое дело. Есть множество случаев, в которых учреждение, занимающееся определенной деятельностью, независимо от того, что оно представляет собой, по самому характеру этой деятельности окажется единственным в своем роде, т. е. множество случаев, в которых нельзя устранить существование монополии со всей принадлежащей ей властью облагать общество поборами. Я уже не раз ссылался на газовые и водопроводные компании, между которыми в действительности нет никакой конкуренции, хотя допускается абсолютная свобода конкуренции, и которые, как показывает опыт, менее досягаемы для частных жалоб и несут меньшую ответственность, чем правительство. Здесь на величину расходов не оказывает соответствующего влияния существование нескольких предприятий; и плата за услуги, без которых невозможно обойтись, явится, в сущности, таким же налогом, как если бы она устанавливалась законом; найдется не так много домовладельцев, которые проводили бы различие между уплачиваемой ими платой за пользование водой и другими местными налогами. В отношении этих особых услуг большая часть доводов говорит за то, чтобы они исполнялись, подобно мощению и уборке улиц, конечно же, не органами общегосударственного управления, а муниципальными властями городов и чтобы расходы на оказание этих услуг покрывались, как это и делается теперь, местным налогом. Но во многих аналогичных случаях, когда ведение дел лучше предоставить частной предприимчивости, общество нуждается еще в иной гарантии надлежащего исполнения услуги, чем выгоды предпринимателя; и правительство должно либо подчинить частное предпринимательство разумным условиям деятельности, обеспечивающим общую выгоду, либо сохранять за собой такую власть над частным предпринимательством:, чтобы по крайней мере выгоды от монополии могли доставаться обществу. Это относится к шоссейным и железным дорогам или к каналам. Такие предприятия на практике являются в значительной степени монопольными; и правительство, предоставляющее такую монополию частной компании без каких-либо условий и оговорок, поступает в значительной степени так же, как если бы оно разрешило частному лицу или какому-нибудь товариществу взимать в свою пользу какой им заблагорассудится налог на весь производимый в стране солод или на весь импортируемый в страну хлопок. Предоставление концессии на ограниченное время в общем оправдано на основании того же принципа, как и выдача патента на изобретения. Но в подобных случаях государству следует либо сохранять за собой право на определенных условиях получить назад столь важное для общества предприятие, либо удерживать за собой и осуществлять право устанавливать максимальный размер платы за проезд и провоз грузов и время от времени изменять этот максимум. Необходимо, по-видимому, заметить, что государство может быть собственником каналов и железных дорог, не занимаясь непосредственно их эксплуатацией, и что почти всегда компании, арендующие у государства железную дорогу или напал на определенное время, будут лучше эксплуатировать их.
§ 12. На четвертое исключение я прошу обратить особое внимание, потому что, как мне представляется, этот случай до сих пор еще не привлек к себе достаточного внимания политэкономов. Есть вещи, вмешательство закона в которые необходимо не для того, чтобы вообще отвергать суждение отдельных лиц относительно их собственных интересов, но чтобы придать этому суждению реальную силу, ибо сами лица не могут сделать это иначе, чем по соглашению между собой, ну а это соглашение не будет действительным, если не получит правового признания и не будет санкционировано законом. Для иллюстрации и ничего не предрешая в данном конкретном случае, я могу упомянуть вопрос о сокращении продолжительности рабочего дня. Предположим – как это мы всегда можем сделать независимо от того, бывает ли так в действительности или нет, – что сокращение общей продолжительности рабочего дня у фабричных рабочих – скажем, с 10 до 9 часов6, – было бы выгодно рабочим, т. е. что они за 9 часов работы получали бы такую же или почти такую же заработную плату, какую получают за 10-часовой рабочий день. Если бы сокращение рабочего дня имело именно такой результат и если бы фабричные рабочие вообще были уверены в нем, то, пожалуй, можно сказать, что подобное сокращение было бы воспринято ими стихийно. Я же возражу, что оно не будет принято, если рабочие не дадут друг другу обязательства соблюдать его. Рабочий, отказывающийся трудиться более 9 часов, тогда как другие работают по 10 часов, либо вообще останется без работы, либо вынужден будет согласиться с уменьшением своего заработка на 1/10. Поэтому, как бы он ни был убежден в том, что трудящимся классам выгоднее работать меньше, все же подавать пример в этом деле будет противно его собственным интересам, если у него не будет твердой уверенности в том, что все или большинство других рабочих последуют его примеру. Но представим себе, что весь класс рабочих вступил в такое соглашение: будет ли иметь успех оно без соответствующей санкции закона? Нет, если общественное мнение не станет поддерживать это соглашение со строгостью, равной строгости закона. Ибо, как бы ни было выгодно соблюдение данного постановления для всего класса вообще, непосредственный интерес каждого отдельного лица требует его нарушения: и чем многочисленнее, те, кто соблюдает это правило, тем больше будут выигрывать отдельные лица от его несоблюдения. Если бы почти все рабочие ограничили свой рабочий день 9 часами, то те, кто решил бы работать 10 часов в день, получили бы всю выгоду от ограничения вместе с выгодой от нарушения его; за 9 часов труда они получили бы десятичасовую заработную плату и, кроме того, еще заработную плату за 1 час труда. Я допускаю, что если бы огромное большинство придерживалось 9-часового рабочего дня, то от этого уклонения не было бы никакого вреда: выгода подобного сокращения была бы обеспечена для всего класса, тогда как те отдельные лица, которые предпочли бы трудиться больше и больше зарабатывать, имели бы возможность делать это. Разумеется, такого положения вещей следует желать и если предположить, что сокращение рабочего дня без какого-либо уменьшения заработной платы может произойти, не сопровождаясь вытеснением производимого товара с некоторых рынков – что в каждом конкретном случае явится вопросом факта, а не принципа, – то следует желать, чтобы этот результат был достигнут путем тихого изменения обычая, существующего в той или иной отрасли производства; чтобы сокращенный рабочий день стал – в силу свободного соглашения – общей практикой, но чтобы те, кто предпочтет уклониться от такого обычая, имели бы полнейшую свободу делать это. Но, вероятно, трудиться 10 часов в день на лучших условиях захочет такое большое число рабочих, что ограничение рабочего дня нельзя будет поддерживать в качестве общей практики: то, что одни стали бы делать по доброй воле, другие вскоре были бы вынуждены делать по необходимости, и те, кто пожелал бы работать больше часов ради больших заработков, в конце концов оказались бы принуждены трудиться в течение более продолжительного периода времени, получая за это плату не больше прежней. Итак, если мы предположим, что каждый действительно заинтересован работать только по 9 часов в день, и если он будет уверен в том, что все остальные станут поступать так же, то и тогда рабочие смогут достигнуть этого не иначе, как договорившись превратить свое взаимное согласие в обязательство под угрозой установленного законом наказания. Здесь я отнюдь не высказываюсь в пользу подобного закона, которого в Англии никто никогда не требовал и который я при нынешних обстоятельствах, разумеется, не стал бы рекомендовать7; но такая мера служит иллюстрацией того, каким образом отдельные классы людей могут нуждаться в помощи закона для реализации общего продуманного мнения относительно их собственной выгоды, – реализации, направленной на то, чтобы предоставить каждому отдельному лицу гарантии того, что его соперники будут вести себя так же, ка и он сам, без чего отдельное лицо не может без ущерба для себя придерживаться определенной линии поведения.
6 [Первоначальный вариант: «С 12 до 10» (1848 г.) был изменен на нынешний и в остальном тексте параграфа были сделаны соответствующие изменения в 5-м издании (1862 г.).]
7 [Слова «которого в Англии никто никогда... не стал бы рекомендовать были внесены в 5-е издание (1862 г.). Движение за установление девятичасового рабочем дня возникло в 70-х годах XIX в. Продолжительность рабочей недели для женщин, подростков и детей, работавших на текстильных фабриках, была сокращена законом 1874 г. до 56,5 час., а законом 1901 г. – до 55,5 час. В 1908 г. был принят закон о 8-часовом рабочем дне для горняков.]
Другим пояснением действия того же принципа служит так называемая уэйкфилдова система колонизации. Система эта основана на том важном соображении, что степень производительности земли и труда зависит от существования между ними надлежащей пропорции; что если узкий круг лиц пытается занять и присвоить большой участок во вновь заселяемой стране или если каждый работник слишком быстро становится владельцем земельного участка и земледельцем, то происходит потеря производительной силы и значительное замедление прогресса богатства и цивилизации колонии; что, несмотря на это, инстинкт присвоения (если можно так выразиться) и чувства, связанные в старых странах с земельной собственностью, побуждают почти каждого эмигранта приобретать такое количество, какое позволяют ему его средства, и заставляют каждого работника сразу же превращаться в собственника, обрабатывающего свою землю лишь с помощью членов своей семьи. Если бы это стремление к обладанию землей можно было в какой-то мере ослабить, а каждого работника побудить проработать определенное число лет по найму, прежде чем он станет землевладельцем, то благодаря этому можно было бы постоянно иметь в наличии определенное число наемных работников для строительства дорог, каналов, производства ирригационных работ и т. п., а также для организации различных отраслей городской промышленности и ведения соответствующих производств. По этой причине работник, становясь в конце концов собственником земли, нашел бы, что его земля стала гораздо более ценной благодаря наличию доступа к рынкам и легкости получения наемной рабочей силы. Поэтому Уэйкфилд предлагает сдерживать преждевременное занятие земли и рассредоточение населения посредством установления более высокой цены на все незанятые земли, выручку от продажи которых следует расходовать на перевозку работников, эмигрирующих из метрополии.
Однако против этой полезной меры выдвигали возражения во имя и на основе той точки зрения, выдаваемой за великий принцип политической экономии, что лучшим судьей своих собственных интересов является сам человек. Утверждалось, что в тех случаях, когда вещи предоставлены самим себе, люди по собственному усмотрению присваивают и занимают землю в таких количествах и в такое время, которые наиболее удобны для каждого отдельно взятого лица, а следовательно, и для общества в целом; и что воздвигать искусственные препятствия к приобретению поселенцами земли – значит мешать их избирать тот путь, который, по их собственному суждению, наиболее выгоден для них, исходя при этом из самонадеянного убеждения законодателя в том, что он лучше, чем сами люди, знает, какой путь более всего отвечает их интересам. Но это совершенно полное непонимание либо самой системы Уэйкфилда, либо того принципа, с которым, как утверждают, эта система вступает в противоречие. В данном случае совершают ошибку, сходную с той, существование которой мы только что показали на примере с сокращением продолжительности рабочего дня. Как бы ни было полезно для колонии в целом и для каждого ее отдельного члена, чтобы никто не занимал земли больше, чем в состоянии должным образом обработать, и не становился землевладельцем до тех пор, пока не появятся другие работники, готовые занять его место среди работающих по найму, отдельное лицо никогда не будет заинтересовано в соблюдении подобного воздержания, если оно не будет уверено в том, что и другие будут поступать таким же образом. Когда это лицо окружено поселенцами, каждый из которых владеет 1000 акров земли, какая выгода ему ограничивать свою собственность 50 акрами земли? Или что выгадает работник, откладывающий приобретение земли вообще на несколько лет, если все другие работники спешат обратить свои первые заработки в покупку земель в пустынной местности на расстоянии не скольких миль друг от друга? Если они, захватывая земли, препятствуют образованию класса наемных рабочих, то и этот отдельный работник, откладывая время приобретения земли в свою собственность, окажется не в состоянии использовать землю, когда он ее наконец получит с большой для себя выгодой. Следовательно, зачем же ему, оставаясь наемным рабочим, ставить себя в положение, которое и для него самого и для других кажется низким, когда все вокруг него становятся собственниками? Каждому выгодно делать то, что хорошо для всех, но только тогда, когда и другие поступают подобным же образом.
Принцип, гласящий, что каждый – наилучший судья своих собственных интересов, как понимают его люди, возражавшие против вышеуказанной меры, служил бы доказательством того, что правительства не должны исполнять ни одной из их общепризнанных обязанностей, и, пожалуй, в действительности их не должно быть вообще. Как общество в целом, так и его члены весьма заинтересованы в том, чтобы в нем никто друг друга не грабил и не обманывал, но тем не менее необходимо, чтобы грабеж и обман наказывались законом. Ведь хотя каждому выгодно, чтобы его никто не грабил и не обманывал, все же никто не будет заинтересован в том, чтобы воздерживаться от грабежа и обмана других, когда всем другим дозволено грабить и обманывать его самого. Главным образом по этой причине и существует уголовное законодательство, потому что даже при единодушном убеждении в том, что определенная линия поведения выгодна с точки зрения общего интереса, отдельные лица не всегда проявляют заинтересованность в соблюдении этой линии поведения.
§ 13. В-пятых, довод, приводимый против правительственного вмешательства и основанный на принципе, согласно которому наилучшим судьей своих собственных интересов является сам человек, неприложим к весьма большой категории тех случаев, когда действия отдельных лиц, на вмешательство в которые правительство оставляет за собой право, совершаются не ради их собственных интересов, а ради выгоды других людей. Сюда относится, помимо прочего, важный и вызывавший большие споры вопрос об общественной благотворительности. Хотя в общем и следует предоставлять людям возможность самим делать для себя все то, что, как можно основательно полагать, они в состоянии сделать, тем не менее в случаях, когда они никоим образом не могут быть предоставлены самим себе, а нуждаются в помощи со стороны, возникает вопрос: лучше ли, чтобы они получали эту помощь исключительно со стороны частных лиц и, следовательно, неопределенно и случайно, или же в рамках систематических мероприятий, при осуществлении которых общество действует через свой орган, т. е. через государство.
Это приводит нас к проблеме законов о вспомоществовании бедным – проблеме, которая имела бы гораздо меньшее значение, если бы привычки всех классов общества были умеренны и благоразумны, а собственность – удовлетворительно рассеяна в обществе; но когда, подобно тому как на Британских островах, положение дел в обоих отношениях бывает совершенно обратным, эта проблема приобретает исключительно важное значение.
Помимо тех или иных метафизических соображений по поводу основ морали или общественного союза, каждый признает справедливым, что люди должны помогать друг другу, и тем больше, чем настоятельнее эта потребность в помощи, и что никто так сильно не нуждается в ней, как голодающий. Поэтому право на помощь, порожденное нищетой, является одним из самых неоспоримых прав, какие только могут существовать: и prima facie (с первого взгляда) совершенно очевидно, что помощь, оказываемая людям, терпящим столь крайнюю нужду, должна быть обеспечена им в той мере, в какой ее могут обеспечить те или иные мероприятия, осуществляемые обществом.
Вместе с тем во всех случаях оказания помощи следует принять во внимание два рода последствий: последствия самой помощи и последствия расчета на помощь. Первые из вышеназванных последствий обычно полезны, вторые по большей части вредны, во многих случаях на столько вредны, что этот вред существенно превосходит пользу. И это чаще всего происходит как раз в тех случаях, когда люди настоятельнее всего нуждаются в помощи. Ни на чем так вредно не отражаются расчеты людей на постоянную помощь со стороны других, как на средствах к существованию, и, к несчастью, люди ничему иному с такой легкостью не выучиваются, как рассчитывать на эту помощь. Поэтому здесь приходится решать одну из самых неотложных и одновременно трудных задач: каким образом предоставить максимальный объем необходимой помощи, в минимальной степени поощряя людей к тому, чтобы они не слишком полагались на нее.
Впрочем, энергия и привычка полагаться на собственные силы могут страдать как от избытка, так и отсутствия помощи. Для трудолюбия даже более пагубно отсутствие у людей надежды добиться успеха за счет собственных усилий, чем уверенность в успехе, достигнутом без каких либо усилий. Когда какой-нибудь человек оказывается в столь катастрофическом положении, что силы его парализуются отчаянием, помощь является тонизирующим, а не успокоительным средством: она стимулирует, а не заглушает способности человека действовать, однако при том непременном условии, чтобы эта помощь не заменяла необходимости самопомощи, т. е. не подменяла бы собой собственный труд человека, его мастерство и благоразумие, а лишь укрепляла бы в человеке надежду на достижение успеха при помощи указанных законных средств. Именно с этой точки зрения и следует рассматривать все филантропические и благотворительные проекты независимо от того, предназначены ли они на благо отдельных лиц или целых классов и осуществляются ли они на началах добровольного пожертвования или правительством.
В той мере, в какой данный вопрос допускает выведение какого-либо общего принципа или общего правила, оно должно состоять, по-видимому, в следующем: если помощь предоставляется таким образом, что положение лица, получающего ее, оказывается не хуже положения человека, обходившегося без таковой, и если к тому же на эту помощь могли заранее рассчитывать, то она вредна; но если, будучи доступной для каждого, эта помощь побуждает человека по возможности обходиться без нее, то она в большинстве случаев полезна. Этот принцип в применении к системе общественной благотворительности как раз и являет собой принцип закона 1834 г. о бедных. Если человек, получающий помощь, ставится в такое же хорошее положение, как и работник, своим трудом обеспечивающий себе средства к существованию, то такая система подрывает в корне всякие индивидуальное трудолюбие и самообладание; и если она была бы логически претворена в жизнь, то в качестве дополнения потребовала бы организовать систему принуждения для того, чтобы управлять рабочими и понуждать их к работе, подобно скоту, поскольку они не испытывали бы влияния тех побудительных мотивов, которые заставляют людей действовать. Но если бы закон, избавляя всех от нужды, одновременно ставил бы лиц, живущих за счет общественной благотворительности, в гораздо худшее положение, чем те, кто содержит себя собственным трудом, то он имел бы только благотворные последствия, поскольку он не позволял бы умереть от нехватки пищи иначе, как по своей воле. То, что по крайней мере в Англии эта идея может быть реализована, доказывается как опытом многих лет, предшествовавших концу прошлого века, так и недавним «примером» многих дошедших до крайней нищеты округов, которые благодаря принятию строгих правил отправления закона о бедных были избавлены от нищеты к большой и постоянной выгоде всех трудящихся классов. Вероятно, нет такой страны, в которой законное обеспечение нельзя было бы – путем изменения средств сообразно характеру народа – доставить неимущим с соблюдением условий, от которых зависит, чтобы данная помощь была безвредной.
Признавая эти условия, я вместе с тем считаю в высшей мере желательным, чтобы обеспечение средств к существованию для неимущих, но способных к труду людей скорее зависело от закона, чем от частной благотворительности. Во-первых, благотворительность почти всегда делает или слишком много или слишком мало: она расточает свою щедрость в одном месте и оставляет людей умирать с голоду в другом. Во-вторых, поскольку государство по необходимости должно содержать неимущего преступника, пока он отбывает свое наказание, то не делать того же для бедняка, не совершившего никакого преступления, значит вознаграждать за преступление. И наконец, если предоставить бедняков благотворительности частных лиц, то это неизбежно существенно увеличит размеры нищенства8. Частной благотворительности государство может и должно уступить обязанность делать различие между отдельными случаями действительной нищеты. Частная благотворительность может давать больше тому, кто в большей мере заслуживает ее. Государство же должно руководствоваться в своей деятельности общими правилами. Оно не может брать на себя обязанность проводить различия между бедняком, заслуживающим помощи, и бедняком, не заслуживающим ее. Первому оно не обязано предоставлять что-либо сверх того, что необходимо для его существования, а второму – не может дать меньше. Все, что говорится о несправедливости закона, который с человеком, обедневшим по несчастью, обращается не лучше, чем с тем, кто обеднел из-за своего дурного поведения, основано на непонимании сферы ведения закона и общественности. Те, кто распределяют общественную помощь, не должны быть инквизиторами. Попечителям и опекунам нельзя вверять право давать или не давать чужие деньги на основании их вердикта о нравственности лица, обращающегося за помощью; и предполагать, что подобные должностные лица, даже при обладании соответствующими качествами – что почти невозможно, – позаботятся о том, чтобы выяснить и тщательно разобрать прошлое по ведение человека, впавшего в нужду, и на этой основе составить правильное представление о нем, значило бы проявить изрядное незнание привычек людей. Частная благотворительность может проводить такие различия и, раздавая свои деньги, вправе поступать так, как ей заблагорассудится. Следует помнить, что это и есть область, относящаяся исключительно к компетенции частной благотворительности, и что эта последняя будет заслуживать одобрения или нет в зависимости от того, с какой предусмотрительностью – большей или меньшей – она исполняет свою обязанность. От попечителей же общественных сумм нельзя требовать, чтобы они давали кому-нибудь больше того минимума, какой они обязаны давать даже самому плохому человеку. В противном случае снисходительность превратится в общее правило, а отказ в большей или меньшей степени явится капризным и произвольным исключением.
8 [Имевшаяся в первоначальном тексте пометка «и избавиться от этого важно – хотя бы ради справедливости» была опущена в 3-м издании (1852 г.).]
§ 14. Другую категорию случаев, подпадающих под действие того же общего принципа, что и общественная благотворительность, составляют те случаи, в которых действия частных лиц, хотя и рассчитанные единственно на то, чтобы принести выгоду самим этим индивидуумам, влекут за собой несравненно более обширные последствия для интересов нации или потомков, интересов, обеспечить которые может и должно одно лишь общество как единое целое. Один из таких случаев представляет собой колонизация. Если желательно – чего никто не станет отрицать, – чтобы при основании колоний руководствовались не просто вниманием к частным интересам первооткрывателей, но продуманной заботой о прочном благосостоянии наций, которые впоследствии возникнут из этих скромных начинаний, то подобную заботу можно осуществить только в том случае, если данное предприятие с самого начала будет подчинено правилам, выработанным предусмотрительными и широко мыслящими законодателями-философами. И одно лишь правительство обладает возможностью формулировать такие правила или принуждать к их соблюдению.
Вопрос о правительственном вмешательстве в дело колонизации сопряжен с будущими и постоянными интересами самой цивилизации и гораздо шире сравнительно узких пределов чисто экономических соображений. Но даже если принять во внимание только эти соображения, то перемещение населения из перенаселенных частей земной поверхности в незаселенные является одним из тех в высшей степени полезных для общества дел, которые более всего требуют правительственного вмешательства и в то же время лучше всего вознаграждают это вмешательство.
Для того чтобы оценить выгоды колонизации, ее следует рассматривать применительно не к одной отдельно взятой стране, а к совокупным экономическим интересам всего человечества. Вопрос о колонизации обычно рассматривают исключительно только как проблему распределения, проблему разгрузки одного рынка рабочей силы от ее избытка и обеспечения ею другого. Это так, но проблема колонизации есть также вопрос производства и наиболее эффективного использования производительных ресурсов мира. Много говорилось о том, что выгодно ввозить товары оттуда, где их можно купить по самой низкой цене, тогда как о том, что выгоднее производить товары там, где их производство обходится дешевле всего, задумывались до сих пор сравнительно мало. Если доставка потребительских товаров из мест, где они имеются в изобилии, в места, где ощущается нехватка их, считается хорошей денежной спекуляцией, то разве не будут ею аналогичные операции с рабочей силой и орудиями труда? Вывоз рабочей силы и капитала из старых стран в новые, из мест, где их производительная сила меньше, в места, где она будет больше, пропорционально этой разнице увеличивает мировой совокупный продукт труда и капитала. Такой вывоз вызывает столь быстрый прирост совокупного богатства старой и новой страны, что он за короткий отрезок времени во много раз превзойдет издержки осуществления подобной перевозки. Можно без всякого колебания утверждать, что при нынешнем состоянии мира колонизация является одним из наивыгоднейших деловых предприятий, в котором могут участвовать капиталы старой и богатой страны.
Однако столь же очевидно, что осуществление колонизации как крупномасштабного предприятия может взять на себя либо только правительство, либо какое-то объединение частных лиц, действующих в полном взаимопонимании с правительством. Исключения возможны здесь лишь при таких совершенно особенных обстоятельствах, как те, которые следовали за ирландским голодом9. Эмиграция, происходящая на основе принципа добровольности, редко оказывает сколько-нибудь существенное влияние на облегчение бремени, лежащего на населении в старой стране, хотя, без сомнения, по мере своего развития эмиграция приносит пользу колонии. Трудящиеся, эмигрирующие добровольно, редко бывают очень бедными. Это преимущественно мелкие фермеры с небольшим капиталом или рабочие, которые кое-что сэкономили и которые, изымая с переполненного рынка свою собственную рабочую силу, берут из капитала страны часть, позволявшую, помимо них, содержать и обеспечивать работой дополнительное число рабочих. Кроме того, численность этой части общества настолько ограниченна, что она может переселиться целиком, не оказав при этом сколько-нибудь ощутимого влияния ни на общую численность населения, ни даже на его ежегодный прирост. Более или менее значительная эмиграция рабочей силы практически возможна лишь тогда, когда необходимые для этого средства выплачиваются или предоставляются в ссуду не из имущества самих эмигрантов, а из какого-нибудь иного источника. Кто же в таком случае должен давать средства для эмиграции работников? Нам могут сказать: разумеется, капиталисты колонии, которые нуждаются в рабочей силе и намереваются использовать ее. Но на пути такого решения имеется препятствие, заключающееся в том, что капиталист, осуществив расходы на перевозу работников, не имеет никакой гарантии в том, что именно он получит из этого выгоду. Даже если бы все капиталисты колонии объединились и оплачивали расходы по перевозке работников за счет средств, собранных по подписке, то и тогда они все равно не имели бы никакой гарантии в том, что работники, прибыв на место, будут продолжать трудиться на них. Проработав короткое время и заработав несколько фунтов стерлингов, работники, если только им не препятствует правительство, расселяются на незанятых землях и работают только на самих себя. Неоднократно проводили эксперименты относительно того, возможно ли добиться соблюдения эмигрантами трудовых соглашений или требовать от них возврата денег за проезд тому, кто их предоставил. Однако хлопоты и расходы всегда превосходили полученные выгоды. Еще одним источником получения средств для эмиграции и являются добровольные пожертвования приходов и отдельных лиц с целью избавиться от лишних работников, которые уже получают пособия из налога в пользу бедных или могут потребовать таковое. Если бы это дело получило широкое распространение, то оно могло бы привести к эмиграции в объеме, достаточном для того, чтобы избавиться от населения, не имеющего на данный момент работы, но не достаточном для того, чтобы поднять заработную плату тем, кто имеет работу; и меньше чем через одно поколение пришлось бы повторять то же самое.
9 [Это исключение было внесено в 5-е издание (1862 г.). В следующей строке слова «не может иметь» в 3-м издании (1852 г.) были заменены словами «редко оказывает».]
Одной из главных причин, в силу которых колонизация должна быть национальным предприятием, является то, что за необычно редкими исключениями только таким путем эмиграция может осуществляться на те средства, которые она же сама и дает. Как мы уже отмечали ранее, вывоз капитала и рабочей силы в новую страну представляет собой одно из наиболее выгодных коммерческих предприятий; было бы нелепо полагать, что оно не окупит, подобно другим коммерческим предприятиям, расходов на него. Нет никаких причин, в силу которых нельзя было бы взять определенную достаточную долю обусловленного вы возом капитала и рабочей силы огромного прироста мирового продукта и использовать ее для компенсации затрат, связанных с организацией эмиграции. По причинам, уже изложенным, никакое частное лицо, никакая группа лиц не могут возместить себе свои затраты; однако правительство может это сделать. Оно может из ежегодного прироста богатства, вызванного эмиграцией, брать долю вполне достаточную для того, чтобы с процентами возместить то, что стоила эмиграция. Расходы по эмиграции в колонию должна нести сама колония, что вообще возможно только в тех случаях, когда подобные расходы несет колониальное правительство.
Из всех способов, посредством которых в колонии можно собирать капитал для обеспечения колонизации, ни один не сравним по своим удобствам с тем, который впервые предложил и затем с таким умением и настойчивостью отстаивал Уэйкфилд, с проектом установления цены на всю незанятую землю и передачи полученных от ее продажи средств на финансирование эмиграции. Ответ на безосновательные и педантичные возражения, выдвигаемые против этого проекта, дан в одной из предшествующих частей настоящей главы. Теперь мы должны сказать о его преимуществах. Во-первых, он позволяет устранить трудности и недовольство, сопряженные с ежегодным взиманием крупной суммы посредством налога; это – вещь почти невозможная в условиях исключительной разбросанности населения в пустынной местности, населения, состоящего из колонистов. Как показал опыт, принуждать таких колонистов к платежу прямых налогов стоит слишком дорого, расходы тут будут больше самого дохода. В то же время во вновь заселяемой стране косвенные налоги очень быстро достигают своего предела. Таким образом, продажа земли – самый легкий способ получения необходимых средств. Но она имеет и другие, еще более значительные достоинства. Продажа земли служит благотворным противодействием наблюдающейся в среде колонистов тенденции воспринимать вкусы и наклонности, присущие жизни дикарей, и расселяться на таких обширных территориях, что утрачиваются все преимущества, предоставляемые торговлей, рынками, разделением занятий и объединением труда. Ставя тех, кто эмигрировал за счет собранного таким путем фонда, перед необходимостью заработать изрядную сумму, прежде чем они смогут стать землевладельцами, продажа земли поддерживает постоянную смену наемных работников, которые в любой стране являются важнейшей подсобной рабочей силой даже для крестьян – собственников земли; а умеряя страсть земельных спекулянтов расширять свои владения, она удерживает поселенцев на близком расстоянии друг от друга, что способствует развитию сотрудничества, устраивает многочисленные группы поселенцев на доступном расстоянии каждой из них от их центра внешней торговли и не сельскохозяйственного производства, обеспечивает образование и стремительный рост городов и городского производства. Эта концентрация населения по сравнению с его разбросанностью, неизменно появляющейся в тех случаях, когда незанятую землю можно получить даром, в огромной мере ускоряет достижение состояния процветания и увеличивает тот фонд, из которого можно черпать средства на дальнейшую эмиграцию. До принятия системы Уэйкфилда первые годы существования всех новых колоний были исполнены всевозможных тягот и трудностей, одним из самых характерных примеров является поселение Свон-Ривер, последняя из основанных в соответствии со старым принципом колоний. Вся последующая колонизация велась по системе Уэйкфилда, впрочем, не в полной мере10, так как на эмиграцию шла лишь часть средств, вырученных от продажи земли. И все же повсюду, где колонизация велась по этой системе, как, например, в Южной Австралии, Виктории и в Новой Зеландии, препятствия, обусловленные большой разбросанностью поселенцев, и приток капитала, вызванный уверенностью капиталистов в том, что они смогут получить наемную рабочую силу, породили вопреки множеству затруднений и плохому управлению столь внезапный стремительный рост, что он более походит на сказку, чем на действительность *11
10 [Из 3-гo издания (1852 г.) опущены слова: «в общем, устанавливая слишком низкую цену земли и...».]
* [1857 г.]возражения, которые с таким ожесточением выдвигали в некоторых из колоний против уэйкфилдовой системы, в той мере, в какой они основательны, относятся не к самому принципу, а к некоторым положениям, которые не являются частью системы и совершенно бесполезно и ошибочно присоединены к ней; таково, например, положение о допуске к продаже только ограниченного количества земли, причем с аукциона и участками площадью не менее 640 акров, вместо продажи всей земли, которую просят продать, и предоставления покупателю неограниченной свободы выбора как в отношении количества, так и в отношении местонахождения земли, продаваемой по установленной цене.
11 [Из 3-гo издания был опущен следующий отрывок первоначального текста (1848 г.): «Старейшая из основанных по системе Уэйкфилда колоний, Южная Австралия, существует едва не полных (во 2-м издании (1849 г.) – «немногим более)» двенадцать лет»; Порт-Филип (Виктория) «существует и того меньше; и в данный момент они являются, вероятно, теми двумя местами во всем известном мире, где труд, с одной стороны, и капитал – с другой, имеют самое высоко вознаграждение».]
Будучи однажды учреждена, система колонизации, поддерживающаяся на собственные средства, с каждым годом будет становиться все эффективнее; ее успехи имеют тенденцию возрастать в геометрической прогрессии, потому что, пока колонизируемая страна не будет заселена полностью, каждый трудоспособный эмигрант в очень короткое время увеличивает ее богатство, помимо собственного потребления, настолько, что эта прибавка к богатству позволяет покрыть расходы на перевозку другого эмигранта; из этого следует, что чем большее число людей уже отправлено в колонию, тем больше людей можно будет посылать туда, так как каждый эмигрант закладывает основу для отправки следующей группы эмигрантов через короткие промежутки времени и без новых затрат; и так до тех пор, пока наконец колония не будет полностью заселена. Поэтому для метрополии было бы выгодно ускорить первые стадии этой прогрессии, предоставляя колониям займы для финансирования эмиграции которые должны погашаться из фонда, образующегося за счет средств от продажи земли. Авансируя таким образом средства для немедленного осуществления широкой эмиграции, метрополия имела бы тем самым наивыгоднейшее для колонии помещение этой суммы капитала, а труд и сбережения первых эмигрантов ускорили бы наступление периода получения крупных сумм от продажи земли. Но для того чтобы не переполнить рынок рабочей силы в колонии, следовало бы действовать совместно с теми, кто склонен переместить в колонию свой собственный капитал. Уверенность в том, что для столь производительной сферы деятельности будет иметься большое количество наемной рабочей силы, обеспечила бы эмиграцию значительных сумм капитала из страны, где, как и в Англии, прибыль низка, а накопление капитала идет быстрыми темпами; и только нужно было бы не отправлять туда одновременно большее число работников, чем то, которое может поглотить и обеспечить высокооплачиваемой работой этот капитал.
Так как при этой системе любой определенный объем однажды сделанных затрат будет давать средства не просто для одной волны эмигрантов, но для постоянного их потока, который по мере своего течения будет расти вширь и вглубь, то этот способ борьбы с перенаселенностью обладает достоинством, которого нет ни у одного из когда-либо предлагавшихся проектов предотвращения последствий роста населения без сдерживания самого этого роста. В данной системе есть элемент беспредельности: никто не может с абсолютной точностью предвидеть, насколько глубокое воздействие сможет оказать эта система как отдушина для отлива избыточного населения. Отсюда следует, что на правительстве страны со столь высокой плотностью населения, как в Англии, и владеющей незанятыми территориями лежит безусловная обязанность, действуя согласованно с правительствами колоний, возвести и держать открытым мост между метрополией и этими землями путем учреждения системы самофинансирующейся колонизации в таких размерах, чтобы эмиграция могла осуществляться в любое время без каких-либо затрат со стороны самих эмигрантов, причем такая, какую только могут принять в данный момент колонии.
Важность этих соображений в той мере, в какой они относятся к Британским островам, в последнее время существенно уменьшилась вследствие беспрецедентной по своим масштабам стихийной эмиграции из Ирландии, и притом эмиграции не только мелких фермеров, но и представителей беднейшего класса сельскохозяйственных рабочих, эмиграцией, которая одновременно была добровольной и осуществлялась на собственные средства, поскольку ее непрерывность была обеспечена за счет средств, пожертвованных ранее эмигрировавшими близкими и дальними родственниками выезжающих из страны людей. К этому прибавилось большое число людей, добровольно эмигрировавших в места, где было открыто золото. Эта эмиграция частично удовлетворяла потребности наших наиболее отдаленных колоний, где в силу как местных, так и национальных интересов приток эмигрантов был более всего необходим. Но поток обеих этих эмиграций уже значительно ослабел, и, хотя в последнее время переселение из Ирландии частично оживилось, все же нельзя утверждать, что для обеспечения беспрепятственного сообщения между находящимися в Англии и нуждающимися в работе людьми и имеющейся в других местах работой, ощущающей потребность в рабочих руках, не станет вновь необходимой систематическая помощь правительства, построенная на основе принципа самофинансирующейся колонизации12.
12 [Упоминание об ирландской эмиграции было внесено в 3-е издание (1852 г.) и завершалось следующими словами: «Пока эта эмиграция продолжает идти потоком столь же широким и глубоким, как и ныне, главной задачей, выполнение которой требуется от правительства, было бы направление части эмигрантов в те регионы (в такие, как Австралия), в которых в силу и местных, и национальных интересов они более всего нужны, но которых эмиграция в своем стихийном движении не достигает в достаточной степени». В 4-м издании (1857 г.) эти слова были заменены Упоминанием об эмиграции на золотые прииски. Уменьшение эмиграционного потока было отмечено в 5-м издании (1862 г.), а частичное оживление ирландской эмиграции – в 6-м издании (1865 г.).]
§ 15. Принцип, указывающий на колонизацию и на помощь бедным как на случаи, к которым неприменимо главное возражение против правительственного вмешательства, распространяет свое действие также и на целый ряд таких случаев, когда возникает необходимость в предоставлении обществу важных услуг, однако нет никого, кто был бы особенно заинтересован в осуществлении этих услуг, да и само их выполнение не сопровождается при естественном или стихийном течении дел надлежащим вознаграждением. Возьмем, например, морскую экспедицию для географических или научных исследований. Требуемые от такой экспедиции сведения могут иметь огромную ценность для общества. Но ни одно частное лицо не извлечет из нее такой выгоды, которая бы возместила расходы на снаряжение экспедиции; и нет способа, позволявшего бы брать налог с лиц, получающих выгоду от этих сведений, для вознаграждения лица, доставившего их. Подобные экспедиции предпринимаются или могли бы предприниматься на средства, собранные по частной подписке, но это редко используемый и ненадежный источник финансирования. Более частыми были случаи, когда расходы брали на себя правительственные компании или филантропические ассоциации; но вообще такие предприятия проводят за счет правительства, которое таким образом получает возможность доверить их осуществление тем лицам, которые, по его мнению, наиболее пригодны для выполнения этой задачи. Также в обязанности правительства входят строительство и содержание маяков, установка буев и многое другое, что обеспечивает безопасность навигации; невозможно заставить судно, которому свет маяка принес пользу, платить пошлину за то, что оно получило эту пользу. По этой причине никто не стал бы сооружать маяка для личной выгоды, если б не получал вознаграждения за счет принудительного сбора, устанавливаемого государством. Многие научные исследования, имеющие огромную ценность для каждой нации и для всего человечества, требуют от людей, которые в других областях могли бы получить высокое вознаграждение за свои услуги, постоянных затрат времени и труда, а нередко и больших материальных расходов. Если б правительство не обладало властью и правом компенсировать расходы и давать вознаграждение за время и труд, использованные таким образом, то подобными исследованиями могли бы заниматься лишь немногие люди, которые, располагая дающим независимость состоянием, совмещали бы в себе технические знания, трудолюбие и либо огромный патриотизм, либо горячее желание удостоиться научной славы.
С этой проблемой связан также и вопрос об обеспечении посредством окладов, или жалований, содержания так называемого класса ученых. Разработка теоретических знаний, хотя и является одним из самых полезных занятий, остается услугой, оказываемой не отдельным людям, а обществу в целом, и, следовательно, услугой, оплату которой резонно prima facie (с первого взгляда) требовать с общества в целом, поскольку оказание этой услуги не дает права на получение денежного вознаграждения от какого-либо частного лица; и если для вознаграждения за такие услуги не будет даваться обеспечение из какого-то государственного фонда, то они не только не будут иметь никакого поощрения, но и отобьют всякую охоту у людей заниматься подобным делом, так как окажется невозможным добывать средства к существованию за счет подобных занятий и, следовательно, большинство людей, способных выполнять такую работу, должно будет тратить большую часть своего времени на добывание средств к существованию. Впрочем, данное зло в действительности меньше, чем кажется. Как мы уже говорили, величайших результатов добивались в этой области обычно те, кто имел в своем распоряжении минимум свободного времени; и отведение ежедневно нескольких часов обыденным занятиям зачастую оказывалось совместимым с самыми блистательными достижениями в литературе и философии. И все же есть исследования и эксперименты, требующие не только продолжительных, но и постоянных затрат времени и труда; есть также занятия, которые в такой мере сосредоточивают и утомляют умственные способности, что оказывается невозможным их энергичное использование в других делах даже в периоды досуга. Поэтому весьма желательно, чтобы существовал какой-нибудь способ, позволявший бы обеспечивать оказание обществу услуг со стороны ученых-исследователей и, возможно, некоторых других категорий ученых путем предоставления нм средств к существованию в таком размере, который давал бы им возможность посвящать своим специфическим занятиям значительную часть своего времени. Университетские корпорации представляют собой учреждения, вполне подходящие для этой цели, но они едва ли когда либо преследовали эту цель, поскольку места в них в лучшем случае предоставляются в награду за прежние успехи, в память того, что было сделано другими, а не как вознаграждение за будущие труды в деле развития науки. В некоторых странах академиям наук, древностей, истории и т. п. соответствующие средства были дарованы при их учреждении. По-видимому, самым эффективным и в то же время наименее подверженным злоупотреблениям способом было бы предоставление профессорских мест, с которыми сопряжена обязанность преподавать. Преподавание в той или иной области знания, по крайней мере в его высших разделах, является скорее подспорьем, нежели препятствием к систематической разработке самой этой области. Обязанности, связанные со званием профессора, почти всегда оставляют много времени для самостоятельных исследований; и величайшие успехи, достигнутые в различных нравственных и естественных науках, – это заслуга тех, кто преподавал эти науки. Так было начиная с Платона и Аристотеля и кончая великими именами профессоров шотландских, французских и германских университетов. Я не упоминаю об английских университетах, потому что в них, как известно, профессорское звание было почти номинально. Кроме того, если взять чтение профессором лекций в крупном учебном заведении, то и в этом случае общество имеет возможность судить если и не о качестве преподавания, то по крайней мере о способностях и трудолюбии самого преподавателя; злоупотреблять правом назначения на подобные должности труднее, нежели раздавать пенсии и жалованья лицам, которые не наладятся столь непосредственно на виду у общества.
В общем можно сказать, что правительство должно брать на себя все то, выполнение чего желательно для общих интересов человечества и грядущих поколений или для текущих интересов членов общества, которые нуждаются в помощи со стороны, если все это по природе своей не может вознаградить частных лиц или общество, приложивших свои усилия. Однако, прежде чем браться за такие дела, правительствам следует определить, возможно, ли исполнение дела на основе так называемой частной инициативы и не будет ли оно разрешаться силами правительства лучше и успешнее, нежели рвением и щедростью частных лиц.
§ 16. Как я могу судить, сказанное выше охватывает все исключения из того практического принципа, согласно которому дела общества наилучшим образом могут быть выполнены на основе частной и добровольной деятельности. Необходимо, впрочем, добавить, что на практике правительственное вмешательство не всегда можно граничить тем пределом, который определяет случаи, по природе своей подходящие для подобного вмешательства. В конкретных обстоятельствах, характерных для определенной эпохи или определенного народа, могут быть также исключительные обстоятельства, что едва ли найдется дело, действительно важное для общих интересов, в отношении которого правительственное вмешательство не было бы желательно или необходимо не потому, что частные лица не могли бы его успешно выполнить, по потому, что они не пожелают за него браться. В то или иное время. В тех или иных местах не было бы ни дорог, ни домов, ни гаваней, ни каналов, ни оросительных сооружений, ни больниц, ни школ, ни колледжей, ни типографий, если бы их не создавало правительство, поскольку общество либо слишком бедно для того, чтобы располагать необходимыми для этого средствами, либо в такой степени неразвито, что не в состоянии оценить их значение, либо же не имеет достаточных навыков совместных действий, чтобы уметь выбрать средства достижения желаемой цели. В большей или меньшей степени это справедливо по отношению ко всем странам, привыкшим к деспотизму, а в особенности к тем, в которых между народом и правительством лежит огромная дистанция в уровне развития, как, например, в странах, завоеванных и остающихся в подчинении у более энергичного и развитого народа. Во многих частях света народ не может делать для себя ничего такого, что требует больших средств и совместных усилий: если только за такие дела не берется правительство, все они остаются неисполненными. В таких случаях правительство самым несомненным образом может продемонстрировать искренность своих забот о величайшем благе своих подданных тем, что станет исполнять дела, за которые ему приходится браться из-за беспомощности общества, таким образом, чтобы эта беспомощность исправлялась, а не усугублялась и не увековечивалась. Хорошее правительство станет оказывать помощь в такой форме, которая поощряет и развивает все, какие только можно обнаружить в людях, зачатки желаний к самостоятельной деятельности. Оно будет старательно устранять препятствия и обстоятельства, мешающие частной предприимчивости, предоставлять всевозможные льготы, давать указания и рекомендации, какие только могут оказаться необходимыми; когда возможно, его денежные средства пойдут на оказание помощи усилиям частных лиц, а не на пресечение этих усилий, и для стимулирования подобных усилий оно пустит в ход целую систему наград и почестей. В тех случаях, когда правительственную помощь предоставляют просто за отсутствием частной инициативы, ее следует оказывать с таким расчетом, чтобы она являлась, насколько это возможно, средством воспитания в народе искусства реализации больших целей посредством энергии отдельных лиц и добровольного сотрудничества.
Я не счел необходимым говорить здесь о той части обязанностей правительства, которые, по мнению всех, безусловно лежат на нем, а именно о функции преследовать и наказывать частных лиц за такое пользование свободой, которое явно наносит ущерб другим, независимо от того, выражается ли такое поведение в насилии, обмане или небрежности. Прискорбно думать, какая громадная часть усилий и способностей даже при наилучшем из достигнутых пока обществом состояний используется людьми только для того, чтобы сделать безвредными друг друга. Истинная цель правительства должна состоять в том, чтобы максимально сократить эту бесполезную растрату сил для этого оно должно принимать меры, которые заставили бы энергию, теперь растрачиваемую людьми на нарушение чужих интересов или защиту своих интересов от подобных нарушений, обращаться к законному применению человеческих способностей, к тому, чтобы заставлять силы природы все более и более служить материальному и нравственному благу.