Уже семь лет прошло, с тех пор как я опубликовал книгу, второе издание которой предлагаю теперь вниманию публики. Не скрою, что книга моя не встретила одобрения со стороны людей, трудам которых справедливо приписывают самые значительные успехи науки. Только их личному расположению ко мне я приписываю ту деликатность, с которой они мне возражали. Я нисколько не удивляюсь, что книга моя не произвела более благоприятного впечатления. Ведь в ней я подверг сомнению истинность принципов, считавшихся окончательно установленными; я поколебал основы науки, которая благодаря простоте, ясности и методичности своих построений считалась одним из высочайших достижений человеческого ума; наконец, я выступил против ортодоксии – дело столь же опасное в области философии, как и в области религии. Мое положение было невыгодным еще в одном: отношении: я разошелся со своими политическими друзьями. Новшества, которые они рекомендовали, я считал опасными, а за институтами, на которые они долго нападали как на орудие злоупотреблений, я признал; ряд благодетельных последствий; наконец, я неоднократно апеллировал ко вмешательству власти в дело регулирования роста богатства, а не сводил, как они, всю политическую экономию к простому и с виду более либеральному принципу laissez faire, laissez passer.
У меня нет оснований жаловаться. Истина сильнее надуманных систем. Поэтому я ждал: если бы я ошибся, факты не преминули бы мне это доказать; если же, наоборот, я открыл новые принципы, которые даже в моих собственных глазах тогда только начинали приобретать значение, факты не замедлили бы подтвердить их правильность, и я при всем моем уважении к авторитету жрецов науки мог бы воскликнуть подобно Галилею: «Eppur si muove» [«А все-таки она движется»]. Прошло семь лет, и факты, как мне кажется, неизменно выступали в защиту моих взглядов, Они доказали гораздо лучше, чем это мог бы сделать я, что благополучие, к которому стремились мои теоретические противники, было иллюзорным. Там, где их теории были применены на практике, они, правда, способствовали суммарному росту материальных богатств, но при этом уменьшали количество наслаждений, выпадавших на долю каждого. Если применение этих теорий делало богатого еще более богатым, то для бедного оно означало еще бóльшую бедность, большие лишения и большую зависимость. Вдруг совершенно неожиданно в коммерческом мире один за другим последовали кризисы. Рост промышленности и богатства не спас творцов богатства – рабочих – от неслыханных страданий, факты не соответствовали ни всеобщим ожиданиям, ни предсказаниям ученых. Поэтому, несмотря на слепую веру, которую в области политической экономии ученики питают к своим учителям, они были вынуждены искать объяснений явлениям, столь мало соответствовавшим общепринятым теориям, в другом месте.
Оказалось, что объяснения, заранее дававшиеся мною, вполне оправдались на деле. Возможно, что именно этим совпадением объясняются увеличение спроса на мою книгу и предложение подготовить ее второе издание. Эту задачу я выполнил в Англии. Страна эта дала миру много знаменитых экономистов, да и теперь экономическая наука изучается там с усиленным рвением. На лекциях наиболее выдающихся профессоров политической экономии там можно встретить министров – людей, уже сведущих в науке о народном богатстве; в парламенте они постоянно ссылаются на принципы этих экономистов. Всемирная конкуренция, или стремление производить все больше и все дешевле, издавна составляет экономическую систему Англии, систему, на которую я нападал, считая ее опасной. Правда, система эта вызвала гигантский рост английской промышленности, но она же дважды повергла промышленность в бездну ужасного разорения. Мне казалось, что я должен заняться проверкой своих выводов и сопоставлением их с действительностью именно там, где наблюдались эти судороги богатства.
Изучение Англии еще более утвердило меня в моих «Новых началах». В этой удивительной стране, которая как бы в поучение всему миру терпит большие испытания, я наблюдал, как производство растет, а количество наслаждений уменьшается. Там и масса населения и ученые по-видимому забывают, что рост богатства является не целью политической экономии, а лишь средством для обеспечения всеобщего счастья. Я ищу этого счастья среди всех классов общества, но нигде его не нахожу. Правда, высшая аристократия Англии достигла богатства и роскоши, превосходящих все, что можно видеть в других странах, но и она не наслаждается тем достатком, который приобрела за счет других классов. Она не чувствует уверенности, в прочности своего положения, и в каждой семье больше чувствуются лишения, чем изобилие. В домах, обставленных с царской роскошью, мне приходится слышать уверения их хозяев, что в случае отмены хлебных пошлин, которыми они пользуются в ущерб своим согражданам, они были бы разорены, так как их поместья, равные по величине целым провинциям1, не могли бы окупить издержек по обработке. Количество детей в этих семьях не в пример больше, чем где бы то ни было в среде аристократии. В некоторых семьях имеется по десяти-двенадцати детей и даже больше. Но все младшие сыновья и все дочери приносятся в жертву тщеславию старшего сына; их доля в капитале меньше годовой ренты старшего брата. Они обречены на безбрачие, и их зависимое к концу жизни положение является той дорогой ценой, которую они платят за роскошь в детстве.
1 В другом месте я как-то писал об имении графини Сэтерлэнд, занимающем 400 тыс. гектаров. Можно считать, что в общем на каждую тысячу фунтов дохода английского помещика приходится 2 квадратные мили земельной собственности. В Шотландии, Ирландии и Уэльсе такому же доходу соответствует более чем двойная площадь. Колоссальный рост поместий за последнее время определенно указывает на уменьшение количества собственников.
После аристократии, титулованной и нетитулованной, наиболее видное место в обществе занимают купцы. Их предприятия разбросаны по всему миру, их агенты не видят препятствий ни в полярных льдах, ни в зное экватора. Каждый из собирающихся на бирже хозяев может располагать миллионами. На каждой улице Лондона и других больших городов магазины полны товаров, которых хватило бы для всего мира. Но обеспечивает ли это богатство английским коммерческим людям то благополучие, которое оно способно доставить? Нет. Ни в одной стране не наблюдается такого количества банкротств, нигде колоссальные состояния, которых могло бы хватить на покрытие целого государственного займа, на поддержку империи или республики, не разрушаются так быстро, как здесь. Все жалуются на затруднения в делах и на малую прибыльность их. На протяжении немногих лет разразились два ужасных кризиса, которые разорили часть банкиров и повергли в отчаяние всех английских мануфактуристов. Одновременно другой кризис разорил фермеров и рикошетом ударил по розничной торговле. С другой стороны, коммерция, несмотря на широчайший свой размах, не может уже использовать ищущих занятий молодых людей; все места заняты, и как в высших, так и в низших слоях общества имеется множество людей, которые тщетно предлагают свой труд, не находя заработка.
Наконец, послужило ли это национальное изобилие, материальный рост которого бросается в глаза, интересам бедноты? Нисколько. Народ в Англии лишен достатка в настоящем и уверенности в будущем. В деревне нет больше крестьян – их вытеснили батраки, в городах почти не осталось ремесленников или независимых хозяев мелких мастерских – есть только фабричные. Фабричный, если пользоваться словом, введенным в употребление этой системой, не знает, что значит иметь прочное положение, – он получает лишь заработную плату; а так как эта плата не может быть для него достаточной во все времена года, он почти каждый год вынужден просить пособия в кассе для бедных.
Эта столь богатая нация нашла для себя более выгодным продать все свое золото и серебро, обходиться без металлической монеты и совершать весь свой товарооборот посредством бумажных денег. Таким образом она добровольно лишила себя наибольшего из преимуществ металлических денег – постоянства их цены; держатели билетов провинциальных банков постоянно подвергаются опасности разориться вследствие частых, можно сказать эпидемических, банкротств банкиров, а все государство может претерпеть сильнейшее финансовое потрясение, если внешнее нападение или революция пошатнут кредит Национального банка. Английская нация нашла для себя более выгодным отказаться от земледелия, требующего много ручного труда, и изгнала половину земледельцев с их земли. Она нашла для себя выгодным заменить фабричных рабочих паровыми машинами; рабочих уволили, опять приняли, снова уволили, и ткачи, уступившие место power looms [паровым станкам], умирают теперь с голоду. Англичане нашли для себя более выгодным снизить заработную плату до минимума, при котором мощно только существовать, и рабочие, ставшие не более как пролетариями, уже не боятся впасть в еще большую нищету и воспитывают все более многочисленные семьи. Англичане нашли более выгодным для себя кормить ирландцев картофелем и одевать их в лохмотья, и теперь каждый пароход привозит толпы ирландцев, которые соглашаются на меньшую плату, чем англичане, и вытесняют англичан из всех предприятий. Каковы же результаты этого накопления огромных богатств? Породили ли эти богатства хоть какие-нибудь последствия кроме забот, лишений и опасности полного разорения, испытываемых всеми классами общества? Забывая людей ради вещей, не принесла ли Англия цель в жертву средствам?
Пример Англии тем более поразителен, что это нация свободная, просвещенная, хорошо управляемая, и что все ее бедствия происходят единственно оттого, что она последовала ложному экономическому направлению. В Англии и без того поражает иностранцев претенциозная надменность аристократии; а накопление богатств в одних руках ведет к еще большему усилению этой надменности. Но независимость всех классов нации ни в одной стране не гарантирована лучше, чем здесь, и нигде, несмотря на изумительную свою уступчивость, бедняк не сохраняет в душе глубже, чем здесь, чувства собственного достоинства. Ни в одной стране доверие к закону и уважение к его авторитету не присущи: населению больше, чем здесь; ни в одной стране чувство сострадания не развито больше, чем здесь; нигде богатые не обнаруживают такой готовности придти на помощь во всякой беде; ни в одной стране общественное мнение не имеет большей силы, нигде нет более просвещенного правительства, правительства, более стремящегося к общему благу и более способного его достигнуть. Может ли быть, чтобы столько средств и столько добродетели оказалось бесполезным для общества? Да может, если общество имеет несчастье идти по ложному пути. Более просвещенная, более свободная, более могущественная; чем другие страны, Англия лишь раньше пришла к той цели, которую она ошибочно преследовала. Если она сама того твердо захочет, ее жизненные силы, таланты ее государственных людей помогут ей выйти на правильную дорогу с большей легкостью, чем это смогут сделать другие народы. Но наука имеет свои предрассудки, а народы – свои привычки, и все, что предпринимают англичане в своем бедственном положении, лишь еще более это положение ухудшает.
В своей книге, которую я вновь предлагаю вниманию читателей, я старался доказать, что богатство, поскольку оно является олицетворением всех материальных радостей, может служить всеобщему счастью лишь при том условии, если рост его, соответствует росту народонаселения и если оно распределяется в известной пропорции; нарушение же этой пропорции представляет крайнюю опасность. Я поставил себе задачей доказать, что для всеобщего счастья нужно, чтобы доход рос одновременно с капиталом, чтобы рост населения не обгонял роста дохода, необходимого для его существования, чтобы потребление росло вместе с населением и чтобы воспроизводство продуктов было пропорционально как капиталу, который их производит, так и населению, которое их потребляет. Я вместе с тем показал, что каждое из этих отношений нередко нарушается: что доход очень часто растет вне всякого соответствия с капиталом, что население подчас растет, тогда как доход остается неизменным, и что даже возросшее, но обедневшее население может предъявлять меньший спрос на предметы потребления, чем население количественно меньшее, но более богатое, и, наконец, что производство может оказаться пропорциональным затраченным капиталам, но не быть пропорциональным населению, которое в нем нуждается. Но, каждый раз когда нарушается какое-нибудь из этих отношений, общество от этого страдает.
На анализе именно этих отношений основаны мои «Новые начала». Я придаю им важное значение и существенно расхожусь с учеными, которые с таким блестящим успехом занимались экономическими вопросами: с Сеем, Рикардо, Мальтусом, Мак-Кэллоком. Они, мне кажется, всегда отвлекались от всех обстоятельств, которые нарушают стройность их построений, и приходили к ложным выводам именно потому, что отказывались распознавать все, что представляло какие-нибудь трудности для распознания.
В самом деле, все современные экономисты признают, что национальное богатство, являясь лишь суммой частных богатств, возникает, увеличивается, распределяется, разрушается таким же образом, как богатство частных лиц.
Все очень хорошо знают, что при оценке частного состояния главное внимание нужно обратить на доход. Все знают также, что потребление, или расход, должно регулироваться доходом и что в противном случае состояние разрушается. Но, так как в области национального богатства капитал одного лица становится доходом другого, экономисты затруднялись решить, что есть капитал и что – доход. Поэтому они нашли наиболее уместным совершенно исключить последний из своих соображений.
Пренебрегши столь существенным обстоятельством, гг. Сей и Рикардо пришли к той доктрине, что потребление есть сила неограниченная и по крайней мере не имеет других пределов кроме пределов производства, тогда как на самом деле оно ограничено доходом. Они объявили, что все произведенные ценности всегда могут найти потребителя, и поощряли то самое загромождение рынков, которое является в настоящее время бедствием всего цивилизованного мира. А между тем они должны были бы предупредить производителей, что они должны рассчитывать только на потребителей, имеющих доход. По этой же забывчивости Мальтус, указывая на опасность чрезмерного роста населения, не указал для него никаких пределов кроме количества пищи, которое способна произвести земля, в то время как на самом деле количество это еще долго может расти и притом с чрезвычайной быстротой. Между тем, если бы Мальтус принял во внимание доход, он легко бы заметил, что причиной всех, страданий трудящегося населения является несоответствие между его количеством и его доходом. Мак-Кэллок в небольшой работе, имеющей целью разъяснить вопрос о заработной плате, утверждает, будто заработная плата находится в зависимости только от отношения между населением и капиталом, тогда как на самом деле высота заработной платы находится в зависимости от спроса на труд и потому должна соразмеряться с потреблением, которое в свою очередь зависит от дохода. В той же статье Мак-Кэллок убеждает бедняков соразмерять рост своих семей с ростом национального капитала – величина, о которой они не в состоянии составить себе даже смутного представления. Гораздо правильнее было бы сказать, что каждый человек, вступая в брак и создавая семью, должен сообразоваться с собственным доходом. Отсюда легко было бы заключить, что для нации достаточно, чтобы все люди сообразовались с их совокупным доходом.
Итак, я выпускаю теперь свои «Новые начала политической экономии» с большей уверенностью. Это несколько туманное заглавие может вызвать предположение, что моя книга является лишь новым учебником, заключающим в себе начальные элементы науки. Мои претензии идут дальше. Я полагаю, что построил политическую экономию на новом основании. Полагаю я это и потому, что дал определение национального дохода, и потому, что исследовал ту форму распределения дохода, при которой осуществляется наибольшее счастье нации и следовательно наилучшим образом достигается цель нашей науки.
Из моей работы вытекает и ряд других положений, хотя и столь же новых, но имеющих менее общее значение. Я доказал, что производительность земельного богатства тем больше, чем больше в земельной собственности доля самого земледельца; что законы, сохраняющие родовые поместья в руках старинных фамилий, ведут к разорению самих этих фамилий; я доказал, что уравнение прибыли конкурирующих предприятиях, на котором зиждят свои построения современные экономисты, всегда достигается лишь путем разрушения основных капиталов и гибели рабочих деградирующих предприятий. Я доказал далее, что хотя изобретение машин, увеличивающих силы человека, и является для человечества благодеянием, однако несправедливое распределение прибыли, доставляемой ими, превращает машины в бич для бедняков. Я доказал также, что металлические монеты представляют собою самую полезную из всех государственных издержек, наиболее разумный из всех видов национальной роскоши, что государственные бумаги есть фиктивный капитал, ассигновка на доход, источником которого служат труд и промышленность. Я показал, что естественные границы роста населения соблюдаются только людьми, которые хоть чем-нибудь владеют; те же, у кого ничего нет, преступают эти границы. Итак, пусть меня не обвиняют в том, что я хотел обратить науку вспять; наоборот, я ее двинул вперед и подвел под нее новый фундамент. Во имя несчастий, которые обрушились в настоящее время на множество наших братьев, несчастий, которые старая наука не учит нас ни понимать, ни предупреждать, я настойчиво приглашаю читателей следовать за мной по этому пути.
Критика, которой подверглись мои «Новые начала» в первом издании, не пропала для меня даром. Я почти заново переделал свою работу. Я старался главным образом разъяснить то, что могло остаться неясным. Обращая внимание моих читателей на Англию, я хотел показать, что вследствие взаимозависимости связывающей промышленность всего мира, кризис, переживаемый в настоящее время Англией, составляет причину и наших теперешних бедствий, а также что кризис этот представляет историю нашего собственного будущего, если мы будем продолжать поступать по тем принципам, которым она следовала. В отношении той части критики, которая казалась мне справедливой, я проявил некоторую уступчивость, выбросив и изменив отдельные места своей книги. Я считаю необходимым протестовать против обычных, столь часто легкомысленных, столь часто ложных приемов суждения о сочинении, касающемся социальных наук. Проблема, подлежащая их разрешению, несравненно, сложнее, чем все проблемы наук естественных; в то же время эта проблема обращается к сердцу точно так же, как к разуму человека. Исследователь призван выявлять все незаслуженные страдания, причиняемые одними людьми другим. Он не должен хладнокровно наблюдать эти страдания и не может проходить без ответа, не указывая какого-нибудь средства для их исцеления. Предлагаемые мною, средства могут иногда шокировать чувства или предрассудки читателя, они могут показаться чрезмерными или неосуществимыми. Быть может, они и в самом деле содержат в себе некоторые ошибки, но это скорее ошибки в управлении, чем в политической экономии. Автор или читатель могут ошибаться относительно применимости тех или иных мероприятий ибо в книге приведены не все обстоятельства, могущие служить основанием для применения этих мер. Но то обстоятельство, что некоторые мои выводы встретили возражение или злобные насмешки, не может поколебать изложенных в книге принципов. Если принципы эти правильны, если они новы и плодотворны, то, несмотря на некоторые ошибки, действительные или мнимые, они послужат успехам обществознания – наиболее важной из всех наук, ибо она учит, как строить счастье человечества.
В политической экономии есть политическая часть, которая по необходимости связывается с настоящим временем, зиждется на минувших обстоятельствах и должна меняться, по мере того, как меняются или развиваются эти обстоятельства. Потому-то каждое новое издание такого труда обязательно является в определенном смысле новым трудом, и нет возможности для любителей старых изданий давать приложения, включающие все изменения, как это можно и нужно делать в исторических работах длительного значения.
Я счел нужным перепечатать в конце этой книги, в виде ее части, две статьи, появившиеся в периодических изданиях и имевшие целью более детальное рассмотрение некоторых важных вопросов политической экономии, по которым я расхожусь со своими предшественниками.
Работа, которую я отдаю на суд публики, может в некоторых отношениях считаться дальнейшим развитием идей статьи моей о «Политической экономии», напечатанной в эдинбургской «Энциклопедии»1.
1 [Автор имеет в виду статью «Политическая экономия», написанную нм незадолго до настоящей работы, в 1818 г., под впечатлением наблюдений над экономической действительностью тогдашней Англии и в частности под впечатлением торгового кризиса 1815-1817 гг.]
Когда руководители этого почтенного издания, в котором сосредоточено так много знания и благородных воззрений, оказали мне честь, попросив у меня статью о политической экономии, я охотно согласился, полагая, что мне,придется изложить лишь общепризнанные принципы и итоги науки, выводы которой казались мне тогда окончательными и непреложными. Я был убежден, что политической экономии остается только распространить среди правящих лиц и среди массы населения идеи, в отношении которых, как мне тогда казалось, между теоретиками существует полное единомыслие, и что этим нынешние ее задачи исчерпываются. В различных работах, которые я в разное время выпустил по политической экономии в целом и по отдельным ее вопросам, я преследовал только эту задачу. Я льстил себя мыслью, что лишь более ясно изложил систему Адама Смита, ничего не прибавляя к его идеям, и у меня не было основания думать, что мои современники были смелее меня или счастливее в своей смелости.
Работа, которую я предпринял для «Энциклопедии», должна была быть краткой и ясной. Писатель только тогда может надеяться, что достиг этих двух качеств, когда он следует собственному идейному пути и не поддается чужому влиянию. Я изучил принципы, сделал из них свои выводы и начал строить теорию так, как будто бы вообще в этой области еще не существовало ничего установленного. По вопросам, которые так долго были предметом моих размышлений, я не прибег к помощи ни одной книги. Я шел самостоятельно, с трудом отличая то, что сохранилось в моей памяти из чужих работ, от того, что явилось результатом моей собственной умственной работы. Таким образом, даже не претендуя на это, я оставался совершенно свободным от воздействия авторитетов.
Мне кажется, что благодаря этому методу я достиг большей точности в изложении принципов, которые считал издавна установленными; но самое главное, что поразило меня более всего, это то, что я пришел к совершенно новым выводам. Прошло больше пятнадцати лет, с тех пор как я писал свою работу «О коммерческом богатстве»1 за это время я прочел по политической экономии очень мало книг, но я не переставал изучать факты. Мне казалось, что некоторые из этих фактов противоречат моим тогдашним взглядам. Но в связи с новым направлением, которое приняла моя теория, факты эти стали очень скоро определенным образом укладываться и объяснять один другой. Чем дальше, тем больше я убеждался в значительности и правильности тех изменений, которые я внес в теорию Адама Смита. Все, что для науки оставалось раньше неясным, с применением этой новой точки зрения стало разъясняться, и мои принципы помогли мне разрешить даже такие трудности, которых я раньше и не замечал.
1 [Автор имеет в виду свою работу «О коммерческом богатстве или о принципах политической экономии в их применении к торговому законодательству». В этой работе, изданной в Женеве в 1803 г., автор формально еще целиком стоял на почве взглядов Смита, изложению которых данная работа и была посвящена.]
Я написал статью для «Энциклопедии», но в ней я лишь в общих чертах изложил взгляды, которые казались мне новыми. В работах подобного рода допускается изложение только таких фактов и принципов, которые могут считаться общепризнанными. Такие работы представляют как бы монумент, воздвигаемый науке в ее современном состоянии, а не леса для ее дальнейших построений. Все спорное было бы в них неуместно, а все, что носит злободневный характер, скоро потеряло бы ценность для читателя.
Поэтому я счел уместным переработать эту вещь, подробнее развить положения, которых я в упомянутой статье лишь слегка касался, и, поскольку это мне доступно, прочно закрепить то, что я раньше пытался лишь робко наметить. Торговый кризис, который переживала Европа2 в последние годы, произвел на меня большое впечатление. Промышленное население испытывало жестокие бедствия, которые я сам наблюдал в Италии, Швейцарии, Франции и которые, судя по официальным отчетам, были не менее жестоки в Англии,Германии и Бельгии. Я был убежден, что правительства и народы идут по ложному пути и усиливают те самые бедствия, которые пытаются лечить. С не менее тяжелым чувством я наблюдал, как законодатели, собственники, ученые соединенными усилиями старались заменить системы земледелия, обеспечивающие деревне наибольшее благополучие, такими системами, которые могли лишь разрушить благосостояние крестьян; а между тем это делалось с той целью, чтобы земля давала больше чистого продукта. Мне казалось, что и правительства и ученые заблудились в по исках путей, какими можно достигнуть увеличения богатства и роста населения. Между тем само по себе увеличение богатства и населения есть лишь абстракция, истинной же задачей государственного деятеля является найти такую комбинацию и пропорцию этих величин, которые бы гарантировали человечеству в данный период наибольшую сумму счастья. Повсюду я встречал людей, желавших добра и делавших зло: патриотов разорявших свою страну, добродетельных душ, которые содействовали увеличению нищеты. Мои нападки на стольких людей, уважаемых и за знания и за характер, быть может будут приписаны предубеждению. Но в области науки об общественном благе честный человек не должен останавливаться ни перед какими обстоятельствами личного характера.
2 [Речь идет о торговом кризисе 1815-1817 гг.]
То, что в статье для «Энциклопедии» было лишь слегка намечено, изложено здесь как будто бы достаточно ясно, и я льщу себя надеждой, что меня поймут без труда. Быть может образованному читателю вначале покажется, что он попал на избитую дорогу, ибо мною руководили все время принципы Адама Смита; но читатель увидит, что из этих принципов, которые я не только изложил, но и развил, насколько считал это необходимым, я сделал совершенно иные выводы. Поэтому я прошу не приходить в уныние от изложения истин, которые покажутся известными; я также прошу не отбрасывать без анализа выводов, которые покажутся читателю неожиданными. Я долго следовал по тому пути, на который читатель вступил только сейчас, и мне кажется, что когда я выпустил «Коммерческое богатство», публика убедилась, что если я и не сделал открытий на этом пути, то во всяком случае хорошо его знаю. Мне кажется, что мотивы, по которым я отказался от взглядов, усердно защищавшихся мною раньше, заслуживают некоторого внимания.
Я счел возможным текстуально включить в эту работу бóльшую часть моей статьи из «Энциклопедии»; эта часть составляет приблизительно треть книги. В тех случаях, когда мне казалось, что мысль изложена ясно, мне было скучно искать новой формы для изложения высказанных уже мыслей, к тому же они бы несомненно потеряли от этого в своей точности. Впрочем я меньше почувствовал повторение работы, так как работа эта была впервые напечатана на английском языке и мне пришлось ее перевести. В этой небольшой статье заключался зародыш моих взглядов на происхождение дохода и на то, что доход должен ограничивать собою потребление, а потому и производство. Но уже там были изложены взгляды на желательное направление в развитии земельных богатств, на последствия неограниченной конкуренции, на рост машинного производства, наконец, взгляд на естественные пределы роста народонаселения, которых, по моему мнению, не принял во внимание Мальтус. Но полное развитие мои взгляды получили только в настоящей книге; здесь я показал, как взгляды эти должны быть применены наукой, стоящей на страже общественного благополучия.
Наука об управлении ставит или должна ставить себе целью счастье людей, соединенных в общество. Она ищет средств обеспечить им соответствующее требованиям их природы максимальное благоденствие ипритом обеспечить это благоденствие возможно большему числу людей. Ни одна политическая наука не должна терять из виду этой двоякой цели законодателя. Последний должен стараться обеспечить людям наивысшую степень счастья, какой они могут достигнуть с помощью общественной организации, и наивысшую степень справедливого участия каждого в этом счастье. Законодатель не выполнил бы своей задачи, если бы, стремясь обеспечить всем одинаковую долю наслаждения, он сделал бы невозможным полное и совершенное развитие отдельных выдающихся личностей, если бы он не дал никому возможности подняться над уровнем себе подобных, если бы он никого не выдвинул в качестве образца для человечества, в качестве возможного руководителя в будущих достижениях, которые послужат на общую пользу. Еще хуже была бы разрешена задача законодателя, если бы, задавшись целью создавать лишь таких исключительных личностей, он возвысил некоторое количество людей над всеми их согражданами за счет страданий и деградации последних. Нация, внутри которой никто не страдает, но и никто не пользуется досугом и благосостоянием, достаточным для того, чтобы живо чувствовать и глубоко мыслить, есть нация полуцивилизованная. Это верно даже в том случае, если ее низшим классам обеспечена достаточная возможность достичь благополучия. С другой стороны, если широкие массы нации испытывают постоянные лишения и тяжкую тревогу за свое существование, которые способны согнуть ее волю, развратить ее и расслабить, то такая нация есть нация порабощенная. Это верно даже в том случае, если среди ее высших классов есть люди, достигшие высокой степени благоденствия, люди, все способности которых развиты, все права которых гарантированы, все радости для которых обеспечены.
Если же законодатель заботится о развитии отдельных личностей так же, как и об общем благополучии, если ему удается организовать общество так, что отдельные личности могут достигнуть наивысшего умственного и нравственного совершенства и пользоваться самыми утонченными наслаждениями, а в то же время всем обеспечены защита, образование, нравственное развитие и физическое довольство, он выполнил свою задачу. Несомненно, это-самая прекрасная из задач, которые может перед собой поставить человек, и именно эта благородная задача делает науку законодательства самой возвышенной теорией благодеяния. Наука эта заботится и о нации в целом и об отдельных личностях; она защищает тех, кто вследствие несовершенства наших учреждений не может защитить себя сам, а неравенство, которое она сохраняет, перестает быть несправедливостью, ибо если она, ставит некоторых людей в более благоприятные условия, то, только для того, чтобы сделать из них радетелей об общем благе.
Но политические науки очень часто упускают из виду то одну, то другую сторону этой двоякой цели. Одни, будучи страстными поклонниками равенства, восстают против всех видов различий; чтобы оценить благосостояние нации, они сопоставляют ее богатства, права, просвещенность с долей каждого отдельного индивида, и различие, которое они находят между сильным и слабым, богатым и бедным, праздным и тружеником образованным и невеждой, приводит их к выводу, что лишения последних есть чудовищный порок политического строя. Другие всегда рассматривают цель человеческих стремлений абстрактно и называют свободным только такой строй, в котором, как в античных республиках, существуют гарантия прав и средства к сопротивлению, хотя бы этот строй был основанна рабстве низших классов. Когда они в высших слоях нации встречают развитой ум, глубокую мысль, пытливую философию, блестящую литературу, как это было в дореволюционной Франции, они находят социальный строй высокоцивилизованным, если даже четыре пятых населения не умеют читать и вся провинция погружена в глубокое невежество. Если они встречают огромное накопление богатств, передовое земледелие, процветающую торговлю, мануфактуры, которые беспрерывно производят все продукты промышленности, и государство, владеющее несметными сокровищами как например в Англии, то они называют нацию, обладающую всем этим, богатой. При этом они не обращают внимания на то, что все живущие трудом своих рук, все творцы богатств принуждены ограничиваться самым необходимым, что одна десятая из них ежегодно вынуждена прибегать к общественной благотворительности, что три пятых той нации, которую называют богатой, испытывают еще большие лишения, чем испытывает такая же часть других наций, именуемых бедными.
Соединение людей в политические коллективы произошло и поддерживается в настоящее время только потому, что люди извлекают из этого соединения общую выгоду. Всякое право, возникающее в этих коллективах, основано на общей уверенности их членов, стремящихся к одной цели, что эти выгоды будут достигнуты. Порядок существует потому, что огромное большинство членов коллектива видит в нем гарантию своей безопасности; государство же существует только для того, чтобы именем коллектива осуществлять эту общую выгоду, которой все от него ждут.
Таким образом охраняется неравномерное распределение благ между членами общества, поскольку эта неравномерность служит общей пользе. Дать возможность отдельным личностям достигнуть наиболее выдающегося положения и максимально использовать достижения этих личностей в общих интересах, предохранить в равной мере всех граждан от страданий и не допускать, чтобы кто-нибудь был раздавлен игрой страстей или личных интересов своих сограждан, – все это одинаково относится к области науки об управлении, ибо все это одинаково существенно для блага нации.
Наука об управлении делится на две большие отрасли; эти отрасли соответствуют тем средствам, которые эта наука указывает для достижения всеобщего благоденствия, являющегося ее целью. Человек есть существо разностороннее: он имеет потребности и физические и духовные и основывает свое благополучие на условиях как физического, так и духовного порядка. Духовное счастье человека, поскольку оно может быть создано государством, тесно связано с совершенствованием человека; оно составляет цель высшей политики, которая призвана распространять на все классы нации благотворное влияние свободы, просвещения, добродетелей и надежд. Высшая политика должна научить тому, как создавать государственный порядок, возвышающий и облагораживающий души граждан при помощи свободы; как воспитывать граждан в духе добродетели и просвещения, в духе религии, внушающей надежды на другую жизнь, которая вознаградит за страдания. в этом мире. Высшая политика не должна считаться с интересами человека или класса, а должна стремиться к тому, что может сделать более счастливыми и совершенными всех людей, живущих по ее законам.
Материальное благосостояние людей, поскольку оно зависит от государства, составляет предмет политической экономии. Все те материальные потребности человека, которые ставят его в зависимость от других людей, удовлетворяются при помощи богатства. При помощи богатства покупается право на чужой труд, на чужие услуги; богатство доставляет все, что люди накопили для своего употребления и для своего удовольствия. При его помощи сохраняется наше здоровье, поддерживается наша жизнь, наши дети и старики снабжаются всем необходимым; пища, одежда, жилище благодаря богатству становятся доступными всем. Богатство стало быть представляет все то, что люди могут делать для своего общего материального благосостояния; поэтому наука, указывающая правительству правильную систему управления народным богатством, является важной отраслью науки о счастье народа.
Государство существует в интересах всех подвластных ему людей, поэтому оно всегда должно иметь в виду общую пользу. Подобно тому как при помощи высшей политики оно должно на всех граждан распространять благодетельное влияние свободы, добродетели и просвещения, так при помощи политической экономии оно должно доставить всем возможность пользоваться благами народного богатства. Государство должно стремиться к такому порядку, который обеспечил бы и бедному и богатому довольство, радость и покой, к такому порядку, при котором никто не страдает, не тревожится за свой завтрашний день и каждый имеет возможность собственным трудом обеспечить себе и своей семье пищу, одежду, жилье и все необходимое, для того чтобы жизнь была не бременем, а радостью. Государство не может ставить себе абстрактную цель накоплять богатство; его задача – дать возможность всем гражданам пользоваться тем физическим довольством, которое – доставляет богатство. Носитель общественной власти призван помогать делу провидения – увеличивать сумму счастья на земле. Поэтому он должен поощрять размножение живущих по его законам людей лишь постольку, поскольку он в состоянии увеличить возможность благоденствия для них.
Действительно, богатство и размеры народонаселения не служат (каждое в отдельности) абсолютными показателями благоденствия государства: благоденствие это зависит от их соотношения. Богатство есть благо, если оно несет довольство всем классам; точно так же многочисленность народонаселения представляет преимущество лишь при том условии, если каждый человек уверен, что он своим трудом может обеспечить себе сносную жизнь. Но государство может оставаться бедным, даже, если некоторые лица накопили колоссальные состояния. Если население, как например в Китае, по численности своей превосходит количество средств существования, если оно питается тем, чего не едят даже животные, если ему постоянно угрожает голод, то это многочисленное население не может служить ни предметом зависти, ни признаком могущества: оно составляет бедствие.
Совершенный социальный порядок выгоден и бедняку и богачу. Политическая экономия учит не тому, чтобы разрушить этот порядок, а тому, как улучшать и сохранять его. Благое провидение вложило в человеческую природу и потребности и страдания, ибо они поощряют нас к деятельности и к развитию всех наших сил. Если бы удалось устранить из жизни страдания, мы устранили бы этим также и добродетель. Точно так же, если бы мы могли уничтожить потребности, мы уничтожили бы всякое производство. Стало быть законодатель должен ставить себе целью не равенство положения всех людей, а счастье людей независимо от положения, занимаемого каждым из них. Не дележом имуществ он обеспечит это счастье; таким путем он уничтожил бы лишь трудолюбие, труд является единственным источником богатства, а стимулом для труда служит именно имущественное неравенство, которое труд беспрерывно воссоздает. Наоборот, законодатель достигнет своей цели лишь тем, что гарантирует всякому труду достойное вознаграждение, стимулирует деятельность духа и надежду, предоставит как бедному, так и богатому возможность создать себе обеспеченное существование и научит граждан черпать радость жизни в исполнении своего долга.
Название, которое дал своему бессмертному труду, посвящен ному второй отрасли науки об управлении, Адам Смит – «Исследование о природе и причинах богатства народов» является наиболее точным определением предмета этой отрасли. Название это дает об этом предмете более точное представление, чем принятый теперь термин политическая экономия. Во всяком случае последний термин должен употребляться в современном значении слова «экономия» – слова, которое является, синонимом бережливости, а не в этимологическом смысле, не в смысле «домоводства». В настоящее время экономией называют предусмотрительное и хозяйственное управление имуществом; и в то время как домашней экономией, допуская некоторую тавтологию, называют управление частным богатством, мы называем политической экономией управление народным богатством.
С того момента как люди создали социальные коллективы, у них появились общие имущественные интересы. Одна часть народного достояния с самого зарождения общества предназначалась для удовлетворения общественных нужд. Взимание части дохода и распоряжение этой частью, принадлежащей не отдельным лицам, а всему обществу, сделались предметом особой отрасли государственных наук. Эта отрасль есть наука о финансах.
Частные богатства усложняют жизнь граждан. Их владельцы становятся жертвами алчности и мошенничества, и в силу основного договора, которым объединяются индивидуальные усилия для совместной защиты интересов, они должны пользоваться защитой властей. Права собственности, раздел имущества, способ передачи его – все это представляет важнейшие вопросы гражданского права, а юрисдикция в области распределения национального богатства является одной из важнейших функций законодателя.
Потребность стимулировала производство, а производство на основе опыта создало различные виды богатств. По мере роста просвещения люди начинают размышлять над теми трудовыми процессами, которые служили для удовлетворения их нужд. Они создают научные дисциплины и разрабатывают теории в свете общих законов природы. Земледелие служило для удовлетворения основных нужд человека задолго до того, как оно стало предметом науки. В те времена, когда оно одаряло своими сокровищами жителей древней Греции и Италии, глубокие умы свели все способы увеличения этой части национального богатства в единую систему. Ремесла и мануфактуры зародились в недрах семьи. Промышленники же заимствовали у естественников, физиков и математиков знание свойств различных тел и способов искусственно воссоздавать эти тела, знание мертвых сил, которыми человек может управлять, знание законов динамики. Так городская промышленность, как и сельская, получила свою науку. Торговля, которая учитывает сравнительные потребности и богатство разных народов и является прибыльным приложением капиталов, тоже создала свою науку. Наука эта основана на различных знаниях и предполагает изучение вещей, чисел, людей, законов.
Но, в то время как в каждой области общественного богатства была создана своя теория, общественное богатство в целом теории не имело. Древние рассматривали народное богатство как факт, источником и природой которого они никогда не интересовались. Они предоставляли эти вопросы индивидуальным усилиям тех, кто создавал богатство, и, когда законодателю приходилось ограничивать в каком-нибудь смысле этих творцов богатства, он считал, что имеет дело с личными интересами, и никогда не фиксировал внимания на интересах всего общества. Науки, изучавшие отдельные отрасли народного богатства, не были объединены в одно целое и не представляли собой выводов из положений, добытых общим знанием. Они разрабатывались изолированно, как будто каждая из них существовала на основе собственных принципов. Так например в области налогов финансисты принимали во внимание лишь большее или меньшее сопротивление, которое взимание налогов встречало со стороны плательщиков, равномерность раскладки и правильность поступления налогов, но никогда не вникали в то, каково влияние той или иной ставки на рост или падение народного благосостояния. Юристы усердно занимались вопросами об имущественных гарантиях, о средствах удержать собственность в руках той или другой семьи, о правах, которые они старались целиком сохранить или восстановить; но, измышляя различные ипотеки, различные формы перемены собственника, разные хитроумные различия между владением верховным и зависимым (réel et utile), они никогда не задумывались над тем, способствует ли это увеличению или же уменьшению национального достояния, не думали они также о том, насколько для роста богатства важно, чтобы соблюдались интересы тех, кто эти богатства производит. Агроном всегда рассматривал трудный вопрос о рабском труде с точки зрения интересов хозяина, а не с точки зрения общественных интересов. Сельскохозяйственное, промышленное и торговое законодательство никогда не исходило из интересов наибольшего развития народного богатства. В обширной области римского права, где можно найти столько правильных мыслей и тонкой философии и где законы столь же тщательно мотивированы, сколь точно изложены, мы не встречаем ни одной санкции, основывающейся на каком-нибудь принципе политической экономии. Этот недостаток сохранился в законах вплоть до наших дней. Что касается древних философов, то они скорее старались внушить своим ученикам, что богатство не нужно для счастья. Вместо того чтобы рекомендовать государству законы, способствующие увеличению богатства, они рекомендовали такие законы, которые могли лишь задержать рост богатства1.
1 Сократ у Ксенофонта в «Экономике», т. VI, стр. 442.
Тем не менее греки благодаря своему философскому складу ума ставили себе задачу овладеть всеми человеческими знаниями. Сохранилось несколько сочинений греческих философов по экономическим вопросам. Следует остановить внимание на них хотя бы для того, чтобы отметить, в какой мере принципы создания богатства игнорировались народами, которые, не смотря на это, достигли почти высочайшей степени социального развития и которые создали все, что может сделать жизнь приятной, что может способствовать физическому и умственному развитию человека.
Ксенофонт в своей «Экономике», определив понятие экономии как искусство упорядочить свой дом, заявляет, что словом дом он обозначает все наше имущество, все, что служит для нашего употребления1. К вопросам экономии он подходит скорее как философ, чем как законодатель. Он подчеркивает значение порядка и в распределении вещей и в распределении работ; он интересуется вопросом о формировании характера женщины, которая должна главенствовать в доме; он интересуется тем, как она руководит рабами, и, напоминая, что воспитание рабов сделало их более похожими на животных, чем на людей, рекомендует проявлять в отношении их кротость, награждать их, вводить элемент соревнования в организацию их работ. Затем он сравнивает два рода занятий, являющихся источниками богатства: механические ремесла и земледелие. Он оправдывает презрение, с которым в то время относились к ремеслам, тем, что они расслабляют тело, вредят здоровью, порождают душевную грубость, малодушие. В то же время он яркими красками рисует земледельческий труд источник счастья для всех, кто им занимается, указывает, что с этим занятием связаны сила, мужество, гостеприимство, благородство и все добродетели. Книга эта внушает любовь к прекрасному, честному, мягкую человечность, искреннее и теплое благочестие. Все это делает ее пленительной, но это – не политическая экономия, которая нас интересует.
1 Xenophon, ed. de Gail, in 4°, t. VI, р. 486.
Аристотель посвятил занимающему нас вопросу четыре-пять глав (VIII-XIII) в первой части трактата «De Repuыica». Он дает этой науке название, определяющее ее гораздо лучше, чем наше: хрематистика – наука об образовании богатств. Его определение богатства – изобилие изготовленных вещей, частнохозяйственных и общественных, – весьма правильно1. Не менее правильно изложение происхождения денег. Обладая умом, очень тонким в определениях и различиях, Аристотель дает достаточно точный перечень различных способов приобретения: земледельческий труд, ремесла, ростовщичество. Как и все древние, он отдает серьезное предпочтение земледелию; он отделяет свою хрематистику от политики в собственном смысле слова: предметы, о которых он толкует, являются объектом государственных законов, а не их содержанием.
1 «De, Repuыica, ed. Paris, t. II, р. 304.
На основании этих определений можно было рассчитывать найти уточнение вопроса в его двух книгах «Экономики». Но греческий текст этих книг погиб, остался только сомнительной точности латинский перевод Леонардо Аретино1. Первая книга посвящена лицам, составляющим семью, вторая – вещам. Эта последняя начинается перечислением видов экономического управления: управление царей, сатрапов, городов, частных лиц. Это как будто дает основание ожидать интересных замечаний по вопросу о народном богатстве. Между тем мы далее находим лишь странное перечисление всех уловок, к которым прибегали тираны, правители, свободные города при взимании денег в момент нужды. В наше время нельзя вероятно встретить ни одного вида вымогательства, примера которого нельзя было бы найти в этой книге. Но странно, что Аристотель (или неизвестный автор) излагает эти уловки без плана, вперемежку хорошие и плохие, вплоть до самых злостных и самых экстравагантных, не осуждая и не указывая на опасность этих приемов.
1 [Принадлежность «Экономики» перу Аристотеля считается в настоящее время чрезвычайно сомнительной. По-видимому мы имеем здесь дело о работой компиляторов средних веков, частично опиравшихся на «Политику» Аристотеля.]
Наконец, Платон, объясняя во второй части «Республики» происхождение городов или человеческого общества, развивает свою экономическую систему с такой ясностью и точностью, в которой его не превзошел ни один из учеников Адама Смита. Взаимные интересы, по его мнению, сближают людей между собой и заставляют их объединять свои усилия. Платою показывает, что этот принцип сам по себе должен вести к разделению труда, что каждый делает лучше то, что делает один он и что общая производительность при этом возрастает. Коммерция, по его мнению, представляет результат развития промыслов и земледелия; лучшим поощрением для нее служит свобода. Он отличает эту активную и предприимчивую коммерцию от застывшей рутины лавочника, который ограничивается лишь сбытом товаров, купленных им у крупного торговца. Лишь в результате общественного прогресса создается богатство отдельных лиц, а последние могут предаваться праздности, удовольствиям или научным занятиям только потому, что другие работают. Неравенство в распределении благ, извращение правосудия, растущие потребности соперничающих городов все это приводит его к выводу, что в государстве должна существовать особая группа людей, которая, выполняя функцию охраны, содержится за счет остального населения и участвует в его работе1.
1 Divi Platonis de Repuыjca, lib, II, р. 369, et seq., ed. fol., 1578, Henrici Stephani.
Не без удивления слушаешь философа, который в своей «Республике», с одной стороны, хочет установить общность имущества и жен, по крайней мере для персонала охраны, и который, с другой стороны, так правильно анализирует происхождение денежной прибыли и образование общества. Древние поддавались порою влиянию своего живого воображения и слишком склонны были подменять спекулятивными теориями уроки опыта, которого им не хватало. Но они во всяком случае никогда не упускали из виду, что богатство ценно лишь постольку, по скольку содействует национальному благу, и именно потому, что они никогда не рассматривали его абстрактно, их точка зрения часто бывала правильнее нашей.
Римляне оставили несколько книг по экономии сельского хозяйства и ни одной по интересующим нас вопросам.
Однако личные интересы не позволяют отложить созидание богатства до тех пор, пока философы создадут теорию богатства; остатки античной цивилизации греков и римлян, существующие и поныне, свидетельствуют, что богатство нации может достичь самой высокой степени и тогда, когда еще не разработана наука, обучающая ускорять рост богатства.
Римляне и греки, достигшие вершин культуры, даже и не помышляли о том, что проблемы политической экономии могут стать предметом особой науки. Между тем они проявляли глубину своего ума в самых разнообразных областях. Они стремились дать себе отчет во всем, что наблюдали, и, обладая большим досугом, использовали его для изучения науки об управлении, которую довели во многих отношениях до высокой степени совершенства. Поэтому нельзя было и ожидать, чтобы политическая экономия зародилась в средние века, когда люди едва разрешали себе какое-нибудь открытие на пути, не проложенном древними, и когда они как будто лишились способности обобщать идеи. Действительно, нужды государства и бедствия народов только в более близкое к нам время обратили внимание ученых на вопрос о народном богатстве.
Значительные перемены, происшедшие в политической жизни Европы в XVI в., почти повсюду привели к ограничению гражданской свободы, к подчинению мелких государств, к нарушению привилегий городов и провинций, к переходу права распоряжаться народным достоянием к небольшому числу государей, абсолютно чуждых интересам труда, создающего и сохраняющего богатство. Вплоть до царствования Карла V половина Европы находилась под властью феодализма и не впала ни свободы, ни просвещения. В другой же половине, где благосостояние достигло уже высокой степени и где с каждым днем росли сельское хозяйство, промышленность и торговля, правили люди, которые изучили экономию в своей частной жизни и, создавая собственное состояние, научились понимать, что нужно государству. Будучи вождями свободного народа и ответственными перед ним, они руководились в своей деятельности не личным самолюбием, а общими интересами. В XV в. богатство и кредит можно было наблюдать только в итальянских республиках, в Ганзейском союзе, в имперских городах Германии, в вольных городах Бельгии и Испании, а может быть, и в некоторых городах Франции и Англии, пользовавшихся большими муниципальными привилегиями. Магистратура этих городов состояла из людей, воспитанных в деловой обстановке; не устанавливая принципов политической экономии, они чувствовали и по опыту знали, что может быть полезно и что вредно их согражданам.
Ожесточенные войны, начавшиеся в начале XVI в., нарушили равновесие Европы и привели к абсолютизму нескольких всемогущих монархов, которые поделили между собой цивилизованный мир. Карл V объединил под своей властью страны, дотоле известные своей промышленностью и богатством, – Испанию, почти всю Италию, Фландрию и Германию. Но он объединил их лишь после того, как разорил их, а его администрация, подавившая свободу этих стран, мешала им восстанавливать свое экономическое могущество.
Абсолютные монархи так же мало управляют сами, как и ограниченные. Они передают власть министрам. При этом министрами они назначают не тех, кого выдвигает доверие народа, а людей, на которых, как им кажется, останавливается их собственный выбор. Назначая министров, они руководятся другими соображениями, чем либеральные правительства. Лучшей рекомендацией в их главах служит высокое положение их доверенных, которое позволяет последним жить в благородной праздности или во всяком случае в полном незнании домашней экономии. Министры Карла V, сколь талантливы они ни были в области дипломатии или интриг, все одинаково были невежественны в финансовых вопросах. Они расстроили государственные финансы, разрушили сельское хозяйство, промышленность и торговлю от края до края обширной Австрийской монархии. Они дали населению почувствовать разницу, которая в действительности существует между их невежеством и практическими знаниями республиканской магистратуры.
И Карл V, и его соперник Франциск I, а также Генрих VIII стремившийся установить равновесие1 между ними, втягивались в расходы, превосходившие их средства. Амбиция их наследников и упорство австрийского дома, продолжавшего в течение почти столетия вести разрушительные войны, без конца увеличивали расходы, несмотря на народную нужду. Но чем более умножались страдания, тем более лучшие из министров чувствовали себя обязанными взять на себя защиту бедняков. Истоки политической экономии – в науке о финансах: порядок обратный тому, в котором естественно развиваются идеи. Философы хотели оградить народ от грабежа со стороны абсолютизма. Они понимали, что государей можно заставить себя слушать не путем рассуждений об идее справедливости или долга, а лишь апеллируя к их собственным насущным интересам. Они старались наглядно показать природу и источники народного богатства, чтобы научить пользоваться им, не разрушая его.
1 [Карл V Габсбург (1500-1558) – король испанский и император Священной римской империи. Сосредоточил в своих руках громадные территории. Под его управлением оказались Испания с колониями. Нидерланды, австрийские, итальянские и германские земли. Был избран императором при содействии банкирского дома Фуггеров. Вел многолетнюю войну с французским королем Франциском I (1515-1547), выступавшим в союзе с римским папой, итальянской лигой и турками. В 1556 г. Карл отказался от престола, после чего его империя была поделена между его сыном Филиппом II (Испания с колониями, Италия), и братом Фердинандом (австрийские и германские земли). Генрих VIII (1509-1547) – английский король, при котором Англия окончательно откололась от католической церкви.]
В XVI и XVII вв. в Европе было слишком мало свободы, для того чтобы первые ученые в области политической экономии могли представить плоды своих исследований публике. Тайна, окружавшая область финансов, была слишком велика, для того чтобы люди, не причастные к делам, могли узнать факты, из которых они могли бы сделать обобщения. Поэтому изучение политической экономии началось лишь в правительственных сферах когда по счастливой случайности государи поставили во главе своих финансов людей, сочетавших честность с преданностью общественному благу.
Два великих министра Франции-Сюлли1 при Генрихе IV и Нольбер2 при Людовике ХIV – первые внесли некоторую ясность в дело, которое до тех пор считалось государственной тайной и таинственность которого порождала чудовищные заблуждения. Несмотря на их гениальность и могущество, для них оказалась непосильной задача ввести в финансы порядок, ясность и некоторое единообразие. Но и тот и другой не только боролись с ужасающим воровством откупщиков и не только установили некоторые гарантии для частного имущества, но и разглядели истинные источники народного благоденствия и стали искать средства, чтобы сделать эти источники более обильными. Сюлли особенно покровительствовал сельскому хозяйству и повторял, что пашня и пастбище – две кормилицы государства. Кольбер, который, как уверяют, происходил из семьи торговца сукнами (он скрывал свое происхождение из-за суетности двора Людовика XIV), особенно стремился к развитию торговли и промышленности. Он организовал торговые совещания и очень интересовался суждениями торговцев. Оба министра занимались устройством дорог и каналов для облегчения обмена, оба поощряли предприимчивость и относились с уважением к промысловой деятельности, являвшейся источником изобилия в стране.
1 [Максимилиан де Бетюн герцог Сюлли (1560-1641) – министр финансов французского короля Генриха IV. Несколько упорядочил финансы Франции, содействовал облегчению тягот сельского хозяйства, разрешил вывоз хлеба. Своим учением о деньгах как источнике и единственной форме богатства близок и меркантилистам. Однако Сюлли выпячивал значение сельского хозяйства, что сближает его и с физиократами XVIII в.]
2 [Жан-Батист Кольбер (1619-1683) – министр Людовика XIV. Один из первых французских меркантилистов, по имени которого французский меркантилизм нередко именуется кольбертизмом. Осуществлял усиленное покровительство отечественной промышленности путем введения высоких ввозных пошлин, запрещения вывоза сырья, насаждения новых отраслей промышленности и регламентации промышленности. Развивал французское мореплавание, пути сообщения внутри страны, создавал компании для заморской торговли. Усиленно стремился к активному торговому балансу.]
Даже позднейший из этих двух министров – Кольбер – действовал задолго до тех ученых, которые стали рассматривать политическую экономию как науку и которые систематизировали ее. Тем не менее он придерживался определенной системы взглядов в вопросах национального богатства; она была необходима ему, чтобы создать единство действий и ясность целей. Система эта вероятно была внушена ему торговцами, которые были его советчиками. Ее называют меркантилизмом, а иногда кольбертизмом, не потому, что Кольбер является ее автором, не потому, что он развил ее в каком-нибудь труде, а потому, что он самый замечательный из всех ее сторонников, что при всех ошибках этой теории он сделал из нее в высшей степени полезное орудие, что, наконец, среди многочисленных писателей, излагавших те же мнения, ни один не обнаружил даже такой доли таланта, чтобы сохранить свое имя в памяти читателей1.
1 Меркантильная система развита в различных сочинениях: у Шарля Давенана, 1699, 1700; у Мелона «Essai politique sur le Commerce», 1734; у Джемса Стюарта «Inquiry into the Principes of political oeconomy», 4 тома, Лондон 1763, и у Антонио Дженовези «Lezzioni di Commercio, ossia d 'Economia civile», 2 тома, Милан 1768.
Между тем было бы совершенно правильно отделить имя Кольбера от меркантилизма. Меркантилизм был создан торговцами в стране, где они были подданными, а не гражданами, где их отстраняли от общественных дел, обращаясь к ним лишь за советами, и где их вынуждали заниматься лишь собственными делами, а о чужих делах высказывать лишь суждения. Эта система признана была министрами всех абсолютистских правительств, которые давали себе труд размышлять о финансовых делах. Кольбер же был причастен к этой системе лишь в том смысле, что он следовал ей, не вводя в нее никаких изменений.
Государства, которые долго относились к торговле с горделивым презрением, признали, наконец, что она является одним из наиболее обильных источников народного богатства. Не все крупные состояния в той или другой стране принадлежали купцам, но когда король испытывал нужду, когда ему нужно было сразу добыть значительную сумму денег, одни лишь купцы могли его выручить. Земельные собственники получали зачастую огромные доходы, фабриканты занимали громадное количество рабочих, но и те и другие располагали только своей рентой, своей ежегодной продукцией. Одни торговцы могли в случае нужды предложить королю все свое состояние. Ввиду того что их капитал вложен был в товары, готовые к потреблению и предназначенные для непосредственных нужд рынка, на который они транспортировались, торговцы могли их продать в любой момент и реализовать необходимые суммы с меньшей потерей, чем кто-либо другой. Торговцы владели стало быть средством заставить себя слушать, так как они в некотором смысле располагали всеми деньгами страны и в то же время были почти независимы от власти; они чаще других могли уберечь свое состояние от посягательств правительств, оставляя его неизвестным, и в любой момент могли увезти его с собой за границу.
Государства охотно допустили бы повышение торговой прибыли, для того чтобы делить ее с торговцами. Они полагали, что для этого необходимо только придти к соглашению, и предложили торговцам государственную поддержку, а так как выгоды торговцев заключаются в том, чтобы купить дешево и продать дорого, правительства полагали, что они окажут действительную. поддержку торговле, если дадут возможность продавать дороже и покупать дешевле. Торговцы, с которыми правительства совещались, жадно ухватились за эти предложения. Так возникла меркантильная система. Антонио дe Лейва, Фердинанд де Гонзаг, герцог Толедский – все эти жадные вице-короли Карла V и его преемников, изобретшие столько монополий, не имели других представлений о политической экономии. Но когда возникла необходимость свести это методическое ограбление потребителей в систему, когда вопросы эти были вынесены на совещания – Кольбер обратился за советом к корпорациям, – когда в этом вопросе разобралась публика, понадобилось искать более почтенную основу для этих сделок. Пришлось посчитаться не только с выгодой финансистов и торговцев, но и с интересами нации: эгоистические расчеты не могут выдвигаться при дневном свете, и первейшее благодеяние гласности заключается в том, что при ней умолкает порок.
Меркантильная система приняла тогда более благовидную форму. Это конечно было необходимо, ибо она вовлекла в торговую и финансовую сферу множество деловых людей. Богатством, говорят эти первые экономисты, являются деньги. Эти два слова стали синонимами в общем употреблении; никому не пришло в голову подвергнуть сомнению идентичность богатства и денег. Деньги, говорят эти новые экономисты, господствуют над человеческим трудом и всеми продуктами труда; деньги создают продукты, ибо служат платой за производство; деньгами поддерживается промышленность в стране, им каждый человек обязан существованием и сохранением жизни. Особенно необходимы деньги в международных отношениях; деньги обеспечивают силу армии и успех войны; народ, обладающий деньгами, господствует над тем народом, у которого их нет. Политическая экономия должна стало быть ставить себе задачей обеспечить нацию большим количеством денег. Но количество золота, которым обладает государство, может быть увеличено лишь новой добычей из недр или ввозом золота извне. Нужно стало быть или усердно разрабатывать россыпи, если они есть, или приобретать посредством внешней торговли то золото, которое извлекли из земли другие народы.
В действительности, прибавляют авторы системы, весь внутренний обмен, все продажи, которые совершают например англичане в пределах своей страны, не увеличивают ни на грош количества денег, обращающихся в Англии; вследствие этого прибыль, которая получается от внутренней торговли и производства на внутренний рынок, является иллюзорной прибылью. Частные лица сильно обогащаются, но за счет других, которые разоряются. То, что выгадывает один, теряет другой, и нация, располагающая после всех сделок прежним количеством золота, не делается в результате этих сделок ни богаче, ни беднее, каковы бы ни были активность одних, тунеядство или расточительность других.
Внешняя же торговля приводит к совершенно иным результатам. Так как все внешние торговые сделки производятся на деньги, то естественно, что деньги при этом вывозятся из страны или ввозятся в страну. В интересах обогащения нации и увеличения ее золотой наличности необходимо внешнюю торговлю регулировать таким образом, чтобы товаров, много вывозилось и мало ввозилось. Если довести систему до крайности, то это означало бы всегда продавать и никогда не покупать. Но так как такого рода запрет покупать уничтожил бы всякую торговлю, авторы этой системы довольствовались требованием, чтобы нация производила только такого рода обменные операции, которые дают в результате денежный остаток. Каждый торговец, говорят они, входя с кем-либо в торговые сношения, выясняет в конце года, больше ли он продал или купил, является ли он кредитором или дебитором по счету, который сальдируется в деньгах. Точно так же нация, подсчитывая все свои сделки с каждой другой нацией и всеми вместе, является каждый год кредитором или дебитором в торговом балансе, который должен сальдироваться в деньгах. Если она платит – она постепенно беднеет, если получает – она беспрестанно обогащается.
Необходимое следствие этой теории заключалось в том, чтобы постоянно оказывать государственное покровительство экспорту и в то же время повседневно следить, чтобы промышленность развивалась в направлении, выгодном для государства, а не для частных лиц. Торговец, обогащающийся от внутренней торговли, не увеличивает этим богатства своей страны. Наоборот, он разоряет ее, заставляя покупать товары за границей. Если же он, напротив, разоряется сам, продавая национальные товары иностранцам, он приносит выгоду стране тем, что ввозит в нее деньги. Все должно быть строго регламентировано, чтобы вытеснить частную инициативу, которой, как полагали нельзя доверять. Промышленность заставляли беспрерывно вывозить товары, границы строго охранялись, чтобы воспрепятствовать ввозу или удержать золото, которое попытались бы увезти.
Авторы этой системы заявляли далее, что, для того чтобы извлечь много денег из-за границы, надо вывозить не сырье, а товары национального производства, более ценные, чем сырье, что городская промышленность удваивает, а иногда удесятеряет цену сельскохозяйственных продуктов, что следует поэтому поощрять именно промышленность и что власть должна препятствовать вывозу сырья, которое, будучи обработано в национальных предприятиях, могло бы приобрести гораздо бóльшую стоимость. Регламентация, которую рекомендовала меркантильная система, включала стало быть еще одну меру: запрещение вывоза сырья, поощрение вывоза обработанных продуктов. Из внимания к выгодам экспортеров придумывались всевозможные комбинации, чтобы дать им возможность купить дешево и продать дорого, даже если это связано было с очевидными потерями для других классов населения.
В настоящее время в литературе меркантильная система никем открыто не поддерживается, но она оставила глубокий след в умах всех людей, причастных к власти. В силу предрассудка и путаницы в словах она еще и сейчас оказывает влияние на тех, кто боится связывать себя абстрактными теориями. Большинство регламентов, которым подчинены народы, является и в настоящее время не чем иным, как применением этой системы, и торговый баланс не существует более ни для кого кроме тех, кто практически является его приверженцем. Впрочем некоторые еще упорно его вычисляют. Не маловажной задачей является отыскать корень этих широко распространенных идей и показать людям, придерживающимся известного принципа, что принцип этот является лишь выводом из другого принципа, еще не исследованного.
В течение века система меркантилизма всюду признавалась правительствами, всюду торговцы и торговые палаты настаивали на ее применении, всюду ее излагали в печати так, как будто правильность ее была вполне очевидной. Никто не давал себе труда найти для ее обоснования какие бы то ни было новые доводы. Но во второй половине XVIII в. доктор Кенэ противопоставил этой системе свою «Экономическую таблицу», которую затем комментировали Мирабо и аббат де Ривьер, развил Дюпон де Немур, анализировал Тюрго и признала возникшая во Франции многочисленная школа экономистов. Школа эта приобрела сторонников и в Италии. Она выпустила по занимающим нас вопросам больше работ, чем все другие. Между тем она восприняла принципы доктора Кенэ с таким слепым доверием, осталась им так верна, что с трудом можно усмотреть какие-либо разногласия между ее представителями или какое-нибудь движение вперед1.
1 François Quesnay, Таыеаu économique et Maximes générales du gоuvernement économique, Versailles 1758; Mirabeau, L'Ami des hommes, Paris 1759; Mersier de la Rivière, L'Ordre naturel et essentiel des sociélés politiques, Paris 1767; Dupont de Nemours, Physiocratie, Paris 1768.
Кенэ стало быть создал вторую школу в политической экономии, которую называют школой физиократов, а чаще земледельческой школой или школой экономистов. Он прежде всего пытался определить, в чем заключается богатство, ибо золото и серебро казались ему только знаками, средством обмена между людьми и ценой всех товаров; он вовсе не считал, что обилие золота и серебра означает благоденствие нации. Он стал изучать различные классы общества, в руках которых накопляются богатства. Он искал людей, которые являются носителями творческой силы и создают богатство, переходящее затем к другим. Первый из этих классов занимается, как ему казалось, лишь обменом, перемещением стоимостей, а не созданием их.
Купец, который везет с одного материка на другой продукты обоих полушарий и который, вернувшись на родину и продав свой груз, становится обладателем суммы, вдвое большей, чем та, с которой он начал свой рейс, такой купец, по мнению доктора Кенэ, совершает все же только обмен. Он продал в колониях европейские ткани дороже, чем за них заплатил, но они действительно стоят больше: он должен выручить кроме покупной цены стоимость своего времени, своих хлопот, содержания своего и своих служащих во время пути. Выручка его превышает продажную цену хлопка и сахара, которые он привез в Европу; прибыль, оставшаяся после поездки, является плодом его экономии и деловитости. Заработок, который ему предоставил потребитель за труды, понесенные им во время пути, значительнее, чем истраченная им на себя сумма. Это, так сказать, в природе заработной платы быть истраченной целиком тем лицом, которое ее получает. Если бы купец целиком потратил свой заработок, он трудами всей своей жизни ничего не прибавил бы к национальному богатству. Стоимость ввезенных купцом товаров равняется стоимости товаров, вывезенных им, плюс заработок его самого и всех, кто с ним был занят в его торговых операциях.
На основании этого рассуждения французский исследователь дал вывозной торговле название commerce d'économie, которое за ней и сохранилось. Она призвана, говорит он, не удовлетворять насущные потребности нации, которая ее ведет, а только служить удобствам обеих торгующих наций. Первая не извлекает никакой выгоды кроме вознаграждения за труд [salaire] и может обогащаться лишь за счет экономии, которую делает на этом вознаграждении.
Переходя к вопросу о мануфактурной промышленности, доктор Кенэ, рассматривает ее тоже только как обменную деятельность. Но предметами обмена в данном случае являются не две наличные стоимости, а стоимость наличная и будущая. Товары, произведенные ремесленником, являются, по мнению Кенэ, эквивалентом его накопленной заработной платы. Пока он работал, он потреблял продукты земледелия; другие продукты земледелия были объектом его работы. Цена холста, который выделал ткач, должна включать, во-первых, цену льна или пеньки, из которых он соткан, затем цену хлеба и мяса, которые ткач потреблял, пока прял и ткал. Вещь, произведенная им, представляет лишь сумму этих различных накопленных стоимостей.
Наконец, французский экономист высказывается и относительно сельского хозяйства. По его мнению, земледелец находится в том же положении, что купец и ремесленник. Как и последний, он производит обмен настоящего на будущее. Жатва, собираемая им, представляет накопленную стоимость его труда. Он должен выручить плату за свой труд, на которую он имеет право, так же как ремесленник и купец, ибо это тоже компенсация за земледельческие продукты, которые он потреблял, пока производил новые. Но после вычета этой суммы – платы за работу – остается еще чистая прибыль, которой не получается ни в промышленности, ни в торговле: то, что земледелец платит землевладельцу за пользование землей.
Доход землевладельца, по мнению Кенэ, совершенно отличен по своей природе от всех других видов прибыли. Это не reprises, употребляя выражение, которым он пользовался, чтобы обозначить возмещение сумм, авансируемых работающими, это и не заработная плата и не результат обмена. Это – цена стихийной, спонтанной работы земли, плод благодетельной силы природы. И так как только один этот доход не представляет собою стоимостей, существовавших уже ранее, то он и должен являться источником всех других доходов. Исследуя стоимость всех созданных вещей во всех их видоизменениях, Кенэ считал первоисточником их продукты земледелия. Земледелец, ремесленник, купец потребляют эти продукты как заработную плату и воспроизводят их в других формах. Один лишь землевладелец получает их из непосредственного источника, из рук природы, и ими он платит за работу всем своим соотечественникам, которые работают только на него.
Эта теория была в своей основе противоположна теории меркантилистов. Экономисты отрицали теорию торгового баланса, которой их антагонисты придавали столь важное значение. Постоянный приток денег извне они считали невозможным и не видели в нем выгоды, если бы даже он был возможен. Они отрицали, что излюбленные меркантилистами ремесленники и купцы способны что-либо производить. Они делили нацию на три крупных класса: землевладельцев, единственных распорядителей национального достояния, земледельцев, единственных производительных работников, создающих этот доход, и стерильный класс, представители которого никакого дохода не создают. К этому третьему классу они относили не только государственных чиновников, поддерживающих порядок и безопасность, но также купцов и рабочих.
Не менее различны, чем принципы этих двух школ, были также и те советы, которые обе школы давали правительству. В то время как меркантилисты требовали вмешательства власти во все решительно стороны хозяйственной деятельности, экономисты постоянно повторяли: laissez faire, laissez passer. Считая, что общественный интерес состоит из сумм личных интересов, экономисты полагали, что личный интерес каждого индивида приведет его вернее, чем государственное вмешательство, к соблюдению общих интересов, частью которых является его личный интерес.
Видя в землевладельцах хозяев, которые оказывают у своих очагов гостеприимство всей нации, распорядителей всех богатств, хозяев жизни всех своих сограждан, экономисты считали их хозяевами и, в политической области, единственными властителями государства. Принципы экономистов привели их к признанию абсолютной аристократии, но они приспособили эти принципы к монархизму, при котором родились. Обязанности, лежащие на земельных собственниках и на общественной власти, одинаковы, и распоряжение всей социальной властью должно было, по их мнению, находиться в руках землевладельцев.
В области финансов экономисты, смешивая все виды доходов и сводя их к доходу, который ежегодно дает своим собственникам земля, полагали, что все налоги, какого бы характера они ни были, покрываются в конечном счете землевладельцами. Они считали поэтому, что фиск должен взимать единый налог и притом непосредственно с тех, кто в конечном счете все равно его уплачивает. Этот единый налог должен иметь своим основанием земельный доход. Всякий другой способ взимания налогов лишь обходится дороже тому самому земельному собственнику, который все равно его уплачивает, и является излишним стеснением для тех, кто налог авансирует.
В области управления экономисты придерживались того взгляда, что государство должно стремиться гарантировать первому классу – земельным собственникам – безраздельное пользование землей и возможность мирно наслаждаться ее плодами, второму классу – земледельцам – их заработную плату и возмещение их годовых расходов, третьему же классу, подчиненному, и которому относятся лица, занятые в промышленности и торговле, ремесленники и рабочие, должны быть гарантированы права, которые экономисты обозначали тремя словами: свобода, привилегии и конкуренция.
В области внешней торговли экономисты выдвинули следующие принципы:
никогда не следует запрещать вывоза какого бы то ни было национального продукта или товара;
не следует запрещать ввоза какого бы то ни было иностранного продукта или товара;
никогда не следует облагать пошлиной вывозимые продукты и товары;
никогда не следует облагать пошлиной ввозимые из-за границы продукты и товары;
не следует в портах и на рынках устанавливать какую бы то ни было разницу между иностранными и национальными купцами.
Система экономистов вызвала очень большое брожение во Франции. Ее правительство тогда разрешало только заниматься общественными делами, но не знать их. Обсуждение теории было достаточно свободно, но ни один факт, ни один документ, которыми располагало правительство, не должны были становиться известными публике. В системе экономистов можно видеть следы их вынужденной неосведомленности в отношении фактов, на которых им следовало бы строить свои теории – интересные, но мало обоснованные. Во всяком случае общество было увлечено этой теорией, ибо впервые заинтересовалось благодаря ей собственными делами. Но в то же время в свободной стране, где народ имеет право знать свои дела, возникла другая теория, не менее глубокая, но более богатая фактами и наблюдениями, теория, которая после короткой борьбы отодвинула первые две на задний план, ибо истина всегда торжествует над заблуждениями, даже самыми блестящими.
Основатель третьей школы политической экономии Адам Смит не пытался, как его предшественники, создать априорную теорию, с тем чтобы потом пристегнуть к ней факты. Он считал, что наука об управлении есть экспериментальная наука, что она может основываться только на истории различных народов и что выводить принципы можно только из основательного изучения фактов. Его бессмертный труд «О богатстве народов», который он выпустил в 1776 г. и которому предшествовали «Лекции по политической, экoнoмии», является действительно результатом философского изучения истории человечества. Лишь после анализа экономических революций прошедшей эпохи автор устанавливает общие законы роста богатства и впервые излагает их.
Одинаково отбросив обе односторонние системы, из которых одна видела источник богатства лишь в торговле, а другая лишь в земледелии, Адам Смит искал источник богатства в труде. Всякий труд, который создает что-нибудь, имеющее меновую стоимость, он считает производительным трудом совершается ли этот труд на полях или в городе, создает ли он становящийся частью богатства новый предмет обмена или же лишь увеличивает стоимость уже существовавшего предмета. Как труд в его глазах является единственным творцом богатства, так бережливость является единственным способом накопления богатства. Бережливость создает капиталы для применения нового труда. При этом под словом капитал он разумел не только золото и серебро, как меркантилисты, но и всякое богатство, накопленное человеческим трудом и употребляемое его владельцем с известной выгодой.
Национальное богатство составляют, по мнению Смита, земля, которую оплодотворяет человеческий труд и которая не только полностью компенсирует этот труд, но и приносит своему владельцу чистый доход – арендную плату, названную им рентой, далее – капиталы, которые, будучи употреблены в промышленности, делают ее прибыльной, так что оборот капиталов создает для их владельцев второй вид дохода, который Смит назвал прибылью, и, наконец, труд – источник третьего вида дохода, названного Смитом заработной платой.
Адам Смит не только признавал, что всякий вид труда служит ко всеобщей пользе и способствует росту богатства, но и выдвинул принцип, что общество через посредство тех, кто согласен оплачивать труд, предъявляет требование на такой труд, в котором наиболее нуждается, что отношение между спросом и предложением труда является единственным мерилом потребности в нем, которому можно довериться, и что власть могла бы с полной уверенностью положиться на силу личного интереса в области промышленности.
Смит утверждал, что труд, на который существует наибольший спрос, наиболее соответствует общим потребностям и поэтому лучше всего оплачивается и лучше выполняется. По мере накопления богатств, роста капиталов и рабочей силы в стране, по мнению Смита, нация направляет свою активность на земледелие, внутреннюю торговлю, обрабатывающую промышленность, работающую на внутренний рывок, внешнюю торговлю, промышленность, работающую на внешний рынок, и, наконец транспортную промышленность. Смит утверждал, что рыночный спрос всегда определяет передвижение капиталов и рабочих рук из одной отрасли, которая сокращается, в другую, более доходную. Он не требовал от правительства других форм покровительства земледелию или торговле кроме полной свободы. Конкуренцию он считал основой роста богатства1.
1 Доктрина Адама Смита изложена в его собственном труде («Исследование о природе и причинах богатства народов») An lnqury into the nature and causes of the wealth of nations в трех томах. Traité d'économie politique Ж.-Б. Сея, 2 тома, Париж; Cours d'économie politique, ou Exposition des principes qui déterminent lapгospérité des nations Генриха Шторха, 6 томов, Петербург 1815. Наконец, работу, которую я выпустил пятнадцать лет назад, De la richesse commerciale, 2 тома, Женева 1803.
Было бы излишне детально излагать в этой главе систему, развитию и дополнению которой посвящена вся наша книга. Доктрина Адама Смита есть наша доктрина, факел, который его гений вознес над наукой, указал правильный путь всем его последователям. Всеми успехами, которые мы с тех пор сделали, мы обязаны Смиту. Пустым тщеславием было бы указывать на пункты, в которых мысль его не была еще вполне ясной, ибо ему мы обязаны всем, даже позднейшим открытием истин, которые самому Смиту не были еще известны.
После того как мы выразили наше глубокое восхищение перед этим творческим гением, нашу живую признательность за знания, которыми мы обязаны только ему, несомненно покажется неожиданным, что из доктрины, которую мы заимствовали у Смита, мы делаем выводы, часто диаметрально противоположные тем, которые делал он сам. Мы надеемся, что путем сопоставления его принципов с опытом полустолетия, в течение которого его теория применялась на практике, мы сумеем показать, что во многих случаях из теории этой следовало сделать совсем другие выводы.
Мы вместе с Адамом Смитом считаем, что труд есть единственный источник богатства, а экономия – единственное средство накопить его, но мы добавляем, что потребление есть единственная цель накопления и что рост народного богатства можно считать фактом только тогда, когда возрастает сумма довольства в стране.
Адам Смит, исследуя лишь богатство и видя, что каждый владелец богатства заинтересован в его росте, заключил, что лучшее средство способствовать этому росту – предоставить общество свободной игре индивидуальных интересов. Он говорил правительству: сумма частных богатств составляет богатство нации, нет такого богача, который не стремился бы сделаться богаче; предоставьте ему это, – тем, что он сделается богаче сам, он увеличит богатство нации.
Мы исследовали вопрос об отношении между богатством и размерами населения, которому оно должно обеспечить жизнь и счастье, и думаем, что нация не делается богаче только от того, что возросли ее капиталы. Она становится богаче, если ее капиталы возрастая распространяют и большее довольство среди населения, которому капиталы эти обеспечивают жизнь. Несомненно, что двадцать миллионов человек, располагая шестьюстами миллионов дохода, будут беднее, чем десять миллионов человек с четырьмястами миллионов. Мы видели, что богачи могут увеличивать свои богатства как путем расширения производства, так и тем, что забирают себе большую часть того, что раньше оставлялось беднякам. Для того чтобы это распределение было урегулировано, для того чтобы оно было справедливым, мы почти всегда призываем то самое вмешательство правительства, которое Адам Смит отвергал. Мы считаем, что правительство должно быть защитником слабого против сильного; защитником того, кто не может защищать себя сам, представителем постоянных и осознанных интересов всего общества против временных, но горячо отстаиваемых интересов отдельных лиц.
Нам казалось, что опыт оправдал новое понимание старой системы. Авторитет Адама Смита далеко не во всех областях экономического законодательства способствовал проведению реформ, но основной принцип – свободная и универсальная конкуренция – получил большое распространение во всех цивилизованных странах. Применение этого принципа способствовало огромному росту промышленности, но очень часто оно влекло за собой жесточайшие страдания для некоторых классов населения. Мы убедились на опыте, как необходимо то вмешательство власти, на котором мы настаиваем в теории. Оно нужно, для того чтобы людей не приносили в жертву росту богатства, не дающего им самим никакой выгоды. Только власть может стать выше материальных стимулов к расширению производства, которыми руководствуются отдельные лица, и противопоставить им соображения роста всеобщего довольства и достатка. Это должно быть целью всех наций1.
1 Некоторые другие авторы раньше нас отметили, что опыт не целиком подтверждает доктрину Адама Смита: например один из наиболее замечательных его последователей, М. Ганиль, совершенно отрекся от учения, которое раньше исповедовал. Адам Смит, считая, что наука основывается исключительно на выкладках ума, допускал в этом пункте, преувеличение она во многих отношениях соприкасается с областью чувств и воображения, которые нельзя вычислить. Однако верно и то, что М. Ганиль, став на путь других выкладок, основания которых весьма сомнительны, еще больше отошел от цели науки.
Мы считаем долгом заранее предупредить читателя относительно этой значительной разницы в выводах. В то же время мы отказываемся делать из этих разногласий предмет спора. Мы не станем оспаривать те мнения Адама Смита, которых мы не разделяем, не станем также отмечать тех пунктов, в которых мы расходимся и с ним и с многочисленными писателями, толкующими учение Смита. Принципы политической науки должны составлять одно целое и вытекать одни из других. Мы их излагаем в их естественной последовательности, не стремясь выделять то, что принадлежит нам, из того, что принадлежит нашим предшественникам. Если окажется, что в нашем изложении принципы действительно обосновывают одни другие и составляют связное целое, мы будем считать свою цель достигнутой, ибо мы не претендуем на то, чтобы создать новую школу, отличную от школы нашего учителя, а хотим лишь показать, какие изменения, опыт заставляет нас внести в его учение.
Мы разбиваем все изложение на шесть отдельных пунктов, которые, как нам кажется, обнимают всю науку об управлении со стороны его отношения к физическому благополучию подданных: 1) образование и рост богатства, 2) земельное богатство, 3) коммерческое богатство, 4) деньги, 5) налоги, 6) население. Каждый из этих вопросов составляет тему отдельной части. Вопросы земельного богатства и населения не были предметом специальных исследований Адама Смита.
Ученики Адама Смита в Англии даже в наши дни идут противоположным путем. Таким образом они отклонились от его учения и еще больше как будто от его манеры искать истину. Адам Смит видел в политической экономии опытную науку, он старался изучить в окружающей общественной жизни каждый факт, старался учитывать все разнообразия обстоятельств, с которыми сталкивался, а также различные последствия этих обстоятельств, которые могли быть использованы в интересах народного благосостояния. Критикуя его сейчас, мы позволили себе заметить, что он не всегда оставался верен этому синтетическому способу мышления, не всегда имел в виду ту основную цель, которую себе ставил: соотношение между богатством и народонаселением или количеством довольства всей нации. Новые ученики А. Смита в Англии бросились в абстракции, забывая о человеке, которому принадлежит все богатство и который должен им наслаждаться. В их разработке наука носит столь спекулятивный характер, что кажется оторванной от всякой практики. Можно, казалось бы, думать, что, освобождая теорию от всяких привходящих обстоятельств, делаешь ее более ясной и доступной. Вышло однако наоборот: новые английские экономисты пишут очень туманно и непонятно, и наш разум не приемлет абстракций, которых они от нас требуют. Это само по себе является предостерегающим указанием на то, что, пытаясь в общественных науках, где все связано, брать какой-либо принцип изолированно от всего остального, мы удаляемся от истины, а не приближаемся к ней.
Талантливая книга Рикардо, которая вышла в 1817 г., была вскоре переведена на французский язык и обогащена блестящими критическими замечаниями Сея. Книга эта кажется нам замечательным образчиком того нового направления, которому следуют экономисты в Англии1.
1 [Давид Рикардо, Начала политической экономии и податного обложения.]
Эти «Начала политической экономии и налогового обложения» произвели на англичан огромное впечатление. Один очень авторитетный в науке журнал2 рекомендует эту книгу как самый крупный со времени Адама Смита шаг в развитии политической экономии. Между тем его идеи до такой степени нам чужды, что едва ли нам пришлось бы цитировать эту книгу с целью опереться на выводы Рикардо или оспаривать их, если бы известность этой книги не наложила на нас в этом смысле некоторых обязанностей.
2 «Edinburgh Review». № 59, June, 1818.
В том же году один французский администратор, имя которого не является тайной, хотя он и не указал его в своей книге, выпустил «Элементы политической экономии»3, которые предназначены, как он говорит, для деятелей в области управления. Достойно удивления, что, ставя себе такую цель, автор трактует эти вопросы с той же абстрактной точки зрения. В этих пресловутых «Элементах» много остроумных соображений в области политической экономии, но, как мне кажется, в положительной своей части, столь существенной для государственного деятеля, политико-экономические вопросы в этой книге разработаны очень мало.
3 [Имеется в виду книга De Hauterive, Eléments d'Economie politique, Paris 1817.
Рождаясь, человек приносит с собою в мир потребности, которые он должен удовлетворять, чтобы жить, желания, которые заставляют его находить счастье в известных удовольствиях, и способность к труду, которая дает ему возможность удовлетворять те и другие. Способность к труду – источник его богатства, а желания и потребности дают направление использованию этого богатства. Все, что человек ценит, создано его производительной деятельностью; все, что он создает, должно быть употреблено для удовлетворения его желаний и потребностей. Но между моментом создания вещи человеческим трудом и моментом, когда человек ради наслаждения потребляет эту вещь, может пройти более или менее продолжительное время. Именно эту вещь, этот продукт труда, накопленный, но не потребленный, называют богатством. Богатство может существовать не только при отсутствии каких бы то ни было знаков обмена или денег, но и при отсутствии всякой возможности обмена. Но оно не могло бы возникнуть без труда, а также без потребностей и желаний, которые удовлетворяются трудом. Если бы человек был брошен на необитаемом острове, никем не оспариваемое владение этим островом не сделало бы его богатым, как бы плодородна ни была его почва, как бы ни были богаты леса дичью, реки – рыбой, недра – рудами. Наоборот, несмотря на помощь со стороны природы, он мог бы дойти до последней степени нужды мог бы даже умереть с голоду. Но, если этот человек, затратив труд, захватил живыми несколько бродящих по острову животных если он не съест их, а сохранит для будущего, если он сумеет, приручив их, питаться их молоком, приучить их к работе и умножить их количество, тогда только он начнет богатеть, так как благодаря его труду эти животные стали его собственностью и его же труд сделал их ручными. Мерилом его богатства будет не цена, которую он мог бы за них получить, ибо обмен для него вообще невозможен, а количество потребностей, которые он сможет удовлетворить, или, если хотите, время, в течение которого он сможет прожить продуктами своего труда; не прибегая к новому труду.
Приручив животных, человек превратил их в свою собственность и свое богатство; обрабатывая землю, он и ее превращает в богатство и собственность. Остров, на котором он обитает, не имел никакой стоимости до тех пор, пока к нему не был приложен труд; но если человек не съедал сразу всего, что он добывал из земли, а сохранял часть на будущее время, если он вновь посеял семена, чтобы они дали жатву, если он вспахал свои поля, чтобы увеличить их производительную силу, если он их огородил, чтобы защитить их от диких зверей, если он посадил деревья, которые могут принести плоды лишь через много лет, то он не только создал стоимость годового продукта земли, но придал стоимость и самой земле, которую он подчинил себе, так же, как и животных, и сделал своей помощницей. Тогда он стал богат и притом тем богаче, чем дольше он сможет прожить без труда, не испытывая новой нужды.
Освободившись от власти наиболее острой из своих потребностей – от власти голода, наш пустынник может употребить свой труд на то, чтобы построить себе жилище, изготовить одежду и сделать их более удобными. Он построит себе хижину, украсит ее мебелью собственного изделия; он превратит шкуры своих овец или их шерсть в обувь и ткани, и, чем удобнее будет его дом, чем больший запас одежды и пищи будет в нем, тем более богатым он сможет себя считать.
История этого человека есть история рода человеческого. Бесцельно перечислять все операции, которые могут привести пустынника от бедности к богатству: их можно проследить в жизни отдельного человека, но не в жизни целого общества. Между тем народное богатство есть сумма частных богатств. В обществе, так же как и у отдельного лица, оно возникает благодаря труду. В обществе, так же как у каждого индивида; оно накопляется благодаря избытку продуктов ежедневного труда над ежедневными потребностями. Всем вместе и каждому в отдельности богатство служит для удовольствий, ради которых оно потребляется и уничтожается. Если бы оно перестало доставлять удовольствие, если бы не находилось никого, кто мог бы, употребить его на свои нужды, оно потеряло бы свою цену, оно перестало бы быть богатством. Все, что верно для отдельного лица, верно и для целого общества, и обратно. Но возникновение богатства или бедности отдельного человека уразуметь легко, между тем как обмен, беспрестанно перемещая богатство в обществе, вносит некоторую неясность в эту проблему и превращает богатство из реального предмета в предмет почти метафизический.
Как бы ни была благодетельна сила природы; она ничего не дает человеку даром; но она готова ему помогать и увеличивать его силы до бесконечности, когда он к ней обращается. История всякого богатства проходит одни и те же стадии: труд, который его создает, бережливость, которая его накопляет, потребление, которое его уничтожает. Вещь, которая не создана трудом, затраченным на нее прямо или косвенно, и поэтому не получила стоимости, не является богатством, сколь бы полезной, сколь бы необходимой для жизни она ни была. Вещь, для человека бесполезная, не удовлетворяющая его желаний и не могущая ни прямо, ни косвенно служить для потребления, тоже не является богатством, каким бы трудом она ни была создана. Вещи, которые не могут накопляться, т. е. не могут быть сохранены для будущего потребления, не являются богатством, если бы даже они были созданы трудом и потреблялись для наслаждения. Мы сказали, что труд, создающий богатство, может быть приложен либо прямо, либо косвенно. Действительно, человек, присваивая себе произведения природы, приписывает им стоимость только потому, что таким образом он их сохраняет для своего будущего труда или приобщает их к своему труду, ни сколько не изменяя природы этих вещей. Огородив луг, пустынник придал стоимость траве, которой он не трогал, а лишь охранил от животных; умножив свой скот, он придал стоимость находившимся поблизости пастбищам; воспользовавшись водопадом для движения мельницы, он придал стоимость даже самому потоку. То, что верно для изолированного человека, еще более верно для общества: затраченный труд придает стоимость вещам, полезным для будущего труда.
Мы сказали, что и потребление может быть прямым или косвенным: например сено, которое косит пустынник, нужно не ему самому, а скоту, который он кормит.
Мы сказали, наконец, что предмет, обладающий только двумя из перечисленных свойств, не является богатством, если отсутствует третье. Воздух, вода, огонь и только полезны, но и необходимы для жизни; они могут быть сохранены для использования в будущем, но, так как их вообще можно достать без всякого труда, они не составляют богатства. Продукты неудавшейся работы, хотя на них и был затрачен труд, богатства не составляют, ибо из них нельзя извлечь никакой пользы. Всякого рода упражнения, музыка, танцы представляют и труд и наслаждение, но не входят в понятие богатства, ибо это наслаждение нельзя сохранить на будущее.
Наш пустынник на своем острове научается различать виды труда с точки зрения их отношения к богатству раньше, чем он приобретает какие-либо средства обмена, раньше, чем начинает думать о драгоценных металлах, которые облегчат обмен. Если труд не производит ничего годного для потребления, он бесполезен; если его продукты не могут быть сохранены для будущего, он непроизводителен, ибо единственно производительным или создающим богатство трудом является тот, который производит что-либо по своей стоимости, с точки зрения самого пустынника по крайней мере равное затраченным усилиям. Например пустынник, введенный в заблуждение аналогией, мог думать, что, посадив оливки, он разведет оливковые деревья; он мог и не знать, что их косточки не дают ростков, как косточки других плодов. Он мог, трудясь до усталости, глубоко вскопать для них землю, но опыт покажет ему, что его труд был бесполезен, ибо на его земле не вырастет ни одного дерева. С другой стороны, он мог защитить свое жилье от волков и медведей – труд очень полезный, но непроизводительный, ибо плоды этого труда не могут быть накоплены. Если он когда либо был знаком с цивилизацией, он мог проводить часы в игре на флейте, которую он, допустим, спас при кораблекрушении, занятие тоже полезное и быть может составляющее единственное его удовольствие, но равно непроизводительное и по той же причине. Он мог посвящать часы уходу за собой, за своим здоровьем – время было бы очень полезно употреблено, но богатство не было бы создано. Пустынник очень хорошо будет отличать часы, в которые он ничего не накопляет для будущего, от часов производительного труда, не отказывая себе в занятиях подобного рода, он будет считать их однако потерянным временем.
Мы видели, как совершаются образование, сохранение и потребление богатства изолированного человека. Точно таким же образом и с той же целью эти же самые процессы совершают люди, объединенные в общество. Разница состоит лишь в том, что изолированный человек мог принимать во внимание лишь себя самого: создавая свое богатство, он никогда не упускал из виду потребления, т. е. собственного наслаждения и отдыха; человек же, живущий в обществе, постоянно обменивается услугами со своими согражданамион работает, для того чтобы могли наслаждаться и отдыхать другие, и в свою очередь для собственного наслаждения и отдыха он рассчитывает на чужой труд.
Становясь частицей общественного коллектива, человек становится как бы отвлеченным существом с неопределенными потребностями и состоянием; он не в состоянии более проследить всего процесса своего труда вплоть до потребления его продуктов, он не может более знать, какие потребности должен удовлетворять его труд, и даже не знает момента, когда ему следует прекратить работу; он работает без остановки, чтобы наполнить общественные кладовые, предоставляя обществу находить употребление для изготовленных им вещей.
Обмен между двумя людьми, из которых каждый трудится и каждый, подобно нашему пустыннику, производит богатство для потребления, возник из избытка. «Дайте мне то, что вам не нужно, а мне будет полезно, – сказал один из договаривающихся, – а я отдам вам то, что не нужно мне и что будет полезно вам». Но мерилом стоимости обмениваемых вещей служит не только их полезность. Каждый из обменивающихся принимает в расчет то время и те усилия, которых стоило ему производство предлагаемой им вещи (на этом основывают свои цены продавцы). Каждый сравнивает их с количеством усилий и времени, необходимых для того, чтобы изготовить нужную вещь самому (так устанавливает цены покупатель). Обмен может, иметь место лишь тогда, когда обе договаривающиеся стороны, произведя свои расчеты, приходят к заключению, что им выгоднее приобрести нужную им вещь путем обмена, чем изготовить ее собственными силами.
Обмен однако нисколько не изменил сущности богатства. Оно по-прежнему остается вещью, созданной трудом, сохраненной для удовлетворения будущей потребности и представляющей стоимость только благодаря этой потребности. Отношение между производством и потреблением остается то же самое, хотя теперь вещь потребляет не производитель, а другое лицо. Что касается произведенной вещи, то можно отвлечься от многократного обмена, предметом которого она служит: человек ее сделал, человек ее сохранил, человек в ней нуждается, и он же ее потребит. Неважно, этот человек один и тот же или нет: ряд обменных операций сделал последнего человека лишь представителем первого.
Предметом обмена служат не только вещи, но и труд, при помощи которого создаются все вещи. Пусть например лицо, имеющее продовольственные запасы, предложило накормить того, житницы которого были пусты, с тем условием, что этот последний будет на него работать. Это содержание, уплаченное работающему за его труд, было названо заработной платой.
Обмен так же мало меняет природу труда, как и природу произведенных вещей. Общество, как и пустынник, знает труд бесполезный и труд непроизводительный. Заработная плата может быть уплачена и за бесполезный труд и за труд непроизводительный, но от этого свойства этих видов труда не изменяются. Если труд не удовлетворяет желаний и потребностей работодателей, он по-прежнему остается бесполезным. Если продукты труда не могут накопляться, труд по-прежнему не производителен. Заработная плата, получаемая рабочими как в том, так и в другом случае, не должна вводить нас в заблуждение: тот, кто платит рабочему заработную плату, этим рабочим замещает лишь себя самого. Работа, выполняемая раньше одним лицом, распределяется теперь между двумя или многими лицами. Результат от этого не меняется. Работник, посеявший оливки, выполнил работу, бесполезную для своего хозяина, хотя для самого работника она могла оказаться и полезной, если он получил за нее заработную плату. Тот, кто защитил своего хозяина от медведей или общество от неприятеля, тот, кто ухаживал за больными или заботился о здоровых, тот, кто доставил своим ближним наслаждение музыкой, драматической игрой или танцами, – совершил, как и пустынник, работу полезную, поскольку она была приятна, и прибыльную для него, поскольку он получил за нее плату. Тем не менее труд этот непроизводителен, ибо он не подчиняется законам бережливости и продукты его не могут накапливаться. В самом деле, тот, кто платил ему за работу, не располагает больше ни этими деньгами, ни тем, за что он ими заплатил.
Труд и бережливость как в жизни пустынника, так и в жизни общественного человека всегда являются единственными источниками богатства. И пустынник и человек, живущий в обществе, могут ждать от них одинаковых выгод. Однако возникновение общества и распространение торговли и обмена ускорили рост богатства: благодаря разделению труда увеличилась его [труда] производительность, сбережения получили более определенное назначение, а наслаждения, доставляемые богатством, умножились. Таким образом люди, соединенные в общество, стали производить больше, чем они производили бы, если бы работали в одиночку, и стали лучше сохранять произведенное ими, ибо научились лучше понимать значение сбережений.
Случайная выгода, которую два лица, одинаково способные трудиться и приобретать, нашли в обмене продуктами, ненужными им для удовлетворения непосредственной потребности, показала им обоим, что этот обмен будет выгоден каждый раз, когда они будут предлагать вещь, которую умеют сделать хорошо, в обмен на такую вещь, которую всякий другой сделает лучше их. А все, что человек делает постоянно, он делает хорошо, все, что делает случайно, делает медленно и плохо. Чем больше человек отдается исключительно одному роду труда, чем больше приобретает в нем навыков, тем больше он находит способов выполнять этот труд легко и быстро. Это наблюдение привело к разделению труда, и земледелец скоро заметил, что тех орудий, которые кузнец делает для него в один день, сам он не изготовил бы и за месяц.
То же обстоятельство, которое вызвало разграничение занятий земледельца, пастуха, кузнеца и ткача, подразделило затем эти виды труда до бесконечности. Каждый чувствует, что, упрощая возложенную на него операцию, он совершает ее быстрее и лучше. Ткач перестал прясть и красить; прядение пеньки, льна, бумаги и шелка распалось на самостоятельные занятия; в работе ткачей произошли дальнейшие подразделения в зависимости от назначения и характера ткачества. При каждом новом разделении труда рабочий, концентрируя внимание на чем-нибудь одном, замечает, как увеличивается производительность его труда. Внутри каждой фабрики происходило дальнейшее подразделение и всегда с одним и тем же результатом. Двадцать рабочих стали работать вместе над одной вещью, но, так как каждый из них производит теперь отдельную операцию, каждый из двадцати стал делать в двадцать раз больше, чем делал бы в том случае, если бы они работали порознь.
В результате разделения труда появились машины. В природе существуют слепые силы, бесконечно превосходящие силы человека, но не предназначенные служить ему. Поистине победой индустрии следует считать, что их удалось обуздать и покорить. Как только удалось заставить их производить работу человека, они стали это делать с такой быстротой и в таких масштабах, что бесконечно превзошли возможности человека, действующего собственными силами. Вода, ветер и огонь не могут совершать сложных операций, но разделение труда упростило все операции. Рабочий, которому на фабрике приходится производить одну манипуляцию, скоро находит то однообразное движение, при помощи которого он может производить эту манипуляцию лучше всего; вскоре затем он придумывает, как заставить ту или другую силу природы производить эту манипуляцию без его, рабочего, помощи. Вода стала молоть хлеб, двигать пилу, поднимать толкач; работы, которые не могли бы выполнить тысячи людей, стали выполняться бесчувственными рабочими, не знающими никаких потребностей.
Разделение труда увеличило производительные способности человека еще и другим путем. Отдельные члены коллектива, отказавшись от ручного труда, посвятили себя научным занятиям. Они изучали природу и ее свойства, движение и его законы, механику и ее применение и при помощи своих исследований находили средства почти бесконечного увеличения производственных возможностей человека. Именно применение этих способов производства, известных в наши дни под именем научных, дает возможность выполнять при помощи сил природы, более могущественных, чем мы сами, работу, которую человечество никогда не могло бы выполнить одними своими силами.
С тех пор как люди объединились в общество и распределили между собой работу, производство значительно возросло. Занимаясь только одним каким-нибудь делом, человек приобретает чрезвычайную ловкость в исполнении его; каждый пользуется для увеличения производительности своего труда слепыми силами природы, которые ему удалось покорить, каждый расширяет свои собственные силы при помощи научных законов, применению которых научила его механика. Если в первобытном состоянии человек трудом целого дня едва мог удовлетворить свои самые насущные нужды, то в наиболее развитом обществе было бы достаточно, чтобы на фабрике с тем же усердием работал один человек из ста или тысячи. При этом было бы произведено то же количество работы, которое раньше производили сотни или тысячи. Все остальные могли бы оставаться совершенно праздными. Правда, в области сельского хозяйства такая экономия труда невозможна.
Но если успехи цивилизации привели к увеличению производительности труда, то они же вызвали и рост потребления. Пустынник, работавший на себя сам, имел лишь ограниченные потребности и был ограничен в наслаждениях. Конечно пища, одежда, жилище были ему необходимы, но у него не было ни утонченного вкуса, превращающего удовлетворение этих потребностей в удовольствие, ни прививаемых цивилизацией искусственных потребностей, удовлетворение которых доставило бы ему новые наслаждения. Пустынник накоплял лишь для того, чтобы затем отдыхать. Накопление могло быть лишь весьма ограниченным и за определенным пределом теряло смысл, так как соответственно усилить потребление было невозможно. Потребности же человека, живущего в обществе, бесконечно разнообразны. Труд дает ему возможность получать бесконечно разнообразные наслаждения, и какое бы богатство он ни накопил, ему никогда не случалось сказать себе: довольно. Он всегда находит способ превратить богатство в наслаждение или по крайней мере воображает, что употребляет его для своей пользы. Тем не менее было бы весьма ошибочным полагать, будто потребление есть сила неограниченная, способная поглотить бесконечное количество продуктов. В эту ошибку впало большинство современных экономистов. Они настаивают на постоянном расширении производства, на введении все новых машин и совершенствовании труда, с тем чтобы производство каждого года превышало продукцию предыдущего. Их огорчает рост числа непроизводительных рабочих, они призывают общественное возмущение на праздных, они желали бы, чтобы в стране, где производительность возросла в сто раз, все были рабочими и трудились, для того чтобы иметь возможность жить.
Но пустынник работал для того, чтобы потом отдыхать, он накоплял богатства для того, чтобы пользоваться ими впоследствии и ничего не делать. Стремление к отдыху естественно для человека. Это – цель труда и награда за него; люди вероятно отказались бы от всех достижений искусства, от всех наслаждений, доставляемых нам изделиями промышленности, если бы их необходимо было покупать постоянным трудом, трудом, подобным труду рабочего. Разделение труда и различие положений ведет, так сказать, к иному распределению ролей между работающими, но не меняет цели труда. Человек трудится, чтобы отдохнуть потом; он накопляет, чтобы тратить, он стремится к богатству, чтобы получать наслаждения. В настоящее время труд и наслаждение отделены друг от друга: отдыхает не тот самый человек, который раньше работал, но оттого, что работает один, другой имеет возможность отдыхать1.
1 Отдых, о котором мы здесь говорим, есть перерыв в труде, имеющем целью создание богатства, его не следует смешивать с праздностью. Почти все, даже наиболее приятные для нас, физические упражнения перестают быть приятными, когда они производятся для заработка. Упражнение, целью которого не является доход, представляет отдых богатого. Особенно это верно в отношении умственных занятий, которые и возможны только при наличии досуга. Человек стало быть накопляет, чтобы иметь возможность упражнять свой ум и облагораживать душу, в то время когда он потребляет продукты труда. Нация накопляет, для того чтобы каждый индивид мог пользоваться досугом, необходимым для развития своих интеллектуальных сил, а также для того, чтобы отдельные лица, приближаясь и совершенству, могли таким образом содействовать облагорожению человеческой природы. Если бы все члены нации работали, работали постоянно, цель богатства не была бы достигнута, так как не было бы досуга ни для наслаждений, ни для совершенствования человеческой натуры; нация в этом случае, умножая свои материальные богатства, жертвовала бы целью ради средств.
Далее, потребности трудящегося человека по необходимости очень ограничены. При огромном росте производительности труда общество очень легко могло бы снабдить себя пищей, жилищем, одеждой, если бы трудились все члены общества. Если бы вся нация работала так, как работают рабочие, если бы она следовательно производила в десять раз больше пищи, жилищ, одежды, чем каждый может потребить, то следует ли думать, что доля каждого была бы при этом больше? Наоборот, каждый работник имел бы для продажи в десять раз больше продуктов, продавал бы соответственно менее выгодно и соответственно меньше в состоянии был бы купить. Превращение же страны в огромную фабрику, а всей нации в производительных рабочих, работающих постоянно, не только не привело бы к богатству, но повлекло бы за собой всеобщее бедствие1.
1 Я в данном случае отвлекаюсь от внешней торговли. Каждая нация может конечно быть поставщицей для своей соседки, но мое рассуждение, будет справедливо и в отношении всего человечества или по крайней мере для комплекса стран, торгующих друг с другом и представляющих в настоящее время как бы один рынок.
Когда появляется избыток продуктов, излишняя рабочая сила направляется на производство предметов роскоши. Потребление предметов первой необходимости ограничено, потребление же предметов роскоши не имеет границ. Количество одежды, обуви, пищи, нужное для рабочих в теперешних условиях их жизни, можно изготовить в короткое время. Если бы при более справедливом общественном строе удалось обеспечить им большую долю создаваемых ими стоимостей, им можно было бы предоставить и средства наслаждения, совместимые с трудовой жизнью. Конечно речь шла бы не о том, чтобы возить их в мастерские в каретах или одевать на работе в парчу и бархат. Если бы результат того рвения к производству, которое так поощряется в литературе и в правящих кругах, должен был бы быть таков, рабочие скоро отказались бы от роскоши, за которую пришлось бы платить тяжким трудом.
Если бы рабочим в вознаграждение за их упорный труд, который длится, как теперь, двенадцать-четырнадцать часов в сутки, предложили мишуру богатой жизни, каждый из них согласился бы иметь поменьше роскоши и побольше досуга, поменьше побрякушек и побольше свободы. Так же поступило бы и все общество, если бы условия жизни были сколько-нибудь равны для всех. Сравнивая почти незаметное удовольствие, которое дают красивые платья, с тем дополнительным трудом, путем которого они покупаются, ни один труженик, располагающий полным продуктом своего труда, не захотел бы их приобретать такой ценой. Роскошь возможна лишь тогда, когда она приобретается за счет чужого труда. Упорный труд, труд без отдыха возможен лишь тогда, когда им добываются вещи, необходимые для жизни, а не праздные побрякушки.
Итак, безграничное увеличение производительности труда может иметь своим следствием лишь увеличение роскоши и наслаждений праздных богачей. Изолированный человек работал для того, чтобы отдыхать самому, человек же, живущий в обществе, работает для того, чтобы отдыхали другие; изолированный человек накоплял для того, чтобы затем пользоваться накопленным самому, человек же, живущий в обществе, видит, что плоды его трудов накопляют другие – те, кто и будет ими пользоваться. Однако, с тех пор как рабочие стали производить больше, бесконечно больше, чем они в состоянии потребить, стало необходимым, чтобы произведенное ими потреблялось людьми, которые ничего не производят и ведут совсем иной образ жизни.
Итак, рост промышленности, рост производства, обгоняющий рост населения, ведет к увеличению неравенства среди людей. Чем большего развития достигает нация в области ремесла и промышленности, тем больше неравенство между трудящимися, с одной стороны, и праздными, с другой; чем больше трудятся одни, тем больше роскошествуют другие. Только государство может внести поправки в дело распределения с помощью мер, которые как будто противоречат главной цели политической экономии – увеличению богатства, но которые обеспечат большую долю наслаждений тем, кто создает все средства наслаждения. Обязательный еженедельный отдых для рабочих, уменьшая их продукцию, обеспечивает им некоторую долю в наслаждениях, создаваемых ими для общества. При отмене еженедельного отдыха количество производимых продуктов увеличилось бы на одну седьмую, но это означало бы рост роскоши богачей и усиление нужды бедняков.
Законодатель мог бы обеспечить бедняку некоторые гарантии против всеобщей конкуренции. Так же как и еженедельный отдых, эти гарантии встретили бы осуждение со стороны тех, кто придает значение только росту богатства, и одобрение со стороны людей, которые ценят этот рост лишь постольку, поскольку он способствует росту счастья всего населения.
Но богачи, потребляющие продукты чужого труда, могут получить эти продукты лишь путем обмена. Отдавая свое приобретенное и накопленное богатство взамен продуктов, составляющих объект их капризных желаний, они, казалось бы, рискуют быстро истощить свои накопленные капиталы. Мы уже сказали, что они не трудятся и не умеют трудиться. Стало быть с полным основанием можно было бы предположить; что их богатства будут истощаться с каждым днем и что, наконец, наступит день, когда у них ничего не останется и им нечего будет предложить рабочим, которые трудятся исключительно для них. Сами рабочие, как мы видели, никогда не будут пользоваться ни каретами, ни бархатной одеждой, поэтому если богачи перестанут быть богатыми именно потому, что они некоторое время пользовались всеми этим предметами, то каретные мастера и производители бархата должны будут погибнуть от нужды.
Но в современном обществе богатство приобрело способность воспроизводиться чужим трудом без содействия его собственника. Богатство, как и труд, и при посредстве труда создает ежегодный продукт, который может ежегодно же уничтожаться его владельцем, причем богач от этого не беднеет. Этот продукт есть доход, порождаемый капиталом. На различии между капиталом и доходом зиждется все общественное благоденствие. Производство прекращается, как только оно перестает приносить доход. Если бы богатые классы вдруг решили жить, как бедняки, собственным трудом и присоединять весь свой доход к своему капиталу, рабочие, рассчитывающие на этот доход как на источник жизни, впали бы в безнадежную нужду и умерли бы с голоду. Если бы, наоборот, богатые классы и не довольствовались потреблением своих доходов, а расходовали бы и свой капитал, они остались бы скоро без дохода, и обмен, столь необходимый для рабочего класса, также не мог бы иметь места. Мы увидим в другом месте, что это было бы не единственным плачевным результатом убыли капитала. Итак, производство должно соразмеряться с социальным доходом, и те, кто поощряет к безграничному производству, не заботясь о том, чтобы узнать этот доход, толкают нацию к гибели, думая открыть ей путь к богатству.
Торговля – таково общее название, которое дается всей совокупности меновых сделок, – усложнила взаимоотношение между производством и потреблением. И в то же время она не только не уменьшила, но даже увеличила важность этого взаимоотношения. Каждый производитель начинал с производства того, что нужно ему самому; зная свои потребности, он в соответствии с ними регулировал свой труд. Так как каждый работает для всех, то производство всех должно быть потреблено всеми, и каждый в своей производственной работе должен иметь в виду конечный спрос общества, для которого он предназначает плоды своего труда. Спрос этот не вполне известен каждому члену общества, но тем не менее он ограничен, ибо, для того чтобы иметь возможность постоянно продолжать свои расходы, каждый должен их ограничивать, а сумма этих частных расходов и составляет сумму расходов всего общества.
Различие между капиталами и доходами, которое было еще неясно для пустынника, существенно для общества. Человек, живущий в обществе, должен соразмерять свое потребление с доходами, и тому же правилу должно следовать все общество, часть которого он составляет. Под угрозой разорения общество должно и может расходовать ежегодно не более, чем свой годовой доход. Если бы оно затронуло и свои капиталы, оно тем самым разрушило бы и средства своего производства и средства своего будущего потребления. Однако все, что произведено, предназначено для потребления, и если бы годовой продукт не нашел на рынке потребителя, для которого он предназначен, воспроизводство прекратилось бы, и нация разорилась бы, несмотря на наличие изобилия. Мы подходим к самому абстрактному и самому трудному вопросу политической экономии. Природа капитала и дохода постоянно переплетаются в нашем представлении: мы видим, что доход для одного становится капиталом для другого, и один и тот же предмет, переходя из рук в руки, приобретает последовательно различные на именования, между тем как его стоимость, которая отделяется от потребленного предмета, кажется метафизической величиной, которую один тратит, а другой получает в обмен, которая погибает вместе с самим предметом в руках одного и воскресает в руках другого и продолжает существовать, пока существует обмен. Но насколько трудно различить капитал и доход общества, настолько же важно это различие. На этом смешении была основана не одна вредная система. То в целях поощрения промышленности поощряли расточительность, то облагали вместо доходов капиталы и обзывали мечтателями всех, кто, стремясь сохранить национальный капитал, напоминал о курице, несущей золотые яйца.
Мы сказали выше, что всякое богатство есть продукт труда. Будучи частью богатства, доход происходит из этого же общего источника. Обыкновенно признают три вида дохода: ренту, прибыль и заработную плату, проистекающие будто бы из трех разных источников – земли, накопленного капитала и труда. Но при более внимательном рассмотрении можно установить, что эти три вида дохода – это лишь три различные формы пользования продуктами человеческого труда.
Благодаря развитию промышленности и науки; которая подчинила человеку все силы природы, каждый рабочий может производить ежедневно больше, гораздо больше, чем ему нужно для потребления. Но, в то время как богатство производится его трудом, это же богатство сделало бы его мало способным к труду, если бы он стал пользоваться им сам. Правда, тот, кто живет своим трудом, почти никогда не бывает богат. Однако богатство содействует труду, и владелец богатства в вознаграждение за оказанную рабочему услугу удерживает у рабочего часть того, что он, рабочий, производит сверх нужд своего собственного потребления. Лица, работающие на земле, не смогли удержать в своих руках собственность на землю. Между тем земля обладает производительной силой, которую труд направляет на пользу человека. Собственник земли, на которой этот труд применяется, удерживает себе часть продуктов труда в вознаграждение за выгоды от использования производительной силы его земли. Это – доход землевладельца, который вычитывается из продуктов труда работника и который может быть потреблен без воспроизведения. Экономисты называют этот доход рентой.
При нынешнем состоянии цивилизации трудящиеся не смогли также сохранить собственности на запас предметов потребления, достаточный для того, чтобы каждый работник мог прожить в течение того времени, пока он выполняет свою работу и пока найдется покупатель на продукты его труд. Они не обладают также необходимым для работы сырьем, которое подчас привозится издалека. Еще менее работник может располагать сложными и дорогими машинами, которые облегчают его труд и делают этот труд бесконечно более производительным. Богач, обладающий предметами потребления, сырьем и машинами, может обойтись без личного труда именно потому, что он тем самым становится, так сказать, хозяином труда рабочего, которому он все это предоставляет. В компенсацию за предоставленные рабочему машины и сырье он берет себе наиболее значительную часть плодов его труда. Это – прибыль на капитал, который он авансировал рабочему, или доход капиталиста.
Рабочий за день труда производит значительно больше, чем ему нужно на день, но, после того как он поделится с землевладельцем и капиталистом, ему редко остается больше чем самое необходимое. То,что ему все же остается, составляет его доход и называется заработной платой. Этот доход он может потребить без воспроизведения.
Проследим возникновение и рост этих различных видов дохода на примере индивидуального хозяйства.
В глазах пустынника, на хозяйстве которого мы сначала изучали образование богатства, богатство составляло не что иное, как запас, заготовленный для удовлетворения будущих потребностей. Тем не менее он различал уже две части этого запаса: одну, которую ему приходилось сохранять для непосредственного или почти непосредственного потребления, и другую, которая была ему не нужна вплоть до того времени, когда он сможет при ее помощи добыть новый продукт. Таким образом одна часть его хлеба должна. была прокормить его до нового урожая, другая, оставленная на семена, должна была дать плоды лишь в следующем году. Образование общества и распространение обмена дали возможность увеличить чуть не до бесконечности производительную часть накопленного богатства. Вот эту именно часть богатства и назвали капиталом.
Пустынник мог заставить служить себе только животных и землю, а в обществе богач может заставить работать на себя бедняка. Земледелец, отложив в запас весь хлеб, который может ему понадобиться до будущего урожая, понял, что остающийся излишек ему выгодно употребить на прокормление людей, которые бы обрабатывали для него землю и доставляли ему новый хлеб, которые пряли бы для него лен, ткали бы полотно и добывали бы для него руду, которые, словом, в какой бы то ни было форме брали бы у него готовый к употреблению продукт и доставляли ему через некоторое время продукты большей стоимости, предназначенные тоже для потребления.
Производя эту операцию, земледелец превращает часть своего дохода в капитал. Действительно, новый капитал всегда возникает именно так. Излишек хлеба, собранный земледельцем сверх того количества, которое нужно ему для потребления во время работы и для посева, обеспечивающего прежний масштаб обработки земли, составляет богатство, которое земледелец может отдать, растратить, потребить, не становясь от этого бед нее; это – его доход. Но раз он употребил его на прокормление производительных рабочих, раз он обменял его на труд или на будущие плоды труда своих батраков, ткачей, рудокопов, это богатство превратилось в постоянно возрастающую, неуничтожаемую стоимость – в капитал. Стоимость эта обособилась от продукта, который ее создал, она превратилась в отвлеченную, невещественную величину, всегда остающуюся в руках земледельца, но принимающую в его руках различные формы. Сначала это был хлеб, потом равноценное количество труда, затем равноценное количество продуктов этого труда, затем соответствующий долг того, кто купил эти продукты в кредит, потом деньги, снова хлеб или труд. Все эти последовательные обменные операции не изменили капитала, он оставался в тех же руках, которые его накопили.
В то же время каждая обменная операция, произведенная этим капиталом, доставляла другим лицам предметы потребления, которые чаще всего уничтожались как доход, отчего однако никакой убыли не происходило. Обмен всегда предполагает наличие двух стоимостей, и каждая из этих стоимостей может иметь свою судьбу. Свойства же капитала или дохода не передаются обмениваемому предмету, не следуют за ним. Они принадлежат лицу, которое является владельцем капитала.
Итак, рабочие не имеют других источников дохода кроме своего труда. Они обменивают свой труд на хлеб, – который становится после этого их доходом, и могут потребить доход, не изменяя при этом его характера. Между тем их труд сделался капиталом для их хозяина, который затем обменял плоды этого труда, скажем, на шерстяную ткань и передал последнюю купцу. Таким образом произошел обмен капитала на капитал, причем каждый из обменивающихся сохраняет свой капитал, но в изменившейся форме. Купец продал шерстяную ткань потребителю, который сшил себе из нее платье. Этот последний приобрел ткань на свой доход, он мог следовательно ее потребить, не изменяя природы дохода, но часть дохода, которую он отдал купцу, стала для купца частью его капитала.
Один лишь труд обладает способностью создавать богатство, создавая предметы, годные для удовлетворения нужд человека. Поэтому всякий капитал должен быть первоначально употреблен на то, чтобы применить труд, ибо всякое богатство, которого не хотят уничтожить, должно быть обменено на будущее богатство, которое должно быть создано трудом. Заработная плата есть та цена, за которую имущий приобретает труд неимущего. Разделение труда создало различие положений. С каждым новым поколением в жизнь вступает некоторое количество людей, не имеющих других источников дохода кроме труда. Следовательно они вынуждены брать всякую работу, которую им предложат. Но тот, кто выполняет на фабрике только самую простую операцию, становится в зависимость от нанимателя. Он уже производит не целую вещь, а только часть ее и нуждается в сотрудничестве других рабочих, а также в сырье, инструментах и купце, который взял бы на себя труд обменять вещь, завершению коей он содействует. Когда такой бедняк договаривается с хозяином предприятия об обмене своего труда на средства существования, его положение всегда невыгодно: он гораздо больше нуждается в средствах существования, которые лишен возможности добыть сам, чем хозяин нуждается в его труде. Он нуждается в работе, для того чтобы: жить, хозяин нуждается в его труде, только для того чтобы получить прибыль. Поэтому требования рабочего ограничиваются почти всегда самым необходимым, без чего не мог бы выполняться предлагаемый им труд. Таким образом от порожденного разделением труда роста производительной силы выигрывает один лишь предприниматель.
Зависимость рабочих и нужда этих творцов общественного богатства непрестанно растут с ростом населения: все возрастает число людей, не имеющих ничего кроме рук, ищущих труда; все настоятельней становится для них необходимость соглашаться на всякую работу, какую предложат, подчиняться всяким условиям, какие будут навязаны, понижать свои требования в отношении платы до крайних пределов. Вознаграждение предпринимателя часто является не чем иным, как ограблением рабочего. Предприниматель получает это вознаграждение не потому, что его предприятие приносит много больше, чем стоит производство, а потому, что он не уплачивает всего, что оно стоит, потому, что рабочие не получают за свою работу достаточной платы. Такого рода промышленная деятельность есть общественное зло, ибо она доводит рабочих до последней степени нищеты, между тем как предпринимателю она обеспечивает лишь обычную прибыль на капитал.
Когда богач получает прибыль, заставляя работать на себя других, он находится в совершенно таком же положении, как земледелец, засевающий поле. Заработная плата, уплачиваемая рабочим, это те же семена, которые через некоторое время должны принести плоды. Как и земледелец, он знает, что посев этот принесет ему урожай, что работа, произведенная его рабочими, принесет ему стоимость, равную стоимости семян или всего затраченного на производство капитала (величина, которую он не должен расходовать), и еще сверхпродукт, который он называет прибылью и который составляет его доход. Так как доход этот ежегодно вновь возникает из одного и того же количества богатства, то он может быть потреблен или уничтожен без воспроизведения его, причем владелец не становится от этого беднее.
Предприниматель, как и земледелец, не употребляет на семена всего своего производительного богатства. Часть его он тратит на постройку зданий, на оборудование мастерских, на инструменты, делающие труд более легким и производительным, подобно тому как земледелец тратит часть богатства на постоянные работы, которые увеличивают плодородие почвы. Мы видим таким образом, как возникают и последовательно отделяются друг от друга различные виды богатства. Часть накопленных обществом богатств каждый владелец предназначает для того, чтобы, расходуя ее постепенно, сделать труд более производительным и при ее помощи заставить слепые силы природы выполнять работу человека; эту часть капитала именуют основным капиталом и понимают под ним расчищенную почву, оросительные каналы, фабрики, мастерские, инструменты и всякого рода механизмы. Вторая часть предназначается для быстрого потребления; она целиком воспроизводится в созданном продукте; постоянно меняя форму, она сохраняет одну и ту же стоимость. Эту часть, которая называется оборотным капиталом, составляют семена, сырье, заработная плата. Наконец, от этой второй части отделяется третья часть – это стоимость, на которую законченное изделие превосходит затраты на его производство, это сверхстоимость, которая называется доходом от капитала и которая предназначается для потребления без воспроизводства. Она обменивается – в последний раз перед самым потреблением – на вещи, необходимые каждому для личного потребления. Совокупность вещей которые служат каждому для удовлетворения его потребностей, которые утратили для него возможность быть воспроизведенными и которые он приобрел на свой доход, называется потребительным фондом.
Важно заметить, что эти три вида богатств одинаково идут на потребление; ибо все, что было произведено, имеет стоимость для человека лишь постольку, поскольку служит его потребностям, а эти потребности удовлетворяются только потреблением. Но основной капитал служит этому косвенным образом; он потребляется медленно, помогая человеку в воспроизведении того, что служит его потреблению. Оборотный же капитал, наоборот, служит всегда для непосредственного пользования человека, он переходит в потребительный фонд рабочего, составляя его заработную плату, которую рабочий получает в обмен за свой труд, составляющий его доход. Когда операция закончена и капитал воспроизведен, он переходит в потребительный фонд другого класса, в потребительный фонд покупателей, приобретающих капитал посредством какого нибудь дохода. Когда какая-нибудь вещь потребляется, она для одного потреблена безвозвратно, в то время как для другого она, будучи потреблена, не утрачивает способности воспроизводиться.
Это движение богатства так абстрактно, оно требует такой силы внимания, чтобы отчетливо схватить его, что мы считаем полезным взять самый простой пример, обращаясь к хозяйству отдельной семьи. Фермер, изолированный в отдаленной колонии, вблизи пустыни, собрал в данном году, скажем, сто мешков пшеницы. Поблизости нет рынка, куда бы он мог их отвезти. Между тем хлеб этот должен быть потреблен приблизительно в течение года, иначе он для фермера не представлял бы никакой ценности. Но фермер со своей семьей съедает только тридцать мешков – это составляет его расход, т. е. трату полученного дохода, эта пшеница ни для кого не будет воспроизводиться. Он призовет затем рабочих, заставит их вырубать леса, осушать ближние болота и превращать в пашню часть пустыни. Рабочие съедят тридцать мешков пшеницы, которые для них составят расход, так как они в состоянии произвести тот расход только за счет своего дохода, т. е за счет своего труда. Для фермера же это составит обмен, потому что таким образом он превратит свои тридцать мешков в основной капитал. После всего этого у него остается еще сорок мешков зерна, которые он посеет в текущем году вместо двадцати, посеянных в прошлом; это будет его оборотный капитал, который он таким образом удвоил. Итак, все сто мешков потреблены, но из них семьдесят не только будут воспроизведены, но и принесут большую прибыль – одни при ближайшей, другие при последующих жатвах.
Предположенная нами изолированность фермера ясно показывает нам ограниченность такого рода операции. Если фермер из собранных в текущем году ста мешков потребил только шестьдесят, то кто же съест в будущем году двести мешков, собранных благодаря увеличению посева? Нам ответят: его семья, которая умножится. Конечно, но ведь люди не размножаются с такой быстротой, как множатся предметы продовольствия. Если бы наш фермер был в состоянии ежегодно повторять предполагаемую операцию, количество собираемого им хлеба удваивалось бы каждый год, между тем его семья могла бы удвоиться разве только в течение двадцати пяти лет.
Мы различили три вида богатств в отдельной семье; рассмотрим теперь каждый вид по отношению к целой нации и разберем, как из этого распределения может произойти национальный доход.
Как фермеру пришлось затратить первоначальный труд на вырубку лесов и осушку болот, которые он затем превратит в пашню, так и во всяком предприятии необходим какой-то первоначальный труд, который облегчает и усиливает воспроизводство оборотного капитала. Прежде чем приступить к добыванию руды, необходимо открыть рудник; прежде чем пустить завод или мельницу, нужно построить их, а также пустить воду в каналы; раньше чем ткать шерсть, пеньку или шелк, нужно построить фабрику и обеспечить действие станков. На эти первоначальные операции и затрачивается труд, который оплачивается заработной платой. Заработная же плата обменивается на предметы, потребляемые рабочими во время исполнения этого труда. Стало быть часть годового потребления превращается в прочные сооружения, пригодные для увеличения производительности будущего труда и названные нами основным капиталом. Эти сооружения, тоже изнашиваются и, постепенно потребляясь, наконец разрушаются, после того как в продолжение долгого времени они содействовали увеличению годовой продукции.
Так же как фермеру для посева нужны были семена, которые возвращались к нему после жатвы в упятеренном количестве, так каждому предпринимателю нужны сырье, которое он будет обрабатывать, и заработная плата для рабочих, равная стоимости предметов потребления, необходимых для существования рабочих во время исполнения труда. Его предприятие стало быть начинается с потребления, за которым должно последовать более обильное воспроизводство, ибо воспроизводство это должно возместить не только сырье и предметы, потребляемые рабочими во время работы, и не только изношенную часть инструментов и всего основного капитала, но и прибыли всех тех, кто содействовал работе и принимал на себя связанные с ней трудности и риск лишь в надежде на доход. Фермер засевал двадцать мешков зерна, чтобы собрать сто, фабрикант должен исходить приблизительно из такого же расчета. Подобно тому как урожай должен не только вернуть фермеру семена, но и компенсировать его за все его труды, так и воспроизводство должно не только возместить фабриканту стоимость сырых материалов и заработную плату, выплаченную рабочим, но и все проценты и прибыль на основной капитал, все проценты и прибыль на оборотный капитал.
Фермер может ежегодно увеличивать свой посев, но он должен иметь в виду, что, так как продукция возрастает в той же пропорции, на нее может не оказаться достаточного спроса. Фабрикант, затрачивая ежегодно свои сбережения на увеличение воспроизводства, также должен не терять из виду необходимость находить покупателей и потребителей для возрастающей продукции своих предприятий.
Так как потребительный фонд ничего не производит и так как каждый стремится сохранить и увеличить свое состояние, то каждый старается сократить свое потребление. Вместо того чтобы накоплять в своем доме продукты, равные по стоимости годовому доходу, который должен лишь постепенно переходить в его потребительный фонд, он увеличивает, по крайней мере на время, свой основной или оборотный капитал на всю сумму, которую ему еще нет надобности тратить на себя. При нынешнем состоянии общества часть потребительного фонда сохраняется в руках розничных торговцев, которые рассчитывают на каждого отдельного покупателя; другая часть, которая потребляется очень медленно, – дома, мебель, экипажи, лошади – находится в руках людей, промышляющих тем, что они отдают эти предметы в пользование, не уступая права собственности на них. Значительная часть богатства зажиточных народов всегда заключается в потребительном фонде, но, принося прибыль владельцам, она перестает играть какую бы то ни было роль в национальном воспроизводстве.
Мы сказали, что труд образует три постоянных источника общественного богатства, из которых возникают три вида дохода. Первый источник – земля, спонтанная сила которой может употребляться для производства постоянно, ее нужно лишь направлять, чтобы она служила интересам человека. Эту роль выполняет труд. Капитал, употребляемый на оплату труда, – это второй источник богатства, а жизнь, которая порождает способность к труду, – третий. Итак, все три источника непосредственно связаны с трудом. Без труда нет богатства.
Легко установить сходство, существующее между землей как источником дохода и основным капиталом – заводами, мельницами, кузницами, рудниками, – владение которыми благодаря применению труда тоже приносит доход. Земля, как и завод, содействует труду и делает его более производительным. Продукты этого труда заключают в себе кроме заработка рабочего в одном случае вознаграждение земли, в другом вознаграждение завода, которые работали, как человеческие существа.
Но производительная сила завода порождена предшествующим трудом человека, который создал его целиком – от пола до крыши. Производительная же сила земли только отчасти порождена предшествующим трудом, при помощи которого она была огорожена, расчищена, получала способность производить, когда оплодотворял ее ежегодный труд. В самой земле, в природе есть производительная сила, которая не порождена человеком и которую он себе присваивает в собственность в уплату за труд, затраченный на направление этой силы. Экономисты сделали из этого вывод, что труд, оплодотворяющий землю, более производителен, чем какой-либо другой, ибо ему помогает спонтанная сила, которую ему достаточно лишь пробудить. Но фабрики со своей стороны пускают в ход силы, бесконечно превосходящие силы человека, – движение воздуха, воды, пара; продукты промышленности, по крайней мере там, где земля превратилась в собственность, дают больше прибыли, чем продукты земледелия. В колониях, где земля принадлежит каждому, кто хочет ее взять, сельскохозяйственное производство является наиболее прибыльным, так как оно удовлетворяет самую насущную потребность общества.
Земле можно противопоставить оба других источника богатства – жизнь, дающую способность к труду, и капитал, оплачивающий труд. Когда оба эти фактора соединены, они вместе обладают экспансивной силой, и труд, выполняемый рабочими в течение года, всегда стоит больше, чем труд предшествующего года, создавший средства существования рабочих. Именно благодаря этой сверхстоимости, которая тем больше, чем больше успехи мастерства или наук в их применении к мастерству, промышленность способствует постоянному росту богатств. Этот прирост может составлять доход промышленных классов и может быть присоединен к их капиталам. Но вообще капитал, оплачивающий труд и делающий возможным самое его применение, не остается в руках тех, кто трудится. Результатом этого является более или менее неравный дележ между рабочим и капиталистом, причем капиталист стремится оставить рабочему не больше того, что ему нужно на прожитие, а для себя приберегает все, что рабочий произвел сверх стоимости своего содержания. Рабочий со своей стороны борется за то, чтобы сохранить несколько большую часть продуктов своего труда.
Для анализа этой борьбы, имеющей очень значительные последствия, лучше всего отвлечься от всех рабочих, которые являются в то же время капиталистами, и от всех капиталистов, которые являются в то же время рабочими: эти категории людей приближаются к тем или другим в зависимости от размеров дохода, который они получают от своего труда или от своих капиталов. Мы оставим также в стороне и указанное выше существенное различие между доходом от земли и доходом от капитала. Доход от земли возникает также благодаря приложению труда и капиталов, ибо сельскохозяйственные предприниматели являются капиталистами. В отношении своих рабочих они находятся в таком же положении, как и городские капиталисты. Доставляя рабочим средства к существованию, они стремятся сохранить для себя всю прибыль, создаваемую трудом, и оставлять рабочим лишь часть, необходимую для поддержания их жизни и трудоспособности.
С этой второй точки зрения национальный доход состоит только из двух частей: одна из них заключается в годовом производстве, другая-иного происхождения. Первая – прибыль, порожденная богатством, вторая – способность к труду; которая дается самою жизнью. Под именем богатства мы разумеем в данном случае как капитал, так и земельную собственность, а под именем прибыли мы понимаем как вознаграждение капиталиста, так и чистый доход землевладельца. Землевладельцы не принимают никакого участия в борьбе, и рента, выделенная из прибыли на капитал, поступает к ним лишь по окончании борьбы. Точно так же годичное производство или результат всех работ, исполненных нацией в течение года, слагается из двух частей: одна, о которой мы только что сказали, это – прибыль, проистекающая из богатства; другая – способность трудиться, которая предполагается равной той части богатства, на которую она обменивается, или средствам существования трудящихся классов.
Итак, национальный доход и годовое производство взаимно уравновешиваются и представляются величинами равными. Все годовое производство потребляется в течение года, но отчасти рабочими, которые, давая в обмен свой труд, превращают его в капитал и воспроизводят его; отчасти же капиталистами, которые, давая в обмен свой доход, уничтожают его. Далее, не следует забывать, что способность к труду несоизмерима с богатством. Заработная плата не представляет собою абсолютного количества труда, а лишь количество средств существования, достаточное для прожития работавших в предыдущем году. То же самое количество средств существования в будущем году приведет в действие большее или меньшее количество труда. Именно от колебания пропорции: между этими двумя стоимостями зависит увеличение или уменьшение национального богатства, благосостояние или нужда производительного класса, увеличение или уменьшение населения.
Необходимо ещё отметить, что национальный доход состоит из двух величин, из которых одна относится к прошлому, а другая к настоящему или, если хотите, одна к настоящему, другая к будущему. Одна, прибыль на богатство, находится в каждое данное время в руках тех, кто потребляет, и она создана трудом предыдущего года, другая, стремление и способность и труду, становится реальным богатством лишь тогда, когда представляется возможность эту способность приложить к делу и когда она обменивается на предметы потребления.
Весь годовой доход должен быть обменен на годовое производство. Посредством этого обмена каждый обеспечивает себе средства потребления, каждый предъявляет спрос на новое воспроизводство и освобождает для него место. Если бы на годовой доход не покупалось все годовое производство, часть производства осталась бы непроданной, она загромоздила бы магазины производителей, парализовала бы их капиталы, и производство приостановилось бы.
Если бы те, чей доход составляет прибыль на богатство, потерпели такие убытии, что прибыли этой не хватило бы на средства к жизни, или если бы они стали предаваться роскоши и мотовству и это вызвало бы превышение расходов над доходами, если бы, словом, они по какой-либо причине стали тратить на свое потребление больше, чем составляет их доход, они могли бы получить этот излишек только из капитала. В этом случае доход рабочего класса в текущем году увеличился бы, но в той же мере он уменьшился бы в последующие годы; ибо все, что они называют капиталом, должно быть отдано в обмен на труд, который является доходом рабочего класса. Бедный зависит от богатого: если богатый растрачивает свой капитал, он [богатый] конечно разоряется, и его личный интерес должен был бы удерживать его от этого, но если все же, закрыв глаза на собственные интересы, он съедает свой капитал, то бедный получает за свой труд в следующем году лишь остаток капитала. Доход бедняка остается неизменным, ибо осталась неизменной его способность к труду, но оценка этого дохода уже не та. Пока мот растрачивает свой капитал вместо дохода, доля годового производства, которую он предоставляет трудящемуся классу за всю выполняемую им работу, увеличивается. Когда же мот исчерпал свой капитал и лишился доходов, уменьшается в той же мере часть годового производства, которая предоставляется трудящимся в обмен за всю выполняемую ими работу; за свой труд рабочие получают теперь меньше средств существования.
Когда богатый, наоборот, сберегает часть своих доходов, с тем чтобы присоединить ее к своему капиталу, он берет себе меньшую, чем раньше, часть годового производства и большую,чем раньше, часть оставляет для обмена на труд. Доход бедняка увеличивается от этого настолько, насколько уменьшены траты богатого. И это не только потому, что бедняк в этом случае получает за свой труд большее количество жизненных средств, но и потому, что он отдает большее количество труда. Если не хватает рабочих рук, население в результате роста заработной платы начинает быстро расти, ибо только нужда задерживает размножение людей. Как только прекращается нужда, дети перестают погибать в раннем возрасте и вырастая получают свою часть новоявленного достатка; холостяки, у которых вовсе не могло бы быть детей, вступают в брак, чтобы их родить и дать им возможность использовать спрос на труд.
Итак, богатый, сберегая часть своего дохода и увеличивая таким образом свой капитал, приносит пользу бедному. Производя распределение годового производства, он оставляет для своего потребления все то, что называет своим доходом, и предоставляет бедным то, что он называет капиталом и что последние превращают в свой доход. Но богач, производя это распределение, должен принять во внимание еще одно соображение. Он не должен поощрять производство, на которое нет спроса, так как продукт, выработанный при отсутствии достаточных для этого оснований, не будет продаваться вовсе или будет продаваться плохо; прибыль, которую капиталист рассчитывал получить в следующем году, будет от этого меньше или превратится в убыток. Население же, появившееся в результате увеличенного спроса на труд и не располагающее ничем кроме своих рук, будет лишено средств к жизни, на которые промышленники дали основания надеяться.
Подобное же последствие богач может вызвать своей расточительностью. Поскольку он тратил вместе с доходом свой капитал, он предъявлял спрос на большее количество труда и предлагал более высокую заработную плату, но, после того как он таким образом поощрил размножение среди рабочего класса, он отнял у него доход, растратив свой капитал. В случае разорения какого-нибудь одного мота эти колебания заметить трудно, так как расточительность одного в общем компенсируется бережливостью другого. Но иногда, как это часто происходит во время войны, само государство съедает свои капиталы, и на покрытие годового расхода заключаются крупные займы. Тогда в период расходования капиталов, полученных по займу, возникает искусственное благосостояние; когда же государство начинает платить по займам и перестает заключать новые, население, вызванное им к жизни и вскормленное его капиталом, доходит до крайней степени нужды.
Высказав эти общие соображения относительно распределения дохода, мы переходим к вопросу об его дальнейшем распределении между всеми слоями населения.
После того как фермер вычтет из урожая количество зерна, равное количеству семян, затраченных в предыдущем году, у него остается еще некая часть, которая идет на прокормление его и его семьи; он и присваивает ее и потребляет как бы в обмен за свой доход, который заключается в его годичном труде; кроме того остается еще часть зерна, идущая на прокормление его рабочих в обмен за их труд, и третья, которую он отдает землевладельцу; последний получил право на этот доход благодаря первоначальным и не требующим повторения работам по расчистке земли или просто благодаря тому, что занял свободный участок. Наконец, в массе собранного хлеба находится еще часть, которая идет на оплату процентов по долговым обязательствам фермера или на вознаграждение себя самого за употребление собственного капитала, – на этот доход он получил право благодаря труду, затраченному на приобретение капитала. Можно указать еще и пятую часть, которая тоже получается от годового производства земли, – жалование, которое фермер уплачивает всем охраняющим его права, его личность и все общество. Это – магистратура, армия, юристы, врачи, словом, все, кто получает право на эту часть продукта благодаря своему непроизводительному труду, труду, не оставляющему следов.
Точно так же и фабрикант получает в годовом продукте своей фабрики, во-первых, стоимость сырья, во-вторых, эквивалент заработка своего и своих рабочих – доход, на который рабочим дает право только труд, в-третьих, эквивалент стоимости изнашивающейся за год части его основного капитала – доход, на который он сам или собственник капитала приобрел право, благодаря некоему первоначальному труду, наконец, эквивалент процент в и прибыли на его оборотный капитал, возникший благодаря другому первоначальному труду.
Мы видим, что, несмотря на указанную нами противоположность между теми доходами, которые порождаются богатством, и теми, которые суть не что иное, как способность к труду, между ними есть одно существенное сходство: их происхождение одно и то же, хотя оно и относится к разным промежуткам времени. Из всех, кто делит между собой национальный доход, одни получают на это право каждый год сызнова благодаря новому труду, другие получили на это постоянное право раз и на всегда благодаря некоему первоначальному труду, который сделал более производительным труд текущий. Каждый получает свою долю в национальном доходе в силу того, что сделал или сделает для создания этого дохода он сам или же его наследники. Как мы увидим позже, подчас человек получает свою долю дохода и из вторых рук за услуги, оказанные им другим. Кто же потребляет вне перечисленных условий, которые одни только дают право на доход, кто, говоря иначе, потребляет, не имея дохода или сверх своего дохода, тот разоряется; разоряется также и нация, состоящая из таких потребителей. Доход есть величина, на которую ежегодно увеличивается национальное богатство и которая следовательно может быть уничтожена, без того чтобы нация стала беднее. Нация же, которая в течение года уничтожает сумму богатства, превосходящую этот ежегодный прирост, не воспроизводя ее, разрушает и самые средства, с помощью которых могло бы совершаться соответствующее воспроизводство в последующие годы.
Развитие народного богатства идет по круговой линии, каждое следствие становится в свою очередь причиной, каждый шаг определяется предыдущим и определяет последующий, последний приводит к первому в том же порядке. Национальный расход должен регулироваться национальным доходом и должен поглотить в форме потребительного фонда всю сумму производства. Абсолютное потребление устанавливает границы для равного ему по размерам или более значительного воспроизводства. Из воспроизводства возникает доход. Национальное богатство продолжает расти, а государство – преуспевать, если быстрое и полное потребление повседневно ограничивает чрезмерное воспроизводство и если отдельные части богатства, которые находятся в зависимости друг от друга, проделывают свой путь одним и тем же темпом и продолжают расти лишь постепенно. Как только нарушается пропорция между частями, государство гибнет.
Национальный расход должен регулироваться национальным доходом. Мы видели, что доход этот бывает двух родов: материальная прибыль – у богатых, способность к труду – у неимущих. Если первые желают обменять составляющую их доход прибыль от богатства на различные предметы потребления, способные удовлетворить их потребности и желания, им не приходится советоваться ни с кем кроме самих себя. Но если они совершают перерасход и им приходится заимствовать из капитала, который приносит им прибыль, они тем самым уменьшают свою будущую прибыль и разоряются.
Бедняки, которые не имеют для получения дохода ничего кроме труда, находятся в отношении его расходования в зависимости от высших классов. Для того чтобы пользоваться плодами своего труда, им нужно сначала его реализовать, продать. Продать же свой труд они могут лишь богачам, которые тратят свой доход на самих себя, а свой капитал обменивают на труд бедняков. Способность к труду становится доходом лишь с того момента, когда эта способность находит приложение; если она не находит покупателя, она – ничто, даже в том случае, если она вся использована. Она ценится дороже или дешевле в зависимости от спроса на нее. Стало быть бедняк не тратит своего дохода-труда, иначе как продав его. Он соразмеряет свой расход с ценой, которую получает. Каждая трата, которую он производит сверх этой цены за счет своих сбережений или займов, – является разорительной для него самого и для общества. С другой стороны, каждое лишение, которому он подвергается в результате уменьшения или прекращения платы, является равно разорительным для общества, поскольку оно угрожает его жизни, здоровью или силам, так как тем самым оно уменьшает или разрушает его будущую работоспособность, составляющую столь существенную часть национального дохода.
Таким образом у бедных, как и у богатых, расход не должен превышать дохода. Весь национальный расход регулируется национальным доходом.
С другой стороны, национальный расход должен включать в себя в форме потребительного фонда всю сумму национального производства. Для того чтобы проследить точнее эти расчеты и упростить вопрос, мы до сих пор совершенно абстрагировали от внешней торговли; мы предполагали изолированную нацию; человеческое общество само есть такая же изолированная нация, и все, что относится к нации без внешней торговли, относится точно так же и но всему человеческому роду.
Мы видели, что единственной целью человеческого труда является удовлетворение потребностей; что из всех продуктов труда стоимость представляет только то, что человек может потребить; что потребление это всегда заключается в уничтожении, быстром или медленном, и что, наконец, с момента, когда человек начинает пользоваться богатством и извлекает его из обращения, он начинает его потреблять. Цель богатства достигается независимо от того, уже растрачено ли оно человеком; достаточно, чтобы оно было изъято из обращения и обменено на предметы, удовлетворяющие потребности, или чтобы оно перешло в потребительный фонд.
Если богатство не получило такого употребления, воспроизводство соответствующего количества, которое должно его возместить, приостанавливается. Пустынник, когда у него оказывается больше пищи, одежды, жилища, чем он может употребить, перестает работать. Он не станет сеять того, чего не будет жать, он не станет ткать тканей, из которых не будет шить одежды, он не станет строить жилищ, которыми не будет пользоваться. Конечно он найдет для себя удовольствие в некотором избытке и, если сможет, создаст для себя самого не только самое необходимое, но также и некоторое изобилие; это изобилие радует его воображение, но оно имеет свои пределы. Когда его воображение перестанет обольщаться мыслью, что у него есть больше, чем ему необходимо, пустынник перестает работать: он решает, что за такое ничтожное удовольствие не стоит платить усталостью. Точно так же как рассуждает этот человек, рассуждает и все общество. Хотя труд и обязанности здесь и разделены, тем не менее общество действует на основании тех же мотивов. Оно не хочет производить пищи, если никто не хочет ее есть или если никто не думает, что кто-нибудь будет ее есть. Оно не хочет производить одежды, если ее никто не покупает, и не хочет строить жилищ, если никто не предъявляет на них спроса.
Но грань, которую воспроизводству ставит потребление, гораздо больше заметна в обществе, чем в обиходе изолированного человека. Даже тогда, когда в обществе есть очень много людей, ощущающих недостаток в пище, одежде, жилище, общество производит только то, что может быть куплено, а как мы видели, оно покупает только на свой доход. Если предметов роскоши будет произведено много больше, чем богачи могут купить на доходы от капиталов, то быть может богачам захочется их иметь, быть может они и почувствуют, сколько удовольствия можно из них извлечь, однако покупать их они не станут из страха разорения, ибо для этого им пришлось бы истратить часть капитала, т. е. урезать доходы неимущих в настоящем и свой собственный доход в будущем. С другой стороны, тот, кто производит предметы роскоши, не имея возможности обменять их на доход богача, не желающего тратить свой капитал, не сможет возобновить своих операций, и его производство приостановится.
Если бы в обществе производилось много больше предметов потребления для бедняков, они могли бы конечно их потребить. Однако доход, получаемый ими в обмен за труд, не позволил бы им этих предметов купить. Нет сомнения, что беднякам очень хотелось бы лучше питаться, лучше одеваться, иметь лучшее жилье, однако это им недоступно. Их желания не побуждают богачей платить им больше за труд или предлагать им больше работы, сами же они ничего не могут дать в обмен кроме способности к труду. Если же у них есть небольшие сбережения, то, растрачивая их, они становятся еще беднее. Хлеб стало быть может оставаться непроданным, несмотря на наличие огромного количества голодных. Производитель не может продолжать авансирований, не затрагивая своего капитала, так что производство останавливается.
Избыток продуктов вызывает усиленное потребление их вследствие понижения их цены, но результат в данном случае, оказывается не более благоприятным. Если производитель выпускает на рынок вдвое больше предметов роскоши, чем это, соответствовало бы доходам богачей, и если он решает продать их, он вынужден отдать все произведенное в обмен на всю сумму дохода, т. е. с 50 % убытка. Богачи будут считать, что они выиграли как потребители, получив дешево то, чего они вовсе не хотели покупать. Но к богатому классу принадлежат и производители, и в этом качестве богачи потеряли больше, чем получили барыша, ибо потеряли они из необходимого. Убыток в 50 % на продаже годового продукта распределяется между их доходом и капиталом. Понижая доход богачей, убыток этот предопределяет понижение их потребления в следующем году.Уменьшая капитал, он уменьшает спрос на труд бедняков и их доход во все последующие годы.
Если производители выпускают на рынок вдвое больше жизненных припасов, чем составляет заработная плата бедняков, они точно так же вынуждены будут уступить их за стоимость этой заработной платы, т. е. потерпеть 50 % убытка. Бедняк выиграет от этого как потребитель в текущем году. Но потеря в 50 % из капитала или дохода производителя заставит себя жестоко почувствовать в следующие годы. Все, что богач потерял из своего дохода, он урежет из своего потребления. От этого понизится спрос на продукты труда бедняка. Все, что богач потеряет из своего капитала, он урежет из заработной платы, отчего подешевеет труд – источник дохода бедняка.
Итак, национальный расход, регулируемый доходом, должен поглотить всю совокупную продукцию, представленную потребительным фондом.
Абсолютное потребление требует соответствующего или более значительного воспроизводства. В этом именно пункте круг может прорваться и превратиться в спираль; если в предыдущем году было произведено и потреблено столько, сколько раньше производилось за десять лет, то можно льстить себя надеждой, что в следующем году будет произведено и потреблено столько, сколько раньше производилось за одиннадцать. Бóльшая или меньшая легкость, с какой были потреблены товары, указывает на более или менее благоприятный результат подобной операции, произведенной в предыдущем году. Богачи уже урезали кое-что из своих доходов и присоединили к капиталу и к заработной плате, которую они выплачивают беднякам в результате чего было произведено больше продуктов. Если большее количество продуктов было продано и продано хорошо, то этот новый капитал даст соответствующий доход, который; создаст новый спрос на продукты потребления. Сбережения предыдущего года распределяются в следующем году так: одна часть в качестве дохода увеличит сумму потребления богачей, другая в качестве заработной платы увеличит потребление бедняков. Такая операция, производимая осторожно и с расчетом может стало быть продолжаться. Но она делается разорительной, если ее производят поспешно. Поглотить продукцию текущего года должен доход предыдущего года; заранее предопределенная величина и служит мерилом для неопределенной величины будущего труда. Ошибаются те, кто подстрекает к безграничному производству. Это их заблуждение основано на том, что они смешивают доход прошлый с доходом будущим. Они говорят, что увеличивать количество труда это значит увеличивать сумму богатства, сумму дохода, а стало быть и потребление. Но богатство увеличивается лишь в результате усиленного использования труда, на который есть спрос, труда, за который будет заплачена соответствующая цена, цену же эту, заранее определенную, составляет доход предшествующего времени. В конце концов сумма производства данного года только обменивается всегда на сумму производства прошлого года. Если производство возрастает постепенно, то обмен каждого года причиняет лишь небольшую потерю каждого года, улучшая в то же время условия для будущего. Если эта потеря легка и хорошо распределена, то каждый перенесет ее, не жалуясь на уменьшение дохода – в этом именно и заключается национальная экономия, и ряд таких маленьких жертв увеличивает общественный капитал и достояние. Если же несоответствие между новым производством и предшествующим велико, то капиталы гибнут, получается страдание, и нация идет назад вместо того, чтобы прогрессировать.
Наконец, из воспроизводства проистекает доход, но производство само по себе не есть еще доход: оно получает такое название, оно является в качестве такового лишь после того, как оно реализовано, после того, как каждая произведенная вещь нашла себе потребителя, имеющего в ней нужду или находящего в ней наслаждение. Такой потребитель, извлекая этот предмет из обращения, чтобы присоединить его к своему потребительному фонду, отдает взамен него стоимость. Тогда производитель производит свои расчеты. После совершенной обменной сделки он прежде всего выделяет свой капитал в целом, затем подсчитывает прибыль, обеспечивает удовлетворение своих потребностей и приступает к новым операциям.
Из сказанного видно, что нарушение взаимного соответствия между производством, доходом и потреблением одинаково вредно для нации как в том случае, когда получаемый доход меньше обычного и часть капитала переходит в потребительный фонд, так и в том случае, когда, наоборот, потребление уменьшается и не вызывает нового производства. Нарушение равновесия вызывает бедствия в государстве. Производство может падать, когда среди трудового населения развиваются стремления к праздности, капитал может уменьшаться, когда входят в моду мотовство и роскошь, наконец, потребление может уменьшаться по причинам, не связанным с уменьшением труда, но это само по себе влияет на уменьшение труда, ибо при уменьшении потребления не имеет места воспроизводство.
Итак, народы подвержены опасностям как будто противоречивого характера. Они могут разоряться и оттого, что тратят слишком много, и оттого, что тратят слишком мало. Когда расход превышает доход, нация тратит слишком много, ибо в этом случае ей приходится заимствовать из своих капиталов и тем самым уменьшать будущее производство. Она делает в этом случае то, что делает пустынник; который съедает семена, необходимые для посева. Когда нация, не ведя внешней торговли, не может израсходовать всего произведенного или когда при наличии внешней торговли она не может потребить разницы между произведенным и вывезенным, она тратит слишком мало. В этом случае страна оказывается в положении пустынника, когда его амбары хранят много больше, чем можно потребить, и когда во избежание излишнего труда он отказывается от нового посева.
К счастью, если нация не следует какой-нибудь ложной системе, а правительство не побуждает ее действовать наперекор ее естественным интересам, рост капитала, дохода и потребления совершается чаще всего равномерно, так что нет надобности в каком-нибудь вмешательстве. Когда же одна из этих связанных между собой частей богатства временно перевешивает другие, восстановить равновесие всегда может внешняя торговля.
Мне скажут, что, обвиняя самых видных экономистов в недостаточном внимании к вопросам потребления или сбыта, решающее значение которых понимает каждый торговец, я борюсь с воображаемыми заблуждениями. Но в своей последней книге г. Рикардо высказывает те же мысли, что и раньше, и подходит к вопросу с точки зрения, которая больше всего поддается критике. Точно так же и г. Сей в своих заметках не отвергает этого мнения г. Рикардо, которое, собственно говоря, не отличается от его собственного и которое можно от части приписать дюне Адаму Смиту.
«Когда, – говорит г. Рикардо, – количество продуктов, получаемых в течение года в данной стране, значительно превышает ее годовое потребление, говорят, что капитал ее увеличивается; когда ее годовое потребление даже не покрывается ее годовым производством, говорят, что ее капитал уменьшается. Таким образом капитал может увеличиться или вследствие увеличения производства, или вследствие уменьшения непроизводительного потребления. Если потребление правительства увеличивается вследствие взимания добавочных налогов и оно покрывается или увеличением производства, или уменьшением потребления со стороны народа, то налоги падают на доход, и национальный капитал остается нетронутым»1.
1 Рикардо, Начала политической экономии, гл. VII. [Ссылка Сисмонди на гл. VII ошибочна. Фактически это место находится в гл. VIII, абз. 3 и 4. Приведенная выдержка взята из русского перевода, Рикардо, Собр. Соч., т. II, 1935, стр. 93-94.]
Каково! Стало быть шляпная фабрика в Лионе одинаково преуспевает как в том случае, если она изготовила сто тысяч шляп в 1817 г. и сто десять тысяч в 1818 г., так и в том случае, если она произвела в этом последнем году сто тысяч, но продала лишь девяносто тысяч. И в том и в другом случае остается излишек в десять тысяч шляп. Конечно трудно найти хотя бы одного продавца шляп, который, даже не считая себя крупным экономистом, не мог бы объяснить, что если он в 1818 г. выработал сто десять тысяч шляп вместо ста тысяч и продал все шляпы по настоящей цене, то он получил прибыль, и получил убыток, если излишние десять тысяч не могли быть проданы. Но если в 1818 г. выработано лишь сто тысяч, как и в 1817 r., и если кроме того десять тысяч из них не могли быть проданы, убыток был несомненныи.
Чтобы признать долю правды в положениях г. Рикардо, надо принять в расчет внешнюю торговлю, и тогда тотчас же станет видно, каких изменений его положение требует.
Если лионцы в 1817 г. выработали сто тысяч шляп и продали их по двадцать франков местным потребителям, то это составило два миллиона франков, полученных одной группой лионцев и уплаченных другой. Если в 1818 г. выработано было столько же шляп и продано по такой же цене и столь же быстро с той лишь разницей, что теперь десять тысяч шляп было куплено жителями деревень, а десять тысяч лионцев обошлись без шляп, то можно сказать, что эти последние сэкономили двести тысяч франков, причем шляпочники ничего не потеряли. Если же наоборот, шляпочники продали в 1818 г. по той же цене и так же быстро сто тысяч шляп лионцам и кроме того десять тысяч шляп в деревню, можно сказать, что шляпная фабрика увеличила свой капитал на двести тысяч франков, причем лионские потребители от этого никакого ущерба не понесли. Для города Лиона оба эти случая имеют в определенном отношении одинаковое значение. Но не увеличение производства в одном случае и не уменьшение потребления в другом послужили причиной увеличения или уменьшения капитала. Причина – в появлении нового платежеспособного потребителя, предлагающего ту же цену. Продажа деревне за счет лионцев создает разницу в балансе для Лиона, а не для Франции, точно так же как то, проданы ли шляпы французам или иностранцам, имеет значение для баланса Франции, а не для всего мира. При анализе этого последнего а он является регулятором мировой торговли становится ясно, что лишь рост потребления определяет рост воспроизводства и что потребление в свою очередь регулируется доходом потребителей.
Излагая историю образования и роста богатств, мы до сих пор умышленно не говорили о денежных знаках, для того чтобы было яснее, что они в действительности вовсе не необходимы для этого роста. Денежные знаки не создают богатства, они лишь упрощают все отношения, облегчают все торговые операции, дают возможность каждому быстрее найти то, что ему больше всего нужно. Будучи таким образом общеполезным предметом, денежные знаки способствуют увеличению богатства, которое росло уже до их появления.
Драгоценные металлы являются одной из многих ценностей, создаваемых трудом человека и служащих для его употребления. Они больше, чем какой-либо иной вид богатства, обладают способностью бесконечно сохраняться, не подвергаясь изменениям, а также не менее ценной способностью после почти бесконечного дробления вновь без всякого труда соединяться в одно целое. Две половины руна, два куска ткани, а тем более две части животного не стоят того, что стоит целый предмет, хотя и существует предположение, что эти предметы употреблялись когда-то в качестве денег. Но две половины или четыре четверти фунта золота есть фунт золота и всегда им будут, на сколько бы частей их ни делили и сколько бы времени их ни сохраняли.
Так как люди чувствуют потребность прежде всего в таком обмене, который дает возможность сохранить плоды их труда на будущее, то каждый человек стремится получить в обмен на свои излишки, каковы бы эти излишки ни были, драгоценные металлы. Если даже у него нет никаких намерений употребить эти металлы самому, он все же уверен, то сможет в будущем обменять их таким же образом и в силу тех же свойств на нужную ему вещь. На драгоценные металлы поэтому появился большой спрос не как на предмет, годный для украшения или на изготовление утвари, а как на такой предмет, который можно накоплять в качестве мерила всякого рода богатства и которым можно пользоваться в торговле как средством, облегчающим обмен.
У африканских народов средством обмена еще до сих пор продолжает служить золотой песок в своем примитивном виде. Когда его стоимость была признана повсюду, оставалось сделать еще лишь один, гораздо менее значительный шаг, чтобы обратить золото в денежный знак с государственной печатью, гарантирующей вес и пробу каждой частицы драгоценных металлов, находящейся в обращении.
Применение монеты придало процессу обмена новый, более активный характер: каждая сделка стала в определенном смысле делиться на два момента. Раньше приходилось всегда принимать в соображение, что хочешь получить и что хочешь дать. С появлением же денежных знаков каждая из этих операций стала производиться отдельно. Приобретение того, в чем имеешь надобность, стало называться покупкой, а отдача излишка, от которого хочешь освободиться, стала называться продажей; обе сделки стали производиться независимо друг от друга. Хлебопашец, чтобы освободиться от излишка своего хлеба, не ищет больше встречи с продавцом одежды, который мог бы его снабдить нужной вещью; ему достаточно получить деньги, и он уверен, что на эти деньги он всегда сможет приобрести желаемую вещь. Покупатель со своей стороны не имеет надобности думать о том, что может пригодиться продавцу; он всегда уверен что своими деньгами может удовлетворить продавца.
В то время как до появления денежных знаков нужно было счастливое стечение обстоятельств, чтобы могла состояться обменная сделка, с их появлением почти нет покупателя, который не нашел бы продавца, или продавца, который не нашел бы покупателя.
Все операции, о которых мы говорили в предыдущих главах и которые представляют рост богатства в обществе, благодаря введению в обмен денежных знаков были упрощены. Но так как, с другой стороны, благодаря этому же число всех сделок удвоилось, операции эти стали менее осязательны для наблюдения. Операция, создающая богатство, заключается, как мы видели, в обмене части произведенных за год предметов потребления, составляющей капитал богатых, на труд, составляющий доход бедняков. Но эта операция делится на большое число сделок и выражается в таком же количестве различных денежных сумм. Производители продают готовую продукцию и по итоговой сумме определяют в деньгах свой доход, с одной стороны, и свой капитал – с другой. На доход они покупают предметы, в которых сами имеют надобность или потребность, – это их расход, эти две сделки составляют обмен. На свой капитал они покупают доход в форме труда, который продают бедняки, труд оплачивается деньгами, бедняки в свою очередь на эти деньги покупают предметы, необходимые для их существования, – это их расход. Этим исчерпан второй момент обмена годовой продукции.
Деньги стали не только мерилом капитала, стало казаться, что капитал в действительности и есть не что иное, как деньги. Обычное словоупотребление способствовало смешению этих понятий, и нужно некоторое усилие внимания, чтобы вспомнить, что капитал – не деньги, или что он только в определенный момент принимает форму денег, что в действительности он составляет ту часть потребляемого богатства, которую получают рабочие в обмен за свой годовой труд.
Доход богатого тоже исчисляется в деньгах, и здесь также нужно усилие внимания, чтобы не забыть, что деньги только временно являются мерилом этого дохода, что реальное содержание его заключается в части потребляемого богатства, которое богачи обменивают на другую, равную по стоимости, часть того же богатства, предназначенную для удовлетворения их потребностей.
И наконец, заработная плата бедняков всегда исчисляется в деньгах, и нужно такое же усилие внимания, чтобы осознать, что она идентична с капиталом богачей, т. е. что она представляет собою часть потребляемого богатства, которое отдается беднякам взамен их годового труда.
Таким образом денежные знаки упростили все торговые операции и усложнили все научные наблюдения, предметом которых эти операции являются. Изобретение их ясно показывало каждому цель, которую он должен преследовать при каждой сделке, однако в той же мере путанной и темной стала казаться совокупность этих сделок, стало трудно охватить общий ход развития торговли.
Обменные сделки, а следовательно купля и продажа, обычно являются добровольными актами, на которые каждый соглашается, полагая, что вещь, предлагаемая ему взамен, действительно стоит той, которую он сам отдает. Из этого можно было бы заключить, что все стоимости отдаются в обмен за стоимости вполне равные и что сумма годовых обменных сделок ничего не прибавляет к общественному богатству. Между тем эти сделки можно рассматривать и с другой точки зрения. В действительности торговля зиждется именно на более точной оценке результата сделок. Торговые сделки никогда не заключаются без выгоды для обеих сторон. Продавец находит выгодным продать, покупатель – купить. Один извлекает из денег, полученных за товары, больше пользы, чем из самих товаров, другой извлекает из купленных товаров больше пользы, чем мог бы извлечь из своих денег. Обе стороны от сделок выигрывают, стало быть общество выигрывает вдвойне.
Точно так же, когда хозяин предлагает рабочему работу и дает ему взамен плату, соответствующую стоимости его содержания, оба остаются в выигрыше: рабочий – потому, что ему авансом выдана стоимость продуктов его труда в момент, когда труд еще не был выполнен, хозяин – потому, что труд рабочего стоит больше, чем его заработная плата; общество выиграло вместе с обоими, ибо национальное богатство должно в конечном счете реализоваться в общей сумме счастья, а все, что выгодно индивиду или увеличивает сумму его наслаждений, должно рассматриваться как общая выгода.
Продукты земли и промышленности часто создаются в местах, весьма отдаленных от мест их потребления. Определенная группа людей взяла на себя посредничество по обмену, получая от этого известные выгоды. Эти посредники предлагают производителю деньги в тот момент, когда продукт его производства выработан и когда он торопится продать его. Доставляя товар туда, где в нем есть надобность, они поджидают потребителя и отпускают ему в ровницу то, чего он не может купить оптом. Торговцы. оказывают услугу всему обществу и сами оплачивают себя за эту услугу той частью, которая называется торговой прибылью и источником которой являются выгодные торговые сделки. Например производитель, живущий на севере, рассудил, что две меры его товара эквивалентны одной мере какого-нибудь южного товара, производитель с юга, наоборот, полагает, что две меры его товара стоят только одной меры северного. Разницы между этими двумя оценками достаточно, чтобы покрыть расходы по транспорту, сумму торговой прибыли и проценты на авансированный капитал. Действительно, в сумме, истраченной на перевезенные товары, должны заключаться, во-первых, капитал, выплаченный фабриканту, затем, заработная плата матросов, возчиков, приказчиков и всех рабочих, занятых у купца, далее, проценты на капитал и торговая прибыль.
Торговец занял место между производителем и потребителем, для того чтобы оказывать услуги тому и другому и за ставить обоих платить себе за услуги. В эксплоатации капитала произошло такое же разделение функций, как в области производительного труда, и результаты получились такие же: большее количество работы стало выполняться теми же силами. Надзор за рабочими, руководство работой, распределение между ними сырья, проверка выработанных изделий – все это требует другой работы интеллекта и другой подготовки, чем умение сопоставлять различные отрасли промышленности и различные нужды отдаленных стран и народов, отличных друг от друга по языку и законодательству. Когда эти две специальности обособились друг от друга, операции стали производиться с большей уверенностью, потребитель стал обслуживаться более правильно. Дело оптового торговца – купить у фабриканта товар в момент, когда он изготовлен, и, сравнив спрос на различных рынках, препроводить товар в то место, где потребитель больше в нем нуждается. В этой стадии торговец еще до некоторой степени руководит работой, под его началом находятся рабочие, приказчики, матросы, возчики, носильщики. Все они косвенно содействуют производству, ибо производство, имея целью потребление, может считаться завершенным только тогда, когда изготовленная вещь доведена до потребителя.
Сношения с различными отдаленными рынками дали возможность ознакомиться также с различными денежными системами и формами расплаты. В торговле произошло подразделение: исчисление баланса торговых сделок между производителями и потребителями одной страны с производителями и потребителями другой стало делом банков. Баланс должен быть сведен так, чтобы стоимости обмениваемых товаров покрывали одна другую и чтобы не приходилось транспортировать деньги. Банковское дело таким образом обособилось от торговли, чтобы ее обслуживать, и тем не менее банки, хотя и косвенно, способствуют обмену продуктов производства на доход потребителя и употреблению этого последнего на воспроизводство. Изучение мирового рынка отвлекло купца от изучения фактора не менее существенного и даже более близкого – потребностей потребителя, живущего рядом с ним. Розничный торговец присвоил эту функцию себе, освободив от нее оптовика. За часть прибыли он оставляет в своей лавочке для продажи товары, которые потребитель включил бы в свой потребительный фонд, если бы смог располагать частью своего дохода, предназначенной на приобретение этих предметов. Лавочник ждет, когда потребителю возможно будет потратиться, и заставляет платить себе за эту услугу.
В торговле занят также значительный капитал, который на первый взгляд не кажется частью того капитала, о развитии которого мы писали выше. Стоимость сукна, заполняющего магазины сукноторговца, кажется чем-то отличным от той части годового производства, которую богатый отдает бедному в виде заработной платы, для того чтобы он работал. Между тем торговый капитал то и дело замещает тот, о котором мы до сих пор говорили. С целью как можно лучше выяснить развитие богатства мы проследили это развитие с момента его [богатства] возникновения до момента потребления. Капитал, занятый например в суконном производстве, представлялся всегда одинаковым; будучи обменен на доход потребителя, он делится на две части: одна из них в форме прибыли составляет доход предпринимателя, другая в качестве заработной платы за то время, когда рабочие вырабатывали сукно, составляет доход рабочего.
Но общий интерес отчетливо требовал, чтобы различные части этого капитала в выполнении определенных функций заместили одна другую, чтобы, если для реализации всего товарооборота между фабрикантом и потребителем достаточно ста тысяч экю, эти сто тысяч распределялись равномерно между фабрикантом, оптовиком и розничным торговцем. Первый может теперь при помощи одной трети капитала произвести то же количество товара, которое раньше он производил при помощи всего капитала, ибо теперь, в момент, когда продукт выработан и требует скорейшей продажи, покупатель-купец находится много скорее, чем мог бы найтись покупатель из числа непосредственных потребителей. Со своей стороны капитал оптового торговца возмещается за счет мелкого торговца много быстрее, чем он был бы возмещен за счет непосредственного потребителя. Так рабочие на постройке передают из рук в руки тяжелые материалы, причем время работы каждого рабочего от этого уменьшается, перерывы для отдыха учащаются, количество же выполненной работы не меняется. Разница между суммой авансированной заработной платы и покупной ценой, уплачиваемой последним потребителем, составляет прибыль на капитал. С тех пор как эти функции обособились, она распределяется между фабрикантом, оптовиком и розничным торговцем. Результаты оказываются те же, хотя теперь в деле участвуют три лица и троякого рода капитал.
Общество нуждается не только в богатствах. Оно было бы несовершенным, если бы состояло только из собственников или капиталистов и производительных работников. Общество нуждается в администраторах, которые направляют свои усилия к общей цели внутри страны и защищают ее интересы вовне. Оно нуждается в законодателях, которые устанавливают взаимные права его членов. Оно нуждается в судьях, которые ограждают эти права, в адвокатах, которые их защищают. Оно нуждается также в вооруженной силе, которая могла бы внутри страны поддерживать установленный обществом порядок и отражать вовне – на суше и на море – посягательства дерзких иноземцев на его покой. Все эти охранители, начиная с главы государства и кончая последним солдатом, ничего не производят. Их труд никогда не принимает материальной формы и не может накопляться. Между тем без него богатства, созданные производительными рабочими, были бы расхищены. Если бы трудящиеся не могли рассчитывать, что будут спокойно пользоваться плодами своего труда, производство прекратилось бы.
Охранители нации выполняют необходимую работу, заслуживающую вознаграждения. По другим признакам они могут принадлежать к имущим классам и в качестве людей имущих пользоваться доходом от собственности, но в качестве охранителей они трудятся, они – трудящиеся, и их доход заключается в годовой стоимости их труда. Этот доход не выплачивается им; как другим труженикам, из национального капитала. Этого и не должно быть. Этот капитал должен быть неприкосновенен, он должен обмениваться только на вещи материальные которые представляют капитал в его целом; работа охранителей не заключает в себе ничего материального, она не может быть предметом нового обмена, который обусловливал бы ее продолжение.
Итак, чтобы дать средства к жизни тем, кто охраняет общество, приходится брать не из общественного капитала, а из общественного дохода. Каждому приходится урезать себя в чем-нибудь, чтобы оплачивать свою охрану, ибо пользование безопасностью есть тоже один из видов потребления. Богатые используют доход от своей собственности на удовлетворение своих желаний путем потребления части годовой продукции. Они отказываются от некоторой части того, что им приходится из этой продукции, в обмен на гарантируемую им безопасность. Охраняющие потребляют ту часть общественной продукции, от которой в их пользу отказались богачи. Бедняки направляют свой доход, т. е. заработную плату, которую они получают в обмен на свой труд, на добывание жизненных средств. Они соглашаются, отдавая столько же труда, получать взамен: меньше средств существования, с тем чтобы урезанная у них часть шла на потребление людей, поддерживающих установленный порядок.
Но так как никто в отдельности не ощущает той услуги, которую оказывают обществу в целом охраняющие, как бы велика эта услуга ни была, то она не могла стать предметом добровольного обмена. Поэтому взять на себя содержание этой группы пришлось коллективу в целом. Сила, поставленная на место свободного выбора, нарушила очень скоро всякое равновесие между стоимостью обмениваемых вещей, всякую справедливость в отношениях между договаривающимися сторонами. Носители власти стали взимать налоги как вознаграждение за то, что они эту власть осуществляют. Группа эта стала злоупотреблять своим положением, угнетать плательщиков налога, который она сама же устанавливает. Власть стала увеличивать количество, гражданских и военных чиновников далеко за пределы того, чего, требовали общественные интересы. Она стала слишком усердно, управлять, слишком усердно защищать тех, кого она заставляет пользоваться ее услугами, кого она заставляет платить за эти услуги даже тогда, когда услуги эти становятся в тягость. Руководители народа, поставленные для того, чтобы охранять, его богатство, оказывались часто главными виновниками расхищения этого богатства.
Если рассматривать вопросы управления с одной лишь экономической стороны, то и тогда необходимость представительного строя совершенно ясна. Во всех областях труда вопрос о размерах оплаты обсуждается обеими сторонами – и собственниками и теми, кого они нанимают на работу. В области же государственной деятельности работающий сам определяет размеры своей заработной платы и заставляет того, кому он служит, выплачивать ее. Администрация обслуживает не личности, а общество, общество стало быть и должно назначать своих представителей для сговора с этой группой. В свободных государствах это – право и обязанность народных представителей, но, несмотря на их посредничество, мало таки, народов, которым охрана не стоила бы слишком дорого, ибо депутаты защищают интересы своих избирателей далеко не так, как защищают свои собственные интересы.
Общество нуждается также в таком труде, который отвечает духовным потребностям; то, что создает эти нематериальные ценности, не может быть накоплено. Религия, наука, искусства дают людям радость. Те, что доставляет эту радость, должны выполнять некую работу, но эта работа не создает ничего материального: невозможно сберечь то, что принадлежит духу. Если называть всякую полезность богатством, то этого рода богатство растрачивается в момент его создания. Оно служит человеку, не переходя ни на минуту в его резервный фонд. Обе операции, состоящие в том, чтобы обеспечить создание богатства и чтобы приобрести его для собственного потребления, и производятся и оплачиваются одним и тем же лицом – потребителем этого богатства. И этот труд, как и тот, о котором мы говорили раньше, обменивается один раз и притом на доход, ибо промежуток времени между появлением его плодов и их уничтожением не так велик, чтобы было возможно посредничество капитала, чтобы они могли быть куплены и вновь проданы. Каждый потребитель тратит свой доход по желанию на нужды материальные и нематериальные. На основе свободного обмена он возмещает своим доходом либо капитал производителя, либо труд работников, названных непроизводительными. Эти последние потребляют в свою очередь часть материальной продукции, от которой другие потребители отказываются, чтобы пользоваться их услугами.
Среди этих духовных потребностей есть такие, удовлетворение которых государство считает чрезвычайно важным для общества, но которые общество недостаточно стремится удовлетворить. Государство например полагает, что если предоставить каждому оплачивать удовлетворение религиозных нужд и нужд образования соответственно потребностям каждого в той и другой области, то нужды эти окажутся в пренебрежении. Поэтому государство устранило принцип свободного обмена в этих областях. Содержание соответствующих деятелей стало обеспечиваться, как и содержание самого правительства, путем принудительного обложения. Результат был тот же, что и в области чисто правительственной деятельности: работники, оказавшись независимыми от тех, на кого они работают и кто их оплачивает, стали делать свое дело хуже, с меньшим усердием и меньшим успехом. В странах, где отсутствует такая практика, где в области религии и просвещения существует свободное соревнование, не приходилось наблюдать, чтобы оплачивающие обнаруживали меньше интереса к религии или просвещению, работники же этих областей проявляют и больше активности и больше таланта.
Эти серьезные духовные радости, а также и другие, менее серьезные, как поэзия, музыка, театр, получают в обмен на свой доход и бедняки и богачи. Для того чтобы доставить себе роскошь духовную, одни отказываются от части средств существования, другие – от части материальной роскоши. Часть средств потребления, которая при первоначальном, обмене пришлась на их долю, идет теперь на подготовку смены непроизводительных работников.
Надо заметить, что если нация к числу своих богатств не относит литературы и искусств, то она может относить к ним литераторов и художников. Образование, которое последние получают, и почет, который они снискали, придают этим людям большую ценность, работа их чаще всего оплачивается дороже, чем работа самых искусных рабочих, и она может способствовать увеличению общего достатка. Вообще искусность, достигнутая работниками, к какому бы классу они ни принадлежали, есть своего рода основной капитал.
Наконец, общество нуждается в работе по уходу за телом человека. Эта работа может быть как очень возвышенного характера, так и очень низменного, смотря по тому, требует ли она знания природы и ее тайн, как медицина, или только угодливости и послушания, как работа лакея. Все эти занятия служат потребностям человека и отличаются от производительного труда лишь тем, что их плоды не могут накопляться. Поэтому они не составляют части национального капитала, хотя и увеличивают сумму общественного блага; доход этого класса, или стоимость его труда, всегда обменивается на доход, а не на капитал других классов.
Различие, которое мы только что установили между производительными и непроизводительными работниками, в последнее время отвергается экономистами. Они считают оскорбительным для весьма почтенных профессий то название непроизводительных, которое им дал Адам Смит на том основании, что продукт их труда нематериален. Трудно сказать, когда эти термины – производительный и непроизводительный – были установлены, почему один более почтенен, чем другой, но различие между двумя классами вполне реально: одни обменивают свой труд на национальный капитал, другие – на часть национального дохода. Указание на это различие необходимо, для того чтобы сделать понятным, чтó такое капитал нации, как он превращается в доход одних, замещает доход других или им замещается. Все прочее есть лишь спор о словах, на котором не стоит останавливаться.
Внимание экономистов и законодателей должно быть прежде всего обращено на богатства, порождаемые землей. Это – самые необходимые богатства, ибо земля доставляет пищу человеку и сырье для других отраслей производства; наконец, обработкой земли занята половина или даже больше половины населения. Часть населения, обрабатывающая землю, отличается теми физическими качествами, которые делают из людей хороших солдат, и теми душевными качествами, которые могут сделать из них хороших граждан. Благосостояние деревни легче обеспечить, чем благосостояние городского населения. Точно так же роста этой части богатства гораздо легче достигнуть. Тем больше вина правительств, до пускающих гибель деревни, ибо благоденствие деревни зависит почти всегда от них.
В эпоху наибольшего развития цивилизации, когда не только существует разделение труда, но и права на различные виды собственности находятся в разных руках, доход, происходящий из богатства, обычно отделен от дохода, создаваемого трудом; здесь годовой доход сельского хозяйства, или годовой урожай, распределяется следующим образом. Часть продуктов, созданных трудом, уплачивается земельному собственнику за ту помощь, которую земля оказывает человеческому труду, и идет на уплату процентов на все капиталы, затраченные на первоначальную расчистку земли. Только эта часть составляет чистый доход. Другая часть продукции возмещает то, что было потреблено рабочими во время полевых работ, а также потраченные семена и все предварительные сельскохозяйственные затраты. Экономисты называют эту часть возмещением издержек. Третья часть составляет доход сельскохозяйственного предпринимателя, она соответствует капиталам и умелости предпринимателя. Государство тоже берет себе часть и посредством различных налогов уменьшает доход землевладельца, прибыль предпринимателя, заработную плату сельскохозяйственных рабочих, доставляя таким образом доход другому классу. Плоды земледельческого труда, которые делятся между рабочими, предпринимателем и землевладельцем, не остаются у них полностью в натуре. Оставив себе то, что нужно для про питания, каждое из этих лиц обменивает остатки на предметы городской промышленности. Благодаря этому обмену кормится все остальное население.
Мы постоянно наблюдаем, как распределяется земельный доход. Но следует хорошо разобраться в этом вопросе, чтобы уметь отнести каждый род дохода к его источнику и отличить тот, источником которого является прошедший труд, от того, который создается трудом текущим. Впрочем это деление, хотя оно и существует в некоторых очень цивилизованных странах, не является характерным для сельского хозяйства. Роли земельного собственника, предпринимателя, или фермера и рабочего могут совмещаться в одном лице без малейшей заминки в годовом производстве или какого-нибудь другого неудобства общественного значения. Разделение труда очень активно и благотворно повлияло на прогресс промышленности и на увеличение ее продукции. Разделение же прав на различные виды собственности возникло из частных обстоятельств, случайных комбинаций, часто из игры страстей или тщеславия. Разделение функций собственника, фермера и рабочего не способствовало усилению рвения первого, умелости второго, энергии третьего. Оно не способствовало тому, чтобы одна и та же работа всегда делалась одним и тем же лицом и благодаря этому делалась лучше или быстрее. Это деление часто заменялось другими, совершенно отличными. Его нужно оценивать, как и прочие социальные институты, по тому добру или злу, которые вытекают из него для общества, по сумме благосостояния, которое оно создает, и по числу индивидов, которые этим благосостоянием пользуются.
Земельные собственники часто думают, что сельскохозяйственная система тем лучше, чем больше их чистый доход, или доля продуктов, остающаяся у них после покрытия все издержек по обработке. Между тем для общества имеет значение валовой доход, величина урожая, и именно на это должно быть обращено все внимание экономиста. Пропитание и достаток всего населения обеспечиваются именно валовым доходом. Чистый доход представляет собою лишь доход праздных богачей; валовой же доход включает в себя и доход всех трудящихся и доход всех тех, кто вложил свои капиталы в сельское хозяйство.
Рост чистого продукта за счет валового может составить и иногда составляет крупное общественное бедствие. Положим, что земельный участок, который был подвергнут самой тщательной и дорогостоящей обработке, отдан в аренду за сто экю, причем его валовой продукт стоит тысячу. Допустим, далее, что собственник участка затем выяснит, что, оставив свой участок под паром и отдав его без издержек под пастбище, он может выручить сто десять экю. Тогда он расторгнет договор с садоводом или виноделом и получит за землю лишних десять экю. Но общество потеряет при этом восемьсот девяносто экю, так как капиталы, благодаря которым мог бы быть получен столь обильный урожай, останутся без применения и следовательно не принесут прибыли; все рабочие, которые своим трудом могли бы обеспечить этот урожай, останутся без работы, а стало быть и без дохода; фиск потеряет больше, чем приобрел землевладелец, ибо он получает часть от всех доходов, как от дохода рабочего и фермера, так и от дохода землевладельца; при этом та часть, которая ему бы причиталась, была бы, может быть, больше, чем весь доход собственника.
Но и постоянное возрастание валового продукта может наблюдаться наряду с бедственным положением населения. Это имеет место тогда, когда нация не более богата, а лишь более многочисленна. То обстоятельство, что общая сумма национального продукта больше, совершенно теряет свое значение, если на долю каждого приходится меньше. Богатство нации измеряется не только суммой ее дохода, но и отношением между этой суммой дохода и количеством лиц, которые должны на этот доход существовать. Плохая земельная политика может создать избыточное население, которое хотя и может путем. большей затраты труда достигнуть большего урожая, однако, слишком дорогой ценой. В этом случае земледелец, является ли он собственником, работающим с убытком из любви к собственности, или же простым поденщиком, который, борясь против монополий землевладельца и фермера, довольствуется очень низкой платой, будет терпеть нужду среди общего изобилия. Как бы ни улучшались урожаи, пахарь будет получать за свой чрезмерный труд недостаточное пропитание и будет прозябать в нищете. Нет такой области народного хозяйства, где успехи могли бы оцениваться вне отношения к благосостоянию народных масс; там, где большая часть населения бедствует, социальный порядок во всяком случае плох.
Движимое богатство распределяется и увеличивается при помощи обмена, даже продукты земли, как только они из нее извлечены, тоже делаются предметом торговли. Земельные же богатства, наоборот, эксплоатируются на основе длительных договоров. Внимание экономиста должно быть обращено прежде всего на рост земледельческой культуры, затем на распределение продуктов земледелия между всеми, кто способствует производству их, наконец, на характер прав земельных собственников и назначение отчуждения их собственности.
Прогресс общественного порядка и рост безопасности, защита прав населения и рост населения – вот условия, которые позволяют земледельцу отдавать свои силы земле на все более продолжительные сроки. Пока он живет в условиях варварства, он не решается за свой счет увеличивать ценность земли, ибо может оказаться вынужденным покинуть ее в любой момент. Зато как только он начинает пользоваться безопасностью, связанной с истинной цивилизацией, он, наоборот, рассматривает свое недвижимое имущество как самый надежный из всех видов богатства. В пустынях Аравии и Татарии, в саваннах Америки до цивилизации, на пастбищах Римской Кампании и Апулийского Капитаната1 после падения цивилизации человек довольствовался естественными плодами земли – травой, которой питались его стада. И если некоторые из этих пустынь имели ценность, то этим они были обязаны не столько незначительному труду собственников, огородивших эти земли, сколько труду пастухов, благодаря которому там множились стада волов и овец.
1 [Ныне провинции Фоджия, составляющая часть Апулийской oблaсти.]
Даже когда население этих пустынь начинает возрастать и пастушеский быт сменяется земледельческим, человек все еще продолжает там уклоняться от такого труда, плодами которого он может воспользоваться лишь через много лет. Он пашет, чтобы жать осенью, в годовой срок он покрывает все свои затраты. Его труд не придает земле, которую он обрабатывает, прочной ценности; даже наоборот, принесенный ею урожай на время истощает ее. Вместо того чтобы улучшить землю более рациональной обработкой, земледелец забрасывает ее и в следующем году засевает другой участок. Переложная система,_ остаток этой полудикой агрикультуры, сохранилась до наших дней в трех четвертях Европы как памятник практики, распространенной в старину.
Но когда население и богатство возрастают настолько, что облегчается всякий труд; когда благодаря общественному порядку обеспечивается достаточная безопасность, земледелец наконец решается вложить свой труд в землю, чтобы вместе с землей навеки передать его потомству. Обработка земли совершен но меняет ее внешний вид. Тогда разводятся сады и виноградники, которыми будут пользоваться правнуки, тогда проводятся оросительные и осушительные каналы, которые увеличивают плодородие почвы, тогда на холмах воздвигаются висячие террасы, характерные для ханаанского земледелия. Частый севооборот оживляет плодоносные силы земли, и многочисленное население может жить на таком пространстве, которого при первобытном хозяйстве едва хватило бы для нескольких овец.
Итак, с усилением гарантий собственности сельскохозяйственное производство быстро возрастает. Такое увеличение продуктивности земли, при которой она может прокормить кроме лиц, обрабатывающих ее, еще и горожан, стало возможно лишь потому, что земля, некогда присвоенная первым захватчиком или более сильным, стала под охраной закона не менее священной собственностью, чем продукты человеческого труда. Тот, кто, огородив поле, первый сказал это мое, дал возможность – существовать и тому, у кого не было собственного участка и кто не мог бы жить, если бы поле первого не родило некоторого избытка продуктов. То был благодетельный захват, и общество должно было его признать в интересах всех своих членов. Но все же земельная собственность – создание общества, а не естественного права. Это подтверждает история, ибо существуют многочисленные народы, не признающие частной собственности на землю. Подтверждает это и здравый смысл, ибо земельная собственность создана не трудом, как собственность на всякое изделие рук человеческих.
Арабы и татары, не допускавшие, чтобы земля становилась – собственностью лица или семьи, впервые использовавшей ее даровые силы, тем не менее ревностно поддерживали собственность на все, что создано трудом при помощи этих даровых сил. Их стада принадлежали им, так же как шатры, сделанные из шерсти животных, или мебель, изготовленная из срубленного ими дерева. Они не оспаривали также права на урожай у тех, кто засеял поле, но они не понимали, почему другой не мог бы в свою очередь засеять его. Они не считали справедливым неравенство, вытекающее из мнимого права захвата, ибо, когда пространство земли целиком разделено между известным количеством жителей, они тем самым получают монополию во вред остальной части общества, которая так же мало склонна признать эту монополию, как например право собственности на речную воду, если бы его потребовали владельцы речных берегов.
Действительно, право собственности на землю основано не на принципе справедливости, а на принципе общественной пользы. Первые захватчики пользовались не каким-нибудь – высшим правом, а лишь тем правом, которое им предоставило общество, рассчитывавшее таким путем увеличить свои продовольственные средства. Общество не имеет других средств увеличить продуктивность земли кроме как увеличить заинтересованность землепашца. Следовательно в своих же собственных интересах, в интересах как бедного, так и богатого, общество приняло под свою охрану земельных собственников. Но тем, кому оно делает такого рода уступки, общество может ставить известные условия. Этого требует самый характер этой уступки. Общество должно подчинить земельную собственность таким законам, которые делали бы ее общественно полезным институтом, ибо собственность на землю была легализована только в общественных интересах.
На том только основании, что некоторое количество коммерсантов нажило большие состояния, нельзя считать, что в стране процветают торговля или промышленность. Наоборот, их чрезмерная прибыль свидетельствует почти всегда о низком уровне народного благосостояния. Точно так же в странах, где земля отведена под пастбища, высокую прибыль отдельных собственников никак нельзя считать показателем хорошего ведения хозяйства. Правда, здесь отдельные частные лица обогащаются, но в этих местностях нет населения, которое земля должна была бы прокормить, а также нет потребных для этого предметов продовольствия. Нет ни одного татарского вождя, который не владел бы богатой казной, несметными стадами, многочисленными рабами, великолепной утварью. Но для того чтобы таким путем обогатилось небольшое число людей, пришлось оставить нетронутыми обширные степи Северной Азии, опустошить города и села в тех местностях, где хотели заняться скотоводством, опустошить так, чтобы, по татарскому выражению, лошадь могла пробежать, не спотыкаясь, все пространство, которое некогда занимали эти города; для этого нужно было воздвигнуть ужасные памятники из черепов населения, которыми так гордились Чингис-хан и Тимур. Таким именно образом были разрушены Чингис-ханом три столицы Харасана. После истребления четырех миллионов трехсот сорока семи тысяч жителей несколько тысяч татар могли жить в довольстве со своими стадами на земле, которая раньше кормила целый народ1.
1 D'Herbelot, Вiыiothèque orientale (Восточная библиотека), p. 380-381.
Некоторые цивилизованные европейские страны вернулись правда, к скотоводству, не истребив предварительно населения, но они предоставили этому населению погибнуть от голода. По возвращении в свое Неаполитанское королевство Фердинанд узнал, что в обширной провинции, известной под именем Tavoliere di Puglia (Апулийской равнины), которая в течение трех столетий была заброшенной и служила пастбищем, при его предшественнике стали возделывать землю, а земельная собственность, которая при Бурбонах, по старинному обычаю, ежегодно распределялась по жребию, была при Мюрате отдана в наследственную аренду. Боявшийся всяких новшеств Фердинанд упразднил земледелие, запретил употребление таких плугов, у которых сошник достаточно длинен, чтобы выдергивать сорные травы, и заставил землевладельцев вновь превратить свои поля в пастбища, хотя это было для них менее выгодно1.
1 Неаполитанское министерство оказало мне честь, составив в своих канцеляриях небольшую записку, имевшую целью внести поправки в то, что я сказал о Tavoliere di Puglia в первом издании этой книги. В ней меня упрекают однако лишь в том, что я не упомянул о добрых намерениях, которыми руководствовался король, запрещая занятие земледелием, самый же факт не отрицается.
Не распоряжением высшей власти, а в интересах собственников и по их произволу почти все население северной Шотландии было согнано с насиженных мест, скучено в городах, где ему грозила голодная смерть, или увезено в Америку. Собственники рассчитали, что им выгоднее меньше затрачивать на землю и меньше выручать от нее, и заменили преданных, мужественных, способных людей, которых надо было кормить ячменным хлебом, стадами волов и овец, которые довольство вались травой2. Много деревень было покинуто, нация потеряла часть, быть может лучшую часть, своих сыновей, вместе с ними она потеряла и весь доход, Который служил средством существования крестьян и который создавался их трудом. Землевладельцы, правда, значительно увеличили свои состояния, но они нарушили тот основной договор, на основании которого общество гарантировало им сохранение за ними собственности на землю. Раз нация возвращается к скотоводству, земля должна сделаться общинной; общество гарантировало право захватчиков лишь с тем условием, что они повысят земледельческую культуру и вместе с этим достаток всех классов населения.
2 Шотландские горцы брали земли с обязательством сопровождать господина на войну, уделять день в неделю обработке его полей и отдавать ему двадцатую часть того количества ячменной муки, которое выручали сами. Эта рента была мала, и обработка земли была очень плоха. Однако никогда сеньоры не были более любимы своими вассалами и никогда не встречали с их стороны большей покорности. Шотландские помещики теперь считают для себя более выгодным разведение скота. Это объясняется тем, что они нашли обширный сбыт для своего скота в Англии, где скот приходится откармливать.
В «Revue Encyclopédique» я изложил некоторые подробности переворота, который совершила в графстве Сэтерлэнд маркиза Стаффорд, владетельница большой части этого графства. Она изгнала все население из внутренней части местности и поселила горцев на берегу моря, приказав им кормиться рыболовством. В книге, которую она выпустила в целях оправдания этих «улучшений», она утверждает, что была в отношении своих вассалов много умереннее, чем ее соседи. Это несомненно верно и еще раз показывает, как можно злоупотребить правом собственности, когда имеешь в виду только доход и когда не ищешь другой выгоды кроме собственной.
Первые собственники земли сами были пахарями, они исполняли все полевые работы трудом своих детей и своих слуг. Ни одна социальная организация не гарантирует большего счастья и больших добродетелей наиболее многочисленному классу нации, большего довольства всем, большей прочности общественному порядку. Присвоение земель было признано выгодным для всего общества, потому что оно давало земледельцу уверенность в том, что плодами его труда будут пользоваться как он сам, так и самые отдаленные его потомки. В сельскохозяйственной промышленности результаты труда сказываются медленнее всего; некоторые плоды земли появляются раз в сто лет, и если кто посадил например жолудь, то только внук его сможет срубить дуб. Оросительные и сточные сооружения, устройство плотин, осушение болот – все это дает результаты через несколько столетий; обычные земледельческие работы не зависимо от приносимого ими непосредственного дохода сами по себе являются средством прочного улучшения земли, которое может сохранить силу на протяжении: многих поколений. Всякий договор, всякий дележ продуктов, который разграничивает интересы собственника и интересы земледельца, ведет к уничтожению или по крайней мере к ослаблению того благого результата, которого общество ждало от превращения земли в частную собственность. Законы, недавно облегчившие долгосрочную аренду в странах, наиболее поощряющих земледелие, не могут достичь цели, срок договора когда-нибудь должен кончиться, а потому заинтересованность арендатора всегда слабее, чем заинтересованность собственника.
Но привязанность собственника к обрабатываемой им земле независимо от заинтересованности является одним из сильных стимулов к усовершенствованию земледелия. Любви предка к неизвестным, неродившимся еще потомкам вряд ли было бы достаточно, для того чтобы заставить его жертвовать для них своими собственными радостями, если бы к желанию быть полезным им не присоединялось удовольствие, связанное с созданием; увеличением, укреплением собственности. Человек работает для своих правнуков, потому что любит работу так же как и их. Он лишает себя некоторых удовольствий, для того, чтобы путем улучшения земли создать постоянную ренту для своих потомков, и делает он это без расчета, ибо главной наградой для него является приятная мысль, что он будет господином времени, которого не увидит, будет проявлять себя, когда его, уже не будет. В странах, где земледелец есть собственник, и где продукты принадлежат целиком тем самым людям, которые произвели все работы, т.е. в странах, сельское хозяйство; которых мы называем патриархальным, – мы видим на каждом шагу следы любви земледельца к дому, в котором он живет, к земле, за которой он ухаживает. Он не задается вопросом, сколько дней придется потратить на то, чтобы провести дорожку, вырыть колодец, устроить беседку или цветник. Самый труд для него удовольствие; благодаря этому он находит и время и силы для работы. Деньги не заставили бы его сделать того, что он легко делает из любви к собственности.
Третье преимущество частной собственности на землю выражается в росте сельскохозяйственных знаний, связанном с накоплением опыта и ростом культурности. И то и другое одинаково необходимо, но и то и другое оказывается слабее или даже вовсе отсутствует, когда продукты земледелия делятся между собственником и земледельцем. В счастливых странах, где земледелие патриархальное, изучается особая природа каждого поля, и эти познания переходят от отца к сыну. Здесь все подмечено: какие семена дают лучшие всходы, какое время более благоприятно, какую опасность несет град или мороз. Кто жил среди земледельцев, тот знает, что на маленькой ферме известны особенности каждого клочка земли. Но мало знать особенности. Знания должны быть осмыслены разумом, и нет другого средства развить ум, как предоставить крестьянину достаток и досуг. Крупное фермерское хозяйство, руководимое более богатыми людьми, поднимается, может быть, выше пpeдрассудков и рутины. Но познания (l'intelligence) не дойдут до того, кто сам работает, и будут применены хуже.
Проезжая по Швейцарии или по некоторым провинциям Франции, Италии и Германии, нет надобности при виде обработанных участков спрашивать, принадлежат ли они земледельцу-собственнику или фермеру-арендатору. Разумный уход за землей, развлечения для хлебопашцев, украшение деревни – все это указывает, что земля обрабатывается собственниками. Конечно деспотическое правительство может разрушить благосостояние и ослабить культуру, созданную частной собственностью; конечно налог может поглотить весь чистый доход; грубый произвол может нарушить безопасность деревни; не возможность добиться правосудия в тяжбе с могущественным соседом может привести население в отчаяние. Конечно в прекрасной стране, предоставленной управлению сардинского короля, землевладелец терпит такую же нужду, как и поденщик. Путем применения лишь одного из принципов политической экономии нельзя еще обеспечить хороших результатов, но это по крайней мере уменьшает зло.
Патриархальное хозяйство улучшает нравы и характер этой столь многочисленной части нации, на которой лежат все земледельческие работы. Собственность создает привычки порядка и бережливости, постоянное довольство уничтожает вкус к обжорству и к пьянству, ибо невоздержность порождается лишениями, а заботы побуждают людей искать забвения в вине. Быстрый обмен содействует развитию торговли; тем, кто хочет пользоваться ее выгодами, приходится однако мириться с ее дурными последствиями, ибо быстрые обмены портят добрые нравы народа. Постоянные заботы о выгодной продаже не обходятся без покушений запрашивать и обманывать, и чем труднее существовать тому, кто живет постоянными обменами, тем более подвергается он искушению пустить в ход обман. Часто можно слышать жалобы, что деревенские жители тоже не заслуживают своей репутации добросовестных людей. Но репутацию эту установили земледельцы-собственники, и ее не следует приписывать другим слоям крестьянства; принужденные ежедневно продавать свой труд и свои продукты, хитрить, чтобы обеспечить свое скудное довольствие, и торговаться при каждой сделке, эти слои крестьянства должны были утратить добродетели, которые сохранили земледельцы-собственники. Вступая в обмен почти с одной только природой, он [земледелец] имеет меньше, чем всякий другой промышленный рабочий, поводов не доверять людям и пускать в ход против них оружие недобросовестности1.
1 Жителей Соединенных штатов обвиняют в том, что они всегда заняты материальными расчетами и вносят мало тонкости в свои отношения, между тем как они знают только патриархальную систему; но исключение подтверждает правило: сама земля в Америке является предметом ажиотажа. Земледелец здесь не удовлетворяется достатком, он стремится к обогащению; он продает землю в Виргинии, чтобы купить другую в Кентукки, он продает ее в Кентукки, чтобы утвердиться в Иллинойсе. Он спекулирует всегда, как маклер на бирже. Такого рода активность, увеличивает богатство, но ослабляет нравственность. Класс, который должен был бы хранить старые нравы, сам захвачен этим течением. Положение малой нации, населяющей крупную территорию, очень необычно, его не следует сравнивать с положением постепенно прогрессирующих старых стран.
В странах, где практикуется патриархальная система, население быстро и регулярно растет и достигает своих естественных пределов; наследственные участки дробятся между несколькими сыновьями так, что каждая семья получает возможность извлекать прежний доход из меньшего участка путем большей за траты труда. Отец, который, скажем, владеет обширными пастбищами, делит их между своими сыновьями, чтобы те превратили их в пашню и луга; сыновья делят их в свою очередь, чтобы отказаться от переложной системы. Каждый успех сельскохозяйственных знаний делает возможным новый раздел. Не следует однако полагать, что крестьянин родит детей для того, чтобы вырастить из них нищих. Он хорошо знает, какое наследство может им оставить. Он знает, что закон разделит это наследство между сыновьями поровну. Он ясно видит границу, которой он не может перешагнуть, не заставив своих детей спуститься ниже его собственного жизненного уровня. Законная фамильная гордость, присущая крестьянину, как и дворянину, удерживает его от рождения детей, о судьбе которых он не может позаботиться. Если они все же родятся, они не женятся или сами решают, кто из них должен явиться продолжателем рода. В швейцарских кантонах родовые крестьянские владения никогда не дробятся настолько, чтобы владельцы не могли пользоваться достатком. Впрочем привычка служить иностранцам, открывая неизвестное и широкое поприще, отчасти способствует чрезмерному размножению.
Многочисленный класс крестьян-собственников является лучшей гарантией для существующего порядка: как ни полезна для общества гарантия собственности, это – идея абстрактная, ее с трудом постигают те, кому гарантируются как бы одни только лишения. Если крестьяне лишены земли, а рабочие орудий производства, значит все творцы богатства, через чьи руки оно постоянно проходит, остаются чужды всем связанным с ним выгодам. Они составляют самую значительную часть населения, они – самая полезная часть его, а чувствуют они себя обездоленными. Их постоянно гложет и возбуждает зависть к богатым; в их присутствии едва решаются обсуждать вопрос о политических правах из страха, чтобы они не перешли к вопросу о собственности и не потребовали раздела земель и капиталов.
Революция в таких условиях ужасна. Общественный порядок ниспровергается, власть переходит в руки массы, обладающей физической силой, и эта масса, много страдавшая и из-за нищеты оставшаяся невежественной, враждебна всякому закону, всякому виду отличия и всякой форме собственности. Франция пережила такую революцию во времена, когда массы не обладали собственностью и следовательно были чужды благодеяниям цивилизации. Но эта революция кроме многих бедствий имела и благие результаты. Наилучший из них заключается быть может в том, что подобное бедствие теперь уже не может повториться. Революция весьма значительно увеличила класс крестьян-собственников. Во Франции теперь насчитывается больше трех миллионов семей, являющихся полными хозяевами занимаемой ими земли, а это составляет более пятнадцати миллионов человек. Таким образом больше половины нации лично заинтересовано в существовании гарантии прав. Масса и физическая сила на стороне порядка, и, если бы власть пала, народ сам поторопился бы установить другую, которая могла бы обеспечить безопасность и собственность. В этом – основное различие между революциями 1813 и 1814 гг. 1, с одной стороны, и революцией 1789 г. с другой.
1 [Автор имеет в виду не революцию, а контрреволюцию, свергнувшую Наполеона в первый раз в апреле 1814 г. и приведшую к временной реставрации Бурбонов. Автор принимает ее за революцию постольку, поскольку это было движение, приведшее к насильственному низложению монарха (Наполеона).]
Правда, крестьяне стали собственниками лишь в результате больших насилий-конфискаций и продажи всякого рода национального имущества, – однако в силу нашей природы бедствия, связанные с внешними и внутренними войнами, так же неизбежны, как неизбежны на земном шаре землетрясения и наводнения. Когда беда миновала, приходится благословлять провидение, если беда эта принесла и какое-нибудь благо. А ни какое другое благо не могло быть без сомнения более ценным и более нужным, чем это. Дробление крупных владений все продолжается; ежедневно крупные участки продаются фермерам, обрабатывающим их с выгодой. Нация далеко еще не получила всех выгод, которых она может ожидать от дробления земельной собственности, ибо привычки создаются медленно, а склонность к порядку, бережливости, чистоте, изяществу является результатом более продолжительного пользования землей.
В свободной Америке – в Новом Свете, подобно Швейцарии – в Старом, собственность на землю не отделена от забот и выгод, связанных с обработкой земли, и в этом одна из причин быстрого расцвета Америки. Эта система обработки, наиболее простая, наиболее естественная, существовала вероятно у всех народов в начале их истории; вот почему мы называем ее патриархальной. Мы встречаем ее в истории всех древних народов, но в те времена она была осквернена наличием рабства.
Рабство появилось в очень отдаленные времена в результате постоянных войн между полуварварскими народами. Более сильные находили, что выгоднее приобретать рабочую силу путем победы, чем путем договоров. Тем не менее, пока глава семьи работал вместе со своими детьми и рабами, положение последних было не столь тяжко. Их господин чувствовал себя таким же существом, как они, у него были те же потребности, те же занятия, он искал тех же удовольствий и он знал по опыту, что плохо накормленный человек немного наработает. Во Франции повсюду работники крестьян едят за одним столом с хозяевами; обращение патриархов с их рабами было не хуже. Так было в Иудее, так было в Италии и Греции во времена их расцвета, таково же положение теперь во внутренних частях Африки и некоторых частях Америки, где рабы работают рядом со свободными людьми.
До Второй пунической войны поместья римлян были так малы, что количество свободных людей, занятых в земледелии, было много больше, чем количество рабов. Первые свободно располагали своей личностью и плодами своих трудов, вторые подвергались скорее унижениям, чем мучениям. Подобно волам, которых человек в своих же собственных интересах щадит, рассматривая их как своих помощников, и рабы редко подвергались дурному обращению, а еще реже терпели нужду. Забирая себе весь урожай полностью во всех его частях, глава семьи не отличал ренты от прибыли или заработной платы. На излишек продуктов он при помощи обмена добывал продукты городской промышленности, и таким образом этот излишек кормил всю остальную недеревенскую часть нации.
Во всех античных государствах в результате роста богатства, роскоши и праздности патриархальная система сменилась рабством. Благосостояние и численность населения от этого уменьшились, обработка земли не улучшилась. Землевладельцы, расширив свои родовые поместья – в Риме за счет конфискованных у побежденных народов земель, в Греции за счет богатств, приобретенных торговлей, – отказались от физического труда и скоро стали относиться к нему с презрением. Они стали жить в городах, доверив управление имениями управляющим и начальникам рабов1. С тех пор положение большей части сельского населения стало нестерпимым. Труд, являвшийся раньше связующим моментом между двумя слоями населения превратился в разделяющий их барьер. Прежнюю заботливость заменили презрение и жестокость. Убийства рабов участились и совершались теперь по приказам низших начальников. При этом от смерти одного или нескольких рабов не уменьшалось богатство их хозяина. Рабы, которых плохо кормили, которых плохо оплачивали и с которыми очень плохо обращались, потеряли всякий интерес к делам своих господ и всякую сметливость. Не проявляя никакой заботливости в уходе за землей, они испытывали тайную радость, когда видели, что уменьшается богатство или обмануты надежды их угнетателей.
1 Те, которых Колюмелла называет villici в отличие от coloni.
Принято думать, что, когда не оплачиваешь человека, которого заставляешь на себя работать, достигается большая экономия. Но кормить же его надо, и никакая скупость хозяина не может изменить того обстоятельства, что содержание раба стоит почти столько же, сколько и содержание свободного человека. Если ему отказывают в удовлетворении какой-нибудь его нужды, он со своей стороны, будучи чужд мысли об экономии, доставляет себе удовольствие стащить что-нибудь у своего врага. Кроме того раба ведь приходится покупать, и выгодность покупки определяется не тем, какую плату раб будет получать, а тем, сколько можно сэкономить на плате за него. Физиологи отмечают, что хорошее настроение работающего человека повышает его работоспособность и ослабляет чувство усталости. Одно это положение дает громадное преимущество свободному труду перед рабским даже при равных силах работающих. Колюмелла, писавший в сороковых годах нашей эры, советовал собственникам применять рабский труд лишь в тех случаях, когда они сами могут надзирать за рабами, и обращаться к свободным земледельцам во всех тех случаях, когда их поместья расположены далеко и когда они не хотят жить в них сами вместе со своими рабочими1.
1 Columella, De re rustica, lib. I, сар. VII.
Изучение наук и привычка к наблюдениям способствовали, правда, успехам агрономических знаний, но практика в то же время быстро падала, на что жалуются все агрономы древности2. Полевые работы выполнялись без той осмысленности, любви и усердия, которые ранее столь способствовали их успешности. Доходы уменьшились, расходы сильно увеличились, и собственники стали стремиться скорее к экономии на рабочей силе, чем к увеличению продукции. Рабы, вытеснившие из деревни всех свободных земледельцев, сами стали быстро убывать в числе. В период падения Римской империи население Италии поредело не меньше, чем в наше время население Agгo Romano. Вместе с тем оно дошло до последней степени нужды и страданий:
2 Ibidem, in Pгoemio.
Восстание рабов в 73-71 гг. до р. х. указало Риму, какой опасности подвергается государство, когда его существование зависит от населения, ввергнутого в нищету и отчаяние. Помпей победил Спартака, но было истреблено громадное количество рабов, и их перепуганные господа предпочли отказаться от части доходов, лишь бы не увеличивать числа врагов на своих полях. Хлебопашество в Италии почти прекратилось, и Рим для своего прокормления вынужден был рассчитывать на хлеб африканский и египетский. Впрочем, как и на побережье Мексиканского залива, в Риме убедились, что система рабского труда не может держаться без работорговли. Принудительные работы, плохая пища, истязания, угнетения всякого рода все это быстро истребляло рабов. Поскольку войны империи были успешны, торговлю вели римские легионы. В «Комментариях» Цезаря можно прочесть о том, как этот завоеватель отдавал побежденные им народы под иго преторов. Местами работорговли были берега Рейна, Дуная, Евфрата, побережье Африки; там вербовались земледельческие рабочие для Италии, Греции, кровь покупали ценой крови1. Но победа изменила римлянам. Римские провинции стали столь же часто подвергаться нападениям со стороны варваров, как в былые годы римские легионы тревожили этих последних. Рабы были сняты с полевых работ, перепроданы в отдаленные провинции или уведены в Германию, и, когда Аларих и Радогез прошли по Италии, их армия пополнилась всеми, кто говорил еще по тевтонски. К ней присоединялся каждый раб, считавший себя готом или германцем. Около этого же времени восстания багодов в Галлии, Италии и Испании показали, что угнетение сельского населения не прекратилось с его уменьшением и что применение рабского труда по-прежнему представляло опасность.
1 Между рабами были такие, которые работали без цепей, и такие, которые работали закованными. Эти последние, которых на ночь запирали в темницы, были большей частью из пленных, взятых на войне с варварами, тогда как первые были уроженцами Италии (Columclla, De re rustica, lib. I, сар. VII).
Описанный гнусный порядок привел к постепенному вымиранию населения страны. Римлян можно было встретить только в Риме, италийцев только в больших городах. Кое-где в сельских местностях удерживались еще кое-какие остатки рабского населения, которые сохранили еще небольшие стада. Но реки прорвали уже свои запруды, на прежних лугах выросли леса, волки и кабаны стали вновь хозяйничать в прежних владениях античной цивилизации.
Эксплоатация колоний на побережье Мексиканского залива тоже основана была на пагубной системе рабства. И здесь, как и в Риме, система эта послужила причиной гибели населения, огрубения нравов, падения земледелия. Правда, опустошения, которые варварство колонистов производило ежегодно в рядах земледельческого населения, восполнялись торговлей неграми, и система, при которой трудящиеся лишены самого необходимого, а праздные пользуются всем, одно время давала значительный чистый доход. Но даже тогда валовой доход – единственное, что важно для населения, – был ниже, чем давала бы всякая другая система, и положение более чем семи восьмых населения было плачевно.
К тому же в настоящее время чистый доход в колониях, так же как валовой, стал столь мал, что можно только удивляться упорству, с каким в колониях сохраняют систему рабского труда. На Антильских островах земля гораздо плодороднее, чем во Франции, жарче греет солнце и богаче растительность; тамошние продукты произрастают на ограниченном пространстве, тогда как спрос на них велик во всем мире; расходы по управлению и по армии несет метрополия. А между тем плантации в колониях сохраняются лишь потому, что их кофе и сахар имеют монопольный сбыт на французском рынке. Но даже при этой привилегии, столь же огромной, сколь несправедливой, земля малодоходна, и цена плантации отражает лишь капитал, затраченный на ее эксплоатацию. Таким образом невыгоды рабского труда нейтрализуют все преимущества, связанные с плодородием почвы, климатом, монополией и отсутствием налогов.
Собственность на раба не есть право: это – простое воровство, которое в некоторых странах и при некоторых обстоятельствах не карается законом. Рабовладельцы-плантаторы часто говорят о своих правах, о гарантиях, которыми законы страны должны ограждать эти их права. Но попустительство закона не меняет моральной оценки. Гарантирование безнаказанности тому, кто овладевает чужим достоянием, не уничтожает разницы между справедливым и несправедливым. Право собственности на землю установлено государством, имеющим целью общие интересы, право же собственности каждого на свою собственную личность и на плоды своего труда предшествовало закону. Раб был обокраден не только в тот день, когда был обращен в рабство, его обкрадывают каждый день тем, что у него без компенсации отбирают плоды его ежедневного труда. Такое же преступление представляют наказания, истязания, которыми отвечает хозяин на сопротивление раба; преступление это остается безнаказанным лишь тогда, когда касается раба. В Европе хозяин не может заблуждаться относительно того, как будут оценены с точки зрения закона действия, которые так же противоречат естественному закону, как и законам его страны. Законодатель воздерживается от наказания лишь тех преступлений, которые совершены на территории, находящейся вне его контроля. Но, если хозяин и его раб возвращаются во Францию или Англию, раб вновь оказывается под охраной общих законов, и каждая неправомерность, совершенная хозяином по отношению к нему, наказывается так же, как если бы она была совершена по отношению ко всякому другому гражданину. На Антильских островах законы не отвечают самому ясному велению естественного права; поэтому хозяин может требовать безнаказанности своих прежних проступков против своего раба; но он не имеет никакого права требовать, чтобы закон и в будущем не оказывал защиты всем людям, не устранял всех несправедливостей. Если он пользовался заведомо краденым, если оплачивал право учинять несправедливость, которая затем ежечасно повторялась и сущности которой он не мог не понимать, – он виновен. Если кто-либо имеет право на публичное удовлетворение, удовлетворение за ограбление, которому он так длительно подвергается вследствие несправедливых законов, то это – раб.
Вопрос об освобождении рабов, вопрос о замене рабского труда другим представляет конечно трудности, но главным образом в отношении действительной защиты длительно угнетаемой расы от последствий моральной деградации, которой она подвергалась по нашей вине. Законодатель, допустивший, чтобы негры стали похожи на скотов или чтобы эти существа, опустившиеся до уровня животного, были введены в цивилизованное общество, обязан поднять их до уровня человека, прежде чем им будут возвращены человеческие права. Он должен дать им какие-нибудь знания, должен раскрепощать их постепенно, ибо быстрый переход может оказаться фатальным для них самих. Но законодатель не имеет обязательств в отношении рабовладельцев ни с точки зрения права, потому что собственность эта поддерживалась лишь рядом преступлений и не заслуживает никакой гарантии, ни фактических, потому что собственность эта не имеет теперь никакой стоимости. В действительности рабский труд так убыточен, что если бы монополия колоний была упразднена и все порты были открыты для кофе и сахара, произведенных свободными руками в Индии и на американском континенте, то он не мог бы выдержать конкуренции. Если бы европейские гарнизоны были вывезены с Антильских островов, если бы иноземная сила, которая им ничего не стоит, не защищала креолов от негров, последний креол постарался бы уйти раньше, чем уйдет последний солдат. В данное время негр представляет для белого не собственность, а источник убытков и опасности. Не раб создает доход плантатору. Доход этот полностью берется из кармана европейского потребителя, который покупает колониальные товары по монопольным ценам. Этот же потребитель кроме того платит своему правительству налоги для поддержания посредством вооруженной силы системы, которая не только запятнана несправедливостью и жестокостью, но является более убыточной, более разорительной, чем какая либо другая.
Благородные люди пытались облегчить судьбу негров настойчивой борьбой с гнусной работорговлей. Им удалось добиться ее запрещения; таким образом они приостановили, по крайней мере в английских колониях, великое преступление и дальнейшее истребление несчастных; что же касается облегчения положения тех, которые уже впали в рабство – на Ямайке и в английских колониях, – то средство это оказалось недействительным. Мы уже говорили, что рабовладельцы не могут относиться к уничтожению их людского стада более терпимо, чем к истреблению своих животных. Но владельцы эти живут большей частью в Европе; хозяйственными соображениями руководится лишь фермер, который сам обхаживает свою упряжку; эти соображения не существуют для слуги, который стремится лишь извлечь выгоду. Видел ли кто человека, который например отдает внаймы своих лошадей извозчику, или кто, сделав это, не будет опасаться, что их изведут работой? А здесь речь идет о людях, чья жизнь, труд, наказания зависят от их надсмотрщиков. Целый диаметр земного шара отделяет в данном случае господина. от его рабов, как и от варвара-предпринимателя, который их кормит и имеет право наказывать. Этот последний не заинтересован в стоимости плантации, в стоимости полчищ рабов; вся его прибыль или кредит, который оказывает ему его хозяин, пропорциональны годовому доходу, который он хозяину доставляет. Если закон допускает существование такого несправедливого и жестокого института, как рабство, если он берет на себя ответственность за этот институт, он должен при этом ставить условие, чтобы раб жил всегда на глазах господина и мог поэтому прибегнуть к его защите. Довольно уже и того, что эти несчастные не имеют другого прибежища кроме сострадания тех, от кого они зависят, – эти последние не должны были бы отклонять от себя сострадание. В европейском поместье скот принадлежит фермеру, а не хозяину, и фермер в действительности щадит его. Если бы плантации отсутствующих колонистов сдавались в аренду и если бы рабы составляли часть имущества арендатора, они конечно терпели бы меньше страданий. Ни при какой другой системе владелец не берется снабжать арендатора движимостью на расстоянии трех тысяч миль от своего жительства, и ни при какой иной системе такое доверие не могло бы быть более фатально. Европейские законы объявляют свободным негра, который высадился в европейском порту; было бы справедливо, если бы они объявили свободным каждого негра, хозяин которого переехал в Европу.
Нашествие варваров на Римскую империю принесло вместе с новыми обычаями и новую систему эксплоатации земли. Сделавшись собственниками и будучи гораздо менее склонными к роскоши и гораздо более воинственными, чем побежденные римляне, завоеватели нуждались больше в людях, чем в богатствах; они отказались от городской жизни и поселились в деревнях. Свои замки они превратили в своего рода маленькие княжества, которые стремились защищать собственными силами. Поэтому они нуждались в преданности зависящих от них людей. Ослабление социальных связей и независимость крупных собственников имели одинаковые результаты как в пределах бывшей Римской империи, так и вне их. После эпохи: ее падения господа во всей Европе занялись улучшением положения зависящих от них людей; этот возврат к гуманности имел именно тот результат, какого следовало ожидать: быстро увеличились население, богатство и довольство деревни.
Совокупность различных обстоятельств вернула рабам и земледельцам интерес к жизни: собственность, любовь к своему труду, к месту своего рождения и к своему господину. Эти качества были усвоены различными народами и оказали решающее влияние на последующий рост земельного богатства и населения.
В Италии, в части Франции и Испании и вероятно в большей части бывшей Римской империи господа раздали свою землю в пользование своим вассалам, с тем чтобы получать часть урожая натурой. Это и есть эксплоатация на началах испольщины, или половничества1.
1 В Италии половники продолжают и теперь на языке юриспруденции называться coloni. Этим же именем называли свободных земледельцев римские законы. Возможно, что одно и то же название существует для обозначения одного и того же, основанного на обычае, договора, происхождение которого теряется во тьме времени. Испольщина, по словам одного осведомленного путешественника, практикуется повсеместно в Алжире и Триполи; путешественник этот прибавляет, что крестьяне показались ему довольными и что земля дает большую жатву. Гнет жестоко, проявляется только в городах.
В Венгрии, Польше, Богемии и в той части Германии, где расселились славяне, хозяева освобождали своих рабов значительно реже. Они их оставляли в абсолютной зависимости, в положении крепостных. Они отдавали половину своей земли в надел крепостным, вторую же половину оставляли себе. Хозяин присваивал здесь не плоды труда крепостного, а самый труд и заставлял крепостного работать на себя безвозмездно – два, три, а в Трансильвании даже четыре дня в неделю. Это система барщины.
России и в некоторых местностях Франции и Англии хозяин, также выделяя землю своим вассалам, взимает у них не часть их времени или урожая, а подушную подать. Вследствие обилия годной для распашки пустоши крестьянские семьи в глазах помещика отмечаются лишь числом работников. С податью всегда связаны личные повинности и личная закрепощенность. Но по мере того как законы стали гарантировать большую или меньшую свободу всем подданным, оброчная система стала обеспечивать и крестьянам более или менее сносные условия. В России они остаются прикрепленными к земле, в Англии же они постепенно и незаметно перешли в положение фермеров.
Испольщина является, быть может, одним из самых счастливых новшеств средних веков. Эта система больше всего способствовала росту благосостояния низших классов и расцвету земледельческой культуры, а также наибольшему накоплению земельных богатств. Она представляет собою наиболее естественную форму перехода, наиболее легкий и наиболее удобный способ поднять раба на степень свободного человека, воспитать его ум, научить его бережливости и воздержанию, научить его не злоупотреблять врученной ему собственностью. У крестьянина обыкновенно вовсе нет или почти нет капиталов; помещик дает ему землю, уже обсемененную и хорошо родящую; обязывая его выполнять все работы, поддерживать уровень культуры, предоставлять помещику половину всего сбора, а по истечении договора вернуть обсемененную землю, все службы и угодья в таком же хорошем виде, в каком он получил их.
Половник свободен от всех забот, которые в других местах тяготеют над низшими классами. Он не платит прямых налогов (их платит помещик), он не платит своему помещику никакой денежной подати. Он следовательно покупает или продает только для нужд собственного хозяйства. Мысль о налоге или арендной плате не угнетает его, как угнетает она арендатора, и не заставляет его продавать свой урожай на корню по низкой цене. Он нуждается в очень небольшом капитале, ибо не торгует хлебными продуктами; фундаментальные затраты раз навсегда сделаны его хозяином; что же касается текущих работ, то он выполняет их сам вместе со своей семьей. С испольщиной всегда связано усиленное дробление земли, так называемая мелкая культура.
При этой системе крестьянин интересуется состоянием участка так, как если бы он был его собственником. Он находит в земле все радости, которые щедрая природа дает в награду за труд; но доля его не настолько велика, чтобы он был свободен от необходимости трудиться. При этой системе в деревне нет людей более низкого ранга, чем он сам, – нет поденщиков, нет батраков, положение которых хуже, чем его; его же положение вполне терпимо. Его усердие, бережливость, его возрастающая умелость способствуют систематическому повышению его достатков; в хорошие годы он пользуется даже некоторым изобилием. Он отнюдь не обойден на пиру природы, среди которой он работает; он организует свои работы, руководствуясь собственным благоразумием. Он сеет для того, чтобы его дети могли по жать плоды.
В лучших частях Италии, особенно в Тоскане, эта система применяется повсюду. Прекрасное состояние земледелия, накопление огромных сельскохозяйственных капиталов, применение наилучших форм севооборота и многих приемов, которые мог усвоить из наблюдений над природой только очень развито и наблюдательный ум, наличие многочисленного населения на очень ограниченной территории с малоплодородной почвой – все это показывает, что эта система может быть столь же выгодна для страны, как и для крестьян, что она может в целом способствовать и благосостоянию низших слоев населения, живущих трудом своих рук, и обильному произрастанию плодов земли.
Со времени освобождения Сан-Доминго там тоже стало применяться половничество; жители Гаити обнаружили много благоразумия, приняв эту систему. В то время как английские филантропы ищут способов постепенного освобождения негров в английских колониях, жители Гаити показали на практике безошибочный способ приучить освобожденного раба к труду, заинтересовать его, пробудить его ум и показать ему прелесть собственности, приобретенной трудом. На Гаити половничество применяется на всех плантациях кроме сахарных, которые требуют очень больших предварительных затрат. Затраты эти производятся собственником; колон получает четверть всего чистого продукта, что вполне равноценно половине всякого другого продукта.
Во Франции эта система дала далеко не столь благоприятные результаты. Во-первых, половник поставлен там в гораздо худшие условия: его заставляют уплачивать налоги или вносить задаток в счет налогов. Ставя его перед необходимостью добывать деньги к определенному сроку, ему тем самым причиняют все затруднения и убытки, от которых страдает мелкий фермер. Во-вторых, эта система применялась главным образом как раз в южных провинциях Луары, где мало больших городов, мало культурных центров, мало дорог и где крестьяне пребывают в глубоком невежестве, сохраняя свои привычные рутинные приемы, и не способны следовать по культурному пути других частей Франции. Система эта применяется в той самой Вандее1, где крестьянин находится еще в абсолютной зависимости от помещика и священника, где революция ничего не изменила в отношениях, нисколько не увеличила прав крестьянина, где в деревню вовсе не проникает просвещение и предрассудки кажутся положительно неискоренимыми.
1 [Вандея – один из департаментов южной Луары.]
Половничество действительно представляет первое улучшение в положении земледельца. Однако самого по себе половничества конечно недостаточно, для того чтобы обеспечить все прочие улучшения. Положение крестьянина при этой системе довольно благоприятно, но оно не поддается изменению: сын живет точно в таких же условиях, как отец, и не мечтает сделаться богаче, не пытается изменить свое положение. Они напоминают касту индусов, которой религия навсегда предписывает одни и те же ремесла и одни и те же методы. В такой стране, как Франция, где все идет вперед, где все активно движется, этот класс, составляющий в некоторых провинциях до девяти десятых всего населения, в течение четырех или пяти веков ни на шаг не подвинулся в культурном отношении и должен был оказаться далеко позади всей нации. В Италии же этот класс воспринял общенациональную культуру, так как составлял не больше половины населения и беспрестанно смешивался с городской частью населения, а многочисленные и некогда столь цветущие итальянские города в те времена, когда Италия достигала своего подлинного развития, быстро прогрессировали по пути всестороннего просвещения.
Либерально-конституционное правительство Франции получит прочное признание в контрреволюционных провинциях южной Луары только тогда, когда часть земли перейдет в собственность земледельцев и когда новый класс крестьян, будучи воодушевлен новыми надеждами и ставши более просвещенным, сольется с половниками, а эти последние почувствуют возможность улучшения впереди и перестанут всегда оглядываться назад.
В некоторых местностях Италии, где указанные выше отрицательные факторы отсутствуют, имеет место другое обстоятельство – непомерный рост крестьянского населения, работающего на началах половничества. Так как собственность и личная безопасность земледельца были более или менее гарантированы, земледельческое население быстро достигало естественных пределов; это значит, что участки дробились до таких предельных размеров, которые при данном состоянии агрономических знаний еще могут дать семье возможность прилично жить на свою часть урожая при умеренном труде. Мы указывали выше, что при патриархальной системе крестьяне удерживались именно на этом уровне. Если бы половникам предоставили возможность, они бы тоже сохранили этот уровень; но они не одни являются хозяевами своей судьбы. Никогда не бывает, чтобы семья половника сама предложила собственнику земли разделить участок, разве только что труд превышает ее силы или она питает уверенность, что меньший участок даст ей такой же урожай. В этих семьях никогда не женятся и не образуют новых хозяйств одновременно несколько сыновей: один из них женится и берет на себя заботы об общем хозяйстве, но ни один из его братьев не вступает в брак, разве только что у первого не окажется детей или второму предложат другой участок.
Но собственность передается по наследству, а предоставление участка зависит от доброй воли собственника. Половник может быть лишен участка за какие-либо проступки или по капризу хозяина. Из среды младших сыновей крестьянских семей тотчас же находятся претенденты на эту землю, готовые жениться и образовать новое хозяйство. Старый арендатор, потеряв работу и впав в нужду, предлагает свои услуги всем землевладельцам и готов согласиться на самые тяжелые условия. Младшие сыновья, желающие вступить в брак, тоже предлагают свой труд, отчего создается такая конкуренция, что землевладельцы начинают дробить участки до более мелких размеров, чем это было бы целесообразно. Каждое новое дробление, увеличивая количество затрачиваемого в земледелии труда, увеличивает также и валовой продукт. При этом часть, возмещающая предварительные затраты, должна была бы возрастать, но она остается неизменной. Доход собственника, получающего половину валового продукта, увеличивается при каждом новом дроблении; крестьянин же получает за большее количество труда то же количество продуктов – его доход уменьшается. Арендаторы-половники, оспаривая друг у друга долю, которую согласен предоставить им землевладелец, довольствуются в конце концов самыми жалкими условиями, такой частью, которой и в хорошие годы едва хватает на прожитие и которая в плохие годы обрекает крестьянина на голод.
Этого рода конкуренция привела к тому, что крестьяне Генуэзского побережья, луккского княжества и некоторых частей Неаполитанского королевства стали довольствоваться третью урожая вместо половины. В этой прекрасной стране, которую природа наделила всеми своими дарами, которую искусство украсило всею своею роскошью, которая собирает ежегодно обильнейшую жатву, в этой стране самый многочисленный класс населения, выращивающий все плоды земли, никогда не потребляет ни хлеба, ни вина, которые сам же производит... Его пища – просо и кукуруза, его питье – вода, в которой бродят виноградные выжимки, словом, он всегда борется с нуждой. Положение тосканского населения было бы вероятно так же бедственно, если бы земледельца не ограждало здесь общественное мнение. Здесь собственник не посмел бы навязать половнику необычные для данной местности условия; меняя одного арендатора на другого, он ничего не изменяет в первоначальном договоре. Между тем если для блага страны необходимо воздействие общественного мнения, то было бы лучше; если бы оно получило выражение в законе.
Экономисты настойчиво защищают мысль, что каждый человек понимает собственные интересы лучше, чем их может понять государство. Отсюда они делают вывод, будто законы, имеющие целью руководить личностью в ее заботах о собственных интересах, всегда бесполезны, а иногда прямо вредны. Но они слишком легкомысленно утверждают, будто каждый отдельный человек не меньше, чем все общество в целом, заинтересован в том, чтобы избежать самого большого зла. Допустим, некто заинтересован в том, чтобы обокрасть своего соседа; если сила на его стороне, то его сосед заинтересован в том, чтобы предоставить ему красть и спасти таким образом свою жизнь. Но общество не заинтересовано в том, чтобы один применил насилие, а другой ему подчинился. Организация общества в целом на каждом шагу пользуется мерами принуждения. В этом принуждении не всегда есть элемент насилия, но опасность сопротивления всегда, налицо. К сожалению общество своими установлениями почти всегда порождало элемент принуждения; оно не должно поддерживать этого принуждения всем своим авторитетом. Общество часто создает для бедняка необходимость подчиняться тяжелым и все ухудшающимся условиям; ставя его в такое пагубное положение, общество должно было бы брать на себя защиту бедняка. Интерес всей группы арендаторов половников заключается в том, чтобы не соглашаться на меньшую, чем половина, часть урожая, но интерес отдельного арендатора, потерявшего свой участок и не находящего нового, заключается в том, чтобы довольствоваться третью урожая и даже еще меньшей долей и тем самым ставить под удар своих собратьев. Поденщик заинтересован в том, чтобы платы за десятичасовой день ему хватило на прожитие и на воспитание детей до момента, когда их тело вполне окрепнет для труда; в этом конечно заинтересовано и общество. Но интерес безработного заключается в том, чтобы добыть хлеб какой бы то ни было ценой. Он будет сам работать четырнадцать часов в день, он отдаст своих шестилетних детей на фабрику и под давлением нужды принесет вред не только себе, но и всему своему классу.
Английское законодательство поняло необходимость вмешательства в отношения между бедным и богатым с целью защитить слабого. Закон определил возраст, ниже которого дети не допускаются на работы, и установил для детей предельную продолжительность рабочего дня. Законы римских императоров, которые вовсе не были либеральны в отношении низших классов, взяли под свою защиту колонов, положение которых по видимому приближалось к положению русских крепостных крестьян, обязанных оброчной податью. Закон императора Константина (Кодекс Юстиниана, кн. XI, гл. 49, закон 1) гласит: «Каждый колон, у которого господин потребовал оброк бóльший, чем он платил раньше и чем требовали с него в прежние времена, должен обратиться к ближайшему судье и доказать, что этот проступок совершен. Тому, относительно которого будет доказано, что он требовал бóльший оброк, чем: ему платился обычно, будет запрещено делать это впредь, и он будет принужден вернуть то, что вымогал сверх права». А так как крепостные не имели права иска в отношении господ, то последующий закон Аркадия и Гонория (там же, кн. 11) им это право дал.
Вообще с момента, когда больше не оказывается свободной земли, земельные собственники начинают пользоваться своего рода монополией в отношении остальной части населения. Разрешая собственность на землю, закон тем самым утверждает эту монополию. Он считает этот институт общественно полезным и охраняет его. Но всюду, где существует монополия, законодатель должен своим авторитетом предупреждать злоупотребления ею. Без согласия сравнительно малочисленного класса земельных собственников ни один человек в стране не может ни работать сам, ни использовать плодородие земли, ни получать пищу. Экономисты сделали из этого вывод, что землевладельцы являются единственными властителями страны и могут изгнать население, когда им вздумается. Правильнее было бы заключить, что такая страшная привилегия могла быть допущена лишь в интересах общества и что общество имеет право регулировать пользование ею. Оно точно так же могло бы предоставить известной группе людей собственность на воду, и никто не мог бы пить без разрешения владельцев рек или арендаторов. Этого общество не сделало единственно потому, что это не могло представлять никакой общественной выгоды. Общество допустило собственность на землю, но оно должно при этом гарантировать ту социальную выгоду, которой ждало от этого института. Оно должно блюсти интересы тех, кто ждет от земли пищи или работы.
Мы называем эксплоатацией земли на началах барщины такого рода отношения, при которых собственник, вернее, сеньор, господин земли, дает крестьянину, крепостному или вассалу деревенский дом с прилегающим участком земли и предоставляет ему право пользования принадлежащими поместью пастбищем и лесом, взамен заставляет крестьянина работать определенное число дней в неделю со своим скотом на полях сеньора. Система эта была введена в период упадка Римской империи, когда быстрое уменьшение числа рабов и невозможность в дальнейшем брать их у неприятеля заставили искать способов смягчить положение рабов. По-видимому часть крестьян, которых Кодекс Юстиниана обозначает именем колонов, пользовалась землей на началах этой системы. Следы этой системы можно наблюдать по всей Европе как в пределах бывшей Римской империи, так и вне их – в германских странах, где возник феодализм, в славянских странах, в Шотландии, где лены в собственном смысле никогда не существовали. Такой же характер носило держание земли у горных кельтов Шотландии, чьи храбрость и преданность сеньорам так хорошо известны. Эта система земельных отношений практиковалась на всем востоке Европы вплоть до Турции. Ее можно встретить также и в хозяйстве некоторых племен Афганистана1.
1 Elphinstone, Account of Caubul, р. 344.
Система барщины была по-видимому одной из первых мер, пришедших на мысль рабовладельцам, искавшим способов выжать из рабов возможно больше труда без забот об их содержании. Возможно, что именно эта система землепользования существовала в Галлии во времена Цезаря, ибо Цезарь изображает положение крестьян, с одной стороны, как близкое к рабству и, с другой стороны, указывает, что они не жили в домах своих господ2. В некоторых колониях на побережье Мексиканского залива рабам, вместо того чтобы кормить их, предоставляют определенное время в неделю на обработку земли для собственных нужд; но и здесь проявилась жестокость, характерная для всех законов о неграх: им дают два дня в неделю из которых один должен быть днем отдыха. В Трансильвании крепостной имеет в своем распоряжении только два дня кроме воскресенья.
2 «De bello gallico», lib. IV, cap. XIII et XV.
Барщина далеко не так выгодна, как половничество. Правда, она создает для крестьянина интерес в жизни и в некотором смысле дает ему собственность, но его личное хозяйство подрывается беспрерывными стеснительными требованиями сеньора или его управляющего. Крестьянин не может выполнить ни одной хозяйственной операции в тот день, на который он ее назначил: работа на сеньора должна быть сделана прежде всего; работа на себя почти всегда выпадает на дождливые дни. Он выполняет барщину с отвращением, без интереса к результатам работы и без вознаграждения. Он работает на господских полях на столько плохо, насколько можно плохо работать, не вызывая наказания. С другой стороны, управляющий считает применение телесных наказаний совершенно необходимым, а наказания эти зависят от его сдержанности.
Прикрепление к земле в некоторых странах было с введением барщины номинально отменено, но при этой системе крестьяне фактически лишены какой бы то ни было свободы. Отмена крепостного права дала вассалам личную свободу и право на плоды своего труда, которых они до этого были по закону лишены, но она почти не дала им средств для осуществления этих своих прав. Они, так же как и раньше, терпят постоянные стеснении в своем личном хозяйстве, так же плохо обрабатывают господскую землю, так же бедствуют в своих лачугах, и сеньор, которому обещали, что отмена рабства увеличит его доход, не извлек из этой перемены никакой выгоды. Он всегда окружен недоверием и ненавистью своих вассалов; общественный порядок находится всегда под угрозой и может поддерживаться только насилием.
Основа отношений половничества и барщины совершенно одна и та же. Сеньор как в Венгрии, так и в Италии давал своему крестьянину землю под тем условием, что получит взамен половину урожая. И в Венгрии и в Италии сеньор рассчитывал, что другой половины хватит на прожитие земледельца и на покрытие его авансов. Благодаря ошибке политической экономии то, что принесло несомненные выгоды одной из этих стран, привело к бедствиям в другой. В Венгрии не сумели заинтересовать земледельца его собственным трудом. Деля вместо продуктов труда землю и рабочие дни, помещик создал себе врага в лице того, кто должен был сделаться его помощником. Работа выполнялась нерационально и осуществлялась в нечеловеческих условиях. Помещик получал меньше, чем получал бы при всякой другой системе, и не мог без опаски пользоваться своей частью. Крестьянину достается так мало, что он живет в вечной нужде; в местностях, принадлежащих к числу наиболее плодородных на земном шаре, население в течение веков пребывает в состоянии страдания и гнета.
Между тем первое улучшение в положении неимущих классов, а таковым несомненно была замена полного рабства барщиной, ведет чаще всего к новым улучшениям. Обоюдный интерес сеньора и вассала заставляет их стремиться к более точному определению тех повинностей, которые первый имеет право требовать от второго. Повинности иногда заменяются арендной платой, натуральной или денежной. Барщина и оброк, о котором речь будет впереди, комбинируются самым разнообразным образом. От каждого виллана требуется определенное количество денег или хлеба. К этим обязательствам еще присоединяется, но теперь лишь в качестве символа его былого рабства и былых прав сеньора, обязательство личных повинностей, как рытье канав и прочие работы, связанные с положением простолюдина. Почти все земли, которые во Франции и в Англии держались на началах вилланажа, а в Англии также и те, которые держались на началах copyhold'а (ленного держания), были первоначально подчинены системе барщины и подушной подати; но их жители мало-помалу освободились от всего, что было унизительного в их положении. Чинш и копигольд стали наследственными почти наравне со всякими другими видами наследства. Арендная плата – прежде произвольная – превратилась в постоянную и неизменную. Вследствие обесценения денег размер платы был почти всюду невелик по сравнению со стоимостью земли: единственное затруднение составляют платежи при переходе собственности в другое владение, платежи, которые лишали земледельца в пользу сеньора части капитала, предназначенного для нужд обработки.
В Польше, где освобождение крестьян произошло недавно, крестьяне несут натуральную барщинную повинность, но так как эти обязательства являются результатом добровольного соглашения, размеры барщины прямо пропорциональны размерам надела. Положение крестьян будет вполне определенным лишь тогда, когда они вместо труда будут доставлять помещику равную по стоимости часть своих продуктов.
Вмешательство закона, которого мы требуем в отношении половника, имело место почти во всех странах, применявших систему барщины в отношении крестьян, вассалов, крепостных. Во Франции в старину чинш был неотъемлемым и невыкупаемым: сеньор не имел права увеличивать связанных с ним тягот. В Англии земельные повинности копигольдера устанавливались сеньором по собственному его произволу, хотя согласно закону сеньор и должен был руководствоваться местными обычаями, которые остаются неизменными1. В немецких частях Австрийской монархии договор между помещиком и крестьянами законом был объявлен нерушимым: барщина большей частью была заменена денежными или натуральными повинностями, которые считаются вечными. Таким образом крестьянин получил подлинное право собственности на дом и землю. Остались только арендная плата и некоторые феодальные повинности. Для того чтобы богатые сеньоры не могли притеснять и постепенно экспроприировать крестьян, закон запретил дворянам покупать землю простолюдинов. Если же дворянин такую землю купит, он обязан отдать ее на тех же условиях какой-нибудь другой крестьянской семье, так чтобы дворянское землевладение не увеличивалось, а земледельческое население не уменьшалось.
1 В Шотландии и Ирландии этот столь мудрый закон тоже не применялся ни в феодальных, ни в современных отношениях между помещиками и арендаторами. Этим и объясняется постепенная экспроприация крестьян во всех трех королевствах.
Пользуясь обилием и прочным положением, земледельческое население в этих местностях очень скоро достигло пределов, благоприятствующих сохранению достатка и хорошего состояния земледелия. Но за эти пределы оно не переходило. Отцы семейств, зная свои ресурсы, всемерно ограждают себя от обеднения. Они женят только тех из своих сыновей, которых могут устроить в хозяйственном отношении. Люди умеют сохранять свое положение лишь при том условии, если они могут правильно судить о нем и если зависят только от себя самих. Тот же класс, который имеет возможность рассчитывать только на собственные руки и на чужую добрую волю, но совершенно не знает и не может знать, что ждет его детей, обременяет страну большим количеством бедняков.
Австрийское правительство, прийдя таким образом на помощь сословию, которое, будучи предоставлено самому себе, неизбежно терпело бы гнет, компенсировало тем самым – во имя бога, во имя своих подданных и во имя собственной устойчивости – многие пороки своей системы. В стране, где отсутствует свобода, где финансовая система всегда страдала большими недостатками, где войны столь же постоянны, сколь и неудачны, ибо к неопытности здесь всегда присоединяется упрямство, указанные земельные мероприятия, можно сказать, осчастливили большую группу населения, которая состоит почти исключительно из зажиточных крестьян и собственников. Эта часть подданных, которая чувствует себя счастливой и боится всяких перемен, отразила все революционные и все завоевательные планы, направленные против империи.
Оброчная система существовала вероятно во всех странах, где было легализовано крепостничество. Система эта представляет одно из средств, к которым прибегают алчные помещики; с тем чтобы извлекать пользу из этого одиозного права, не обременяя себя при этом заботами о содержании рабов и об управлении их работами. Хозяин, владеющий рабами и не желающий заниматься организацией их работ за свой счет; может отдать их внаймы другим, которые и заставят их работать, или предоставить их внаймы самим себе, извлекая из этого ту стоимость, которую можно было бы получать от их нанимателей. Эта сдача человека внаймы, которую русские именуют оброком, и есть то, что мы назвали capitation. Эта система не безызвестна на Aнтильских островах; мелкие собственники довольно часто разрешают неграм заниматься за свой счет ремеслом или мелкой торговлей, с тем чтобы они уплачивали за это оброчную подать. Это повсеместно принято в Турции, где райя покупает ежегодно за оброк свою жизнь, в которой волен один лишь султан. Эта система известна во всех странах, где существует феодализм, и поэтому оброк повсюду рассматривается как символ личной зависимости.
Но эта рента за личность, взимаемая в порядке компенсации права хозяина на труд, могла войти в систему эксплоатации земли лишь в тех странах, где свободной земли так много, что труд человека – все, а земля не идет в счет. Таково вероятно было положение в России, когда на оброк были переведены государственные крестьяне. Плодородной земли было больше, чем можно было обработать, и еще нигде для ее улучшения не был приложен человеческий труд. Вследствие этого государство предоставило своим крестьянам в неограниченное пользование земли в районе их жительства; и вместо того чтобы требовать от них взамен половину урожая, барщину или подать (натуральную или денежную) оно взимало с них оброк, который платил каждый раб мужского пола, достигший совершеннолетия. Эта откупная цена не была одинакова для всей России. Все губернии этой империи были разделены на четыре категории; размер оброков в каждой из них зависит от качества земли и расстояния от рынков, но в одной и той же губернии размер для всех одинаков. Мы повторяем это варварское слово оброк. вместо французского слова capitation (подать) потому, что русский крестьянин кроме оброка уплачивает еще и другую подать (capitation), которая одна только и известна под этим названием, – это налог, общий для всех жителей империи.
Свобода так прогрессировала за последнее полустолетие, что оброчные крестьяне составляют теперь, быть может, самую многочисленную группу среди рабов цивилизованных стран. В 1782 г. в России насчитывалось четыре миллиона шестьсот семьдесят пять тысяч государственных крестьян мужского пола. Это – наилучше устроенная часть русских крепостных, благополучие которых нередко расхваливают те, кто вздыхает о старом времени и кто с беспокойством смотрит на людей, защищающих свои права. Действительно, оброчная подать невелика, пользование землей обеспечено законом, и каждая деревня с разрешения своих властей может внутри своей деревенской общины перераспределять предоставленную ей землю. Недавно эти крестьяне получили право приобретать землю в собственность: за известную плату они получают право отлучаться в пределах страны на три года; иногда они получают за деньги право переходить в мещанское сословие. Благодаря таким привилегия они пользуются некоторым достатком, многие из них наживают большие состояния. Но и этот привилегированный слой может внезапно потерять все свои привилегии, ибо крестьяне могут быть прикреплены к фабрике, отданы внаймы, проданы или от даны частному лицу, которое обратит этих несчастных в настоящее рабство. И, наконец, недавно учреждением военных поселений они отданы на разграбление, последствия чего еще нельзя сейчас оценить.
В России, как и в других странах Европы, поощрение фабричной и горной промышленности стало politique du sièсlе модной политикой. Государство имеет собственные рудники и заводы, к которым прикрепляет крестьян этой категории, крестьяне при этом освобождаются от оброка и переводятся на барщину. Эти крестьяне так же не вольны оставить работу на предприятии, к которому прикреплены, как каторжник – покинуть свою тюрьму. Таким же образом правительство предоставляет целые деревни лицам, основывающим какие-либо новые отрасли производства, и положение несчастных крестьян, превращаемых их владельцем в мастеровых, становится еще более тяжелым.
Государственные (коронные) владения в местностях, принадлежавших раньше Польше или Швеции, часто отдаются в аренду гражданским или военным чинам, которых государь хочет за что-нибудь вознаградить; арендаторы или субарендаторы тоже не прочь ухудшить положение крестьян. Наконец, Екатерина и ее предшественники жаловали поместья своим фаворитам; государственные крестьяне, перешедшие таким образом вместе с землей к частным лицам, теряют все свои привилегии и превращаются в рабов. Император Александр воздерживался от такой раздачи, но отношение его самого и его приближенных к этому вопросу не получило отражения ни в одном законе.
Число рабов, принадлежавших дворянам, составляло в 1782 г. шесть миллионов сто семьдесят восемь тысяч человек мужского пола. Большинство из них пашет землю и платит оброк; но это еще не самые несчастные, хотя оброк меняется по усмотрению хозяев, хотя остаток имущества крестьян, а также их личность не пользуются решительно никакими гарантиями, хотя все накопленное многолетней работой может быть внезапно отнято на законном основании. Другая часть крестьян состоит на барщине. Наконец, третьи отдаются в аренду. Все эти принадлежащие дворянам рабы могут быть сняты с земледельческих работ и прикреплены к рудникам, фабрикам, мастерским или переведены на дворовые работы, будь то у самих хозяев, будь то у тех, кому их отдали внаймы.
Правда, бескорыстие некоторых дворянских родов, многие поколения которых не изменяли размера оброка, вселяет в души крестьян доверие, достаточное для того, чтобы побудить их к работе, чтобы внушить им вкус к бережливости и труду и даже чтобы позволить им наживать подчас крупные состояния, которые у них сохраняются, несмотря на то что крестьяне и в этом отношении вполне зависят от произвола помещика. Россия – единственная страна, где население внутри класса рабов не только сохраняется на одном уровне, но даже возрастает без нового притока. Однако рабство не изменило здесь своей природы. Раб всегда может быть перемещен, увезен, продан, лишен всего имущества, приобретенного трудом. Его положение ежеминутно напоминает ему, что все, что он сберегает, он отнимает у самого себя, чтобы отдать хозяину, что все его усилия бесплодны, всякая предприимчивость опасна, всякое улучшение хозяйства противно его интересам, всякое знание ухудшает его положение, ибо научает это положение понимать. Мы сказали, что оброк был и в Западной Европе одним из первых шагов на пути освобождения сельского населения от рабства. Оброк сначала представлялся как способ выкупа за барщину, позднее же комбинировался с платой за землю, предоставленную сеньором, и положил начало цензиве. Мы не станем здесь повторять истории тех улучшений в положении крестьян, которые мы отметили в конце предыдущей главы.
У наиболее богатых народов эксплоатация земли на началах договора об аренде почти совсем вытеснила все формы договоров, являвшиеся результатом крепостного права. Эта система больше, чем все другие, фиксировала на себе внимание экономистов и рассматривается вообще как неизбежное последствие роста цивилизации.
По арендному договору землевладелец предоставляет землю арендатору и требует взамен определенного, всегда равного дохода. Арендатор обязывается организовать или выполнять полевые работы, доставить скот, орудия и капитал, продавать продукты и платить налоги. Арендатор берет на себя все заботы и получает всю прибыль, которую дает эксплоатация земли. Аренда для него – лишь коммерческое предприятие, от которого он ждет прибыли, соответствующей вложенному им капиталу. В момент отмены рабства система аренды еще не могла возникнуть; освобождаемые рабы не могут брать на себя таких серьезных обязательств; они не могут сделать авансы, равные годичному труду или тем более труду нескольких лет, чтобы придать участку земли необходимую ценность. Хозяин, предоставляя рабам свободу, должен был бы дать им обзаведение, скот, орудия, семена и пищу на год. В результате всех этих затрат договор все же оказался бы для него невыгодным, так как он лишь для того отказывается по этому договору от выгод урожайных лет, чтобы арендатор гарантировал ему арендную плату в неурожайные годы. Но арендатор, у которого ничего нет, не может ничего гарантировать. Таким образом землевладелец пожертвовал бы хорошими сборами без всякой компенсации.
Первые фермеры были простыми пахарями; они своими руками исполняли бóльшую часть земледельческих работ; они соразмеряли свои предприятия с силами своих семей. Так как они не внушали землевладельцам доверия, эти последние регулировали их хозяйственную деятельность многими обязательными пунктами, заключали договоры на короткое время и держали их в постоянной зависимости. Таково в общем положение фермеров еще и теперь всюду, за исключением Англии и Рима, где применяется эта система. Впрочем и в других местах эти пункты мало-помалу стали исключаться из договоров или фактически не выполняются. Теперь фермеры более свободны в пользовании землей, чем полвека назад, и договоры заключаются на более продолжительные сроки. Но все же фермеры не переставали быть крестьянами: сами ходят за сохой, сами ухаживают за скотом и в поле и в конюшне; живут на чистом воздухе, привыкая к постоянному труду и к скромной пище, которые создают крепких граждан и бравых солдат. Они почти никогда не употребляют, для совместных работ, поденных рабочих, а только слуг (des domestiques), выбранных всегда среди своих равных, с которыми обходятся как с равными, едят за одним столом, пьют то же вино, одеваются в то же платье. Таким образом, земледельцы с своими слугами составляют один класс крестьян, одушевленных теми же чувствами, разделяющих те же удовольствия, подвергающихся тем же влияниям, связанных с отечеством такими же узами.
Положение фермеров конечно менее благоприятно, чем положение мелких собственников, но лучше, чем положение половников. Правда, у них больше забот: обязанность уплачивать в определенный срок арендную плату и налоги ставит их в более затруднительное положение и требует более значительных издержек; но зато у них больше надежд. Хозяйственные возможности их неограниченны; их положение может улучшиться, они могут даже разбогатеть и сделаться собственниками, о чем они все мечтают. Это сплетение опасений и надежд развивает ум, научает ценить знания и развивает душу; фермеры во Франции французы, половники же не более как вассалы.
В Англии фермеры, участвуя в создании общего благосостояния и в накоплении капитала, принадлежат к более высокому классу общества. Они арендуют более значительные участки, чтобы извлечь доход из своих сбережений. Более обширные познания и лучшее воспитание приучили их к научному ведению сельского хозяйства; они применяют к нему важные открытия химии и естествознания, а также и некоторые коммерческие приемы. Стремление к большей прибыли побуждает их делать большие авансовые затраты; они отказываются от такой экономии, которая всегда является детищем нужды и противоречит экономии, правильно понятой. Упорядоченное счетоводство дает им большую возможность использовать собственный опыт.
С другой же стороны, фермеры перестали выполнять полевые работы сами. В результате этого образовался стоящий ниже их слой людей тяжелого физического труда, который кормит своим трудом всю нацию. Это слой подлинных крестьян, составляющий значительную часть населения. Укрепляя свои силы самым естественным для человека видом труда, крестьяне всегда в состоянии пополнять другие слои населения. В случае надобности именно они защищают родину, поэтому именно их важнее всего привязать к земле, на которой они родились. Даже если бы это не диктовалось соображениями гуманности, их положение следовало бы улучшить хотя бы из одних только политических соображений.
При сравнении системы мелких и крупных ферм1, которое часто делается, обращают мало внимания на то, что последние, устраняя крестьян от руководства работами, ставят их в гораздо более тяжелое положение, чем всякая другая система обработки земли. Действительно, поденщики, которые совершают всю полезную работу под командой богатых фермеров, находятся в гораздо более зависимом положении не только в сравнении с половниками, но в некоторых отношениях и в сравнении с крестьянами оброчными и барщинными. Какому гнету ни подвергались бы крепостные, они по крайней мере питают какие-нибудь надежды, обладают какой-нибудь собственностью и могут оставить что-нибудь своим детям. Поденщики же лишены всякой собственности, им нечего ждать от плодородия земли или от хорошего урожая, они не сеют для своих детей; они не для того вкладывают в молодости в землю свой труд, чтобы в старости пожать его плоды. Они живут со дня на день на свой недельный заработок. Они всегда рискуют оказаться без работы в случае расстройства дел хозяина, оказаться в нужде вследствие болезней, несчастных случаев или даже приближения старости; они подвержены всем случайностям разорения, но не пользуются никакими случаями удачи.
1 Употребление слов мелкая и крупная ферма, мелкое и крупное земледелие может послужить поводом для недоразумения. На юге, где земля дает три или четыре жатвы в год, – хлеб, бобы, виноград, оливки, – десятина земли равноценна четырем десятинам земли на севере как в отношении сбора, так и в отношении количества необходимого труда. Кроме того работу по выращиванию оливок, винограда, фруктовых деревьев приходится выполнять самому, работа же на лугу, в поле, в лесу выполняется при помощи животных. Если называть крупной культурой обработку с применением плуга, что предполагает ферму в пятьдесят приблизительно десятин, а мелкой – с применением мотыги и лопаты на фермах в семь-восемь десятин, частью занятых виноградником, то приходится руководствоваться свойствами климата, почвы и размерами накопленного капитала. Но мне хотелось бы сравнивать по-иному, я хотел бы провести сравнение между крестьянскими фермами в пятьдесят-шестьдесят десятин, которые я назову мелкими, и фермами дельцов, имеющими размеры в пять-шесть сотен, пять-шесть тысяч десятин, именно теми, которые Артур Юнг, агрономы и английские экономисты называют крупными фермами.
В этом положении сельскохозяйственные рабочие вряд ли могут делать какие-нибудь сбережения. Ежедневные лишения и страдания порождают потребность в ежедневных же удовольствиях. Не говоря уже о том, что употребление крепких напитков становится для них, быть может, необходимым, чтобы заглушить заботу, мысль человека, который ежедневно рискует остаться без пищи, всегда направлена на еду и питье, так же как привычка к бдениям и постам возбуждает обжорство. Народу нужны удовольствия, и не вина поденщика, если при существующем строе ему доступны лишь грубые удовольствия.
Впрочем, если бы поденщику и удалось накопить небольшой капитал, ему не пришлось бы им воспользоваться, так как в обществе теперь отсутствуют промежуточные слои. Между положением поденщика и положением крупного фермера расстояние слишком велико, чтобы он мог его преодолеть, между тем как при системе мелкой аренды поденщик на свои небольшие сбережения может взять небольшой участок, затем перейти на больший, наконец, приобрести землю в собственность. По тем же причинам исчезли все промежуточные слои в других областях: между поденным рабочим и всяким промышленным или коммерческим предпринимателем пропасть так же велика, как и в сельском хозяйстве, низшие классы потеряли надежду, которая их поддерживала в предыдущий период цивилизации. Даже обеспеченная английскому рабочему помощь прихода увеличивает его зависимость; в этом бедственном и необеспеченном положении он вряд ли может сохранить чувство собственного достоинства или любовь к свободе; и при самом высоком уровне современной цивилизации условия сельского хозяйства приближаются к условиям разложения античной культуры, когда все полевые работы выполнялись рабами.
Положение Ирландии и потрясения, которым постоянно подвергается эта несчастная страна, показывают, что в интересах спокойствия и безопасности самих богачей необходимо, чтобы земледельческий класс, составляющий огромное большинство населения, обладал достатком и пользовался благополучием. Ирландский крестьянин, всегда готовый восстать и подвергнуть свою страну ужасам гражданской войны, живет в убогой хижине и питается продуктами клочка картофельного поля и молоком одной коровы; он теперь более обездолен, чем английский коттэр, хотя он обладает клочком земли, которого последний лишен. Взамен предоставленного ему клочка земли он обязуется за определенную плату поденно работать на ферме, от которой он зависит, причем существующая между крестьянами конкуренция заставляет их соглашаться на самую мизерную плату1. Эта конкуренция при неблагоприятных обстоятельствах может быть направлена также и против английских коттэров. Между голодным поденщиком и арендатором, который в случае отказа от некоторых из своих обычных работ не теряет даже части своего дохода, не существует равенства сил. В результате борьбы этих двух классов всегда страдают интересы наиболее бедного, наиболее многочисленного и имеющего наибольшее право на защиту закона.
1 Увеличение количества ирландских коттэров сверх потребностей сельского хозяйства произошло не вследствие дробления наследственных участков, а вследствие скудости наделов. Каждой хижине отводился очень маленький клочок земли, так как сеньоры, тогда еще воины, заинтересованные в количестве населения, способного носить оружие, стремились иметь возможно большее количество участков. Сами же крестьяне чрезвычайно редко производили разделы предоставленной им земли.
Но как только начинает прививаться система крупных ферм, мелкие фермеры оказываются не в состоянии выдержать их конкуренцию. Даже мелкие собственники разоряются в результате конкуренции крупных фермеров, которые экономнее ведут хозяйство и выгоднее продают свои продукты. Когда сильно возрастают налоги, каждый собственник является как бы арендатором казны. Так называемые мелкие free-holders (свободные держатели) находятся в Англии в бедственном положении. Таким образом система, делающая народ наиболее несчастным, обнаруживает тенденцию вытеснять все остальные.
Победа этой системы объясняется очень легко. Свои барыши фермер получает в результате трех весьма различных видов борьбы, которую он ведет: борьбы с потребителями, борьбы с земельными собственниками и борьбы со своими рабочими. Барыши эти могут повыситься или в результате повышения цен на его продукты, или в результате понижения арендной платы, или в том случае, если он заставит своих рабочих довольствоваться более низкой платой. Крупный арендатор, обладающий большим капиталом, находится во всех этих отношениях в более выгодном положении, чем мелкий.
В отношении потребителей фермерам тем легче договориться и назначить монопольную цену на свои продукты, чем меньше их число. В Папской области можно встретить города, находящиеся, можно сказать, в тисках какой-нибудь одной фермы. Например жители Nepi или Ronciglione несомненно находятся в полной зависимости от ближайшего фермера, который цепко держит их в руках: продукты, которые не выносят долгого пути или скоро портятся, как молочные продукты, зелень, жизность, они могут покупать только у него. Если близ города Vellétri расположены четыре фермы, а близ города Tivoli десять, то положение потребителя легче там, где больше поставщиков; кроме того чем мельче фермы, тем труднее фермерам устанавливать монопольные цены.
В отношении к поденщикам фермеры придерживаются совершенно такой же практики. Когда жители Nepi или Ronciglioпe ищут работы, они принуждены обращаться только к одному лицу, которое может поэтому навязать им самую низкую заработную плату. Жители Vellétri могут надеяться на некоторую конкуренцию между четырьмя соседними фермами; жители Tivoli – нa еще более сильную конкуренцию-между десятью фермерами, но они все же далеко не могут быть уверены, что и в данном случае работа их будет оплачена по действительной цене.
Крупный фермер получает непосредственную выгоду от состояния нищеты, до которого он доводит рабочих. Тысяча десятин при системе мелких ферм обрабатывалась силами пятидесяти семей, пользовавшихся достатком. Желая этот же участок земли использовать для одной фермы, крупный фермер заменит этих работников пятьюдесятью семьями поденщиков, живущих в бедности; он выгадает при этом всю разницу между их потреблением и потреблением их предшественников. Можно ли считать, что и нация при этом выгадала?
Между тем фермер вслед за этой выгодой обеспечит себе и другую выгоду такого же порядка. Он рассчитает своих поденщиков, превратит их поселок в пашню и в период полевых работ воспользуется пришлыми рабочими.
Продав свои продукты по более высокой цене и оплатив хуже своих рабочих, фермер, арендовавший тысячу десятин, может конечно заплатить землевладельцу больше, чем те пятьдесят мелких фермеров, которых он вытеснил. Он так и сделает. Он снесет жалкие хижины, ставшие ненужными для его хозяйства, распашет сады и огороды, которые радовали владельцев хижин, уничтожит изгороди, ставшие ненужными, введет на своей тысяче десятин единообразный севооборот. Но тогда землевладелец не сможет вернуться к системе мелкой аренды, если бы даже и захотел; ему пришлось бы вновь произвести значительные авансовые затраты, чтобы привести все в прежнее состояние. Крупная ферма пригодна только для крупного фермера; на нее может претендовать только тот, кто обладает капиталом, достаточным для того, чтобы обработать тысячи десятин земли. Число таких предпринимателей гораздо меньше количества вытесненных ими фермеров-пахарей. Им легко придти к соглашению, они избегают составлять друг другу серьезную конкуренцию, они легко таким образом приобретают возможность диктовать свои условия землевладельцу; крупный фермер, который выгоднее, чем мелкий, продает свои продукты и выгадывает на содержании своих рабочих, пользуется кроме того преимуществом перед мелким и в отношении условий аренды земли.
Таким образом если система крупной аренды приходит в столкновение с системой мелкой и если последняя не защищена ни законом, ни общественным мнением, то она неизбежно бывает вытеснена, хотя для общества это не представляет никакой выгоды. Мелкий фермер, или мелкий собственник, может оказаться не в состоянии выдержать конкуренцию богатого соседа, но с точки зрения интересов благополучия нации это столь часто встречающееся обстоятельство ничего не говорит в пользу победившей системы.
Все указанные преимущества вытекают из того, что крупный фермер в состоянии навязывать свои условия всем, с кем ведет дело. Но он пользуется еще и другими преимуществами, которые вытекают из действительного возрастания богатств. Мелкий фермер, или мелкий собственник, редко располагает капиталом, достаточным даже для его маленького хозяйства. Он всегда торопится продать, он редко имеет возможность купить во-время. Кроме того крупный фермер сберегает много времени, которое растрачивается у мелкого. Организация работы требует почти одинакового внимания при всяком размере предприятия: руководить сорока рабочими не труднее, чем четырьмя. То, что раньше делали десять фермеров, делает теперь один; таким образом все, что девять из них получали в качестве воз награждения за свою работу, теперь может быть сбережено. Соединяя десять пашен в одну, можно уничтожить такое же количество изгородей и проселочных дорог; самая деревня и вся земля, занятая избами и дворами, могут быть превращены в пашню.
Крупная эксплоатация дает возможность выполнять за одно и то же время при помощи одинакового количества рабочих большее количество работы; она вообще обнаруживает тенденцию извлекать благодаря приложению крупных капиталов ту прибыль, которая раньше получалась от применения большего количества рабочей силы. Она вводит в употребление дорогие орудия, заменяющие и облегчающие труд человека, она изобретает машины, при помощи которых сила ветра, водопада, пара заменяет рабочие руки. На крупных фермах животные выполняют работу батраков; последних вытесняют с одной работы, затем с другой, и в конце концов их присутствие становится совершенно излишним. Экономия на рабочей силе представляет огромную выгоду для новых стран, для колоний, где избыток рабочих рук всегда может найти прибыльное применение. Например на Антильских островах введение машин следует поощрять во имя гуманности; там они могут заменить негров, которые не удовлетворяют предъявленным к ним требованиям и которые набираются посредством гнусной торговли. Но в стране, где существует перенаселение, увольнение большей части работников земли в такое время, когда подобное же усовершенствование техники оставило без работы больше половины рабочих мануфактур, является бедствием. Нация есть совокупность отдельных личностей; рост ее богатства является иллюзорным, если он достигается ценой увеличения нищеты и смертности.
Какие опасности несет с собой переход к системе крупной аренды, можно судить по тому состоянию, в которое эта система привела Римскую Кампанию, как называют местность, простирающуюся от Viterbe до Terracine и от моря до Сабинсних гор. В этой провинции, занимающей девяносто миль в длину и двадцать пять в ширину, т. е. две тысячи двести пятьдесят квадратных миль, насчитывается около сорока фермеров. Они, правда, уже не называются фермерами – это название они считают для себя унизительным – их зовут mercanti di tenute, коммерсантами земли. Они вкладывают в это дело огромные капиталы, и их огромные богатства устраняют возможность какой бы то ни было конкуренции с ними. Их способ эксплоатации, несомненно наиболее выгодный для них самих, заключается в том, чтобы по возможности экономить на рабочей силе, довольствоваться естественными продуктами земли, уделять все свое внимание пастбищам и постепенно удалять с арендуемых участков все остатки населения. В этой необыкновенно плодородной местности, где каждые пять десятин кормили целую семью и доставляли солдата, где наряду с хлебами произрастали виноград, оливки, фиги, где собиралось три-четыре урожая в год, почти как в Луиксиом княжестве, природа которого не более благоприятна, – в этой местности постепенно исчезли отдельные избы, деревни, все население, исчезли изгороди, виноградники, оливковые деревья и все продукты, требующие неустанного внимания труда, а главное, интереса со стороны работающего человека. Вслед затем появились, обширные пашни, и mercanti di tenute нашли более выгодным сеять и жать при помощи рабочих, спускающихся ежегодно с Сабинских гор. Эти рабочие, привыкшие ограничиваться куском хлеба, спят под открытым небом, на голой земле, сотнями гибнут без всякого ухода от болотной лихорадки, и, подвергаясь таким опасностям, тем не менее довольствуются ничтожной платой. Местное население в Римской Кампании оказалось ненужным для фермеров, и оно совершенно исчезло. Кое-где можно еще встретить город посреди обширных полей, принадлежащих одному хозяину, но жители Nepi и Ronciglione, оторванные от земли, которая должна была их кормить, быстро гибнут, и можно заранее предсказать, когда пройдет плуг по земле, где стояли их дома, как он прошел уже по развалинам Сан-Лоренцо, Вико, Браччиано и даже самого Рима. С другой стороны, пашни уступают место пастбищам, терновый куст и дрок постепенно заменяют собою злаки; в центре цивилизации возрождаются татарские степи.
Законодатель конечно должен был бы приостановить это изгнание населения, совершающееся в интересах собственников; права первых захватчиков были обеспечены не для того, чтобы земле мешали родить, а людям – с пользой трудиться. И законодатель должен чувствовать себя тем более обязанным в этом отношении, что все зло, связанное с этой вредной системой, – дело его рук. Природа позаботилась создать корректив к бедствиям, порождаемым сосредоточением собственности в не многих руках; коррективом этим являются размножение людей и связанный с ним равномерный раздел наследственного имущества. Зло, обусловленное наличием крупных состояний, зло, страшное для общества не менее, чем крайняя бедность, исчезло бы само собой, если бы законодатель не увековечил его, признав право первородства. Закон, быть может, не в состоянии регулировать размеры фермы, не заставляя чересчур чувствовать свою тяжесть, но он должен стремиться к тому, чтобы разделы поместий происходили как можно чаще; он должен таким образом предупредить то величайшее национальное бедствие, которое в настоящее время испытывает Римская Кампания, а именно – изгнание населения из родных мест.
В то время как крестьянство исчезает в Англии, в то время как оно уже исчезло в Римской Кампании, во Франции оно растет, усиливается и, не уклоняясь от физического труда, пользуется достатком, умственно развивается и научается, хотя и медленно, пользоваться научными открытиями. Длительная война и тяжелые контрибуции не могли задержать прогресса, который был порожден тем, что жители деревни приобрели право собственности, Наиболее промышленные провинции кое-где провели неожиданную модификацию договора об аренде это парцеллярная адмодиация1. Крупный землевладелец, вместо того чтобы отдать свою землю в эксплоатацию одному фермеру, теперь находит для себя более выгодным раздавать ее бóльшому количеству соседних крестьян, из которых каждый берет столько земли, сколько нужно, чтобы быть занятым в течение всего года. Правда, крестьянин вообще подчиняет интересы арендуемого участка интересам участка собственного, но, и тот и другой обрабатываются с той любовью, которую порождает в пахаре его непосредственная заинтересованность, и с той осмысленностью, которая появилась и развилась в крестьянстве с уничтожением помещичьего гнета. В результате земледельческий класс во Франции счастлив настолько, насколько позволяют те политические условия, в которых в настоящее время находится отечество, обожаемое крестьянами до энтузиазма.
1 [Адмодиация, или амодиация, – форма арендного договора, при которой землевладелец и арендатор делят между собой урожай в известной пропорции.]
Стремясь показать, какие неблагоприятные результаты могут иметь распространение крупных ферм и полный отказ от ферм, основанных на ручном труде, мы отнюдь не исчерпали вопроса о крупном и мелком земледелии; мы и не можем этого сделать, так как это скорее вопрос агрономии, чем политической экономии. Характер посевов определяется климатом, местоположением, условиями рынка и в свою очередь определяет размеры участка. Система, благоприятная для хлебопашества и травосеяния, вредна для виноделия, садоводства, оливковой культуры. Продукты, выращиваемые главным образом с помощью животных, требуют крупного хозяйства, продукты же, требующие тщательной, порой кропотливой работы человека, предполагают мелкое хозяйство. Выбор чаще всего зависит не от нас. Преимущество отдается той или иной системе вне связи с размерами землевладения. В Тоскане, стране мелкой культуры, крупное хозяйство (una fattoria) делится на двадцать-тридцать хуторов; в церковной же области св. Петра2 – районе крупной культуры – в одну ферму иногда соединяют семь-восемь поместий.
2 [Область св. Петра, т. е. Папская область.]
Не отдавая преимущества той или другой системе, мы хотим лишь указать, что каждая из них может быть доведена до крайности и что интересы собственника не гарантируют общества от этих крайностей. Мы видели (глава V), что в Италии именно собственник часто стремится к чрезмерному дроблению участков и этим ставил в тяжелое положение половника. Мы показали, что усиленное слияние участков в Англии происходит по инициативе землевладельцев в ущерб интересам нации. Англия пользуется таким благосостоянием, там так широко применяются в земледелии естествознание, усовершенствование пород домашних животных, удобрения, сложные машины, что на первый взгляд трудно заметить все недостатки системы крупных ферм. Но, восхищаясь этими столь заботливо возделанными полями, надо посмотреть и на население, которое их обрабатывает; оно наполовину меньше того, какое было бы во Франции на такой же территории. В глазах некоторых экономистов это выигрыш; по-моему это – потеря. Это более редкое население к тому же и много беднее. В жизни коттэра меньше радостей, меньше надежд и уверенности, чем в жизни крестьянина почти всех других европейских стран; поэтому-то мне и кажется, что цель создания богатства здесь не достигнута.
Присматриваясь ближе, я с огорчением замечаю, что маленькие радости, которые природа дает человеку, отняты здесь у него. Вида деревни не оживляют ни цветы, ни фруктовые деревья. И это не потому, что мешает климат – он здесь такой же, как в части Франции, и лучше, чем в Германии, – но кропотливый уход за фруктовыми деревьями арендатор пятисот акров считает делом, не стоящим его внимания. Он не дает себе также, труда разводить птиц: в Нормандии целые пароходы грузятся яйцами для английского рынка. Он разводит много коров, и его молочная ферма имеет такой чистый и изящный вид, что внушает зависть, но он не продает ни масла, ни сливок, ни других молочных продуктов. Он с еще большим презрением относится к огородничеству, так что овощи в достаточном количестве можно найти только вблизи больших городов или на помещичьих огородах. Богатый фермер интересуется только хлебным и скотным рынком; все мелочи в сельском хозяйстве, которые на континенте хотя и приносят немного дохода, но все же хорошо обслуживают потребности мелких хозяйств континента, кажутся ему недостойным делом.
Все следовательно подчинено интересам хлебопашества. Но именно поэтому английский фермер не может выдержать конкуренции сельского хозяйства континента, и, для того чтобы его поля окупали авансированные затраты, ему требуется монополия. Ввоз хлеба воспрещен, и даже в нынешнем году (1826) потребовался весь авторитет министерства, для того чтобы получить от парламента разрешение ввезти ввиду недорода определенное количество хлеба с уплатой ввозной пошлины приблизительно в 20 %.
Нельзя отрицать, что сельскохозяйственные знания сделали в Англии огромные успехи и, если угодно, благодаря крупному фермерству. Но с удивлением спрашиваешь себя, кто от этого выиграл? Более многочисленно ли там крестьянство? Нет. Больше всего там стремились к экономии на рабочей силе, и деревенское население уменьшилось больше чем на половину. Лучше ли живется крестьянам? Нет. Их пища, одежда, жилище не лучше, чем у французских крестьян, но у них нет тех гарантий, какими пользуются последние. Коттэр никогда не уверен, что у него будет работа в следующем году или даже наследующей неделе. Он постоянно вынужден обращаться в кассу для бедных, к благотворительности своего прихода. Богатеют ли фермеры? Нет. В связи с неожиданным изменением цен на хлебные продукты несколько лет назад почти все разорились; землевладельцы требуют от них самой высокой ренты, какую они только могут платить – гасk rent, – и при всей своей умелости фермеры с трудом могут продержаться. Пользуются ли сами землевладельцы всеми плодами прогресса сельского хозяйства? Нет. Средняя для Англии рента в двадцать пять франков с акра ниже, чем средняя рента во Франции. Кроме того эта рента зиждется в Англии лишь на монополии, которая вызывает негодование в стране и которую нельзя будет удержать. Выигрывают ли, наконец, за счет производителей потребители? Они не могут получить ни хлеба, ни жизности, ни молочных продуктов, ни овощей. Они платят за мясо так же дорого, как на континенте, и тщетно добиваются возможности получать хлеб с континента, хотя бы с уплатой пошлины в 20 %. Поистине система, дающая подобные результаты, не может служить образцом для подражания.
В заключение обзора систем эксплоатации, посредством которых беспрерывно возобновляется земельное богатство, будет справедливо уделить еще немного внимания системе вечной, или бессрочной (perpétuelle), аренды; эта система создает нечто вроде собственности для земледельца и класс крестьян, почти столь же развитых, довольных и привязанных к родине, как мелкие собственники.
При других системах эксплоатации, при которых пользование продуктами отделено от собственности на землю, земледелец покрывает свои годовые издержки, но он не может быть уверен, что ему придется воспользоваться результатами безвозвратных издержек, посредством которых стоимость земли создается навсегда: осушка болот, насаждения, первоначальная расчистка почвы. Собственник земли редко бывает в состоянии произвести сам эти затраты; если же он продает землю, то покупатель, для того чтобы ее приобрести, отдает тот капитал, который ему понадобился бы для этих безвозвратных затрат. Договор о вечной аренде, или плантации (ибо таков действительный смысл этого слова), явился тем счастливым изобретением, при помощи которого лицо, культивирующее землю, обязуясь обратить принадлежащую хозяину пустошь в землю, приносящую доход, получает в бессрочное пользование его земельное владение на началах зависимой домены (domaine utile), между тем как землевладелец сохраняет неизменную ренту, являющуюся выражением верховного владения (domaine direct). Нет лучшего способа вызвать в человеке всю возможную любовь к собственности и вместе с тем предельную ревность к земледельческому труду, нельзя целесообразнее использовать для улучшения земли капиталы, предназначенные для того, чтобы придать земле ценность и сделать землю доходной.
Конечно эти преимущества компенсируются довольно серьезными неудобствами. Два лица обладают бессрочным, или вечным, правом на один и тот же предмет, причем их обоюдное положение зависит от условий договора, который часто заключен задолго до рождения кого-либо из заинтересованных лиц. Затруднения, которые должны испытывать оба совладельца при отстаивании своих взаимных прав, не могут благоприятствовать интересам собственности. Затруднения эти постоянно порождают судебные процессы, которые и сами по себе являются злом; к тому же решения по такого рода делам не редко оказываются неправильными и даже несправедливыми, вследствие того что дела эти затрагивают вопросы древнего права.
Вечная аренда имеет очевидное сходство с цензивой, о которой мы уже говорили, но корни цензивы – в феодальном праве эпохи крепостничества, вечная же аренда – явление римского права эпохи, когда земледельцы были еще свободны. Во всяком случае пункты, характерные для феодального права, проникли и в эти позднейшие отношения. Земля сдается не навсегда, а на одно или несколько поколений. По прошествии обусловленных поколений собственник отбирает у землевладельца участок вместе со всем, что тот на нем построил, гак что семья земледельца остается без всяких средств. В Италии, главным образом в Тоскане, великий герцог Петр-Леопольд раздал в вечную аренду, или в livello, почти все коронные земли и большую часть церковных и с помощью этих договоров осушил земли провинции, ставшие теперь наиболее цветущими. В то же время государь издал указ, по которому арендные договоры, заключаемые на четыре поколения, могут возобновляться, для чего необходимо уплатить пятикратную годовую аренду, равную 3 %, т. е. всего 15 % с капитала (laudemio). Закон этот несомненно очень мудр; земледелец при таком условии больше дорожит договором вечной аренды, и приближение конца срока не ослабляет его забот о земле. Но нельзя не считать плохой такую систему эксплоатации, при которой земледелец не платит аренды и не делит регулярно с земельным собственником плоды своего труда, а отдает часть капитала и производит обременительные для себя единовременные затраты.
Договор о вечной, или бессрочной, аренде может представлять хорошее средство превратить арендаторов крупных поместий, которых их владельцы не хотят продавать, в совладельцев; но система эта никогда не станет универсальной, ибо она лишает прямого [верховного] собственника всех радостей, связанных с собственностью; она доставляет все неудобства, но не дает ни одного из преимуществ, свойственных положению капиталиста. Поэтому отца семейства нельзя назвать ни экономным, ни предусмотрительным человеком, если он уступает навсегда свою собственность, не сохранив даже возможности устанавливать цену за пользование ею.
Английское законодательство благоприятствовало этого рода договорам; оно рассматривает бессрочных арендаторов как свободных держателей (fre-holders). В этом качестве они допускаются к участию в выборах, от которого устраняются как держатели чиншей (copy-holders), так и простые фермеры {lease-holders). Тем не менее число первых заметно убывает в каждом графстве1. Почти каждый раз, когда истекает срок такого договора, землевладелец, вместо того чтобы его возобновить, сдает свою землю в аренду на двадцать один год, причем он сохраняет лишь те free-holds, которые дают ему возможность сохранить свое влияние на выборах. В Ирландии мелкие участки отдаются коттэрам пожизненно, что создает соответственное количество свободных держателей, совершенно зависимых от сеньора при каждых выборах. Если законодатель желал поощрить эту форму эксплоатации, он должен был обусловить право голоса бóльшим размером дохода, чем сорок шиллингов, установленных законом. Предоставление премии этой форме эксплоатации и лишение прав, связанное с другими формами, противоречат как экономической, так и политической цели, поставленной первоначально. Закон не способствовал увеличению числа действительно независимых крестьян, и право представительства предоставлено им не в силу их независимости.
1 Собственно говоря, в Англии убывает не число free-lюlders, а посевная площадь, которая обрабатывается по этой системе. Сеньоры чтобы иметь в своем распоряжении большее количество избирателей, увеличивают количество free-holders при приближении общих выборов. Но они никогда не сдают на этих условиях крупных поместий; наоборот, они уменьшают размеры этих наделов до обусловленного законом минимума, предусматривающего годовой доход не нише сорока шиллингов; земли, из которых владельцы хотят извлекать доход, они отдают фермерам.
В Шотландии долгосрочная аренда бессрочна и очень распространена, но только вблизи городов и в местностях, годных для постройки домов. Эти парцеллы, объявления о сдаче которых можно видеть сотнями в окрестностях Эдинбурга, уже не являются более методом эксплоатации земли. Это поощрение той безоглядной спекуляции, в результате которой в шотландской столице оказалось застроено столько пустынных улиц и которая привела к разорению стольких предпринимателей-строителей.
Вечная аренда известна в некоторых провинциях Франции и в Савойе под именем abergemens, но здесь эта система не получила такого распространения, чтобы можно было говорить о ее заметном влиянии на положение земледельцев.
Мы рассмотрели системы эксплоатации, посредством которых в равных странах ежегодно создается земельное богатство. Собранный хлеб является уже торговым богатством, это уже товар, и некоторые положения относительно торгового богатства, которые мы постараемся установить в следующей книге, будут в такой же мере применимы к торговле хлебом и другими продуктами земледелия, как и к торговле продуктами городской промышленности. Но так как хлеб представляет собою основной предмет питания, продукт земли, на производство которого требуется больше всего рабочей силы и который в массе составляет большую стоимость, то существуют специальные законы о хлебной торговле. Их следует здесь рассмотреть, ввиду того что они находятся в теской связи с результатами различных систем эксплоатации.
Первая задача, которую ставили себе законодатели, пытаясь регулировать торговлю хлебом, заключалась в том, чтобы поддерживать низкие хлебные цены; нельзя отрицать, что цель была благая, но они почти всегда ошибались в выборе средств для ее достижения. Заблуждением были законы о продовольственных ценах, о хлебных запасах, о скупщиках; заблуждением были все попытки заставить продавать дешево то, производство чего стоило дорого. Было бы потерей времени оспаривать ошибки, от которых уже отказались. Теперь каждый знает, что заставить земледельца продавать с убытком значит приостановить воспроизводство, значит вызвать в стране не дешевизну, а дороговизну и даже голод. Теперь уже все поняли, что пресловутые скупщики хлеба – это просто купцы, которые поддерживают одинаковые цены в разных местностях и в равные времена года. Теперь уже все признали, что общественные склады снабжают население дороже и хуже, чем торговцы; и, наконец, уже стало общеизвестным, что все эти правительственные усилия понизить цены на хлеб имели всегда обратные результаты.
Но из этого не следует заключать, что низкие хлебные цены, которые стремился установить законодатель, не представляют выгоды для нации. Каждый человек является потребителем хлеба, каждому важно, чтобы хлеба было много, чтобы цена на него была низка. И можно лишь пожелать, чтобы низкая цена держалась длительно, чтобы цена была возмещающей или восстановительной ценой (rémunérateur), как выражаются англичане, т. е. чтобы она покрывала все издержки производства и таким образом стимулировала его. Цена на хлеб определяет заработную плату. При высоких хлебных ценах все вещи, созданные трудом человека, должны тоже повыситься в цене, и дороговизна хлеба должна с течением времени привести к краху всего экспортного производства.
А между тем Англия, страна наиболее промышленная, богатая и наиболее сведущая в вопросах народного хозяйства, издает законы, направленные исключительно к повышению хлебных цен. Эти законы являются единственным, что еще заслуживает обсуждения. Половина английского народа требует в настоящее время отмены хлебных законов, требует с глубоким раздражением против тех, кто их поддерживает; а другая половина требует сохранения их, испуская крики негодования против тех, кто хочет их отменить. Законы эти вызывают разногласия в правительстве; парламент, состоящий главным образом из собственников, боится принять по поводу них решение, чтобы не вызвать жестокого потрясения и даже гражданской войны. Англия, как мы это видели, представляет собою страну крупного фермерства. Эксплоатация земли осуществляется там фермерами-предпринимателями при помощи рабочих, которым они еженедельно выплачивают заработок деньгами. Для того чтобы иметь возможность продолжать свое дело, фермеры должны добывать деньги продажей своих продуктов, которые почти целиком поступают на рынок. Фермер не станет заниматься убыточным делом: если выручка от продажи собранного хлеба не может возместить заработной платы, авансированной рабочим, фермер извлекает свои капиталы из сельского хозяйства и возвращает собственнику голую землю. При этом фермеру нет никакого дела до того, что землевладелец таким образом перестает получать доход с земли. Затем он рассчитает своих рабочих, которые будут умирать с голоду, что опять-таки не интересует фермера, и хлебопашество прекращается. А землевладельцы и фермеры в Англии в один голос утверждают, что теперешняя цена на хлеб (пятьдесят-шестьдесят шиллингов квартер) едва является ценой возмещающей или восстановительной (remunerating price), что она именно едва покрывает издержки производства и что, если бы она упала, им пришлось бы отказаться от хлебопашества.
С другой стороны, страны, расположенные на побережьях Балтийского, Черного и Средиземного морей, а также по берегам больших рек Америки, могут доставить в Англию количество хлеба – достаточное, чтобы прокормить всю страну, – по цене много ниже этой возмещающей или восстановительной цены. Самый лучший хлеб, который в Англии продавался по пятьдесят шесть шиллингов квартер, можно было получить в августе 1826 г. в Данцигском и даже Любекском порту по семнадцати шиллингов. Этой весной правительство, будучи весьма встревожено состоянием урожая в Англии, обратилось к парламенту за разрешением ввезти в случае надобности некоторое количество хлеба с уплатой пошлины в десять шиллингов за квартер. Даже против этой временной меры оно встретило сильнейшее сопротивление со стороны аристократов и добилось успеха, только прибегнув к помощи всех своих креатур.
Между тем торговый кризис подрывал промышленность этой страны, большая часть населения которой занята городскими ремеслами и которая не может поэтому существовать иначе, как при помощи иностранцев, которых она подрядилась снабжать всеми продуктами промышленности. Половина тех, кто занимается ремеслом и должен жить на заработную плату, заработной платы совсем не получала. Иностранные рынки были переполнены и более не покупали товаров. Голод давал себя чувствовать беднякам, и они не могли без негодования примириться с тем, что тот хлеб, которого им даже наполовину не хватает, для того чтобы прокормиться, им продают по непомерной цене, и все это лишь ради того, чтобы обеспечить больший доход крупным помещикам, и без того получающим миллион или два миллиона ренты. Они не могли не возмущаться тем, что страна отказывается от хлеба, цена которого во всех портах более чем наполовину ниже, и что они терпят голод исключительно по вине богачей. Мануфактуристы говорили, что переполнение рынка, которое они встречают на местах сбыта, есть результат тех же хлебных законов, – что богатые люди континента не могут покупать их товаров, так как они не находят сбыта своему хлебу, что мануфактуры на континенте в лучшем положении, так как там дешевле предметы продовольствия, а потому возможна более низкая заработная плата и товары обходятся производителям дешевле. Итак, две части нации вступили между собой в тяжбу, в которой дел идет не только о прибыли, но и о самом существовании; министры не только крайне затрудняются решить, на какую сторону им встать, но и не знают, как добиться согласия парламента, состоящего главным образом из землевладельцев и являющегося в одно и то же время и судьей и заинтересованной стороной.
Открытие рынков иностранному хлебу разорит, вероятно, английских землевладельцев и уронит до несравненно более низкой цены арендную плату. Это – большое бедствие без сомнения, но это не было бы несправедливостью. Землевладельцы имеют лишь одно право – получить за отдачу своих земель под обработку компенсацию, равную стоимости услуги, которую они оказывают этим обществу. Если услуга эта не оказана, им не на что и претендовать. Если другие в них не нуждаются и если они вынуждают других принимать услугу, о которой те их не просят, если они вынуждают платить за эту услугу столько, сколько они назначат сами, они обкрадывают других. Общество конечно обеднеет, если землевладельцы потеряют свой доход, но оно также обеднеет, если отдаст им чужой доход.
Конечно с земледелием связаны интересы не одних только землевладельцев, оно служит источником существования и для фермеров и для батраков. Фермеры первые найдут способ устроиться: они извлекут из сельского хозяйства свои капиталы, которые, по крайней мере отчасти, могут питать другую отрасль хозяйства, они увезут эти капиталы в Америку, где благодаря своей умелости и опытности поместят их выгодно. Их не связывают ни земля, ни предприятие; сами они не пропадут, а нация их потеряет.
Но что будет делать поденщик? Несмотря на громадное увеличение благодаря системе крупных ферм числа рабочих рук, занятых в земледелии, в Англии остается, быть может, шестьсот тысяч семей поденщиков, нанимаемых со дня на день для полевых работ. Работа прекратится, поля превращены будут в пастбища, сельские хозяева ограничатся скотоводством и не потребуют даже десятой части тех рабочих рук, которые были заняты в хлебопашестве. Что станется с пятьюстами сорока тысячами семей, которым будет отказано в работе? Предположив даже, что они будут годны ко всякой промышленной работе, имеется ли в настоящее время такая индустрия, которая была бы в состоянии принять их? В Англии в земледелии занято немногим меньше рабочих рук, чем во всех остальных отраслях производства, во Франции – в четыре раза больше, чем во всех остальных отраслях. Как же одна отрасль или все отрасли производства вместе взятые могут принять в свое лоно всех земледельцев?
Найдется ли такое правительство, которое бы добровольно решилось подвергнуть половину нации, им управляемой, подобному кризису? Если бы оно это сделало, могло ли бы оно потом противостоять взрыву отчаяния этих людей? А те, кому принесут, таким образом, в жертву земледельцев, найдут ли сами какую-либо выгоду в этом? Ведь земледельцы – самые близкие и самые надежные потребители английских мануфактур. Прекращение их потребления нанесло бы индустрии более гибельный удар, чем закрытие одного из самых крупных заграничных рынков.
Л конечно знаю, что меня обвинят в преувеличении, я слышу уже, как экономист говорит мне, что как в странах, снабжающих Англию хлебом, так и в самой Англии хлебопашество не могло бы продолжаться, если бы оно не покрывало издержек производства; что если бы культура хлеба не приносила в Польше такой же прибыли, как всякое другое производство, то польские фермеры нашли бы для своих капиталов другое применение; что земли № 4, 5, 6 перестанут обрабатываться как в Англии, так и в Польше, тогда как земли.№ 1, 2, 3 будут продолжать обрабатываться в Англии, потому что они обрабатываются в Польше.
Экономисты, рассуждающие таким образом и воображающие, будто своими восемью номерами они могут обозначить не только все степени плодородия, но и все факторы, влияющие на сельскохозяйственное производство, никогда не размышляли о различных системах эксплоатации. Они совсем не знают, что при системе барщины труд, производящий хлеб, был оплачен авансом раз навсегда. С тех пор он продолжается из поколения в поколение. Поэтому продавец хлеба никогда не может найти, что труд этот обходится ему слишком дорого или что он продает его слишком дешево, для того чтобы иметь возможность продолжать производство: хлеб стоит ему не больше тех сотен палочных ударов, которые получают его крестьяне, и по палкой бы цене он его ни продавал, он выручает достаточно, чтобы оплатить эти удары.
Мы видели, что в обширнейшем районе, где практикуется барщина и который включает всю Польшу, наиболее плодородные части южной России и многие другие некультурные области, земля делится на две части – крестьянскую и помещичью. Крестьянская часть кормит все земледельческое население, продукты помещичьей части целиком продаются. Они наводняют европейские рынки и могут быть проданы по любой цене, так как польский и украинский хлеб ничего не стоит тем, кто его продает. Не больше стоит пашам и беям, получающим половину сбора, египетский и берберийский хлеб, выращиваемый на началах половничества.
В странах, где применяется барщина, крестьянин почти не интересуется, какова на рынке цена на плоды его труда; он производит не для того, чтобы продавать продукты; клочок земли, предоставленный ему помещиком и заменяющий ему заработную плату, должен только прокормить его. Правда, он подчас выменивает некоторые из своих продуктов, но никогда ничего не продает и не покупает; когда он платит, то не деньгами, а своим трудом на других. Он питается своим хлебом, своими молочными продуктами, мясом своих животных, он обувается в их кожу, одевается в их шерсть, он прядет свою, коноплю, из своего дерева строит дом и изготовляет свою утварь. Бедность его проявляется скорее в том, что предметы его обихода грубы и плохо сделаны, чем в том, что их недостает. Война и гнет обезлюдили его страну, и он всегда находит много невозделанной земли; он ее обрабатывает, так как пользуется достаточной безопасностью, для того чтобы его семья могла увеличиваться, и, несмотря на обесценение продуктов его производства, о котором он, быть может, даже и не знает, он находится в настоящее время в сравнительно благоприятном положении.
Но другая часть земель принадлежит помещикам; эта часть, превосходящая по своим размерам Францию и Англию вместе взятые и более хлебородная, чем эти страны, обрабатывается крестьянами целиком за собственный счет, а продукт продается помещиками, которым не приходится ничего возмещать, ибо производство им ничего не стоит. Конечно помещик страдает, если хлеб продается дешево, ибо его доход уменьшается. Но доход этот совершенно даровой, помещик не потратил ни капитала, ни труда. Как бы низко ни упал доход, помещику все-таки выгодно, что крестьяне производят ему хлеб, ибо таким путем он все же кое-что получает; если же они перестали бы работать, он бы не имел ничего. Наоборот, понижение цен побуждает помещика обрабатывать большую площадь, чтобы получить от продажи большего количества хлеба тот же доход, какой он, раньше получал от меньшего количества.
Страна, где земля эксплоатируется крупными фермами, не, может выдержать подобного рода конкуренции, конкуренции таких продавцов, которые всегда могут уступить свой товар по более низкой цене. Если бы английские порты были открыты для хлеба Прибалтики и Черноморского побережья, Англии пришлось бы совершенно отказаться от хлебопашества: как бы ни была усовершенствована агрикультура в Англии, как бы плодородна ни была почва, фермер должен нести определенные издержки, и, наоборот, как бы велико ни было невежество польского крестьянина и даже бесплодие его земли, хлеб, выращиваемый им, ничего не стоит помещику. Точно так же хлеб ничего не стоит египетскому паше, тунисскому и триполитанскому бею, которые взимают его в форме натурального налога.
Что же делать, однако? открыть ли порты Англии или запереть их? Осудить ли на голод и смертность мануфактурных или сельских рабочих Англии? Поистине, вопрос ужасный; положение, в котором находится английское министерство, – одно из самых щекотливых, в котором только могли оказаться государственные люди. Мы считаем необходимым обратить их внимание на следствия барщинной системы, которые они, видимо упустили из виду, но мы ждем новых сообщений относительно, парламентских прений, которые развернутся по этому вопросу, и не будем выступать с претензией его разрешить. Между тем, с первого же взгляда обращает на себя внимание другое, более общее обстоятельство – это опасность эксплоатации земли крупными фермами, опасность полного подчинения сельского хозяйства системе спекуляции.
Богатство – мы никогда не устанем повторять это – не является целью общества, оно только одно из средств для достижения цели. Система крупных ферм, система применения крупных капиталов в земледелии, система соединения естественно-научных знаний с крупными масштабами эксплоатации способствовала известному росту богатства, – мы этого не отрицаем. Лучше производится пахота, тщательнее совершается прополка, урожаи оказываются обильнее по сравнению с количеством затраченных семян, уход за скотом становится более соответствующим. Однако производство, от которого зависит существование всей нации в ее целом, находится в постоянной зависимости от рыночного курса. Англичане продолжают сеять хлеб или отказываются от этого, смотря по тому, что показывают справочные, рыночные цены на хлеб в Данциге, Таганроге или Кентукки – прибыль или убыток для английского, русского или американского торговца. Так и должно быть в стране, где хлеб производят только для продажи. Фермер, арендующий тысячу акров, собирает ежегодно попеременно то на одной, то на другой части своего поля около тысячи двухсот квартеров хлеба и потребляет со своей семьей от двадцати до тридцати квартеров. Все остальное должно быть продано, и продажная стоимость является единственной вещью, которая его интересует. Но если бы фермы были размером не в тысячу акров, а в пятьдесят и если бы двадцать семей, которые бы в этом случае заменили крупного фермера, сами обрабатывали свои поля, потребляя каждая из шестидесяти собираемых квартеров от двадцати до тридцати, то каждая семья упорно продолжала бы сеять хлеб для своего собственного потребления, хотя и терпела бы некоторый убыток при продаже хлеба, так как цена на него была бы понижена привозным хлебом, выращиваемым на началах барщины.
Это и происходит теперь на всем континенте Европы. Польский и русский хлеб ближе к Франции, чем к Англии, богемский и венгерский – ближе к Германии, чем к Англии, хлеб черноморский и берберийский еще ближе к Италии. Без сомнения сельское хозяйство страдает от низких цен, до уровня которых упал этот иностранный хлеб. Но большинство государств и не подумало запретить его ввоз или установить высокие ввозные пошлины, а крестьяне Франции, Германии и Италии, несколько сокращая культуру хлеба, которую они считают для себя убыточной, вовсе не думают отказываться от нее, так как им прежде всего нужно кормиться самим.
Чем больше расширяется обмен в какой-нибудь стране, чем больше каждый из ее жителей приучается покупать все, что ему нужно, и продавать все, что он производит, тем больше обращается в стране денежных знаков, тем больше в ней фиктивных богатств и даже средств располагать в случае надобности нужными капиталами. Но уверенность и удовлетворенность, связанные с привычкой снабжать себя продуктами собственного хозяйства, употреблять в пищу и на изготовление одежды продукты собственного труда и не прибегать к посредству рынка, дают свои радости. Поэты хорошо понимают эти радости и часто о них говорят. Они охотно изображают селянина, у которого полны закрома и скотный двор много шерсти с собственных овец, много ткани из собственного льна и пеньки. Экономисты долго считали иллюзией эту привязанность человека к продуктам собственного труда: каждый делает лучше то, производство чего составляет его единственное занятие, говорят они; продавая и покупая, вместо того чтобы производить для себя все, необходимое для потребления, человек делает одновременно и усовершенствование и экономию. Пример Англии показывает нам, что эта практика не лишена опасности.
Может быть и верно, что земледелец, который сам засевает свое поле, чтобы самому кормиться своим хлебом, производит его дороже, чем тот, который почти весь свой хлеб продает, чтобы приобрести труд, с помощью которого он производит новый хлеб. Но и в этом случае лучше, чтобы большая часть земледельцев принадлежала к первой категории. Правда, большая дороговизна производства составляет национальный убыток, но нельзя дать национальному богатству лучшего употребления, как обеспечив населению спокойную уверенность. А может ли существовать такая уверенность при нынешних условиях? Существование нации зависит от колебаний рынка, спекулянты поддерживают жизнь населения или морят его голодом в зависимости от высоты хлебных цен; обеспечивая ему изобилие в одном году, они не дают никаких гарантий против дороговизны в следующем; они подвергают нацию всем опасностям кризисов, всем влияниям избытка и недостатка продуктов на рынке, влияниям, которые уже причинили достаточно много вреда промышленности и являются необходимым следствием того, что все спекулянты одновременно замечают, что их товаров оказалось на рынке слишком мало или слишком много. Во Франции и в Италии, где, как рассчитывают, четыре пятых населения принадлежат к земледельческому классу, четыре пятых нации будут кормиться национальным хлебом, какова бы ни была цена иностранного хлеба. Действие спекуляции испытывает только остальная пятая часть. Четыре пятых урожая идут по определенным ценам, и только одна пятая испытывает влияние спекулятивных колебаний. В Англии земледелием занимается меньше половины населения, и даже десятая часть хлебопашцев не кормится хлебом собственного производства. Колебания, представляющие собою результат спекуляции, результат двух ошибок, которые англичане называют over trading and under trading (переполнение или недозаполнение торговли), влияют на количество производимого хлеба и вредно отражаются на нации в целом.
Но это не все. Англичане представляют нам свои крупные фермы единственным средством улучшить агрикультуру, т. е. доставить себе большее изобилие сельскохозяйственных продуктов по более дешевой цене, – а на самом деле они, как раз наоборот, производят их дороже. На самом деле эти фермеры, столь богатые, столь интеллигентные, столь поддерживаемые (secondés) всяким прогрессом наук, у которых упряжка так красива, изгороди так прочны, поля так чисто вычищены от сорных трав, – не могут выдержать конкуренции жалкого польского крестьянина, невежественного, забитого рабством, ищущего утешения лишь в пьянстве, агрикультура которого находится еще в детском состоянии искусства. Хлеб, собранный в центре Польши, заплатив фрахт за много сот льё и по рекам, и по суше, и по морю, заплатив ввозные пошлины в 30 и 40 % своей стоимости, – все-таки дешевле хлеба самых богатых графств Англии.
Для того чтобы объяснить этот смущающий их контраст, английские экономисты, никогда не желавшие анализировать того, что делается в других странах, обвиняют министров в чрезмерной тяжести обложения, в порче монеты. Я не понимаю аргументов современной школы в вопросе о порче монеты и не уверен даже, что их понимают те, кто этими аргументами пользуется. Что касается налогов, то они конечно обременительны и должны влиять на удорожание всех товаров. Но не видеть, что совершенное отсутствие безопасности, отсутствие каких бы то ни было гарантий, какой бы то ни было законности является для польского крестьянина или египетского и берберийского феллаха более тяжелым налогом, чем те, которые платят английские земледельцы, – не видеть этого значит очень мало ценить английскую свободу.
Требовать от министров сокращения расходов и экономии всегда полезно, но, так как никакие сокращения расходов не могут изменить процентов по займам, налогов нельзя значительно уменьшить. Самая система эксплоатации дурна, основывается на опасном базисе, и ее-то следует постараться изменить, изменить отнюдь не насильственно и не поспешно, но по крайней мере действенно. Эту систему недавно все писатели выставляли предметом, достойным нашего восхищения, но мы должны, наоборот, хорошенько ознакомиться с ней. чтобы остеречься подражать ей.
Каким образом можно в Англии принять такие меры – серьезные, во в то же время постепенные, которые бы подняли значение (remettraient en honneur) мелких ферм, когда половина нации, занятая в мануфактурах, страдает от голода, а требуемые ею меры угрожают голодом другой половине нации, занятой в земледелии, – я не знаю. Я считаю необходимым подвергнуть законы о торговле хлебом значительным изменениям: но я советую тем, кто требует полной отмены их, тщательно исследовать следующие вопросы.
1. Мог ли бы хоть один английский фермер заниматься хлебопашеством, если бы хлеб, выращиваемый по системе барщины и ничего не стоящий продавцу, поступал беспрепятственно на английский рынок?
2. Насколько уменьшилось бы количество занятых в земледелии рабочих рук, если бы английский народ, считая более экономным покупать иностранный хлеб, отказался от культуры злаков? Сколько стоило бы промышленному классу содержание в домах для бедных всех семей земледельцев, оставшихся без работы? Сколько потеряют мануфактуры от прекращении потребления всего класса английских землевладельцев, который составляет почти половину нации? Сколько потеряют мануфактуры от прекращения потребления богатых людей, землевладельческие доходы которых будут почти уничтожены?
3. На какую безопасность сможет рассчитывать нация, если все ее существование будет зависеть от иностранцев, в частности, от тех, которые легко могут стать ее врагами, от самых варварских и самых деспотических государств Европы, которые желая нанести ей вред, не остановятся перед тем, чтобы в то же время принести вред собственным подданным? Что станет с честью Англии, если русский император будет в состоянии, лишь только пожелает получить от нее какую-нибудь уступку, уморить ее с голоду, заперев порты Балтийского моря?
При обсуждении закона, который может уничтожить земледелие Англии, приходится взвесить эти и еще многие трудности. Через десять или двадцать лет, когда благодаря быстрому росту овцеводства в Австралазии в английских портах появится огромное количество шерсти и такой дешевой, что овцеводство станет в Англии столь же мало прибыльным, как сейчас хлебопашество, эти самые затруднения предстанут еще и в другой форме. В конце концов это лишь следствие всеобщей конкуренции, стремления производить возможно дешевле. В настоящее время, когда прогресс во всех областях создал единый мировой рынок, необходимо предвидеть дальнейшее развитие этих последствий.
1 [Настоящее дополнение сделано автором но 2-му изданию в конце книги. Для удобства читателя мы помещаем его непосредственно за той главой, к которой оно относится.]
Во всех странах, где существует крепостное право, земледелец, в случае если он не обнаруживает того усердия и той активности, которых требуют от него надсмотрщики и которых нельзя от него ожидать, подвергается дурному обращению. Но хотя помещик-хлеботорговец авансирует своему хозяйству одни лишь палочные удары, которые наносятся от его имени, все же не следует думать, что положение крестьян, выращивающих этот хлеб, везде одинаково или что оно бедственно. Наоборот, со стороны чисто материальной их положение в обширных районах Польши и южной России, вывозящих хлеб через Черное море и предлагающих его ныне по такой низкой цене, что ни одна цивилизованная страна не может выдержать конкуренции с ними, чрезвычайно благоприятно. Читатель, быть может, не без интереса прочтет о некоторых фактах из жизни этих новых стран, оказывающих влияние на все мировое хозяйство. Мы их выделили из изложения, чтобы не прерывать хода наших рассуждений.
Бесконечные равнины, которые простираются к северу от Черного моря, представляют собою страну, быть может, наиболее пригодную для культуры злаков. Богатый наносный пласт образован частью большими реками, пересекающими эти равнины, частью многолетними остатками покрывающих их пастбищ. Ни одного камешка, ни одного корешка не встретится при расчистке. Степи южной России и Татарии покрыты травой, а не лесами. Хлебопашество требует там самого небольшого труда и обходится без удобрения; пшеница, которую сеют там вразброс, дает обычно сам-пятнадцать.
Но эта богатая страна, которая в продолжение веков была отдана на разграбление казаков и татар, представляет почти пустыню. Культура сможет там расширяться, а население быстро размножаться в течение ряда столетий. До сих пор единственными занятиями жителей являются производство хлеба для экспорта и производство детей, для того чтобы будущее поколение могло производить хлеба еще больше. Там нет городов, нет промышленного и торгового населения, которое могло бы потреблять продукты земледелия, есть только горсть помещиков, владеющих каждый тысячами крестьян.
В польских местностях, прилегающих к Бессарабии, помещик обычно предоставляет каждой крестьянской семье или каждому двору четырнадцать моргов пахотной земли, что соответствует десяти французским гектарам и двадцати пяти английским акрам, и кроме того предоставляет право пасти скот на общинном пастбище. Взамен каждая семья должна предоставить помещику в качестве единственной подати сорок восемь рабочих дней в год, причем в некоторые дни крестьянин должен приходить с собственной лошадью. Все остальное время крестьянина и его семьи принадлежит ему, как и все продукты его земли и продукты животноводства. Он живет в достатке, без страха за будущее своих детей, ибо тем, кто вступает в брак и хочет выделиться из хозяйства отца, помещик предоставляет новый клочок земли и новую избу. Помещик зовет к себе беглых из других мест, ибо он хорошо понимает, что единственное средство увеличить свое состояние – это увеличить количество своих крестьян1.
1 Мы пользуемся случаем, чтобы признать ошибку, допущенную нами на стр. 242-243. Русский император вновь раздает государственных крестьян помещикам. По случаю коронования император Николай раздал тысячи крестьян крупным сановникам, одних – навсегда, других, положение которых наиболее плачевно, на ограниченное количество лет. Этим актом он поверг в отчаяние обитателей целой местности, лишив их прежних привилегий. И это в знак радости.
Доход помещика заключается исключительно в том количестве хлеба, которое производят для него крестьяне за сорок восемь рабочих дней на земле, которую он оставляет для собственного пользования. Весь этот хлеб экспортируется, так как население достаточно снабжается хлебом, выращиваемым крестьянами. Хлеб стоит помещику не больше, чем отданная в пожизненное пользование невозделанная часть земли. Поэтому он его продает по цене, какую ему предложат. И действительно, четверть (русская мера хдеба)2 – количество, достаточное для обсеменения двух моргов или приблизительно полутора гектаров земли и продававшееся в обычные годы по пятнадцати, а в годы дороговизны – по сорока франков, теперь предлагается в Одессе по три с половиной-четыре франка. И даже по этой низкой цене хлеб не находит себе покупателей. Даже при этой. низкой цене быстро растет население и увеличивается посевная площадь, так что русским хлебом можно было бы легко снабдить все рынки, которые оставит открытыми для русских и поляков цивилизованная Европа.
2 Согласно Роберту Гамильтону («Intгoduction to merchandise», Edinburg 1820) четверть равна 5 528/1000 винчестерских бушелей. Четверть делится на две восьмых, каждая восьмая на четыре четверика («Art. Russia, Dry measure», р. 299). При этой цене квартер – восемь бушелей – хорошего хлеба стоит меньше 5 шиллингов в Одессе, а гектолитр – сто шестьдесят французских фунтов – меньше 2 франков 10 сантимов.
Для воспроизводства земельного богатства в общем достаточно, чтобы лишь пользование землей было передано предприимчивому человеку, который сумеет сделать ее доходной. Собственность же на землю может остаться в руках богача, лишенного интереса и способности к труду и не думающего ни о чем кроме наслаждений. Однако национальный интерес часто требует, чтобы сама собственность перешла в руки того, кто сумеет дать ей лучшее употребление. Заставляя землю давать плоды, богачи выполняют это не только для себя, но и для всей нации, и если они вследствие расстройства своих дел приостанавливают использование производительных сил сельского хозяйства, то для всей нации важно, чтобы собственность перешла в другие руки.
Для того чтобы этот переход совершился, в конце концов достаточно действия личного интереса, поскольку закон не ставит этому никаких препятствий. Вообразите, что человек, чуждый промышленности, например солдат, унаследовал чулочную машину; вам нечего опасаться, что она надолго у него останется. В его руках машина бесполезна и для него и для нации; в руках же фабриканта она полезна и для него и для нации. Оба это понимают, и обмен совершается. Солдат получает деньги, которым он сумеет найти применение, а фабрикант вступает в обладание машиной – она для него вещь привычная; производство таким образом возобновляется. Большинство европейских законов, касающихся недвижимости, похоже на такой закон, который помешал бы солдату избавиться от машины, с которой он не умеет обращаться.
Земля никогда не приносит стоимости без приложения капитала, который является выражением накопленного труда, изменившего свою природу. Для самого существования нации важно, чтобы земля находилась в руках людей, которые могут вложить в нее труд и капиталы. Если бы даже не разрешалось продавать орудия производства, уже находящиеся в употреблении,то ни в коем случае не может быть запрещено производить новые инструменты для новых рабочих; делать же новую землю нельзя, и когда закон запрещает отчуждать землю у того, кто не может ее надлежащим образом использовать, он тормозит самую важную из всех отраслей производства.
Каждая из рассмотренных нами систем эксплоатации земли, используя руки тех, кто ее временно возделывает, может за ставить землю приносить плоды при том условии, если сделаны длительные вложения. Но ни одна из этих систем эксплоатации совершенно не может внушить временному возделывателю ни какой охоты производить эти долгосрочные вложения самому. Эти долгосрочные вложения придают собственности вечную стоимость. Поэтому они могут быть произведены только теми людьми, у которых эта собственность должна остаться. Законодатель, озабоченный тем, чтобы помешать отчуждению недвижимости и сохранить крупные имения в руках богатых родов, опасался, чтобы этого права отчуждения у него не получили обманным путем посредством долгосрочной и бессрочной аренды. Он старался защитить землевладельцев против них самих; он ввел в договоры пункты о неустойке и равные другие пункты, дающие поводы для расторжения договора; он установил короткие арендные сроки; он как будто беспрестанно повторяет, землевладельцу: «Земля, которую вы возделываете, не ваша, не привязывайтесь к ней особенно крепко, не производите авансовых вложений, которые вы рискуете потерять; если можете, пользуйтесь настоящим, но не думайте о будущем, особенно же остерегайтесь работать для потомства».
Впрочем даже независимо от того, что законодатель беспрестанно боролся с институтом вечной аренды, самая природа аренды такова, что фермер не может питать к земле такого же интереса, как собственник. Достаточно того, что договор должен когда-нибудь кончиться, чтобы фермер перестал интересоваться землей и отказался производить долгосрочные вложения. Половник при гораздо меньших возможностях никогда не опасается, поскольку это от него зависит, производить улучшения на вверенной ему земле, потому что условия его договора неизменны; он может потерять землю только в результате своей неисправности. Фермер же, наоборот, рискует потерять землю в результате удачного ведения дела. Чем больше улучшений он произвел на вверенном ему участке, тем более собственник будет настроен добиваться повышения ренты при возобновлении договора. Кроме того, так как большая часть авансовых вложений, производимых сельским хозяином, придает обрабатываемой земле высшую стоимость, нельзя считать. справедливым и естественным, чтобы вложения эти производил тот, кто связан с землей лишь временным интересом. Фермер, быть может, будет заботливо относиться к пашне и лугу, которые в короткий срок могут покрыть его затраты, но он неохотно будет разводить фруктовые сады или на севере высокоствольный лес, на юге – виноград и оливки. Он неохотно будет строить навигационные каналы, ирригационные, сточные сооружения, проводить дороги, производить новые распашки, словом, он сделает мало тех работ, в которых общество заинтересовано всего больше, ибо они – основа будущего достатка.
Все работы, от которых зависит рост средств существования нации в целом, могут быть предприняты лишь землевладельцами, располагающими свободными капиталами, следовательно нация нуждается не в сохранении крупных имений, а в соединении движимого богатства с недвижимым. Земля будет давать доход не в руках того, кто обладает поместьями настолько большими, что он не может осуществлять достаточного надзора за ними, а в руках того, кто обладает свободными капиталами, достаточными для эксплоатации этой земли. Земельное законодательство должно было бы постоянно стремиться к приближению капитала оборотного, мобильного (capital mobilier) к капиталу основному, капиталу закрепленному, связанному (capital fixe), к соединению собственности, которую англичане называют личной, персональной, с той, которую они называют реальной; оно должно было бы облегчать продажу недвижимого имущества; законодательство же почти всего мира всегда поступало наоборот.
Естественным следствием накопления богатства в обществе должно являться все возрастающее отделение труда от потребления; задачей законодателя должно быть непрерывное восстановление этой связи между потреблением и трудом. Кто создал себе состояние, тот должен хотеть отдыха и довольства. Его состояние – это плоды его труда, и справедливость требует, чтобы он мог ими пользоваться. Но к числу потребностей относится и желание спокойно взирать на возрастание своей семьи. Если законодатель не постарается внушить человеку антиобщественных предрассудков, человек найдет удовлетворение в том, чтобы вырастить нескольких детей, равномерно поделить между ними свое состояние и увидеть, что они начинают делать то же, что делал он.
С другой стороны, если землевладелец испытывает хозяйственные затруднения, желательно и для него самого, и для его семьи, и для общества, чтобы он продал землю, а не закладывал ее. Но привязанность к земле, предрассудки, а главным образом тщеславие диктуют ему обратное. Он обременен имением, не соответствующим ни его капиталам, ни его физическим силам, ни тому количеству внимания, которое он может этому имению посвятить. Он делает займы на очень невыгодных условиях, и уплата процентов с каждым годом уменьшает тот капитал, посредством которого он должен вести свое хозяйство. В конце концов он начинает получать со всего своего поместья меньше, чем получал бы с одной половины его, в том случае если бы другую половину продал. Другая половина, попав в руки покупателя с достатком, восстановила бы прежнюю свою доходность, и общество получило бы таким образом двойной валовой продукт.
Законодательство не должно лишать землевладельца возможности производить займы, но оно должно облегчить ему продажу, т. е. тот выход, который лучше всего его устроит. В интересах самого землевладельца законодательство должно дать заимодавцу прочные гарантии против него. Наиболее прочная из этих гарантий заключается в том, чтобы заимодавец без труда мог добиться продажи земли, как только должник перестанет платить. Законодательство же почти всюду придерживается обратной практики; из уважения к земельной собственности оно так затруднило отчуждение ее, что интересы собственника, которому закон хочет покровительствовать, страдают от этого не меньше, чем интересы кредитора. Кредиторы претендующие на землю, удовлетворяются, согласно закону, по очереди в зависимости от даты займа, тогда как кредиторы, претендующие на движимую собственность, обычно совершенно равноправны, независимо от дат. Либо привилегия, устанавливаемая для первых по времени кредиторов, бесполезна, а следовательно вредна, так как, усложняя права, она ведет к умножению судебных дел, либо эти привилегированные кредиторы в компенсацию за большие гарантии должны понижать процент по своим займам. Но происходит обратное. В настоящее время во Франции коммерческий процент нередко равен 4, тогда как займы под недвижимость по первой ипотеке дают 6 %. Фактически принудительное отчуждение земли – дело столь трудное, длительное и дорогостоящее, что ссуды под землю гораздо хуже обеспечены, чем ссуды под вексель.
Насколько закон осторожен и робок в отношении продажи заложенной земли, настолько же беспощаден он в вопросе об аресте должника. Почти в каждой стране легче добиться ареста должника, чем наложения запрещения на его движимое имущество; а этого легче добиться, чем продажи недвижимости. А между тем, не говоря уже об уважении к личной свободе, законодатель должен был бы придерживаться обратного порядка в интересах сохранения общественного богатства. Арест человека лишает общество того дохода, который создается его трудом; продать арестованное движимое имущество можно лишь много дешевле, чем оценивал его собственник; наложение ареста на товар часто разоряет торговца; наложение же ареста на недвижимость не причиняет убытка ни должнику, ни обществу. Ликвидация долгов была бы сильно облегчена и ускорена, если бы закон разрешил продавать землю каждый раз, когда он теперь разрешает сажать в тюрьму должника. Большая часть старых долгов была бы при этих условиях погашена, и земля, которая должна кормить население, оказалась бы в руках лиц, чьи труды и капиталы способствовали бы тому, чтобы земля кормила. Вместо этого обстоятельства сложились так, что половина земель в Европе принадлежит людям, которые не только не располагают капиталами, необходимыми для ведения сельского хозяйства, но являются должниками на крупные суммы, которых они не могут извлечь из своих имений. Запутавшись в долгах, землевладелец беспрестанно прибегает ко всякого рода разоряющим его мерам: пытается извлечь деньги из земли, берет взаймы у арендатора, уменьшает посевную площадь, продает лес и разоряет имение, не имея возможности приложить капитал, чтобы увеличить его доходность.
Интересы общества требуют, чтобы собственность распределялась таким же образом, как она накопляется, и чтобы благодаря быстрому обращению все по очереди могли пользоваться богатством, которое все по очереди создают своим трудом. Общество преуспевает благодаря усилиям, которые затрачивает каждый член его на то, чтобы увеличить свое богатство; оно испытывает лишения с того момента, когда эта деятельность прекращается и создается вредный для общества застой ибо общие интересы требуют, чтобы оно прогрессировало.
Дело обстоит не так, как это понимают законодатели. Будучи почти всегда выходцами из состоятельных классов, они полагают, что недостаточно обеспечить богатым возможность пользоваться своими богатствами, надо еще закрепить навсегда это богатство за ними и их детьми. Они хотят, чтобы имущество, приобретенное когда-то ценой активной деятельности, непременно оставалось в руках тех, кто ничего не делает, и чтобы, с другой стороны, больше никто не мог в награду за свою энергичную деятельность добиться имущества такого же рода. Поэтому они возвели в государственный принцип утверждение, будто общественный порядок требует сохранения старинных состояний в руках старинных фамилий.
Вопрос о том, в какой мере монархия нуждается в дворянстве, а дворянство – в старинных поместьях, есть вопрос государственного уклада, а не политической экономии. Но к области политической экономии относится вопрос о влиянии, какое могло оказать на развитие агрикультуры и промышленности удовлетворение фамильного тщеславия посредством вечных субституций, майоратов, закона о первородстве, выкупа родовых имений и всех тех предосторожностей, посредством которых богачей оберегают от разорения и продажи имений. Второй вопрос, тесно связанный с предыдущим и тоже относящийся к политической экономии, это вопрос о том, в какой мере упомянутые законы достигают цели и сохраняют в целости одни и те же родовые имения во владениях одних и тех же старинных родов.
Законы монархий разрешают субституции различного характера: образование ленов, учреждение командорств в духовных и военных орденах, создание простых бенефиций на основе дарения, установление майоратов, назначение наследником второго сына или дочери. Этими способами собственник лишает своих наследников права распорядиться его состоянием; они не могут его ни отчудить, ни разделить, ни заложить, ни внести в завещание. Наоборот, закон обязывает их передавать наследство полностью через всех мужских потомков будущему представителю рода, за которым уже задолго до его рождения признано преимущественное право перед настоящим поколением. Это назначение последовательных наследников, которое англичане называют entail, испанцы majorazgo, носит в Италии на звание fedecommesso, так как настоящий держатель признается лишь наследником-душеприказчиком, который должен сохранить имущество в пользу не существующих еще поколений. Первый основатель вечной субституции сохраняет для себя часть своего имения, на которую не распространяется право фидеикоммиса или майората и которую он поровну делит между своими детьми. Его старший сын тоже может еще сохранить часть свободного имущества, которую он в качестве законного наследства оставляет младшим сыновьям и дочерям. Поскольку младшим сыновьям богатых домов удается применить свою активность и свои небольшие капиталы, которые они составили себе либо в армии или флоте, либо путем деятельности в области литературы, церкви, торговли, либо, наконец, с помощью средств, оставленных родителями на их обзаведение или по крайней мере образование, – они употребляют их на восстановление того, что было разрушено расточительностью старших братьев. Большинству из них удается составить себе состояние слишком поздно, для того чтобы они могли еще думать о женитьбе, и восстановлению разоряющегося родового имения нередко способствует наследство старого дядюшки.
Но неумолимое развитие вечной субституции ведет к неизбежному разорению третьего поколения. В третьем поколении наследник не располагает уже никакими свободными частями имущества. Два последовательных раздела наделили его дядей и теток, его братьев и сестер. Что же могло остаться для его сыновей и дочерей?
Составит ли он себе состояние сам? Но субституция как будто рассчитана не на то, чтобы помешать уменьшению состояния, а как раз на то, чтобы помешать его увеличению. Не имея права распорядиться капиталом, он не может использовать своих богатств для какого-нибудь прибыльного предприятия. Из дохода можно сделать сбережения, прибыль же дает только капитал. Субститут не может употребить фондов имения ни для торговли, ни для промышленных целей; он не может участвовать ни в каком из общественно-полезных предприятий, повышающих доходность земли, которую должен оставить своим потомкам. У него нет возможности прорыть канал, соорудить гавань, построить мост, поставить водоподъемную машину. Еще менее может он распорядиться частью своего имущества, чтобы улучшить другую, чтобы предпринять расчистку в большом масштабе, осушить болото, отвести речную воду в новое русло, заняться эксплоатацией торфяных или сланцевых залежей, руды или каких бы то ни было богатств, которые скрывает земля в своих недрах. Все, что можно сделать для страны при помощи денег, недоступно для этих вечных богачей; это первое и наиболее фатальное следствие тех пут; которые накладываются на земельную собственность. Богатство распоряжается трудом, оно создает новое богатство. Но те богатства, которые фиксируются посредством вечных субституций, становятся если не бесплодными, то во всяком случае недоступными каким нибудь улучшениям.
Лишение живущего поколения возможности свободно распорядиться своим имуществом и подчинение его воле давно умершего поколения или правам поколения, еще не родившегося, делают для него невозможным участие в работе на благо своей страны, убивают в нем интерес к земле, которая в определенном смысле становится, для него чуждой. Он теряет неотъемлемое право человека, право так же неограниченно пользоваться всеми сокровищами своей земли, как пользовались его предшественники и будут пользоваться его преемники. Это несправедливое распределение имущества влияет и на моральное состояние тех, кому закон имел в виду оказать покровительство; их духовные силы так же осуждены на бездействие, как и их неприкосновенные для них капиталы.
Старший брат в странах, где он является единственным наследником, особенно если имущество заповедное, считает, что только его младшие братья созданы для требующих деятельности доходных профессий. Свою же задачу он видит в сохранении наследия отцов. Его с ранних лет учили жить, как подобает дворянину, устраняли от всяких занятий, от всякого учения, знаний. Все это, говорили ему, нужно низшим классам, все это – пошлое, меркантильное, холопское. Ему внушали, что, пока его братья будут различными способами приобретать себе состояние, ему принадлежит честь поддерживать блеск своего рода. Имя и репутация рода становились для него предметом некоего культа. Слуги и рабочие, которые от него зависели, паразиты, которые к нему присасывались, рассказывали ему, какой роскошью поддерживали свое достоинство в молодости его отец и дед, какое уважение со стороны окружающих он от них унаследовал, о том, сколько у них было лакеев, экипажей, лошадей, охотничьих собак, как великолепны были их празднества, как изящно и со вкусом убраны были дома, как сервировался стол, как обставлена была домашняя жизнь. Наследник большого состояния не представляет себе никакой другой славы, не понимает другой чести кроме той, которая приобретается путем исключительных трат. Все же, кто пользуется его расточительностью, льстят ему, до тех пор пока он способен эту расточительность продолжать. Общество тоже закрывает глаза на серьезные вопросы, непосредственно не связанные с ростом национального богатства, и тянется к помпе, которая дает ему развлечение на сегодняшний день. Потому-то во все времена и во всех странах оно более снисходительно относится к мотовству, чем к скупости.
После смерти отца семейства старший сын, который ему наследует, обязан приготовить приданое для всех своих сестер и выплачивать пенсию своим братьям. Приданое представляет собою капитал, который надо суметь извлечь из родового имения: если отец завещал только землю и не оставил вовсе капитала, нужно или продать землю, или заложить ее, или отдать ее в качестве приданого. Но заповедная земля не может быть ни продана, ни заложена, ни передана; наследник-душеприказчик пользуется кредитом, который обеспечивает ему его доход, и делает заем без залога в расчете, что покроет его из своего дохода.
С этого момента его отношения с кредиторами запутываются до такой степени, что выпутаться нет никакой возможности. Самая роскошь его обстановки, которая должна была бы подорвать его кредит, до поры до времени способствует увеличению кредита. Он нуждается в том, чтобы кредит этот продолжался, и, обманывая себя самого, он старается обмануть своих кредиторов. Ему надо покрыть долги молодости, расходы, связанные с женитьбой и устройством своего дома, никто не отказывает ему в деньгах на слово или под простую расписку. Все торговцы стараются ему продать, рабочие – работать, слуги – служить. Они без отказа поставляют ему в кредит товары, в кредит на него работают, в кредит прислуживают ему и лишают его доверия только тогда, когда он окончательно запутается. Публика эта знает сумму его дохода, она ведет счет его долгам и убеждена, что два-четыре-шесть лет строгой экономии помогут ему покрыть свои долги. Каждый воображает, что ему будет заплачено, когда настанет эта пора бережливости. В ожидании ее каждый путем новых выражений доверия способствует тому, что пора эта все больше отсрочивается. Торговец назначает какую хочет цену на товары, которые записываются в счет, челядь и слуги сами себя оплачивают за счет запаса провизии. Они пользуются расточительностью и беспорядочностью хозяина. Потребление растет, а производительность труда падает, хозяин не может жаловаться на людей, которым не платит и которые сами имеют основание жаловаться.
Кому не известно, что такова судьба больших состояний во всей в Европе, что они редко проходят через три поколения, не попадая в руки какому-нибудь расточителю? Он бóльшую часть своей жизни борется с трудностями, хитрит с кредиторами, чтобы получить отсрочку, которой не умеет воспользоваться. Он запутывается в разного рода сделках, одна другой разорительнее, чтобы получить хоть короткую передышку. Он претерпевает все муки бедности, все страхи, заботы, все унижения, но не хочет отказаться от экипажей, призрачной роскоши, пустого блеска; которые его окружают, не доставляя никакого удовольствия. Он доживает свою жизнь, обремененный долгами, покрыть которые он не имеет никакой возможности.
Расточитель наконец умирает, и субститутивная собственность полностью переходит к другому наследнику-заместителю, который не является ответственным за заблуждения и ошибки своего отца. Именно этого и хотел основатель наследства, установивший субституцию; этого хочет законодатель, который этот институт сохраняет. Между тем все кредиторы отца разорены из-за его банкротства, их претензии в пять, десять раз превышают его доход. Это был их капитал; когда они его теряют, его теряет вместе с ними и нация. Купцы, промышленники, снабжавшие умершего, тоже терпят крах; мастеровые, слуги теряют свои сбережения, скопленные ими на старость; результаты длительной и тягостной экономии тех, кто накопляет, уничтожаются в один момент теми, кто расточает и кому институт субститутивной собственности обеспечивает привилегию банкротства. Не таким образом должны бы делиться и втягиваться в оборот крупные состояния.
Переходит ли однако субститутивная собственность полностью к наследнику-душеприказчику? Этому не следует верить. Институт субститутивной собственности является препятствием к росту богатств, а не к их уменьшению. Землевладелец, – который в течение двадцати-тридцати лет был постоянно стеснен в средствах, не мог употребить никакого капитала, никаких сбережений на улучшение земли, на расчистку, на те крупные работы, благодаря которым земля сохраняет свою стоимость. Способность производить земля получает вследствие приложения живого труда, труд же должен эту способность поддерживать; оросительные и сточные сооружения засыпаются землей, их приходится расчищать; плотины срываются, запруды портятся, избы, хлева, давильни разрушаются. Нужен новый капитал, чтобы восстановить все, а капитала этого нет. Насаждения должны беспрестанно обновляться, для того чтобы они хорошо сохранились. Необходимо сажать ежегодно одно новое оливковое дерево на сто, одно тутовое – на пятьдесят, один виноградный куст – на двадцать. Эти авансовые вложения, результатами которых не может воспользоваться ни фермер, ни половник, должен производить землевладелец. Если на протяжении нескольких лет к ряду затраты не производятся, все разрушается, и наконец наступает момент, когда имение приходит почти в запустение, когда виноград, шелковица, оливки. не компенсируют потраченного на них труда и не дают того, что могли бы дать пашня или луг. Но хлебопашество и скотоводство в свою очередь требуют достаточного количества лошадей, орудий, того сельскохозяйственного инвентаря, который расточитель растратил, скота, который он продал в момент нужды; нужны слуги и рабочие, часть которых он рассчитал, так как из-за недостатка денег урезывал вложения в свое хозяйство. В этих условиях является более выгодным отказаться от хлебопашества, превратить пашни в пастбище и предоставить его в пользование какому-нибудь крупному скотоводу. Таков путь постепенного разрушения, превращающий местности, подобные солнечной Лукке, где за четыре года снимают шесть урожаев(это не считая оливок, винограда, шелковицы, фиг, которыми покрыта местность), в обширные поля, подобные тем, которые находятся в окрестностях Рима или в Капитанате. Чертополох и бесплодный дрок с каждым днем вытесняют траву, служившую скудным кормом скоту, как эта трава в свое время заняла место роскошной растительности этих мест. В этих пустынных местах земля является субститутивной, каждая фамилия владеет одним и тем же количеством десятин, но земля эта, покинутая человеком, не представляет ни для этой семьи ни для нации прежней ценности.
Но субститутивной собственности угрожает не только возможность оказаться в руках расточительного хозяина. Родовое имение не всегда переходит от отца к старшему сыну по прямой линии. Если очередной наследник совсем не имеет детей или имеет только дочерей или побочных сыновей, он уже заранее знает, что будет вынужден оставить свое имение брату, племяннику, двоюродному брату в ущерб своей вдове и дочерям – объектам его самой нежной привязанности. У него в жизни одна цель – экономить для тех, кого он любит, и вредить тем кого заставляют ненавидеть противоречия интересов. Для того чтобы составить себе хоть небольшое состояние, хоть небольшой капитал, которым можно было бы свободно располагать, он вырубает лес, продает мебель, воздерживается от каких бы то ни было трат по поддержанию имения, которым вынужден распорядиться против своей воли. Разве не приходится часто, наблюдать это постоянное противоречие интересов между настоящим владельцем и наследником-душеприказчиком, между тем, кто должен производить все траты, и тем, кто воспользуется со временем всеми результатами, между тем, кому предстоит когда-нибудь передать свою собственность, и тем, кому предстоит ее получить и кто авансом, так сказать, начинает ее охранять? Разве не приходится видеть, как вырастает неприязнь там, где меньше всего можно было бы ее ожидать между отцом и старшим сыном? Отец неустанно старается урвать что-нибудь от запретной собственности; он радуется каждому срубленному дереву, так как может за него получить несколько экю, которые перейдут к другим его сыновьям; он противится посадке каждого дерева, каждого виноградного куста, так как для этого приходится в интересах богатого сына потратить несколько экю из тех, что предназначены для бедных сыновей. Эта зависть к одному из сыновей сочетается с любовью к остальным. Скупость и справедливость, добродетели и пороки сочетаются в нем, и их общее влияние способствует разрушению вверенной ему собственности.
Повсеместный опыт, казалось бы, должен был убедить всех законодателей в том, что институт субститутивной собственности имеет вредное действие, но родовое тщеславие или предрассудки, которые связывают с этим институтом охрану интересов аристократии, создают ему новых сторонников. Этот институт прочно держится в Шотландии. В Англии, где он возник на основании статута de donis conditionalibus (13 Edw. I, с. 1), судьи пускались на всякие хитрости, чтобы его уничтожить; правда, делали они это не столько из благородного принципа, сколько из желания, чтобы в случаях государственной измены можно было конфисковать наследство. В конце концов при Эдуарде IV, и особенно при Генрихе VIII, хитроумная процедура, известная в английском законодательстве под названием fines and recoveries, дала держателю средство аннулировать субституции. Но закон принял под свою защиту субституцию первой руки (remainder), которая, постоянно возобновляясь, приводит почти к тем же результатам. Вечные непрерывные, субституции с давних пор способствуют разорению Испании, Португалии и их колоний, они распространены и в Германии, они были восстановлены во Франции Наполеоном, который принес интересы государства в жертву желанию учредить майораты для созданного им дворянства, и укрепились во время реставрации. Наконец, большая часть восстановленных в Италии правительств вернула этому институту прежнюю силу из ненависти к теориям, которые боролись против них.
Для того чтобы субституции приводили к таким бедствиям как только что описанные, нужно стечение равных обстоятельств. В такой стране, как Англия, которая достигла высокого благосостояния, где деятельному и умелому человеку открыты все пути, где правительственные посты, армия, флот, торговля, Индия открывают широкие возможности, где влияния отца или брата достаточно, чтобы помочь устройству и продвижению молодых людей, хорошо воспитанных и с именем, но без состояния, благосостояние нации и отдельных фамилий поддерживается не при помощи субститутивной собственности, а вопреки ей. Если бы когда-нибудь пошатнулось благосостояние этой страны, если бы многочисленные банкротства разрушили ее торговлю, если бы повышение цен на все ее товары закрыло для нее иностранные рынки, если бы расстройство финансов заставило ее сократить армию и флот и реформировать все правительственные учреждения, если бы благодаря всем этим обстоятельствам младшие в роду – единственные активные люди в высшем классе страны, больше всего сейчас способствующие росту ее богатств, – осуждены были на праздность, страна очень скоро убедилась бы на собственном печальном опыте, что вечные субституции приводят к гибельным результатам и что для их упразднения надо побороть родовое тщеславие и установить равный раздел наследственного имущества. В самом деле, в каждой стране не только вечные, непрерывные субституции, но и преобладающий обычай оставлять землю старшему сыну дают ему огромное преимущество перед младшими братьями, избавляют его от необходимости искать доходного дела и осуждают его на праздность в силу богатства, между тем в интересах страны именно активизировать богатство: без богатства невозможно ничего предпринять ни в сельском хозяйстве, ни в промышленности, ни в торговле. Поэтому гораздо менее важно побуждать людей к труду, чем использовать капиталы и кредит для сельского хозяйства.
Право первородства не менее, чем субституции, неизбежно приводит к отделению денежного владения от владения земельного. Благосостояние фамилий, как и благосостояние наций, существенным образом зависит от соединения основного капитала с оборотным. Но в силу предрассудка, который связывает блеск родового имения с сохранением всей оказавшейся во владении рода земли, при каждом новом наследовании повторяется гибельный процесс отделения денег от земли. По смерти главы семьи весь оборотный капитал переходит к дочерям, младшим сыновьям, вдове, и только земля, обремененная долгами, поскольку ее можно закладывать, переходит к наследнику. С каждым днем ему становится все труднее хозяйничать на ней. Чем больше владение разрушено временем, тем труднее восстановить его без авансовых затрат, которых он не в состоянии произвести. Сколько землевладельцев вернули бы довольство, которого лишились, если бы продали одну половину родового имения, с тем чтобы на вырученную сумму привести в порядок другую. Но именно это запрещают субституция, закон или предрассудки.
Наконец, субституция лишает собственника не только деятельности и оборотного капитала, но и кредита. Это была, так сказать, проблема дурного управления – подорвать надежды, которые богатые возлагали на распоряжение чужими капиталами. Вечные, непрерывные субституции разрешили эту проблему. Землевладелец, от благосостояния которого зависит судьба шестидесяти крестьянских семей, обрабатывающих его землю, может увеличить вдвое ее стоимость, построив плотину, которая предохранила бы ее от наводнений, оросительные или осушительные сооружения или открыв своим продуктам доступ к свободному рынку при помощи внутреннего водного пути. Он может использовать благоприятное местоположение и покрыть прекрасным виноградником какой-нибудь запущенный холм, на котором росла только жидкая трава. Он может превратить обширные степи, где рас тут только терновник да вереск, в оливковые рощи, тутовые плантации, пашню, луг. Но для подобных предприятий, не менее выгодных для страны, чем для него самого, не менее прибыльных для крестьян, чем для его наследников, ему нужно было бы сорок, шестьдесят, сто тысяч экю, из которых он хочет извлечь доход. Но вечная, непрерывная субституция запрещает ему это, она не допускает никаких ипотек на своих землях; кредиторы должны помнить, что если они будут иметь неосторожность снабжать его деньгами, они потеряют с его смертью и самый капитал, который пойдет на устройство имущественных дел его наследников. В результате цель, которую ставил себе законодатель, учреждая институт вечных, непрерывных субституций и майоратов, совершенно не достигнута. Закон осудил на тунеядство всех сыновей родов, чей блеск он стремился сохранить. Старшие – вследствие суетности, младшие – по материальной беспомощности не имеют возможности заниматься каким-либо промыслом, а это единственное средство увеличить их состояние. В то же время они подвергаются всем превратностям жизни, которые так настойчиво преследуют все старое и которые в конце концов при водят к разрушению всякого богатства, если оно не воссоздается.
Опыт подтверждает эти поучительные выводы. История всех народов показывает, что, когда хотят в интересах аристократии поддержать блеск старинных родов, это достигается путем устанавливаемого законом равного раздела наследственного имущества между детьми; тогда каждый отец избегает иметь большое число сыновей; между тем, когда закон благоприятствует старшему сыну, он снимает с отца ограничения этого рода. А как бы мала ни была доля младших сыновей, если их много, неизбежно в конце концов разоряется даже самое богатое имение. Всюду, где аристократия удержалась – в Греции, в Римской республике, во Флоренции, в Венеции, в средневековых республиках итальянских, швейцарских, германских, – действовал закон о равномерном разделе между детьми. Огромные состояния сохранялись в течение столетия даже если они вложены были в торговлю, как например капитал Строцци и Медичи во Флоренции или Фуггеров в Аугсбурге. В этих семьях редко можно было встретить большое число братьев, хотя семьи эти вовсе не вымирали быстрее других.
Во всех монархиях или княжествах: в Испании, Италии, Германии или старой Франции, где широко практиковался режим майоратов и субституций, дворянское сословие впало в унизительную бедность. В каждой семье рождалось много сыновей из которых младшие осуждены были на безделие и нищету. Число их не задерживало вымирания знатных родов; обычным в этих странах было, что отец, у которого восемь детей, вовсе не имел внуков. Но, если младшие сыновья иногда и женились, потомки рода по этим боковым линиям жили в бедности и подрывали этим почтение к историческим именам, которое так стремились за ними сохранить.
Этот факт, который можно считать постоянным на протяжении всей мировой истории, объясняется тем законом, на который мы уже указывали и который мы имеем в виду развить в последней части книги, а именно, что народонаселение регулируется доходом. Теперь мы только устанавливаем, что богатые дворянские семьи не только не обнаруживают тенденции продолжать свой род без конца, но обнаруживают обратную тенденцию – вымирать (в этом можно убедиться при сравнительном рассмотрении – в разных странах из столетия в столетие дворянских родословных). Семьи эти вымирают одинаково быстро, независимо от того, имеют ли они много детей или только одно дитя. Чем больше детей, тем меньше родители торопятся их женить. В интересах этих семей и всей аристократии следует желать, чтобы они состояли из небольшого числа лиц; они никогда не превышали бы это число, если бы отцы всегда имели в виду, что родовую землю придется разделить между всеми детьми. Состояние сохраняется теми же средствами, какими создается, и, когда его хотят сделать неотчуждаемым, его разрушают. К большим имениям тянутся большие состояния; не нужно вмешательства закона, чтобы какой-нибудь пэр Франции восстановил при помощи большого приданого состояние, приличествующее его рангу, если бы когда-нибудь его пошатнула одна из тех случайностей, которым подвержена человеческая жизнь.
Быть может, найдут, что мы недостаточно полно изложили свойства земельного богатства и ход его развития, если мы обойдем полным молчанием новую теорию, развитую недавно весьма видным английским ученым. Теория эта совершенно противоположна доктрине Адама Смита и настолько далека от нашей, что мы даже не имели возможности опровергать ее в ходе изложения наших собственных взглядов. Мы имеем в виду теорию г. Д. Рикардо, изложенную им в книге «Начала политической экономии и налогового обложения», теорию, частично уже опровергнутую г. Сеем в блестящих примечаниях, которыми он снабдил французский перевод указанной работы1.
1 «Principles of political oeconomy and taxation», bу David Ricardo, esq-e, 1 vol. in 8°, 1817. Мы цитировали по переводу ради примечаний, которыми он снабжен.
Г-н Рикардо выставил положение, что между различными отраслями промышленности сохраняется полное равновесие в от ношении их прибыльности. Как только какая-нибудь отрасль по каким-либо случайны причинам становится менее доходной, чем другие, предприниматели избегают ее и, наоборот, толпой устремляются туда, где прибыль выше. Он полагает, что вследствие этого постоянного передвижения людей и капиталов прибыль по всей стране поддерживается на одном уровне. Из этого он заключает, что все фермеры получают одинаковый доход со всякой земли, так как ни один из них не пожелал бы возделывать худшую землю, если бы не получал с нее такого же дохода, как с лучшей. Равновесие это устанавливается, по его мнению, посредством платы за аренду земли. Он полагает, что те фермеры, которые обрабатывают наихудшую землю, не платят никакой ренты и что рента с более плодородных земель определяется отношением между этими более плодородными землями и худшей землей, ренту с которой он в своей скале принимает за нуль. Таким образом, если при данном количестве труда и капитала самая худшая земля дала сто мюидов хлеба, а земля лучшего качества – сто десять, сто двадцать, сто тридцать, то рента с этих лучших земель будет равна стоимости десяти, двадцати, тридцати мюидов хлеба.
Считая, что рента определяется простой разницей между производительностью участков равного качества, г. Рикардо делает из этого выводы о том, как на различных общественных классах отражаются налоги на чистый продукт, налоги на валовой продукт и налоги на товары. Эти выводы Рикардо не вытекают, по нашему мнению, из его посылок. Мы однако не будем останавливаться на его рассуждениях, как бы значительны ни были выводы из них, потому что отвергаем самую основу этих рассуждений. Заметим лишь мимоходом, что г. Рикардо, как и все английские экономисты, видит в системе аренды единственный способ эксплоатации земли, тогда как на его же родине применяются и другие способы, быть может, лучшие, чем этот. Начнем с того, что мы решительно не согласны с основной мыслью г. Рикардо, будто прибыли всегда поддерживаются на одном уровне в различных отраслях промышленности. Наоборот, мы полагаем, что, так как владелец основного капитала не имеет возможности в любой момент его реализовать и дать ему другое направление, он оставляет свой основной капитал в деле еще долго после того, как этот капитал начнет приносить много меньше дохода, чем другие капиталы. Он особенно упорно держится за старое дело еще и потому, что не хочет терять преимуществ; связанных с прочными навыками, которые он в нем приобрел, а также потому, что не способен заняться новым делом. Чем многочисленнее категория таких людей, тем серьезнее подобные препятствия. Равновесие же никогда не восстанавливается, за исключением разве тех случаев, когда какая-нибудь группа рабочих меняет профессию под влиянием отчаяния. Фермеры не могут по своему желанию сделаться ткачами, им очень трудно переменить район, и опыт показывает, что их прибыль вовсе не одинакова во всех местностях и на земле всякого качества.
Мы возражаем также против утверждения, будто фермеры обычно навязывают землевладельцу свои условия. Нам кажется, что чаще всего происходит наоборот. Количество земли, которое может быть отдано в аренду, ограничено и не может увеличиваться; количество же капиталов и рабочих рук бесконечно растет, и в обществе чаще всего бывает больше людей, желающих получить землю для обработки, чем таких, которые ее предлагают.
Не станем останавливаться на этих существенных противоречиях, которые пронизывают всю систему г. Рикардо. Мы хотим лишь возразить против его выводов, пользуясь при этом его же собственным методом рассуждения. Если население возрастает и если оно обладает доходом, на который может приобретать средства к жизни, то возникает необходимость обрабатывать пустующие земли; вместе с тем общество гарантирует собственнику возможность получать плату за предоставление этих земель в пользование. Если бы невозделанные земли и земли плохого качества не принадлежали никому и каждый мог свободно заняться обработкой их в момент, когда найдет это для себя выгодным, рассуждения г. Рикардо были бы основательны. Но хорошо известно, что во всех цивилизованных странах вся земля, и хорошего и плохого качества, возделанная и пустующая, является частной или общественной собственностью, что никто не может обрабатывать ее без разрешения собственника и что ценой этого разрешения и является арендная плата. Даже на крайнем западе Америки, в этой необъятной местности, куда беспрерывно устремляются земледельцы, землю можно получить лишь купив ее у штатов по два доллара за акр. Цена эта конечно очень низка, но ее надо рассматривать как ренту, вопреки скале, которую устанавливает г. Рикардо. Собственность на землю всегда есть нечто, наш же автор полагает, что она ничто. Он обозначает нулем низшую ступень своей скалы, хотя то, что он обозначил нулем, надо было принять по крайней мере за единицу.
Мы назвали валовым продуктом всю совокупность годовой продукции, которая распределяется между всеми, кто способствовал ее производству, а чистым продуктом – ту часть, которая остается собственнику за покрытием всех издержек производства. Чистый продукт при системе аренды образует основание для установления ренты. При всякой другой системе эксплоатации чистый продукт представляет годовую стоимость права собственности.
Но за названием чистый продукт скрываются доходы самого различного характера. Действительно, в арендной плате, получаемой собственником земли, содержатся четыре различных элемента: 1) компенсация работы земли, или величина, на которую производительные силы земли реально увеличивают стоимость продуктов, добытых трудом из ее недр, 2) цена монополии, т. е. та плата, которую приносит ему монополия, если он отказывается от пользования землей сам в интересах тех, кто хочет работать, но не имеет земли, и всех тех, кто хочет потреблять, но не находит пищи, 3) сверхстоимость, которую он получает на земле лучшего качества по сравнению с землей худшей, и, наконец, 4) доход с капиталов, которые он сам вложил в землю, чтобы придать ей стоимость и сделать ее доходной, и не может извлечь. Из этих четырех элементов чистого дохода г. Рикардо признает лишь два последних, да и то различает их не вполне отчетливо.
В политической экономии всегда следует различать – и это замечание относится ко всей книге г. Рикардо – два рода стоимости: внутреннюю (истинную) стоимость и стоимость относительную. Одна определяется производством, другая – конкуренцией. Одна, есть отношение готовой вещи к труду, который ее произвел, другая – отношение вещи к спросу со стороны тех, кто в ней нуждается. Разницу между этими двумя видами стоимости можно выяснить при установлении чистого дохода.
Внутренняя (истинная) стоимость совершенно не зависит от обмена. Земледелец, посеявший пять мешков хлеба и собравший затем двадцать пять, не имеет надобности справляться о состоянии спроса на рынке, чтобы установить, что его продукция по своей внутренней (истинной) стоимости превышает авансированное им количество семян, ибо она дает ему возможность не только возобновить работу в прежнем масштабе, но и выполнить работу еще более значительную. Труд, который он затратил, чтобы вспахать, удобрить, посеять и собрать эти пять мешков хлеба, может быть выражен еще десятью мешками. Если бы он собрал пятнадцать мешков хлеба, он бы находился в совершенно таком же положении, в каком он находился в начале предыдущего года. Следовательно, когда он собирает двадцать пять мешков, ему кроме возмещения затрат остается еще десять мешков, в которых представлен труд природы.
Так как земледельческий труд есть единственный труд, которого достаточно для жизни, то он является также и единственным трудом, который может быть оценен помимо какого бы то ни было обмена. Земля может дать одинокому человеку все, что ему нужно, чтобы жить, если только он сделает все необходимое, чтобы заставить землю давать плоды. Если он одевается в шкуры собственных овец, если он строит свою избу из собственного леса, то он имеет возможность непосредственно сравнить количество продукции, произведенное его трудом, с количеством, потребляемым во время работы, и может получить наглядное доказательство, что второе меньше первого. Он видит, что у него и для него появился некий чистый продукт, который не находится решительно ни в какой зависимости ни от конкуренции, ни от рыночного спроса, ни от стоимости того предмета, на который он будет обменен. Во всех других отраслях производства труд рабочего не может удовлетворить всех нужд его потребления. Человек, работающий в промышленности, живет не продуктом своего труда, а тем, что он получил в обмен за него. Поэтому и избыток его производства над его потреблением зависит от условий обмена. Чистый продукт всех видов промышленного труда, несмотря на содействие, которое и здесь работающий получает от природы или от науки, использующей силы природы, совсем не выявляется так ясно и определенно, как чистый продукт земледелия.
Но, после того как земледелец удовлетворил собственные. потребности, излишек его хлеба имеет стоимость лишь постольку, поскольку он его обменивает. С этих пор он заботится о том, чтобы определить относительную стоимость своего продукта, т. е. соотношение между спросом рынка и производством. Равновесие устанавливается в отношении, обратном тому, которое существует между силой покупателей и производителей, и земледелец продает оставшиеся у него десять мешков хлеба не по цене того количества дней, которое он затратил, для того чтобы этот хлеб появился на свет, а по цене того количества дней труда, которое было затрачено на производство предлагаемых ему продуктов. В известных случаях земледелец имеет возможность использовать по своему желанию силу монополий, потому что, количество обрабатываемой земли ограничено и спрос населения превышает количество продуктов земли. Тогда он повышает свои требования и продает свой хлеб по такой цене, за которую на этом же рынке соглашается отдать свой хлеб производитель, наиболее удаленный от рынка, хотя этот последний издержал на производство хлеба столько же, сколько и он, а на доставку его со своих полей на рынок издержал больше, чем он. В этом случае сила монополии оказывается направленной против отдаленного производителя. На достаточно близком расстоянии не оказалось количества покупателей; достаточного для того, чтобы он мог освободиться от своего хлеба, и он вынужден предоставить покупателям часть своего чистого продукта.
Если земля арендованная, то земледелец после торга с покупателем о цене своего хлеба вступает затем в спор с землевладельцем о цене аренды. При установлении цены аренды приходится принимать в расчет не только условия сбыта, но и количество конкурентов, которые, как и он, желают вложить свой труд и капиталы в сельское хозяйство. Арендатор диктует условия землевладельцу или, наоборот, подчиняется его условиям, смотря по тому, что больше: количество предлагаемых капиталов и свободных рук или количество земли.
Итак, чистый продукт в земледелии, или сверхстоимость сбора по отношению к возмещению затрат земледельца, есть величина положительная, абсолютная. Величина эта обогащает общество независимо от колебаний рынка. Она-то и образует реальное основание земельной ренты. Рыночная же стоимость продукта земледелия определяется двоякой или даже троякой борьбой. Смотря по обстоятельствам, она может полностью остаться в руках землевладельца, и притом подчас даже с приростом за счет монопольной цены, иногда часть ее достается арендатору или рабочему, трудами которых создан урожай, нередко, наконец, ее выгадывает потребитель. Так, в новых колониях, самых западных колониях американского континента в район Иллинойса, колонист покупает землю по два доллара за акр, что дает ренту самое большее в двадцать центов в год1. Это отнюдь не означает, что земледелие на этих плодородных землях не дает значительно больше чистой прибыли; но эта чистая прибыль распределяется между фермером-арендатором, поденщиком и хлебным торговцем из Нового Орлеана, так что первый получает гораздо большую прибыль, второй гораздо большую заработную плату, а третий гораздо дешевле покупает хлеб, так как они ведь не могут втроем ехать для заключения сделки в Нью-Йорк. Высокой платы за аренду земли, которую приходится платить в Нью-Йорке и которой не платят в Иллинойсе, совершенно достаточно, для того чтобы поглотить всю прибыль этих трех категорий лиц.
1 Цент – сотая часть доллара, равняется приблизительно французскому су.
Труд природы, творческая работа, которую она могла бы выполнить и без вмешательства человека, но которая не могла бы в этом случае быть им использована, есть сила, источник чистого продукта земли, рассматриваемого в его внутренней стоимости. Рыночный спрос, или отношение между доходом потребителей и количеством предлагаемого к продаже валового продукта, определяет стоимость чистого продукта или устанавливает его относительную цену. Право собственности, или гарантированная обществом монополия, которой пользуется каждый землевладелец против двух категорий людей: с одной стороны, против тех, кто предъявляет спрос на пищевые продукты, с другой стороны, против тех, кто предлагает свой труд для их производства, – эта монополия препятствует тому, чтобы цена аренды и цена на пищевые продукты были сведены к их минимальной стоимости.
Факторы, выдвигаемые г. Рикардо, дают себя чувствовать лишь после того, как сделали уже свое дело три фактора, указанные нами. При этом конечно перечисленные нами факторы действуют с бесконечными вариациями, находящимися в зависимости от обстоятельств. Фермер-арендатор, выбирая между двумя участками земли в одном и том же районе, действительно заплатит собственнику лучшей земли некую сверхстоимость, равную разнице между количеством продуктов, которое дает лучшая и худшая земля при одинаковом количестве труда. Для того чтобы оценить это превосходство лучшего участка, он должен принять в расчет мелиорации, которые собственник произвел на своем участке за счет своего собственного капитала, так же как и природные свойства земли. Среди этих мелиораций некоторые являются вековыми: ломбардские каналы, тосканские террасы существуют три-четыре столетия. Такого рода улучшения как бы сливаются со свойствами самой почвы.
Бывает, что чистый продукт, который дает сама природа, совершенно исчезает, между тем как чистый продукт, который собственнику обеспечивает монополия, возрастает в своей стоимости. Земля под огородами в окрестностях Парижа сдается в аренду за весьма значительную арендную плату; эта арендная плата отражает работу природы, работу, здесь очень активную. Обогащенная в результате вековых мелиораций земля дает много больше средств существования, чем нужно для того чтобы ее обработать. Но если бы эти огороды пересекла торговая улица, земля совершенно перестала бы родить, однако продавалась бы еще дороже, чем тогда, когда давала богатый урожай. Землевладелец заставит платить себе за выгодное место положение и кроме того за все то, что на земле перестает расти. Эта арендная плата с земли, которой помешали родить, хорошо знакома всем растущим городам. В Питтсбурге, Лексингтоне и даже в городах Западной Америки, которым нет еще и десяти лет, но которые очень быстро и успешно растут, земля под постройки в лучших кварталах стоит дороже, чем на самых прекрасных лондонских улицах1.
1 Feaгon, Sketches of America, р. 203.
Итак далеко не разделяя мысли Рикардо, будто рента падает всегда на потребителя и никогда на арендатора2, мы рассматривали ренту (le fermage), или, вернее, чистый продукт, как происходящий непосредственно из земли в пользу собственника; он не отнимает никакой доли ни у фермера, ни у потребителя, но мы полагаем, что в зависимости от состояния рынка бывает одно из двух: то часть ренты поступает в пользу фермера или потребителя, то собственник не только получает ее полностью, но заставляет еще кроме того платить себе за монополию; эта последняя сумма распределяется между земледельцем и потребителем неравномерно. Вообще в политической экономии следует беречься (se défier) абсолютных предположений, точно так же, как и абстракций. Каждая из сил, которые должны быть сбалансированы при каждой торговой сделке, может сама по себе претерпеть изменения независимо от сил противодействующих. Абсолютных количеств нигде нет, нет и силы, которая всегда одинакова, и всякая абстракция всегда есть заблуждение. Политическая экономия наука не простого расчета, а наука моральная. Она вводит в заблуждение, когда оперируешь голыми цифрами, и ведет к цели лишь тогда, когда приняты во внимание чувства, потребности и страсти людей.
2 Ricardo, ch. VI, р. 167 (французский перевод). [Ср. русское изд. 1935 г., стр. 63.]
Свои первые богатства, человек добыл из земли собственным трудом. Но едва он удовлетворил свои самые насущные потребности, как его желания породили новые потребности, которых он не мог удовлетворить без помощи себе подобных. Возник обмен. Предметом его стало все, что имеет стоимость, и все, что может стоимость создать. Сюда относятся взаимные услуги и труд, а также продукты труда. Обмен способствует возникновению и росту нового богатства, которое измеряется уже не потребностями того, кто его создает, а потребностями тех, с нем он может обмениваться, с кем он может торговать. Поэтому-то мы и называем такое богатство торговым, или коммерческим, богатством.
Это богатство представляется абсолютно обособленным от владения землей; оно содержит совокупность всего, что труд человека изготовил для его потребления, что способно удовлетворить все его потребности или прихоти. С того момента, когда продукты земли, какого бы рода они ни были, выходят из рук земледельца, и до того момента, когда они попадают в руки потребителя, они составляют торговое, или коммерческое, богатство. В течение этого времени некоторые из них подвергаются различным операциям, которые делают их более ценными для потребителя. Продукты, которые являются объектом труда называются сырыми материалами – сырьем, так как тот, кто пускает их в дело, забывает о своих предшественниках, уже трудившихся над ним, и считает употребляемые им продукты сырыми, необработанными. Другие продукты, продукты, вполне готовые для потребления, перевозятся туда, где они нужны потребителю, или остаются в магазинах и лавках в ожидании покупателей. Эти продукты называются товарами. Третьи продукты предназначаются для потребления в самом производстве. Их стоимость должна быть накоплена вместе со стоимостью сырых материалов, над которыми работает рабочий, и тогда их рассматривают как оборотный капитал мануфактур. Наконец, четвертые предназначены к тому, чтобы способствовать работе человека и умножить количество различных продуктов, создаваемых им. Это – основной капитал. Все эти виды продуктов составляют коммерческое богатство. Различные классы – капиталисты, фабриканты, фабричные рабочие, торговцы, мелкие лавочники, матросы, возчики, занятые изготовлением или перевозкой товаров, равно живут коммерцией.
Мы видели, что земельное богатство распределяется между теми, кто способствует его созданию, более или менее неравномерно; мы видели, что если для истинного благоденствия нации несущественно, чтобы все получали одинаковую долю продуктов земли, то существенным во всяком случае является, чтобы труд обеспечил каждому не только абсолютно необходимое, но и наслаждения жизни; мы видели, что население перестает возрастать, раньше чем оно доходит до уровня, когда приходится бороться за жалкое пропитание. Это же правило должно относиться и к коммерческому богатству. И в той и в другой области нации нужен вовсе не чистый продукт, вовсе не обогащение нескольких собственников или предпринимателей, не само по себе большое количество выполненной работы безотносительно к вознаграждению за нее, для нации важно общее довольство, общее благо, выражением которого только и является богатство. Покуда коммерческое богатство растет пропорционально потребностям, вызывающим его образование, оно является источником благополучия для всех, кто его создает; наоборот, когда его образование опережает потребности, оно, по крайней мере низшим классам, приносит бедствия и разорение. Земледелец и земельный собственник, испытывая нужду в одежде, без сожаления заплатят тому, кто их снабдит одеждой, часть продуктов своей земли, вполне достаточную, для того чтобы жить; по средством сравнения они установят, что эта часть значительно меньше той, которую им пришлось бы потребить, чтобы собственными силами выполнить эту работу. Но если суконщик и портной изготовили больше одежды, чем могут или хотят потребить земледелец или собственник земли, если разные суконщики и портные отбивают друг у друга покупателя и предлагают свои товары с уступкой, они получат лишь часть, недостаточную для прожития, и обилие коммерческого богатства явится причиной обеднения коммерсантов.
Можно считать, что нация действительно преуспевает и в области коммерции и в области земледелия, когда оборотный капитал, который она накопила, достаточен для того, чтобы привести в движение весь труд, который ей выгодно осуществить, и когда ни одно улучшение и ни один новый продукт, в которых население испытывает активную потребность и которые может хорошо оплатить, не оказываются недоступными из-за отсутствия накопленного капитала, достаточного для пропитания рабочих до момента, пока они смогут обменять продукты своего труда на доход. Этот капитал, соответствующий уже существующему доходу, который его возместит, не преминет получить за оказываемую им существенную услугу приличное вознаграждение: процент будет высоким, и коммерческая прибыль будет значительной. Эти две новые части дохода в будущем году вновь породят доход. Они дадут своим владельцам возможность жить в довольстве и благодаря быстрому потреблению будут способствовать расширенному воспроизводству.
Если капиталы по своим размерам в продолжение долгого времени оказываются ниже потребности в них, то это не может вызвать страдания в стране, так как население, которому эти капиталы должны были бы дать средства к существованию, еще не существует: это лишение лишь для тех, кто еще не родился. Вместе с тем капиталы, имеющиеся в недостаточном количестве, дают относительно большой доход. Это облегчает сбережения и поощряет к ним, указывая, в каком направлении эти сбережения использовать; это поощряет к деторождению, так как заранее обещает рост фондов, которые дадут возможность занять будущих рабочих. Таково положение в свободной Америке. Капиталы здесь уже очень значительны, но они все еще ниже потребности и спроса на них. Они позволяют производить много работы, полезной для общества, много работы, которою могло бы жить население, гораздо более многочисленное, чем теперешнее. Сожалеть можно лишь о том, что благоденствие существующего населения не разделяется населением, еще не родившимся. Это единственный минус, связанный с недостатком капиталов в Америке. В то же время существующее население получает в виде заработной платы, коммерческой прибыли, процентов на капиталы хороший доход от этих капиталов.
Но если в результате бедствия или расточительности – будь то расточительность капиталистов или расточительность правительства – уничтожается часть уже существующих капиталов, то оставшиеся в недостаточном количестве капиталы оказываются вне соответствия не только с потребностями и спросом: потребителей, что не вызвало бы особо тягостных лишений, но и с количеством рабочих, которым они должны дать средства к жизни. Рабочие эти, привыкшие к большему достатку, лишены теперь заработка, составляющего их доход, и обречены поэтому на нужду и голод.
Когда же, наоборот, размеры капиталов превышают потребности потребления, первым тяжелым последствием такого избытка является то, что, конкурируя друг с другом из-за приложения капиталов, их владельцы в конце концов довольствуются минимальной прибылью. Процент понижается, доход обладателей этой существенной части коммерческого богатства падает, и вместе с ним сокращается и их потребление.
Но это не все. Предприниматели, организуя свое производство в соответствии не с потребностями общества, которые им приходится удовлетворять, а с размерами своих капиталов, производят больше товаров, чем может быть потреблено, и, борясь за покупателя, соглашаются в конце концов на минимальную прибыль. С понижением коммерческой прибыли падают доходы лиц, живущих торговлей, а вместе с этим сокращается их потребление.
Наконец, избыток капиталов не только ведет к непомерному расширению коммерции. Соответствующее значение он имеет и в жизни рабочего населения. Производится много товаров не потому, что существует уверенность, что их можно будет продать, а потому, что есть капиталы, которые можно было надолго авансировать. Отцов семейств побуждают производить детей, обещая заработную плату, на которую нельзя рассчитывать в будущем. Вызывается к жизни новое поколение, для которого предвидится работа, хотя работы этой впоследствии может и не оказаться. Количество рабочих скоро перерастает потребности, а также и имеющиеся капиталы; заработная плата падает, и этот третий из тех классов, которым средства к жизни дает коммерция, получает меньше дохода, меньше потребляет и, значит, пользуется меньшим благополучием.
Итак, экономия, которая ведет к накоплению капиталов и которая одна только создает новые богатства, не всегда является благом; иногда она оказывается не ко времени – это в том случае, если сбережения не могут быть использованы с выгодой. Нация благоденствует лишь в том случае, если она находится в условиях, способствующих прогрессу, если она может развиваться одновременно во всех направлениях, распространяться на новой территории или делать доходными области, остававшиеся до этого времени неиспользованными, если она может обильно снабжать наличное население и подготовлять средства существования для будущего, более многочисленного, если она может хорошо оплатить всю одежду, всю мебель, все жилища, все предметы потребления, которые изготовляются для нее и сможет предъявить на все это увеличенный спрос в будущем. Если ее положение таково, она может безбоязненно накоплять капиталы. Сбережения явятся источником новых благ для грядущих поколений.
Но нация, отстающая в своем росте, должна задерживаться и в тех областях деятельности, которые способствуют этому росту. Если нация не может увеличить общей массы пищевых средств иначе как путем уменьшения доли каждого в благосостоянии или ценой чрезмерного труда, то она не должна стремиться к дальнейшему расширению сельского хозяйства и дальнейшему дроблению земли; если нация не может увеличить своего торгового населения иначе, как требуя от каждого большего количества труда за ту же плату, то она должна бояться возрастания своего индустриального населения. Если нация не может обменять всей массы своих продуктов иначе как на доход, который не растет так быстро, как масса продуктов, то она должна на ограничить свой труд; если работы, которые нация должна обслужить своими капиталами, не представляют простора для вложения больших сумм, то она должна положить предел накоплению. Нация, которая не может прогрессировать, не должна делать сбережений.
Ввиду того что в ходе развития богатства каждое следствие представляет в свою очередь и причину, нет ничего труднее, как установить, чем должно начаться и на чем должно остановиться это прогрессивное движение. Богатство коммерческое есть лишь второе по важности в экономическом строе; и богатство территориальное (territoriale-зeмeльнoe), дающее средства существования, должно возрастать первым. Весь этот многочисленный класс, живущий торговлей, должен получать часть продуктов земли лишь тогда, когда эти продукты существуют; он (этот класс) должен возрастать лишь постольку, поскольку возрастают также и эти продукты. Он завершает национальное здание, но не составляет его. И если бывает, что коммерция является единственной основой существования некоторых мелких народов, достигающих при этом высокого благосостояния и даже могущества без земледелия и почти без территории, то надо помнить, что политические деления, создающие независимые народы, не всегда совпадают с экономическими делениями, которые возникают из взаимных потребностей. Во время средневековой смуты одни только города сохранили свою независимость, тогда как деревни, от которых они зависели и которые зависели от них, оставались в рабстве; столицы отделялись тогда от своих провинций, чтобы без них образовывать республики. Казалось, что своим благосостоянием они были обязаны одной только коммерции, между тем Голландия для самой своей коммерции нуждалась в прирейнских земледельческих провинциях, ганзейские города – в провинциях, расположенных на берегах Эльбы и Везера, имперские города – в ленах центральной Германии.
Развитие нации всегда должно базироваться на росте дохода. Но мы уже указывали, что все коммерческие доходы порождаются трудом человека, тогда как земельный доход, который создается тем же трудом человека, вместе с тем порождается также работой земли. Таким образом прогресс земельного богатства, повышая доход, более непосредственно служит как бы импульсом для всех других видов прогресса, которые должны ему сопутствовать. Экономисты школы Кенэ слишком распространительно толкуют этот принцип: они не признают никаких доходов кроме того, который дает земля, и поэтому считают, что торговля, ремесла и промышленность имеют лишь одну задачу обслуживать земельного собственника. Мы не придаем земельному доходу такого исключительного значения, он не единственный вид дохода, он только обильнее, чем другие, и если бы он не возрастал одновременно с другими, очень быстро обнаружилась бы диспропорция между производством и потреблением.
Хотя при регулировании земельного богатства было допущено немало ошибок и было создано немало ложных теорий, но все же эту область можно считать весьма несложной по сравнению с областью регулирования богатства коммерческого. В первом случае цель всегда перед главами; заинтересованные знают, чего они хотят друг от друга; земледелец хочет жить продуктами своего поля, и его потребности являются первым мерилом его труда. Но кто живет коммерческим богатством, тот зависит от метафизической публики, от невидимой и неизвестной силы, потребности которой должны быть удовлетворены, вкусы предусмотрены, желания и возможности учтены; он должен угадывать потребности этой публики, о которых она не говорит, и должен угадывать их правильно, иначе при каждом просчете он рискует своим пропитанием и жизнью. Столь шаткое положение всех классов, живущих коммерческим богатством, является для законодателя уже достаточно серьезным основанием, для того чтобы в деле сохранения устойчивости государства и его благосостояния рассчитывать на них меньше, чем на классы, существующие богатством земельным.
Когда человек жил изолированно, он работал для удовлетворения собственных нужд, и его собственное потребление служило мерилом его производства. Он создавал себе запасы на год, быть может, на два, но не увеличивал их до бесконечности. Ему достаточно было воссоздавать эти запасы в такой мере, чтобы они оставались на одном уровне. Если у него еще оставалось время, он работал, чтобы доставить себе какое-нибудь удовольствие, Удовлетворить какую-нибудь прихоть. Посредством торговли общество лишь распределяет между всеми своими членами то, что изолированный человек создавал для одного себя. Каждый член общества тоже работает для того, чтобы всех обеспечить запасами на год, на два или больше; он работает затем, чтобы пополнять эти запасы, по мере того как часть их уничтожается потреблением; и, так как разделение труда и улучшение его техники дают возможность производить все больше товаров, каждый производитель, убедившись, что потребление уже покрыто, стремится создать новые вкусы, вызвать новые прихоти, чтобы иметь возможность удовлетворить их.
Когда человек работал для себя одного, он удовлетворял прихоти лишь после того, как удовлетворит свои потребности. Его доход составляло его время, оно же составляло все его средства производства. Не было оснований опасаться, что между одним и другим не окажется полного соответствия, что он будет когда-нибудь работать для удовлетворения несуществующей потребности или недооценит размеров какой-либо потребности. Когда же с появлением торговли люди стали работать не на себя, а на неизвестного потребителя, соотношения между потребностью и средствами ее удовлетворения, между трудом и доходами, между производством и потреблением стали менее определенными. Каждый работник вынужден теперь руководствоваться гаданиями, ибо в этой области даже самые опытные люди ограничиваются одними предположениями.
То знание собственных средств и потребностей, которым руководствовался изолированный человек, должно было быть заменено знанием рынка, на который работает общественный человек, знанием рыночного спроса и емкости.
Количество потребителей, их вкусы, размеры их потребления и их доходов – все это составляет рынок, на который работает каждый производитель. Каждый из этих четырех элементов может меняться независимо от трех других, и каждое из этих изменений замедляет или ускоряет сбыт.
Количество потребителей может уменьшиться, в случае если страну, в которую сбываются товары, опустошила война, – если болезни, голод или нищета увеличили смертность, если правительство, от которого зависит страна, своей политикой создало препятствия на путях общения между продавцами и покупателями, если такого же рода препятствия порождены природой, например если дороги стали хуже, опаснее и вздорожала доставка, если, наконец, появились новые производители, которые конкурируют со старыми, ибо чем больше продавцов приходится на данное количество покупателей, тем меньше покупателей приходится на каждого продавца.
Вкусы потребителей могут изменяться благодаря моде, благодаря более или менее длительному нарушению старых привычек, что способствует приобретению новых, благодаря появлению в стране новых товаров, более элегантных, удобных или дешевых, чем старые; благодаря каким-нибудь переменам в области религиозных воззрений народной массы, что может вызвать например спрос на спиртные напитки у мусульман или уничтожить спрос на сушеную рыбу в католических странах.
Потребление какого-нибудь продукта может уменьшиться независимо от количества вкусов и дохода потребителей, в случае если изменилось направление, в котором используется доход. Если страна, которой угрожает война, голод или мор, сделает военные запасы, или хлебные запасы, или запасы лечебных средств, то потребление в других областях уменьшится даже в том случае, если угрожающее бедствие не наступило.
Наконец, доход потребителей может уменьшиться без уменьшения самого количества потребителей. В этом случае, имея те же потребности, потребители не будут иметь прежних средств для их удовлетворения. Действительно, если рост дохода не соответствует росту населения, последнее не может представлять достаточный рынок. Напрасно будут производиться хлеб для голодных и одежда для нуждающихся в одежде, если им нечем заплатить: торговля нуждается не в потребностях, а в покупателях. Если уменьшается доход богачей, то падает и их потребление, это даже в том случае, если количество богачей остается неизменным. Если уменьшается принадлежащий богачам оборотный капитал, то уменьшается и потребление бедняков, хотя бы их количество оставалось неизменным; мы уже видели, что труд, составляющий доход бедняков, представляет рыночную стоимость, только когда он обменивается на оборотный капитал; в обмен на этот капитал отдается весь труд, и цена его падает, когда уменьшается капитал. Таким образом всякое злоключение в области национального богатства ведет к сужению рынка, который для производителей представляла данная страна. При этом безразлично, уменьшился ли ее капитал или ее доходы, стали ли менее платежеспособными ее богачи или бедняки.
Эти перемены в состоянии рынка трудно с точностью пред видеть, трудно принять в расчет; для каждого отдельного производителя положение тем более неясно, что он не знает количества и средств других торговцев, своих конкурентов, которые соперничают с ним на рынке. Но одно указание заменяет ему все другие – это разность между его ценой и ценой покупателя. Это отношение, смотря по тому, означает ли оно прибыль или убыток, указывает, следует ли ему уменьшить или увеличить производство в следующем году. К сожалению такого рода сравнение делается всеми производителями одновременно, все стремятся принять к руководству его результаты, и почти никто не достигает поставленной себе цели, так как никто не знает, что предпринимает конкурент.
Производитель устанавливает цену в зависимости от того, что стоит ему товар, включая сюда прибыль, которую он мог бы получить о всяком другом деле. Эта цена должна покрыть заработную плату рабочих, земельную ренту, проценты на основной капитал, употребленный в производстве, стоимость обрабатываемого сырья, перевозки и денежные авансы. Если последний покупатель покроет все эти суммы, высчитанные на основании средних ставок в стране, производство может продолжаться в прежнем масштабе. Если прибыль выше средней, производитель расширяет свое предприятие, дает занятие новой рабочей силе и новым капиталам, и, желая выгадать от этого повышения прибыли, он рано или поздно приведет ее к общему уровню. Если, наоборот, покупатель предлагает слишком низкую цену, чтобы можно было покрыть все издержки, понесенные производителем, и производитель будет пытаться сократить производство. Однако эта перемена не так легка, как первая. В политической экономии считается принципиально установленным, что производство сокращается, так же как и расширяется, пропорционально потребностям; между тем процесс этот протекает далеко не так гладко. В то время как наличие в обществе потребностей, вызывающих рост производства, приводит к увеличению общего достатка, при наличии перепроизводства страна испытывает длительные и жестокие страдания, пока произойдет сокращение производства. Не может быть никакого сравнения между добром, которое совершают, вызывая к жизни новых работников, и злом, которое заключается в том, что их затем выбрасывают из жизни.
В случае, когда производитель предлагаемой за товары ценой не может покрыть своих авансов, его рабочие очень редко бывают в состоянии найти другое занятие; они прошли длительную, иногда дорогостоящую выучку; искусность, которой они достигли, составляет часть их богатства; если бы они переменили свою профессию, богатство это потеряло бы для них всякую цену; понадобился бы новый капитал, которым они чаще всего не располагают, чтобы оплатить новое обучение. Поэтому даже тогда, когда в другой области труда существует постоянный спрос, рабочие не переходят от одного занятия к другому, а продолжают работать за более низкую плату, иногда не обеспечивающую самого необходимого. Труд становится дешевле но его количество не только не уменьшается, а иногда даже увеличивается. Рабочий, добывающий средства существования десятичасовым трудом, стремится в случае уменьшения заработка заработать необходимую для жизни сумму путем увеличения количества труда. Он начинает работать четырнадцать часов, отказывается от праздничного отдыха, от развлечений, и прежнее количество рабочих произведет много большее количество товаров.
Основному капиталу также очень трудно дать новое направление. Например фабрикант бумажных тканей построил для своей мануфактуры огромные и дорогостоящие сооружения, провел издалека воду для работы своих машин и приобрел для каждого рабочего дорогой станок. Половина, три четверти его состояния безвозвратно употреблены для фабрикации бумажных тканей. Если цена, которую ему дает за них покупатель, не возмещает его издержек и процентов на капитал, закроет ли он из-за этого свою фабрику? Конечно нет. Соглашаясь потерять половину доходов со своего капитала, он продолжает производство и обороты при помощи другой половины; если же он закроет фабрику, он лишится всего своего дохода.
Фабрикант заинтересован в продолжении своего дела, так как оно его кормит. Он не станет добровольно от него отказываться; неудачи прошлого года он склонен приписывать случайным причинам, и чем меньше он получил барыша, тем меньше настроен бросить свое дело. Производство поэтому продолжается еще долго после того, как удовлетворены потребности; оно прекращается, наконец, лишь после того, как участвовавшие в нем лишатся и капиталов и доходов, а многие и погибнут – потери эти без содрогания невозможно и перечислить. Производители откажутся от дел, и количество производителей уменьшится лишь тогда, когда часть предпринимателей обанкротится и часть рабочих погибнет от нужды.
Ни одно заблуждение не получало более широкого распространения, чем только что указанное; оно прочно держится вопреки повседневному опыту; это ошибочное положение выдвинул недавно и талантливый английский экономист г. Рикардо, который сделал из него весьма случайные выводы. Правда, частично это положение подтверждается опытом. На одной и той же фабрике предприниматель быстро переходит от производства ткани, вышедшей из моды, к производству модной ткани, от полосатого бархата к гладкому, от канифаса к пике. Одно и то же здание служит для выделки и тех и других тканей: способности и навыки хозяина и рабочих используются в новом производстве, так же как и в старом, и увеличение прибыли, которое дает появление новинки, покрывает расходы на не сколько новых машин. Но рабочие-металлисты почти все погибли бы, раньше чем смогли бы перейти на хлопчатобумажное производство. Переход предпринимателей и их оборотных капиталов менее труден, но протекает чрезвычайно медленно; переход большей части основных капиталов совершенно невозможен.
Мы сказали, что прибыль производителя каждого товара должна соответствовать той, которой он мог ожидать в каждом другом деле. Этого не следует принимать абсолютно. Каждый промышленник, учитывая шансы нового предприятия, действительно руководится этим расчетом. В каждой стране существует текущая прибыль от коммерции, как существует и обычный процент. Эта прибыль уравнивается во всех областях коммерции, где можно легко основывать новые предприятия и которые, с другой стороны, можно легко оставлять. Здесь она служит основанием для крупных спекуляций. Но вся старая коммерция, и в особенности вся промышленность, которая требует длительной выучки и крупных основных капиталов, находится вне всякого влияния этой конкуренции. Эти барыши от спекуляций могут быть в течение долгого времени гораздо, более высокими или гораздо более низкими по сравнению с выручкой, получаемой в той же стране той промышленностью, владельцы которой не имеют никакой возможности переходить от одного дела к другому. Г-н Ганиль правильно отметил, что прибыли фермеров не находятся ни в каком соответствии с прибылью от коммерции даже при условии равенства риска и личных забот, требуемых предприятием. Привычка есть моральная сила, не поддающаяся учету, и экономисты часто забывают, что они имеют дело с людьми, а не с машинами.
Значительное понижение процента на основной капитал, уменьшение предпринимательской прибыли и заработной платы рабочих ведут к удешевлению товаров; находятся новые покупатели, и оживление, вызванное самим этим бедствием, иногда некоторое время держится. События покажут, не по этой ли причине началось сейчас оживление в промышленности, о тяжелом положении которой говорили еще так недавно. Умирающий иногда проявляет в конвульсиях силу большую, чем та которой обладало здоровое тело.
С другой стороны, цена, предлагаемая покупателем, определяется конкуренцией. Покупатель интересуется не тем, чего стоит вещь, а теми условиями, на каких он мог бы приобрести другую вещь, которая может эту вещь заменить. Он или обращается к равным торговцам, предлагающим одну и ту же вещь, и покупает у того, кто ее продает всего дешевле, или соображает, чтó является для него наиболее подходящим из вещей разновидных, но могущих заменить одна другую. Каждый, соблюдая лишь свой частный интерес, стремится к одной и той же цели; все продавцы, с одной стороны, и все покупатели: с другой – действуют как бы в согласии, спрос и предложение уравновешиваются, и устанавливается средняя цена.
Цена, которой требует продавец, должна дать ему возможность воспроизвести с прибылью проданную вещь при тех же условиях и того же качества. Он поставляет к этому свои товары всюду, где устанавливаемая конкуренцией средняя цена стоит не ниже его цены. Его производство не ограничивается потреблением его соседей или соотечественников: оно соразмеряется с потребностями всех тех, где бы они ни жили, кто находит выгодным покупать его товар и для кого его цена производителя не превышает их покупательских цен. Этим собственно и определяется емкость рынка.
Мы сказали, что, когда предлагаемая покупателем цена превышает сумму, необходимую производителю для покрытия издержек и обеспечения ему соответствующей прибыли, производитель расширяет свое производство, чтобы использовать выгодное положение. Он привлекает новые капиталы, которые без труда находит, предложив более высокий процент, и создает новые кадры рабочих. Предприниматель всегда уверен, что предложением более высокой платы он привлечет необходимых ему рабочих из числа ищущих занятий сыновей мастеровых. Он хватается за все технические изобретения, которые могут увеличить его продукцию; предоставляемая ему прибыль служит для него стимулом: к значительным затратам на установку новых машин. Это – путь истинного коммерческого процветания, при этом выгадывают все. Собственная прибыль предпринимателя возрастает, капиталист, снабжающий его деньгами, получает более высокий процент, рабочий – более высокую, плату, фабрикант машин – новые заказы.
Но эта благодетельная активность явилась результатом усиленного в сравнении с предшествующим производством спроса; этот спрос предполагает наличие нового дохода, предназначенного для потребления. Благоденствие фабриканта является, значит, результатом благоденствия других: он богатеет потому, что разбогатели другие. Все равно, получился, ли этот новый доход, который обменивается на его производство, от сельского хозяйства или от ремесла, принадлежит ли он его соотечественникам или чужестранцам, образовался ли он близко или далеко, находится ли в руках богачей или бедняков, – фабриканту достаточно, чтобы обмен совершился с выгодой для него, для общественного благоденствия достаточно, чтобы, этот доход был новым и чтобы он предъявлял спрос на новый труд.
С другой стороны, производитель больше всего заинтересован в расширении рынка, так как разделение труда беспрестанно увеличивает его производительность, а рост капиталов заставляет беспрестанно искать новых областей промышленной деятельности и новых видов производства. Если он не найдет новых покупателей, бесполезным окажется увеличение капитала путем сбережений – ему не придется ни расширять предприятие, ни набирать новых рабочих, ни увеличивать производительность их труда путем усовершенствования техники. Все то, что будет им произведено на новых фабриках, при данных размерах потребления будет отнято у старых, все то, что сделают машины, отнято будет у рабочих. Рост его состояния вполне зависит от расширения сбыта.
Нет такой истины, которая была бы известна всем фабрикантам так же давно, как эта, ни одна не подтверждается так, как эта, повседневным опытом; странно поэтому, что ее упустили из виду современные писатели-экономисты. В то время как каждый торговец направляет все свое умение главным образом на попытки увеличить сбыт, в то время как вся торговая политика ставит целью увеличение национального сбыта, в то время как всякое серьезное осложнение в торговле объясняется уменьшением сбыта, – чтó следует думать о доктрине, которая видит задачу науки об обществе в том, чтобы способствовать все большему и большему увеличению числа производителей и постоянному возрастанию их активности, которая полагает, что бесконечное расширение производства расширяет бесконечно и сбыт?
Наоборот, интересы общества в области увеличения производства и коммерческого богатства должны определяться соображениями, которые не зависят от каждого частного производителя. Общество заинтересовано в том, чтобы трудом создавался новый доход; каждому же производителю достаточно, чтобы старый доход, изменив свое направление, попал в его руки, чтобы старый доход, служивший средством существования для его конкурентов, был потерян ими и оживил его собственное предприятие. Общество должно желать, чтобы труд регулировался спросом, чтобы все товары имели сбыт и чтобы не пострадал ни один производитель; каждый же отдельный производитель не руководствуется общим спросом, а соразмеряет свое производство с количеством находящихся в его распоряжении капиталов. Он сообразуется всегда со средствами производства, а не со средствами потребления. Достаточно небольшого внимания к движению коммерции, чтобы убедиться, что негоциант не ослабляет своей деятельности из-за того, что дел мало; это, наоборот, служит основанием, для того чтобы он с особенным рвением стремился захватить все дела в свои руки.
Государство не только не должно поощрять без разбора всякое производство, оно должно стремиться умерять слепое усердие, которое служит во вред согражданам и во всяком случае во вред другим людям. В первом случае это противоречит государственным интересам, во втором – интересам гуманности. От производителя совершенно не зависит ни увеличение доходов общества, ни увеличение емкости обслуживаемого им рынка. Но в его силах создать условия, необходимые для того, чтобы могло обменяться увеличенное количество продуктов. Поэтому все свои силы и всю предприимчивость он направляет исключительно на то, чтобы присвоить себе возможно большую часть путем перераспределения доходов, которые существовали уже раньше. Между коммерсантами считается предосудительным сманивать друг у друга клиентуру; но конкуренция каждого против всех не вызывает столь же определенных оценок. Коммерсант столь же озабочен тем, чтобы расширить свой сбыт за счет своих собратьев, сколь и тем, чтобы этот сбыт соответствовал росту богатств, поскольку богатства открывают ему возможность обмена товаров на новый доход.
Если фабрикант будет продавать дешевле, то он продаст больше, ибо другие продадут меньше. Поэтому усилия фабриканта направлены всегда на то, чтобы сделать какое-нибудь сбережение на труде или на сырых материалах, которое дало бы ему возможность продавать дешевле его товарищей. Так как материалы сами представляют из себя продукт прошлого труда, то его сбережение сводится всегда, в конце концов, к употреблению меньшего количества труда на производство того же продукта. Сколько бы труда ни понадобилось, чтобы соорудить новую фабрику, чтобы изготовить новые машины, чтобы привести в действие воду, ветер, огонь, пар, – предприниматель тратится на эти чрезвычайные работы только из уверенности, что благодаря им значительно уменьшится необходимое количество обычного труда и что в будущем, по распространенному в промышленности выражению, ребенок сможет делать то, что раньше делали десять взрослых.
Правда, отдельный фабрикант старается не сокращать количества рабочих, а увеличивать производство. Допустим, что это ему удастся, что он перебьет покупателей у своих конкурентов, понизив цену товара. Каков же будет «национальный результат» этого?
Другие фабриканты введут у себя его приемы производства. Тогда тем или другим из них придется, разумеется, отпустить часть рабочих, соответственно тому, насколько новая машина усиливает производительную силу труда. Если потребление осталось неизменным, и если то же количество труда исполняется числом рук вдесятеро меньшим, то девять десятых доходов этой части рабочего класса будут у него отняты, и его потребление во всех видах уменьшится на столько же. Старые ремесла погибнут, и вместе с ними пропадет та часть доходов с основного капитала, которая порождалась их стоимостью. Прибыль от коммерции будет установлена конкуренцией точно на том же уровне, на каком она находилась прежде. В конце концов выгадают только одни потребители, так как они получат легкий барыш при покупке продуктов. Но этот барыш совершенно не будет пропорционален тому уменьшению количества труда, которое его обусловило. Первый фабрикант, сэкономив даже только 5% от замены рабочих машинами, заставил тем самым всех своих собратьев сделать то же и уволить, как и он, три четверти, а то и девять десятых своих рабочих. Результатом изобретения – если нация не имеет внешней торговли и если потребление остается неизменным – будет, следовательно, потеря для всех, уменьшение национального дохода, которое в следующем году поведет к уменьшению общего потребления.
В самом деле, если бы инициатор какого-нибудь технического нововведения был уверен, что его собратья тотчас же по следуют его примеру, он вероятно не воспользовался бы им, разве только нужды потребления намного превысили бы производство. Он стремится сохранить втайне это нововведение, и если бы это ему удалось, он воспользовался бы один тем, что составляло раньше богатство всех. Его собратья принуждены были бы сделать такую же скидку на свои товары, некоторое время продавали бы свои товары с убытком и отказались бы от своих старых машин и предприятий вероятно только в том случае, если бы им угрожало банкротство. Они перестали бы получать свои прежние доходы; самый оборотный капитал был бы потерян для производства, рабочие были бы уволены и потеряли бы заработок. Инициатор нововведения со своей стороны овладел бы всей данной отраслью торговли; он стал бы получать один всю ту часть дохода, которую прежние фабриканты делили между собой, за исключением впрочем того, что он уступает потребителям в форме снижения цен.
И в том и в другом случае технические нововведения до сих пор причиняли крупные убытки нации, вызывали сильное уменьшение дохода и следовательно потребления. И это так и должно было быть: труд сам по себе составляет важную часть дохода, и потому нельзя уменьшать спрос на труд без того, чтобы не сделать нацию более бедной. Поэтому-то выгода, ожидаемая от изобретения новых способов производства, относится почти всегда на счет иностранной торговли.
Если политические условия приучают ограничивать чувство общественного долга кругом соотечественников, то соперничество между иностранными конкурентами проявляется более открыто. Они стремятся друг друга вытеснить с рынков, на которых конкурируют, путем понижения цены на свои товары, и, когда в какой-нибудь стране вводятся новые приемы крупного производства, дающие большую экономию, круг иностранных потребителей начинает почти безгранично увеличиваться. Чулочные фабриканты в Англии до появления чулочной машины знали только английского потребителя; после же появления машины и до, тех пор, пока она не получила распространения вне острова, потребителем английской продукции стал весь континент. Все бедствия пришлись на долю континентальных производителей, вся выгода – на долю англичан. Количество их рабочих не упало, а возросло, заработная плата их поднялась, предпринимательская прибыль тоже; казалось, что изобретение машин имело результатом всеобщее довольство, так как пострадавшими были иностранцы, которые жили далеко, а все, кого оно обогатило, жили на глазах изобретателя.
Каждое усовершенствование в области промышленности, если оно не вызвано новым спросом и не сопровождается расширением потребления, всегда приводит к тем же результатам. Оно губит отделенного большим расстоянием старого производителя, гибель которого не видна и даже не известна, оно обогащает новых производителей, которые, не зная своих жертв, оценивают каждое изобретение как благодеяние для всего человечества.
Но, если сделать такого рода экономию на рабочей силе и расширить таким путем свой сбыт удалось в стране лишь одному фабриканту и если при этом закон гарантирует ему исключительное право пользования изобретением, весь убыток терпят его сограждане-фабриканты, с которыми он успешно конкурирует. Раньше они делили с ним иностранный рынок, теперь же на рынке царит он один, а свои барыши он делит с иностранными потребителями, которым продает товар по более низким ценам. В эпоху, когда общение между странами не представляет трудностей, когда всякого рода знания применяются ко всем родам производства, изобретения перенимаются быстро, и ни одна страна не может долго сохранять свои преимущества, которыми обязана какой-нибудь производственной тайне. Таким образом рынок, временно расширившись в результате понижения цен, быстро суживается. Если всеобщее потребление не увеличивается, производство также не может расширяться. Из этого следует, что поощрение изобретений путем предоставления исключительных прав изобретателю нецелесообразный метод поощрения. Иностранцы откроют секрет раньше, чем истечет срок привилегии, и нация, которая поощряет изобретение за свой счет, добровольно обрекая себя на жертву, никогда не воспользуется его плодами.
Менее строго без сомнения приходится относиться к производителю, получившему благодаря какому-нибудь техническому изобретению возможность обслуживать своих сограждан, которых раньше обслуживали иностранцы. Эффект тот же. Он лишает заработка отдаленных рабочих, чтобы вблизи себя вызвать к жизни и деятельности новых работников. Но это неизбежное следствие успехов цивилизации. Отдаленные производители, основывавшие свое существование на иностранном рынке, который технические усовершенствования должны были для них закрыть, поставили себя в заведомо шаткое положение, обрекающее их на неминуемые бедствия. Государство должно приветствовать образование новой группы граждан, которым, их труд доставляет достаточный доход, а гуманные люди не могут порицать этот новый труд, но не могут и не скорбеть о том, что конкуренция между производителями всегда приносит страдание кому-нибудь из их среды.
Следует ли из этого, что каждое новое изобретение, благодаря которому сберегается рабочая сила, представляет собою нечто пагубное для какой-нибудь части человечества? Конечно нет: общество прогрессирует только благодаря этим изобретениям; благодаря им же человек может добывать своим трудом все потребное для жизни, а затем обеспечивать себе и удовольствия; благодаря этим изобретениям труда одной части населения достаточно, чтобы создать роскошь для всего общества, и, удовлетворяя широчайшие нужды потребления, труд этот способствует в то же время накоплению величайших богатств. Всякое техническое изобретение, увеличивающее производительность труда, полезно, начиная с сохи и кончая паровой машиной, но с пользой оно может быть применено только при соответствии производства размерам потребления. Если потребители нуждаются в увеличении количества продуктов, изобретение полезно, так как предоставляет это большее количество при прежней затрате труда; если потребители не нуждаются в большем количестве продуктов, изобретение все-таки полезно, поскольку может обеспечить производителям больше отдыха. Если рабочий, делающий в два часа то, что он раньше делал в двенадцать, не становится от этого богаче и не пользуется бóльшим досугом, а, наоборот, производит в шесть раз больше работы, ем есть на нее спрос, – в этом виноват не прогресс в механике, а общественный строй.
Общество страдает не оттого, что увеличились его производительные силы, но оно может испытывать страдания оттого, что сделает из них плохое употребление, оттого, что будет производить продукты, которые некуда будет девать. Труд, необходимость которого определяется возрастанием спроса, полезен для общества, но труд, цель которого сделать ненужным труд другого, такой труд чаще всего представляет опасность и жестокость. Когда потребление ограничено и не может быть расширено, когда рабочих в предприятиях уже слишком много, когда при напряжении всех своих сил они получают все же недостаточную плату, применение новой машины, вытесняющей некоторое количество рабочих, является бедствием; фабрикант применяет ее не для того, чтобы облегчить труд своих рабочих, а для того, чтобы уничтожить рабочих своего конкурента.
Если бы отдаленные провинции Западной Америки захотели ввести в мировой товарооборот свои бесчисленные продукты, нигде не нашлось бы ни достаточного количества рабочих, чтобы собрать все эти продукты, ни достаточного количества моряков, чтобы перевезти все собранное. Ни одно изобретение не было полезнее, чем пароходы, которые, несясь по огромнейшим рекам Америки, открывают отдаленным плантаторам такой путь сообщения, который очень долго был для них недоступен. Несколько машин стали делать работу тысячи людей, но, несмотря на то что эти машины вытеснили стольких рабочих, благодаря им тысячи рабочих получили работу, которая при отсутствии этих машин не могла бы быть сделана. Оценивать применение науки в области труда можно именно по таким результатам; оно очень полезно в стране, где не хватает рабочих рук и где приходится прибегать к тысячам способов заменять рабочих, которые не родятся достаточно быстро.
Мы видели, что с появлением каждого нового способа производства, сберегающего труд, удешевляется цена продукта. Эту именно цель и ставит себе фабрикант, и благодаря этому удешевлению он расширяет свой сбыт. Это удешевление имеет результатом не только некоторую экономию для потребления, но и некоторое увеличение, иногда значительное, совокупного потребления. Покупатель предназначил некоторую часть своего дохода на некоторую часть своих расходов; если этот доход не увеличился и не уменьшился, он вероятно предназначит ту же часть на приобретение тех же предметов; но при падении цен он получит на эту сумму или большее количество предметов, или предметы лучшего качества. На те же деньги покупатель сможет купить или большее количество платья, или лучшие платья; и в одном и в другом случае прибавится что-то и его удовольствиям, хотя и не увеличилось его богатство. Но кроме того дешевизна привлечет вероятно некоторое новое количество покупателей стремящихся приобрести вещи, которые теперь стали для них доступными и о которых раньше, когда вещи эти были дороже, они не могли и мечтать. Они стараются увеличить для этого свой доход путем ли расширения своей деятельности или путем сбережений. Таким образом многие предметы, считавшиеся раньше роскошью, стали постепенно доступны тем классам, которые были их лишены. Застекленные окна, которые прежде встречались только во дворцах, сейчас можно видеть в последней лачуге. Продавец, понижая фабричную цену, косвенно способствует увеличению количества покупателей или суммы покупок. Случается даже, что он содействует появлению нового дохода; желание приобрести предлагаемый им товар побуждает покупателя работать с удвоенной энергией. Впрочем, вообще говоря, у бедняка не хватает не желания зарабатывать, а возможностей зарабатывать, и если благодаря усиленной бережливости он сможет приобрести данный товар, он лишает какого-нибудь одного производителя того, что отдал другому.
Поэтому является софизмом положение, которое так часто торжественно выдвигается, будто, уменьшая издержки производства, можно сделать тот или иной товар доступным для бедных классов и что таким образом повышается потребление. Конечно увеличивается потребление того или иного предмета, но не совокупное потребление, не сумма денег, выплачиваемая производителям. Семья, доход которой равняется тысяче франков или которая не зарабатывает больше тысячи франков, не может истратить больше тысячи франков на свои покупки независимо от того, дает ли ей возможность понижение цен на стекло или на чулки застеклить свои окна или надеть чулки. Как бы ни упали в цене продукты промышленности, нация, насчитывающая миллион таких семей, не будет расходовать на свое совокупное потребление больше миллиарда, если не повысится ее доход.
Продавец может увеличить свой сбыт и независимо от технических изобретений, если удовольствуется меньшим барышом. Наиболее активный, предприимчивый, бережливый может таким путем отбить клиентов у своих соперников и, как выражаются деловые люди, испортить им коммерцию. Евреев, которые не позволяют себе почти никакой роскоши и почти никаких наслаждений, другие торговцы, особенно в Польше, обвиняют в том, что из-за этой их крайней бережливости совершенно невозможно с ними конкурировать. Торговец, удовлетворяющийся низкою прибылью, бесспорно выгадывает, так как он помножает эту низкую прибыль на гораздо более значительный капитал и притом вытесняет капитал своих конкурентов. Трудно лишь решить, выгадывает ли что-нибудь нация, и не теряет ли она даже от этой экономии. Потребитель выигрывает при всяком понижении торговой прибыли; впрочем те новые возможности удовлетворения потребностей, которые ему при этом выпадают, придают только большую приятность расходованию дохода, но не увеличивают самого дохода. Он может разрешить себе несколько более элегантную одежду или меблировку, но так как удовольствие, доставляемое элегантностью, чаще всего вытекает из ее необычности, то человек перестает замечать прогресс в своем положении, если он разделяет этот прогресс со всеми подобными себе, и вынужденное употребление, скажем, более тонкого полотна вместо более грубого, которое он употреблял раньше, не доставляет ему нового удовольствия. Наоборот, например варшавские купцы, которых конкуренция евреев-разносчиков заставляет закрывать лавки, теряют свой доход, и это обстоятельство представляет реальное уменьшение дохода, который мог бы стимулировать новое потребление.
Продавец не имеет такого средства расширить свой сбыт, которое не отзывалось бы на его собратьях: он оспаривает у них данное количество дохода, которое должно возместить его капитал, и, если ему удается заполучить больше дохода для себя, он оставляет меньше для других. Увеличение этого дохода от него не зависит, но, каждый раз когда такое увеличение происходит, он от этого выгадывает и сам становится одним из агентов, при помощи которых распространяется общее благосостояние. Но, как мы уже повторяли много раз, национальный доход составляется из доли богатых, т. е: из прибыли, порожденной всеми основными и оборотными капиталами, и из доли бедных, т. е. из цены их труда, обмененного на оборотный капитал. Все потребление, которое не обменено на доход, представляет собою потерю для страны; потребление, которое обменено на новый доход, представляет новый источник благосостояния.
Новый доход для страны порождается всем капиталом, основным или оборотным, вновь созданным из сбережений и помещенным соответствующим образом для создания нового производства, на которое есть спрос.
Новый доход порождается также всем новым трудом, который приводится в действие оборотным капиталом в соответствии со спросом; этот труд, будучи полностью оплачен, вызывает к жизни или занимает рабочих, которых не было раньше или которые оставались без дела.
Следовательно каждый новый оборотный капитал, находящий соответствующее применение или создающий производство, потребление которого обеспечено без ущерба для всякого другого потребления, доставляет обществу двоякого рода доход. Богачи получают добавочный доход благодаря обороту этого увеличенного капитала, бедняки получают доход от добавочного труда, примененного и оплаченного эти капиталом. Оба эти вида дохода обмениваются на новое потребление и в той же мере увеличивают сбыт продавцов.
Но доход, который только меняет владельца, не является новым доходом. Торговец, который увеличивает свой доход за счет того, что теряют его конкуренты, не делает нацию богаче. Фабрикант, увеличивающий свой доход за счет урезки заработной платы рабочих, ничего не прибавляет к национальному доходу. Точно так же чиновник, получающий свое жалованье из того, что берется у плательщиков налогов, не создает нового богатства. Потребление каждого из этих лиц увеличивает конечно сбыт товаров и вызывает некоторое новое производство, но потребление это только замещает потребление других граждан, доход которых перешел в руки этих лиц.
Точно так же, как для блага граждан небезразлично, будет ли довольство и потребление всех приближаться к равенству или небольшое меньшинство будет иметь во всем избыток, а масса будет сведена к строго необходимому, точно так же эти два вида распределения дохода небезразличны и для развития торгового богатства. Равенство потребления должно всегда вести в результате к расширению рынка производителей, неравенство – к сокращению рынка. Один и тот же доход получает соответствующее употребление и у богатого и у бедного, но тратится он различным образом. Первый возмещает гораздо больше капитала и гораздо меньше труда, чем второй, он меньше благоприятствует увеличению населения и следовательно воспроизводству богатства.
Возможно, что с заменой мелкого земледелия крупным в землю вложено больше капиталов, что между всей массой земледельцев распределено больше богатства, чем прежде. Но для нации потребление одной семьи богатых фермеров плюс 50 семей нищих поденщиков не равносильно потреблению 50-ти семей крестьян, из которых ни одна не богата, но зато ни одна не лишена умеренного, приличного довольства. Точно так же и в городах потребление фабриканта-миллионера, который занимает в своем предприятии тысячу рабочих, имеющих лишь самое необходимое, не равносильно с точки зрения интересов нации потреблению сотни фабрикантов, гораздо менее богатых, но занимающих каждый по десяти гораздо менее бедных рабочих.
Правда, сто тысяч ливров дохода, принадлежат ли они одному лицу или сотне, всегда равно предназначены для потребления, но потребление это носит неодинаковый характер. Очень богатый человек не может употреблять для собственных надобностей бесконечно больше предметов, чем бедный, но он потребляет бесконечно более дорогие предметы. Он требует более совершенной работы, более ценных материалов, привезенных при этом издалека. Это он особенно поощряет отдельных рабочих, которые производят некоторые предметы с необыкновенным искусством. Это он платит им чрезмерную заработную плату. Это главным образом он же оплачивает работников, которых мы назвали непроизводительными, потому что они доставляют лишь преходящие наслаждения, которые не могут накопляться и составить часть народного богатства.
Сто состоятельных семей питались бы лучшим хлебом и лучшим мясом, пили бы лучшее вино или пиво и поощряли бы таким образом национальную агрикультуру. Они одевались бы в лучшие ткани, выделанные внутри страны, их роскошь выражалась бы в том, что они имели бы несколько платьев и достаточный запас белья и тем значительно способствовали бы развитию национальной промышленности.
Если бы тот же доход распределялся между девяносто девятью весьма бедными семьями и одной весьма состоятельной, стимулирование промышленности, производимое ими, оказалось бы значительно слабее. Бедные питались бы картофелем и молочными продуктами и следовательно потребляли бы плоды земли с участка вдесятеро меньшего; они одевались бы в более дешевые ткани, производство которых требует меньше труда, и у них было бы гораздо меньше запасов одежды; стало быть они загрузили бы национальные мануфактуры на гораздо, меньшее время, чем первые.
Для того чтобы не было перерыва в производстве и связанных с ним общественных бедствий, необходимо, чтобы одна богатая семья, располагающая всем тем доходом, который раньше распределялся между ста семействами, потребляла все количество продуктов промышленности и земледелия, которых не могут потребить остальные девяносто девять. Конечно в этой семье может быть некоторое количество слуг, которые помогут ей в потреблении продуктов земли, но все же затраты на пропитание этой семьи скорее окажут поддержку сельскому хозяйству отдаленных стран, чем помогут сельскому хозяйству данной страны. Семья эта будет выписывать для себя вина из известных виноградников Франции, Испании, Венгрии и Африки, ликеры с островов, пряности из Индии. Вместо того чтобы дать использование земле, продуктов которой уже не могут потреблять девяносто девять других семей, эта богатая семья выделит из нее только одну частицу, на которой проявят все свое искусство опытные садовники. Для продуктов же остальной земли придется искать новых потребителей. То же самое и в отношении одежды и мебели. Богатая семья не может потребить все те ткани, которых не смогли приобрести остальные девяносто девять семей; она выпишет себе ковры из Персии и Турции, шали из Кашемира, муслин из Индии; она воспользуется услугами вышивальщиц и модисток; она щедро оплатит искусность и хороший вкус отдельного рабочего, но девять десятых рабочих национальных мануфактур, которые перестали работать на нужды зажиточных семей, останутся без работы.
Заслуживает внимания, что если: результатом увеличения капиталов является концентрация труда в крупнейших мануфактурах, то результатом крупных богатств является почти абсолютное выпадение продуктов этих крупных мануфактур из потребления богачей. Каждый раз как предмет, производившийся раньше искусным рабочим, превращается в результат работы слепого механизма, он теряет что-нибудь из своего совершенства и проигрывает с точки зрения моды; тюль, может быть, годится для людей со средним достатком, но богачам он не может заменить кружев. Так же обстоит дело со всеми продуктами машин.
Итак, вследствие концентрации имуществ у небольшого числа собственников, внутренний рынок все более и более сокращается, и промышленности все более и более приходится искать сбыта на внешних рынках, где ей угрожают великие сотрясения.
Все страны, где производство превышает потребление, устремляют свои взоры на этот внешний рынок, и так как границы его неведомы, то емкость его кажется безграничной. Между тем с усовершенствованием водных путей, с открытием новых дорог, с укреплением безопасности становилось ясно, что мировой рынок так же ограничен, как и рынок каждой страны. Обнаружилось, что уверенность всех производителей в том, будто они всегда смогут продавать свои товары иностранцам, привела повсюду к превышению спроса производством, и что значительные скидки, которые делают производители одной страны потребителям другой, являются в то же время смертным приговором для производителей этой другой страны. Сопротивление в этой торговой войне было неистовым и необузданным, но почти всегда было популярно среди населения, несмотря на то что на первый взгляд сопротивление это находится в противоречии с интересами потребителей, составляющих все население страны.
Итак, то, что в начале главы мы сказали о внутреннем рынке, т. е. что он не может расширяться иначе как при расширении национального благосостояния и увеличении национального дохода, верно и применительно к мировому рынку в том случае, если нация предназначает свои продукты для иностранцев и намерена вести мировую торговлю; мировой сбыт может расширяться только в результате всеобщего благосостояния. Когда у людей появляются новые доходы, они могут удовлетворять новые потребности и покупать то, что мы захотим им продать.
Итак, рынок может расшириться (таково мнение и наиболее благородных государственных деятелей) путем прогресса цивилизации, роста довольства, безопасности и благополучия среди варварских наций. Во всех частях Европы промышленность и производство переросли в настоящий момент потребности. Но, если бы ложная политика постоянно не задерживала роста цивилизации у ее соседей, если бы Египет был оставлен в руках народа, который нуждается в продуктах европейской промышленности, если бы Греция и Малая Азия были освобождены от гнета, под которым они стонут, если бы победы, одержанные над берберийцами, были использованы в том направлении, чтобы восстановить на африканском побережье общественную жизнь, если бы Испания не жила под игом деспотизма, который истребляет и разоряет ее население, если бы индепенденты испанской Америки пользовались такого рода покровительством, что смогли бы использовать все преимущества, предоставляемые им природой, если бы индусы, европейские подданные, смешались с европейцами, если бы франков поощряли к поселению среди индусов, а не изгоняли оттуда, – потребление во всех этих странах поднялось бы достаточно быстро, для того чтобы избыточная рабочая сила, которой Европа не может в настоящий момент использовать, могла найти себе применение и чтобы таким образом был положен предел бедствиям неимущего населения.
При просмотре торговых донесений, газет, сообщений путешественников повсюду можно найти доказательства чрезмерного изобилия продуктов, которое превышает потребление, сообщения о производстве, соразмеряющемся не со спросом, а с капиталами, которые хотят вложить в промышленность, рассказы о том, как торговцы толпами устремляются на каждый новый рынок и как они терпят разорительные убытки в каждом предприятии, от которого ждали прибыли. Мы видели, что товары разного рода, особенно товары Англии, этой мощной промышленной страны, переполнили рынки Италии в таком несоответствии со спросом, что, для того чтобы хоть частично вернуть свои фонды, торговцы были вынуждены продавать товары не только без прибыли, но и с убытком в четверть или треть цены. После того как Италия отразила этот торговый поток, он устремился в Германию, Россию, Бразилию и вскоре встретил там, те же затруднения.
В последних1 номерах газет мы нашли сообщения о такого же рода убытках в новых странах. В августе 1818 г. на мысе Доброй Надежды раздавались жалобы, что все магазины полны европейских товаров, которые предлагались по более низкой цене, чем в Европе, и которые невозможно было продать. В июне подобные же жалобы можно было слышать в Калькутте. Там можно было наблюдать странное явление. Англия посылала в Индию бумажную ткань; ей стало быть удавалось производить ее дешевле, чем могли произвести полуголые обитатели Индостана, удавалось благодаря тому, что она поставила своих рабочих в еще более тяжелые условия; но это странное положение длилось недолго – в настоящий момент английские продукты в Индии дешевле, чем даже в Англии. Из Новой Голландии, куда европейские товары были посланы в слишком большом количестве, их пришлось в мае отправить обратно. Буэнос-Айрес, Колумбия, Мексика, Чили тоже уже завалены товарами. Еще более разительное зрелище рисует г. Фирон, совершивший весной 1818 г. путешествие по Соединенным штатам. От края до края этого обширного, столь процветающего континента нет ни одного города, ни одного местечка, где количество предлагаемых товаров не было бы бесконечно больше средств покупателей, и это несмотря на то, что торговцы стараются их соблазнить долгосрочным кредитом и всякого рода льготами при уплате, которую предоставляется производить в рассрочку и различными продуктами. Нет явления более распространенного и многообразного, чем диспропорция между средствами потребления и средствами производства, чем невозможность для производителей устраниться от предприятия, когда оно находится в упадке; ряды их редеют несомненно только в связи с банкротствами. Как могло случиться, что ученые не хотели видеть того, что повсюду бросается в глаза простому смертному?
1 Последних относительно первого издания этой книги – 1819 г.
Заблуждение, в которое они впали, в целом происходит из ложного взгляда, будто годовое производство – это то же, что доход. Г-н Рикардо повторяет это за г. Сеем и подтверждает со своей стороны. «Г-н Сей уже очень удовлетворительно показал, – говорит он, – что нет такой суммы капитала, которая не могла бы найти себе употребления в стране, потому что спрос ограничивается только производством. Каждый человек производит для продажи или для потребления, и он продает только с целью купить какой-нибудь другой товар, который мог бы быть ему непосредственно полезен или мог бы способствовать дальнейшему производству. Таким образом всякий производитель необходимо становится или потребителем собственных произведений, или покупателем и потребителем товаров какого нибудь другого производителя»1.
1 Кicardo, ch. XXI, trad., t. II, р. 105. [См. Рикардо, Начала политической экономии и податного обложения.]Исходя из этого принципа, становится абсолютно невозможным понять или объяснить факт загромождения рынков, наиболее доказанный из всех фактов истории торговли. С помощью этого принципа невозможно также выпутаться из тех противоречий в вопросе о смысле слов «стоимость» и «богатство», в которых взаимно обвиняют друг друга гг. Рикардо и Сей. Невозможно объяснить, как могут падать прибыль на капитал и заработная плата, в то время как производство растет. Смешение годового дохода с годовым производством вносит в науку очень большую путаницу; наоборот, как только мы их разграничим, все разъясняется, все факты согласуются с теорией. Важно отметить, что Адам Смит избежал этих ошибок, в которые впали его ученики, и именно поэтому вся цитированная нами глава из Рикардо полна нападок на Смита.
Семь лет прошло со времени первого издания этой книги, и пертурбации, которые произошли за этот промежуток времени в области коммерции, по-моему все более подтверждали, что у богатых наций производство нередко определяется не потребностями, а изобилием капиталов и что тогда, быстро опережая потребление, производство порождает жестокие бедствия.
Кризис, сокрушивший английскую торговлю в 1819 г., утих, и на восстановившееся благополучие мануфактур неоднократно указывали как на доказательство того, что я ошибался. Я мог бы ответить, что столь свободная промышленная, просвещенная страна, как Англия, почти всегда находит силы оправиться от потрясений; в 1819 г. погибли огромные капиталы и разорилось множество людей, но с наступлением покоя возросли богатства в других частях света, и новый, очень значительный, доход, будучи обменен иностранцами на английские товары, внес оживление в ее промышленность. Но более сильное влияние имело другое обстоятельство. На нем стоит остановиться.
Обширный рынок, который представляет для промышленности испанская Америка, может, казалось мне, значительно облегчить положение английских мануфактур. Английское правительство думало так же, и в течение семи лет, прошедших со времени торгового кризиса 1818 г., им была развита чрезвычайная активность с целью проложить путь английской торговле в самые отдаленные части Мексики, Колумбии, Бразилии, Рио-дела-Платы, Чили и Перу. До того как правительство решилось признать эти новые государства, оно покровительствовало английской торговле в этих местах при помощи частых остановок линейных кораблей, команды которых выполняли больше дипломатические функции, чем военные. Позднее Англия, игнорируя ропот Священного союза1, признала новые республики в момент, когда вся Европа, наоборот, замышляла уничтожить их. Но как бы обширен ни был рынок, который представляла свободная Америка, он не мог бы поглотить всех товаров, произведенных Англией сверх нужд потребления, если бы займы новых республик сразу не повысили неизмеримо их возможностей покупать английские товары. Каждое государство Америки делало у Англии заем на сумму, достаточную, для того чтобы привести в действие правительственный аппарат, и, хотя это был капитал, его тратили за год непосредственно как доход, т. е. употребляли целиком на покупку английских товаров за общественный счет или на оплату тех товаров, которые были отправлены в адрес частных лиц. В то же время образовались многочисленные компании с огромными капиталами в целях эксплоатации всех американских рудников. Но все истраченные ими деньги почерпнуты из доходов самой Англии для уплаты либо за машины, которые они непосредственно использовали, либо за товары, отправленные в те места, где должны были происходить работы. Покуда велась эта необычная торговля, при которой англичане лишь просили американцев согласиться покупать на английские деньги английские товары и потреблять их из любви к Англии, состояние английских мануфактур казалось блестящим. Не только английский доход, но и английский капитал были употреблены на активизацию потребления: англичане, покупая и оплачивая сами свои собственные товары, которые они посылали в Америку, сохраняли для самих себя удовольствие пользоваться ими. Никогда английские фабрики не имели больше заказов, как в период этих спекуляций 1825 г., которые вызвали такое изумление во всем мире. Но когда капиталы были истрачены и наступил момент уплаты, туман рассеялся, иллюзия исчезла, и положение оказалось более бедственным, чем в 1818 г. В самом деле, производство безмерно расширилось, промышленное население не переставало расти, а из промышленности были извлечены огромные капиталы, которые были употреблены на рискованные спекуляции и которые во всяком случае вернутся не скоро; иностранные же покупатели, которые в год или два съели эти огромные капиталы, опять впали в прежнюю бедность, вынуждающую их к экономии, и при этом оказались вдобавок обремененными еще и огромным долгом.
1 [Священный союз – политическое соглашение, заключенное 26 мая 1815 г. в Париже, после победы над Наполеоном, русским царем Александром I, австрийским императором Францем I и прусским королем Фридрихом Вильгельмом III. Имел целью поддержание внутреннего порядка в Европе и сохранение существующего строя. Содействовал подавлению революционного движения в ряде стран.]
Итак, наступил более тяжелый кризис, чем когда-либо, мануфактуры не имеют заказов; совсем нет сбыта; фонды заработной платы недостаточны, для того чтобы покрыть все предложение рабочих рук, и значительная часть рабочих не может найти никакого занятия; капиталы промышленников, целиком поглощенные фабрикатами, загромождают магазины – таковы проявления внешнего бедствия и растущей диспропорции между производством и потреблением. Страдания, обрушившиеся на население, очень велики и будут вероятно длиться долго, так как мнимый расцвет прошлого года очень усложнил положение Англии. Крики радости, которыми приветствуют поступление некоторых заказов и возобновление деятельности некоторых мануфактур, не должны вызывать иллюзий. Англия авансировала сорок миллионов стерлингов (миллиард франков) различным государствам, которые произвели у нее займы, и та кую же сумму различным компаниям, которые основали гигантские предприятия. Эти два миллиарда франков, истраченные за два-три последних года, не только не смогут быть вновь израсходованы в следующие два или три года, но весьма вероятно, что даже проценты на эти неосмотрительно помещенные капиталы заставят себя долго ждать. В потреблении стало быть должен обнаружиться большой дефицит в сравнении с тем искусственным оживлением, которое придали ему авансированные капиталы. Однако я далек от мысли, что беда непоправима; страна располагает большими ресурсами и имеет очень опытное правительство. Но опыт, купленный так дорого, должен наконец научить. Он должен заставить признать, что потребление не является необходимым следствием производства, что, наоборот, неизбежным результатом существующей системы является загромождение рынков.
Сравнение средней цены рынка, т. е. той цены, которую предлагает покупатель, с ценой издержек, т. е. той, которую требует производитель, дает указание о том, какого рода товары нужны той или другой стране, какое производство приносит фабриканту, купцу и всем, для кого оно служит источником существования, достаточный доход, какое производство благоприятствует процветанию страны и должно поощряться. Поэтому существенно рассмотреть различные элементы, входящие в состав цены производителя.
Самый существенный из них – рабочие руки; они до некоторой степени являются регулятором для других элементов. Дело в том, что существует необходимый уровень заработной платы, ниже которого она не может надолго упасть даже и при наличии конкуренции, между тем как проценты или прибыль на капитал, представляющие другие элементы цены, могут понижаться, казалось бы, бесконечно1.
1 Г-н Рикардо толкует это слишком буквально: он считает, что только одна заработная плата определяет цену. Его соображения были бы правильны, если бы рабочие получали только самое необходимое и не могли отступать; к счастью этого никогда не бывает.
Низкая цена рабочих рук вообще дает производителю возможность дешевле продавать свои товары и получать прибыль в таком производстве, которое было бы убыточно в стране с более высокой заработной платой. Благодаря этому сбыт товаров увеличивается и промышленность внешне процветает. Низкая заработная плата действительно часто рассматривалась как обстоятельство, определяющее успех промышленности той или иной страны.
Но цена рабочих рук может быть низка или реально, или номинально, смотря по тому, обменивается ли труд на недостаточное или на обильное количество вещей, необходимых для жизни. Деньги – не более как обменный знак, и рабочему нет необходимости их сохранять. Как только он их получает, он обменивает их на необходимые продукты. Если продукты эти дешевы и если рабочий день обменивается в конечном счете не только на самое необходимое, но на количество продуктов, которое дает рабочему даже некоторый избыток, тогда заработная плата низка только номинально. Ощущение довольства возможно только при наличии излишка; только благодаря ему жизнь имеет цену, а труд доставляет удовольствие. Когда рабочий получает за свой труд избыток, существование этого рабочего желательно для нации, так как жизнь этого рабочего будет счастлива, как бы ни была низка оплата его рабочего дня, выраженная в деньгах.
Когда предметы продовольствия дороги, а рабочие руки дешевы, когда следовательно рабочие в силу конкуренции довольствуются самым необходимым или даже меньше чем необходимым для жизни, когда они отказывают себе в удовольствиях и отдыхе, когда жизнь их представляет для них беспрестанную борьбу с нуждой, тогда заработная плата низка реально, и это представляет собою народное бедствие. Правда, эти рабочие также создают часть богатства, способного к обмену, способствуют использованию национального капитала и доставляют прибыль фабриканту, но за этот рост богатства человечество платит слишком дорого. Давно уже признано, что чрезмерное дробление земельных участков создало тяжелое положение для земледельческого населения, так что работник при самом усиленном труде не получает платы, достаточной для прожития. И хотя результатом этой вынужденной активности является увеличение валового продукта, было признано, что это богатство, недостаточное для тех, кого оно должно было прокормить, является народным бедствием. То же самое верно и в отношении рабочих мануфактур. Нация беднеет, а не богатеет, если ее доход возрастает в два раза меньше, чем население.
Если заработная плата низка только номинально, если например дневной заработок составляет десять су, но за них можно получить столько съестных припасов и других предметов пер вой необходимости, сколько в другое время за двадцать су, благосостояние нации не только позволяет, но даже требует открытия новых мануфактур. Эта дешевизна продовольствия, вызвавшая понижение заработной платы, указывает на бедственное положение земледельца. Для его продуктов не нашлось по всей вероятности достаточно емкого рынка, потребители находятся слишком далеко, фрахт слишком дорог. Основание новой мануфактуры поблизости от него будет для земледельца даже выгоднее, чем устройство пути к рынку, ибо это означало бы приближение рынка к нему. Рабочие, которых наймет мануфактура, явятся потребителями излишка его продуктов, а предметы, произведенные ими, будет легче вывозить. От этого выигрывают все: земледелец получает больше дохода от своей земли, рабочий живет в достатке, купец богатеет.
Нередко низкую заработную плату считают выгодной для нации, не входя при этом в обсуждение, низка реальная или номинальная плата; фабрикантов, отказывающихся увеличить плату рабочим, хвалят за патриотизм; иногда их в этом поддерживает правительство, фиксируя тарифы в Законодательном порядке. Трудно, указать закон, который был бы более неразумен и более несправедлив. Благо нации заключается не в прибыли фабриканта, а в тех выгодах, которые приносит производство всем классам, содействующим ему в том, чтобы все имели долю в национальном доходе, создаваемом трудом. Если бы правительство должно было стремиться к тому, чтобы доставить преимущество какому-либо одному классу за счет всех других, то оно должно было бы покровительствовать именно рабочим. Они представляют собою самую многочисленную часть участвующих в производстве, и обеспечить их благополучие значит обеспечить благополучие значительной массе населения. На их долю выпадает меньше всего удовольствий, они извлекают меньше всего выгод из общественного порядка, они создают богатство, а сами им почти не пользуются. В той борьбе за существование, которую они вынуждены вести со своими работодателями, рабочие не обладают одинаковой с ними силой. Правда, хозяева и рабочие взаимно нуждаются друг в друге, но эта нужда давит рабочих ежечасно, фабрикант же может ждать. Первые, для того чтобы жить, должны работать, второй же может прожить некоторое время, не заставляя других работать на себя. Кого не охватит чувство сострадания при виде рабочих промышленного города, которые скопом бросают работу оттого, что их хозяева отказываются повышать плату, пониженную во время ужасной нужды! Они решаются на все лишения в надежде сломить упорство владельцев мануфактур, хотя с каждым днем тают небольшие сбережения несчастных рабочих семей, и им уже грозит и холод и голод, тогда как приостановка производства даже на несколько лет не принесет нужды владельцу мануфактуры. И в то время как эти несчастные борются за заработок, от которого зависит существование их и их детей, в то время как они с отчаянием в душе продолжают оказывать уважение угнетающей их общественной организации, солдаты и полиция наблюдают за ними и с нетерпением ждут малейшего нарушения порядка, чтобы можно было предать рабочих суду и жестоко наказать их. Кто знает, нет ли между ними даже нескольких предателей, подстрекающих рабочих к преступным действиям, которых с нетерпением ждут чтобы иметь возможность их наказать?
Нация богатеет, когда возрастает ее доход, а не тогда, когда доход одного класса узурпируется другим; она богатеет, когда по той же цене она продает большее количество продуктов потому что при расширении производства доход бедняка увеличивается, так же как и доход богатого. Но, если богатый выигрывает только то, что теряет бедняк, если коммерческая прибыль означает лишь понижение заработной платы, нация не становится богаче. Если бы падение заработной платы даже и давало возможность расширить национальную коммерцию, то вызванное этим расширение производства стоило бы слишком дорого, ибо благодаря ему появилась новая группа бедствующих и страдающих людей. Не надо забывать, что богатство есть лишь то, что представляет приятности и удобства жизни, и создавать искусственное богатство, осуждая нацию на все то, что на деле представляет бедность и страдания, это значит принимать название вещи за ее сущность.
Заработная плата есть не только вознаграждение за труд, вознаграждение, исчисляемое в соответствии с продолжительностью труда и стоимостью каждого часа, она – доход бедняка, и поэтому ее должно хватать на прожитие не только во время исполнения работы; но и после ее прекращения; она должна покрывать потребности не только взрослых, но и детей и стариков, не только здоровых, но и больных, не только в рабочие дни, но и в дни отдыха, необходимого для поддержания сил или предписываемого законом или культом.
Поощрение такого труда, плата за который не может покрыть всех перечисленных нужд, не только невыгодно для государства, но даже прямо противоречит его благополучию.. Вместе с новой работой появится и население, готовое ее выполнить. Это несчастное и страдающее население представляет элемент, беспокойный и враждебный общественному порядку: оно представляет опасность для окружающих и является бременем для самого себя. Поскольку оно уже существует, следует спасать его от отчаянья, но лучше остерегаться таких действий которые вызывают его появление.
Если верховная власть учреждает фонд для оказания помощи беднякам на случай болезни или безработицы, в суровое время года, в детстве и в старости, то на такой фонд (фактически существующий в Англии в виде налога в пользу бедных) скоро начинают смотреть как на дополнение к заработной плате. Если бедняки в силу ряда социальных обстоятельств уже находятся в зависимости от богатых, если предложение труда больше, чем спрос, они, будучи уверены, что получат помощь в случае болезни, в старости, вспомоществование для детей, довольствуются меньшей платой и соглашаются, чтобы часть того, что им причитается по праву, находилась в распоряжении других и служила для них как бы резервным фондом. Впрочем приходится признать, что в этом положении, если бы и не было налога в пользу бедных, рабочие принуждены были бы согласиться на недостаточную плату. Но долго такое положение длиться бы не могло, так как класс скоро бы вымер.
При условиях, которые создались в Англии благодаря налогу в пользу бедных, доход бедняка состоит как бы из двух частей: с одной стороны, из недостаточной платы, которую он получает за свой труд, с другой стороны, из фонда, основанного путем обложения населения и служащего для помощи беднякам. Фонд этот, составлявший в прошлом (1818) году 8 168 340 фунтов стерлингов, должен был оказать помощь одиннадцатой части населения, 516 963 лицам – постоянную помощь, 423 663 – временную, а всего 940 626 лицам при общем количестве населения в 10 150 615 человек, из которых 6 миллионов не имеют никакой собственности. Рабочий, получающий пособие в размере приблизительно 8 фунтов 14 шиллингов ежегодно, может довольствоваться заработной платой, сокращенной на такую же сумму. Эти 8 фунтов 14 шиллингов, которые сэкономил хозяин на его заработной плате, являются дополнением к прибыли, которую хозяин извлек в течение года из его труда. Кроме того что этот вредный институт порождает много несправедливостей и бедствий, нелепо ведь отнимать у земельных собственников часть их дохода, чтобы превратить ее в доход владельцев мануфактур и дать им таким образом возможность продавать свои товары иностранцам без прибыли для нации и при этом вознаграждать себя за беспокойство за счет других слоев населения.
Вообще принято думать, что применение детского труда и приобщение детей с самого малого возраста к труду их родителей в мануфактурах содействуют благосостоянию нации. Между тем результатом борьбы рабочего класса с работодателями является то, что рабочий за предоставленную ему заработную плату отдает столько труда, сколько только можно, отдать, не погибая от этого. Если бы дети не работали, их родители должны были бы зарабатывать столько, чтобы можно было содержать детей, пока их тело не разовьется; иначе дети погибли бы в младенчестве, и труд скоро прекратился бы. Но с тех пор как дети зарабатывают часть средств своего существования, отцы их могут получать меньшую плату. С применением детского труда не увеличился доход бедного класса, увеличилось лишь количество труда, который обменивается на ту же сумму, или уменьшилась поденная плата, тогда как цена всего национального труда осталась та же. Нация стало быть ничего не выигрывает от того, что дети бедняков лишаются единственного доступного им счастья – возможности наслаждаться тем возрастом, когда на свободе и среди веселья крепнут физические и духовные силы. Богатство или промышленность тоже ничего не приобрели от того, что дети шести-восьми лет отдаются на хлопчатобумажные фабрики, где они работают двенадцать четырнадцать часов в атмосфере, насыщенной волокнами и пылью, и гибнут от чахотки, не доживая до двадцати лет. Было бы позором исчислять цену этого множества человеческих жертв, но нужно сказать, что за это ежедневно совершаемое преступление виновники вообще ничего не платят.
Полагают также, что положение рабочего класса было бы лучше, если бы рабочий был освобожден от соблюдения отдыха, предписываемого религией; но это только ухудшило бы его положение. Вынужденный отдавать весь труд, который ему предоставлено выполнять в обмен на средства существования, рабочий работает шесть дней: чтобы иметь пропитание на семь, потому что ему не позволено работать больше; если бы соблюдение еженедельного отдыха перестало быть обязательным, рабочий вынужден был бы работать беспрерывно за ту же недельную плату, какую он получает теперь. Страна, которая первая отменила бы еженедельный отдых, получила бы, правда, то преимущество, что могла бы, понизив цены, расширить свой сбыт; она вступила бы в борьбу с рабочими других стран и лишила бы их заработка, так что им скоро пришлось бы подчиниться таким же условиям труда. Но лишь только рабочие других стран отказались бы от своего единственного удовольствия, инициатор этого новшества лишился бы своих преимуществ, рынок сократился бы, и только труд стал бы тяжелее для всех.
Воскресный отдых не является стало быть просто соблюдением обряда, установленного священным заветом, не является вообще внешним выражением культа какой-нибудь одной нации, как очищение или жертвоприношение; это благодетельный закон, который к счастью соблюдается последователями различных религий – евреями, мусульманами, христианами. Этот отдых предписан был человеку не для того, чтобы он имел время для молитв и религиозных церемоний, а для того, чтобы он мог пользоваться покоем и удовольствиями, чтобы веселье, танцы, пенье, все приличные развлечения, которые составляют потребность человека, были доступны время от времени также и рабу и рабочему. Десять заповедей предписывают отдых не только правоверным, но и рабу и чужестранцу, которые служат еврею, и даже не только человеку, но и волу его и ослу его, чтобы и скот мог пользоваться наслаждениями жизни.
Трудно понять, почему этот благодетельный закон был искажен одним из христианских народов и почему день отдыха из радости превратился в день печали. Этот мнимый ригоризм имел не одно гибельное последствие. Запрещение невинных удовольствий наложило отпечаток суровости и даже жестокости на характер народа; запрещение шумных развлечений толкает к пьянству. Фактически, чем больше искажается смысл воскресного отдыха запрещением публичных развлечений, тем более распространяется пьянство в народе; таким образом оттого, что хотели укрепить соблюдение заповеди, пострадала нравственность1.
1 Недавно католические священники хотели в подражание английским пуританам запретить воскресные развлечения; этим они отступили бы от благотворного установления и от неизменной практики своей церкви.
Скажут, быть может, что, если бы все рабочие какой-нибудь страны работали вместо шести дней семь, они выполнили бы больше работы и произвели больше богатств. Если бы каждый человек вместо десяти часов работал двенадцать-четырнадцать часов в день, если бы он работал не поденно, а сдельно и следовательно со всей старательностью и усердием, которые диктуются личным интересом, если бы каждый ребенок начинал работать в самом раннем возрасте, если бы каждый старик продолжал работать до самой глубокой старости, – производство бесконечно увеличилось бы. Почти таким образом рассуждал Артур Юнг о Франции, которую он упрекал в праздности, и вычислял, сколько времени теряют, вернее, выигрывают для удовольствий мелкие собственники в сравнении с крупными фермерами и поденщиками Англии.
Этот софизм порожден забвением одного существенного принципа, который был нами установлен при изложении истории образования богатств; человек работает, чтобы человек же и отдыхал; отдых должен соответствовать тому труду, который создал предметы потребления. Прогрессу цивилизации человечество обязано тем, что один человек может отдыхать за десятерых, за сотню, за тысячу других, т. е. что отдыхая он может потреблять в один день то, что другие произвели в десять, в сто, в тысячу рабочих дней.
Такая диспропорция не является целью ни общества, ни политической экономии, ни тех гарантий, которые установлены для богатства; наоборот, она представляет злоупотребление этими гарантиями. Если вы лишите детей и стариков их покоя, если вы урежете у рабочего часы сна, чтобы занять их трудом, если часы, посвящаемые религии и торжественному отправлению культа, он должен будет отдать дополнительно на борьбу за существование, вы тем самым должны будете доставить богачу еще больше наслаждений и возможности удовлетворить свои прихоти, чтобы он мог потребить все, что создано новым трудом.
Конечно он и сам не стал бы вас благодарить за то, что вы доставили ему новые наслаждения, за которые так дорого заплачено и которые так мало для него ощутительны; он и не заметил бы, что его белье несколько тоньше, что сталь, которой он пользуется, несколько более блестяща, а между тем несколько сот человеческих существ лишены были отдыха, чтобы породить и удовлетворить эту новую прихоть.
И, наконец, не богач составляет предмет забот общества; богатство является в обществе желанным только постольку, поскольку оно дает достаток всем классам. Поскольку увеличение труда способствует увеличению этого достатка, этот труд сам является благословением для нации; наоборот, когда внимание обращено не на тех, кто трудится, а исключительно на тех, кто пользуется плодами труда, труд может превратиться в ужаснейшее бедствие.
Заработная плата прибыль являются составными элементами цены всякой вещи. Заработная плата представляет труд, непосредственно создавший вещь, прибыль – выгоду, являющуюся результатом предшествующего труда, благодаря которому вещь была произведена с большей легкостью. В прибыли надо всегда различать две части: процент на капитал, представляющий лишь плату за наем капитала, не зависимую от труда и от вознаграждения за искусство предпринимателя, и купеческую предпринимательскую прибыль, которая представляет именно эту компенсацию и которая, будучи пропорциональна сумме вложенного капитала, имеет однако свойства заработной платы, так как она возрастает благодаря умелости предпринимателя и падает в результате его небрежности.
Торговцы, которые редко в состоянии определить, является ли их прибыль результатом того, что другие терпят убытки, или результатом общего роста богатства, противопоставляют свою прибыль проценту на капитал и считают, что торговля тем выгоднее для государства, чем ниже ставка процента. Конечно, если та или иная торговая операция принесла 10% на вложенный капитал, торговцам выгоднее было бы положить себе в карман 6-7 % и отдать капиталисту только 4 или 3, чем отдать 5 и оставить себе другие 5%. Но выгода для одного класса получилась бы в данном случае за счет интересов другого класса, и национальный доход от этого не увеличился бы.
Понижение ставки процента указывает на одно из двух: или на то, что капитал увеличился при сохранении на него прежнего спроса, или на то, что спрос уменьшился при неизменных размерах капитала. Первое из этих обстоятельств есть средство к процветанию, второе представляет собою бедствие. И до тех пор пока нельзя с точностью установить, какое из этих обстоятельств преобладает или как они комбинируются, по поводу понижения процента можно сказать лишь то, что капиталисты теряют при этом часть своих доходов. Если это понижение является результатом изобилия капиталов в стране, совокупный общественный доход возрастает, возросшие капиталы приносят капиталистам, несмотря на понижение процента, более значительный доход. Торговцы со своей стороны выгадывают вдвойне: от увеличения капиталов и от уменьшения процента. К ним переходит часть дохода капиталистов, что увеличивает их прибыль и дает им возможность как дешевле продавать, так и расширять свои обороты. Если понижение процента является результатом застоя в делах, эта часть дохода капиталистов гибнет, так как торговцы не могут ее использовать, она ничего не прибавляет них доходам, и страна терпит убытки.
Из сказанного следует заключить, что попытки некоторых законодателей понизить процентную ставку, фиксировать ее, или вовсе упразднить проценты весьма неразумны. Попытки запретить всякое взимание процентов под видом лихвы вообще явились результатом религиозных предрассудков и маниакального стремления применять еврейские законы к современной Европе. Эти попытки могут иметь лишь одно из двух последствий: либо контрагенты будут вынуждены окружить свои сделки тайной, которая немало стоит клиентам и служит ловушкой для многих добросовестных людей, либо капиталисты будут вынуждены помещать свои капиталы не в своей стране, а там, где они могут быть помещены с большей безопасностью и выгодой. Фиксировать же процентную ставку неразумно потому, что прибыль, приносимая предпринимателю капиталами, есть величина переменная и зависит от размера местных потребностей. Плата за пользование этими капиталами должна поэтому также меняться в зависимости от потребностей в них и от прибыли. Наконец, попытки понизить процентную ставку также неразумны. Процент составляет часть национального, дохода, и с этой точки зрения выгодно, чтобы ставка была выше. Наоборот, понижение доходов от национальных капиталов является национальным злом. Правда, это зло может быть симптомом блага, значительно большего, чем само это зло, т. е. симптомом увеличения самих капиталов. Но, усиливая признаки какого-нибудь явления, не усилишь самого явления, подобно тому как, поворачивая стрелку часов, нельзя продвинуть вперед время.
Если низкая процентная ставка является результатом обилия в стране капиталов, национальное достояние увеличивается на всю сумму процентов, которые приносят новые капиталы, ибо общий доход увеличивается, несмотря на то что доход с каждой тысячи экю пропорционально уменьшился. При этом не только богатеют владельцы капиталов, но и расширяется коммерция, питающаяся этими капиталами, расширяется тем более, чем легче их найти. Располагая более значительными капиталами, фабрикант и торговец производят свою куплю-продажу в наиболее благоприятные для них моменты, они не торопятся совершать свои сделки и не вынуждены под давлением нужды соглашаться на убытки данного момента. Совершая все свои операции в более крупном масштабе, они сберегают время и экономят на побочных расходах, размеры которых одинаковы в больших и малых предприятиях.
При ограниченном спросе это, быть может, единственная выгода, которую производство может извлечь из пользования. более крупными оборотным капиталами. Но потребности, или рыночный спрос, – величина растяжимая, и увеличение оборотного капитала дает возможность расширить производство, отчего увеличивается общая сумма прибыли, хотя прибыль, приносимая каждой единицей товара, уменьшается. Таким образом, если общество обладает двадцатью миллионами оборотного капитала, дающего 10 % дохода – половину в виде процентов на капитал, половину в виде прибыли, – и если удвоенный капитал будет приносить только 8 %, распределяющихся по-прежнему пополам между процентом и прибылью, то совокупный доход владельце капитала, с одной стороны, и негоциантов – с другой, тем не менее повысится с миллиона франков до миллиона шестисот тысяч. Понижение процентных ставок почти всегда побуждает фабриканта увеличить основной капитал, усилить применение машин и разделение труда, отчего происходит дальнейшее понижение цен на продукты его производства. Об этом речь будет в следующей главе.
Возрастание оборотного капитала, результатом чего являются уменьшение процентной ставки и сокращение расходов по управлению, составляет преимущество для каждой нации, так как дает ей возможность понизить фабричные цены, расширить свой рынок и увеличить сбыт за счет своих конкурентов. Но если иметь в виду совершенно изолированную нацию или коммерцию всего мира, то увеличение капиталов может быть желательно лишь постольку, поскольку увеличивается в то же время и возможность их применения. А уменьшение процентной ставки всегда служит верным признаком того, что уменьшилось количество помещенного капитала сравнительно с его общим количеством, и понижение ставки в этом случае, являющееся всегда выгодным для одних, причиняет убытки другим-либо соотечественникам, которые лишаются части доходов, либо иностранцам, которые лишаются работы.
Накопление капиталов и понижение процентной ставки обыкновенно побуждают фабриканта к применению – и притом большею частью одновременному применению – двух средств: к введению машин и разделения труда. И то и другое ведет к понижению их фабричных цен и следовательно к расширению сбыта. Разделение труда предполагает предприятие очень крупных размеров, так как каждый рабочий, производя только одну операцию, должен иметь возможность производить постоянно именно ее; для этого нужен более значительный оборотный капитал. С другой стороны, более широкие применение машин, заменяющих и сокращающих человеческий труд, требует дорогостоящего оборудования, значительных авансов, которые покрываются лишь постепенно; нужны стало быть свободные капиталы, которые можно в данный момент извлечь из оборота и сделать источником своего рода постоянной ренты.
Растущее разделение труда, как мы уже видели, является наиболее мощной причиной увеличения его производительности. Каждый делает лучше то, что он делает исключительно, и когда труд рабочего сводится в конце концов к самой простой операции, он научается выполнять эту операцию так легко и быстро, что глаз не поспевает за ним, и с трудом веришь, что человеческая рука может научиться так ловко и скоро работать.
Разделение труда нередко наводит на мысль, что значение рабочего не более, чем значение машины; машина и в действительности может его заменить. Многие крупные изобретения в области механики являлись результатом именно этого рода наблюдений со стороны рабочего или фабриканта. Но в связи с разделением труда человек теряет в отношении умственных и физических сил, в отношении здоровья и жизнерадостности столько же, на сколько увеличивается производительность его труда.
Для развития душевных сил человека необходимо разнообразие в работе. Нации нужны люди, которые были бы гражданами, а не машинами, почти похожими на те, которые приводятся в движение огнем или водой. Благодаря разделению труда стали цениться такие простые операции, которые способны выполнять дети в самом раннем возрасте, и дети, не успевшие еще развить ни одной своей способности, не успевшие познать ни одной радости, обречены на то, чтобы двигать колесо, поворачивать кран или наматывать катушку. В результате этого разделения труда производится большее количество галуна, булавок, шелковых и бумажных ниток и тканей. Но сколь отвратительной ценой куплено все это! Ведь для этого пришлось принести в жертву моральное состояние многих тысяч людей!
Благодаря разделению труда часть национального капитала всегда закреплена не в машине, а в самом рабочем, который управляет ею. Этому рабочему были необходимы известная выучка, известная затрата времени, известное потребление средств существования без дохода, чтобы приобрести ту умелость, в отношении которой этот рабочий превосходит обыкновенного человека; булавочник, ткач, прядильщик умеют делать нечто большее, чем обыкновенный работник. Для изучения своего ремесла они истратили больше труда и претерпели больше лишений; капитал, который был употреблен и уничтожен, для того чтобы подготовить этих рабочих, не учитывается и не заметен, потому что он составляется из мелких авансированных ими сумм или мелких сбережений их родителей. Между тем на эту подготовку действительно тратятся некоторые суммы, и их труд должен был бы приносить им постоянную ренту сверх заработной платы. Во время коммерческих кризисов часто происходит как раз обратное: мануфактурный рабочий получает меньше, чем землекоп или каменщик; приобретенное им уменье не доставляет ему таким образом большего заработка, чем стóят средства его существования.
Хотя однообразие операций, к которым сводится всякая деятельность рабочих на фабрике, должно, по-видимому, вредить их развитию, однако, справедливость требует сказать, что, по наблюдениям лучших судей, мануфактурные рабочие в Англии выше по развитию, по образованию и по нравственности, чем рабочие земледельческие. Этим преимуществом они обязаны тому, что в этой стране разнообразнейшие средства просвещения доступны всем классам населения. Идеи распространяются в их среде быстрее благодаря тому, что они всегда вместе, меньше изнуряются работой и имеют возможность беседовать между собой. С тех пор как в среде английских рабочих пробудились идеи, соревнование очень скоро подняло этих рабочих над уровнем рабочих других стран. Это моральное преимущество гораздо важнее, чем рост богатства, точно так же как моральная деградация, которую внесли в рабочую среду некоторые мануфактуры, представляет зло, не компенсируемое никаким ростом производства. Призвать человека к жизни и лишить его в то же время всех радостей, которые придают жизни цену, дать отечеству гражданина, который не чувствует к нему никакой любви, которого ничто не привязывает к существующему порядку, – большое зло; в то же время это и экономически нерасчетливо, раз такой человек не создает своим трудом дохода, равного его затратам, раз он не возмещает капитала, который был истрачен на его подготовку.
Употребление машин с целью заместить труд людей представляет собою операцию, аналогичную привлечению новых рабочих. Понижение процентной ставки побуждает капиталистов искать продуктивного применения для избыточного капитала. Связанное с этим увеличение производства представляет выгоду, если оно вызвано спросом и соответствующим увеличением потребления; оно является причиной всеобщего бедствия, если вызвано лишь возрастанием капиталов, а не доходов, если оно только дает инициатору возможность начать борьбу со своими собратьями и отбить у них клиентуру.
В эпоху возрождения искусств и цивилизации было много работы и мало рабочих рук; неимущее население под влиянием гнета так сильно сократилось, оставалось столько невозделанной земли в деревне, столько заброшенных мастерских в городах, столько солдат нужно было государям для войны, что, казалось, никогда не наберется достаточного количества рабочих рук, и каждый уволенный рабочий получал тотчас же десять предложений труда. Теперь положение не таково: рабочим не хватает работы. Некоторые причины были уже указаны нами, другие мы еще укажем впоследствии. Но вряд ли кто-нибудь будет оспаривать, что заменить человека машиною выгодно лишь в том случае, когда человек может найти работу в другом месте, и что лучше, если население состоит из граждан, чем из паровых машин, хотя бы выделанные первыми ткани были дороже, чем машинные.
Большее разделение труда, связанное всегда, с наличием более значительного оборотного и основного капитала, может представлять выгоду для предпринимателя и способствовать процветанию его предприятия, но из этого однако не следует, что и для общества это выгодно. Если расширение производства соответствует увеличению спроса, выгода несомненна: сохраняется прежняя заработная плата, хотя число рабочих и увеличивается с увеличением оборотного капитала; сохраняется прежний процент на капитал, хотя установка машин потребовала вложения новых капиталов; предприниматель сохраняет прежнюю относительную прибыль, хотя она получается с большей суммы. Если к расширению производства побуждало предпринимателя не увеличение спроса, а наличие избыточных капиталов которые их владельцы соглашаются давать из меньшего процента, то употребление этих капиталов на оборудование предприятия машинами, которые дадут ему возможность понизить цены и следовательно искать для себя отдаленного потребителя, может тоже представить для нации выгоду, получаемую, за счет иностранных производителей. Фабрикант создает доход при помощи капиталов, которые без него оставались бы без употребления; заработная плата его соотечественников не уменьшится, хотя лишатся заработка иностранные конкуренты; сам же он будет получать прибыль с нового капитала, который в то же время приносит проценты заимодавцу.
Но, если фабрикант при отсутствии увеличения спроса или увеличения капиталов обратит часть своего оборотного капитала в машины, рассчитает часть своих рабочих в соответствии с количеством работы, выполняемой слепыми силами, и без расширения сбыта будет получать бóльшую прибыль, потому что будет дешевле производить свои товары, потеря для наци очевидна, как бы выгодно это ни было для него самого.
Впрочем три указанных случая не наблюдаются изолированно один от другого. Некоторое повышение спроса часто, вызывает производство, значительно превышающее его. На построение машин могут употребляться капиталы частью новые, частью взятые из оборотного капитала, предназначенного на заработную плату. Эти различные комбинации дают результаты настолько сложные, что фабрикант часто не знает, он ли вызвал спрос или, наоборот, спрос вызвал его производство.
В стране, где продовольствие дешево, учреждение мануфактуры, занимающей много рабочих, приносит выгоду, так как благодаря этому увеличивается количество потребителей пищевых продуктов; в стране, где деньги дешевы, мануфактура, требующая крупных капиталов и значительных авансов, может также представлять выгоду, так как сделает полезное употребление из капиталов, не находивших применения. Но гораздо легче перемещать капиталы, чем производство. Капиталы, не находящие себе применения в богатом городе, могут искать этого применения в бедном городе, рабочие же, уволенные из-за того, что их работу стала делать машина, рискуют погибнуть с голоду.
Обилие в стране капиталов или продовольствия может служить хорошим указанием, куда следует направить промышленное население. Но оба эти благоприятные для учреждения фабрик условия редко встречаются в одном и том же месте. В богатых городах, где много капиталов, жизнь дорога даже при дешевизне продовольствия, так как очень высока квартирная плата. Здесь следует основывать такие мануфактуры, которые применяют много капиталов, много научных усовершенствований и мало рабочих рук. Наоборот, в бедных местностях, где сообщение трудно, продовольствие не находит сбыта, сельское хозяйство чахнет за отсутствием потребителей, следует основывать такие мануфактуры, которые требуют много рабочей силы, мало капиталов и усовершенствований. Так например для производства часов и ювелирного производства вполне подходяща Женева. Чем больше совершенствуются эти производства, чем больше требуют капиталов и уменья, тем более подходящим для них является город, где жизнь дорога, и тем меньше этот город, с другой стороны, подходит для производства например кружев, полотна, шерстяных тканей, в котором стоимость рабочей силы составляет большую часть цены, чем прибыль на капиталы.
Мы видели, что борьба между производителями из-за покупателей ведет к расширению и удешевлению производства совершенно независимо от того спроса, который существует в коммерческом мире. Мы показали также, что, если этот спрос не возрастает, конкуренция, обогащая отдельных лиц, неизбежно причиняет убытки всем прочим. На это можно возразить – и с основанием, – что новое производство создает новый доход, и, хотя спрос, вызванный этим новым доходом, является после производства, это все же не мешает ему полностью покрыть производство. Это верно, но новый доход, который вызван тем, что производители согласились работать дешевле, должен быть меньше, чем новое производство. Это положение кажется нам бесспорным, но мы хотим его развить на примерах.
Первый результат конкуренции – понижение заработной платы и увеличение числа рабочих в то же время. Предположим, что в ткацкой мануфактуре работают 100 рабочих, получающих по 300 франков в год; их годовое производство равняется 10 тыс. аршин ткани, а доход и потребление 30 тыс. франков. Если через десять лет в этой мануфактуре будут работать 200 человек, получающих только по 200 франков в год, то производство будет конечно удвоено, фабрика будет выделывать 20 тыс. аршин той же ткани, но доход и потребление рабочих, выразятся в 40 тыс. франков. Следовательно доход рабочих не увеличивается пропорционально производству.
В той же мануфактуре оборотный капитал в 100 тыс. франков. ежегодно приносит фабриканту 15 тыс. франков, из которых 6 %, или 6 тыс. франков, он отдает владельцу капитала и остальные 9 тыс. франков оставляет себе. Увеличение капиталов и низкая ставка процента дают ему возможность расширить производство и довольствоваться меньшей прибылью ввиду увеличения обращающихся сумм. Он вложил в дело 200 тыс. франков, платит 4 %, или 8 тысяч франков, в год владельцу капитала; ему остается 8 %, и он считает при этом, что дела очень хороши, так как его доход повысится с 9 тыс. франков до 16 тыс., а доход владельца капитала с 6 тыс. до 8 тыс. Производство удвоилось, но доход их и потребление увеличились только в отношении 5:8.
Пользуясь обилием капиталов, фабрикант присоединил к своей мануфактуре новые машины, достаточно совершенные, чтобы удвоить производство. Он употребит на это 200 тыс. франков и будет считать, что очень выгодно поместил их, так как извлекает из них такую же прибыль, как из 200 тыс. франков оборотного капитала, т. е. 8 % для себя и 4 % для владельца капитала, а всего 24 тыс. франков.
В этом случае уменьшение потребления особенно дает себя чувствовать. Десять лет назад выделывалось 10 тыс. аршин ткани, а доход и следовательно потребление составляли 45 тыс. франков: 30 тыс. франков рабочим, 6 тыс. владельцу капитала, и 9 тыс. франков фабриканту. Сейчас производство составляет 40 тыс. аршин той же ткани, а совокупный доход и, значит потребление составляют 80 тыс. франков: 40 тыс. франков рабочим, 8 тыс. франков капиталисту, предоставившему оборотный капитал, 8 тыс. франков тому, кто предоставил основной Капитал, и 32 тыс. франков фабриканту, из коих 16 тыс. франков прибыли на основной капитал и 16 тыс. франков на оборотный. Производство учетверилось, а потребление даже не удвоилось. Не нужно считать потребление тех рабочих, которые из готовили машины. Оно покрыто 200 тыс. франков, употребленных на это; оно составляет уже часть расчета другой мануфактуры, где окажутся те же факты.
Но, если производство увеличивается вчетверо, а приносимый им доход только удваивается, то должна существовать такая отрасль производства, где доход учетверяется, тогда как производство возрастает только вдвое, иначе получится избыток товаров, образуется застой в торговле и в конце концов убытки. Всякий фабрикант рассчитывает не на себя, а на других, на неизвестного; он воображает, что в другой отрасли производства возникают какие-то новые доходы, которых он и не старается подсчитать. Но все отрасли промышленности подобны одна другой, представители разных отраслей производства и разных предприятий связываются между собою сравнивают свои цены. При этом расчет, сделанный сначала для одной мануфактуры, вскоре применяется ко всей нации и, наконец, ко всему рынку доступной культурному человечеству части мира.
Изложенные нами факты носят универсальный характер. Каждый фабрикант, который расширит свою мануфактуру вне соответствия с потребностью, подводя счета своей фабрики, обнаружит те же результаты. Наоборот, расширение мануфактуры в соответствии с потребностью позволило бы фабриканту, принимая одновременно новых рабочих, сохранить каждому рабочему неизменную заработную плату, применяя возрастающую сумму капитала, сохранить каждому капиталу прежний процент. Если, вместо того чтобы думать лишь о себе самом, он займется всею тою отраслью промышленности своей страны, в которой он занят, он и тогда увидит, что этот вывод оправдывается. Коммерция может расшириться, но, если расширение это связано с уменьшением заработной платы и процентов на капитал, потребление не будет расти наравне с производством, и результатом отнюдь не будет повышение общего благосостояния.
Этот расчет опровергает одну из аксиом, на которой всего более настаивали в политической экономии, именно, что наиболее свободная конкуренция определяет наиболее выгодное развитие индустрии, ибо каждый понимает свои интересы лучше, чем могло бы их понимать невежественное и невнимательное правительство, и что интерес каждого образует общий интерес. Оба эти положения правильны, но вывод неправилен. Интерес каждого, будучи ограничен интересами всех остальных, действительно становится общим интересом, но каждый, стремясь осуществить свой собственный интерес за счет других, пускает в ход все доступные средства и не всегда при этом сдерживается силами, равными его силам. Более сильный заинтересован в том, чтобы использовать свое превосходство, более слабый – в том, чтобы не оказывать сопротивления, так как наименьшее зло в такой же мере составляет цель человеческих стремлений, как и наибольшее благо. В этой борьбе интересов несправедливость часто одерживает верх, и несправедливость в этом случае всегда находит поддержку со стороны власти, которая считает себя беспристрастной и которая действительно беспристрастна, ибо, не разбирая дела, она всегда становится на сторону сильного.
Вернемся к нашей мануфактуре, и мы увидим, что интерес каждого отдельного лица – интерес преувеличенный – неминуемо приводит к результатам, решительно противоречащим не только интересам большинства, но в конце концов и всеобщим интересам.
Естественный прогресс общества порождает возрастание капиталов, а порок, в социальной организации, на котором мы подробнее остановимся дальше, порождает постоянное возрастание рабочего населения и предложение рабочих рук, обычно превышающее спрос на труд. Именно между двумя этими прогрессирующими силами оказывается фабрикант со своей мануфактурой, в которой он занял не более 100 тыс. франков и 100 рабочих с платой 300 франков в год. Другой капиталист предлагает ему еще 100 тыс. франков; в его интересах взять эти деньги, так как доход его от этого увеличится с 9 тыс. франков до 16 тыс. В интересах обоих капиталистов согласиться на понижение процента, иначе половина их капиталов останется без употребления, тогда как, понижая процент с 6 до 4, они вместе получат 8 тыс. дохода вместо 6 тыс. В интересах рабочего класса согласиться на понижение заработной платы независимо от того, вызвано ли это понижение увеличением численности рабочих или уменьшением спроса на труд в связи с введением машин. Если бы рабочий класс захотел воспользоваться своим численным преобладанием и уничтожить машины, правительство оказало бы этому сопротивление. Каждый в отдельности в своих же интересах отказывается от части своего дохода, пока наконец тот, для кого, казалось, приносились все эти жертвы и кто, казалось, был готов воспользоваться их плодами, не убедится, что если убывают доходы, то меньше покупают, и что производство мануфактуры уже не находится в соответствии с рыночным спросом.
С какой бы точки зрения мы ни рассматривали рост богатства мы всегда придем к одним и тем же выводам. Когда прогресс богатства постепенен, когда он соразмерен сам с собой, когда ни одна из его частей не развивается непомерно быстро, тогда он распространяет всеобщее благосостояние. Но как только какое-нибудь из колес начинает двигаться быстрее других, он становится бедствием. Мы видели бедствия, порожденные тем, что потребление обгоняет образование дохода, и тем, что производство превышает потребление. Мы видели также бедствие, которое приносит сбережение, образующее больше капиталов, чем может поглотить промышленность; еще гораздо большее страдание вызывает рост населения, превышающий спрос на труд. Итак, с какой стороны ни посмотреть, кажется, что деятельность каждого индивида стремится ускорить движение машины. Может быть обязанность правительств состоит в том, чтобы замедлять (ralentir) это движение, для того, чтобы регулировать его.
Нельзя сказать, чтобы в области создания богатства не было места для развертывания деятельности человека, при условии, если эта деятельность направлена на увеличение общего достояния, а не на то, чтобы отбивать его друг у друга, при условии, чтобы человек боролся с природой, а не с другим человеком. Так, применение науки к ремеслам не ограничивается изобретением машин, что само по себе было весьма полезно тогда, когда спрос на изделия был так велик, что население не могло его покрыть. Науки также служили для открытия сырых материалов, красильных веществ, наиболее верных и экономных способов оградить безопасность в производстве. Они помогают производить дешевле и лучше. Они помогают охранять здоровье рабочих и создавать санитарные условия производства. Благодаря науке возрастает не только количественное богатство, но и благодеяние, которое оно приносит человечеству.
Пока нации следовали лишь указаниям (велениям, indications) природы и пользовались их преимуществами, доставляемыми климатом, почвой, расположением, обладанием сырыми материалами, они не ставили себя в неестественное положение (une position forcée), они не искали кажущегося богатства (une opulence apparente), которое превращается для массы народа в реальную нищету. Природным преимуществом является для нее и одаренность самого населения. Природа, щедрая по отношению к некоторым странам, как бы наделяет их обитателей такой предприимчивостью, умственными и физическими силами, трудоспособностью, которые не нуждаются даже в развитии посредством воспитания. Но вероятно еще более содействуют росту богатства и общественного благополучия другие свойства, другие добродетели: любовь к порядку, бережливость, воздержность, справедливость. Эти добродетели почти всегда порождаются общественными установлениями. Религия, воспитание, характер управления, чувство чести – все это меняет природу человека, и, поскольку эти установления могут создать хороших или плохих граждан, они либо способствуют приближению людей к цели, которую ставит себе политическая экономия, либо отдаляют их от нее.
Способная и предприимчивая нация при данной затрате сил: выполнит больше работы, нация воздержанная и нравственная получит при данном доходе больше наслаждений; нация свободная и любящая порядок при данных размерах капитала обеспечит себе большую прочность положения. Ни одна общественная добродетель не пропадет, если ею не торгуют. Нация, наиболее разумно организованная, счастливее всех других, пока она не забывает о соответствии между спросом и трудом; но если она когда-нибудь унизится до жалкого маневра – снижения цен с целью отвлечь покупателей у конкурирующей нации, ни способности, ни воздержность, ни свобода не спасут ее от страданий.
Мы сказали, что неверно, будто правительство не имеет надобности вмешиваться в ход развития коммерческого богатства. Предоставляя это развитие свободному действию конкуренции, правительство не может питать уверенности, что от этого не пострадают отдельные лица и что, быть может, как раз в результате роста богатств не последуют общий застой и полное разорение наиболее преуспевающих. Если правительство оказывает на стремление к богатству действие регулирующее и умеряющее, – оно может быть бесконечно благодетельным. Однако при недостаточном развитии современной науки для правительства бывает затруднительно вполне ясно намечать цели или менять свою политику соответственно обстоятельствам, которые требуют иногда направления, противоположного принятому. При анализе того, что было сделано равными правительствами для развития этого богатства, редко можно заметит что-либо кроме последствий ложных систем или действия случайности.
Правительства вообще не видели в коммерческом богатстве ничего кроме торговцев; они полагали, что интересы торговцев всегда совпадают с интересами нации. И именно советы торговцев почти всегда давали направление законодательству. Правительства стремятся, чтобы торговцы как можно больше обогащались; им часто предоставляются прямые монополии или исключительное право купли-продажи, чтобы лучше обеспечить им возможность дешево покупать и дорого продавать. И если ропот тех, кто хотел бы продавать еще дороже, а также тех, кто хотел бы покупать еще дешевле, и, наконец, тех, кто не может ни покупать, ни продавать, заставляет правительства отменять эти столь же пристрастные, сколь и неразумные законы, то в остальной части коммерческого законодательства все-таки всегда можно найти остатки монополии.
Вся эта система законодательства постоянно рекламировалась в качестве системы, призванной поощрять расширение торговли, промышленности и капиталов, питающих их. С этой точки зрения даже у народов, которые пользуются репутацией наиболее искушенных, нет почти ни одного закона, о котором нельзя было бы сказать что он ведет как раз к обратным результатам. Но выше мы говорили, что если правительство достаточно просвещено, благожелательно и беспристрастно, для того чтобы ему можно было вполне доверять, то могут быть случаи, когда оно, сдерживая развитие промышленности и беспорядочный ее рост, оказывает обществу крупную услугу. Некоторые регламентации торговли, осужденные ныне всеобщим мнением, если они и заслуживают осуждения в качестве поощрений промышленности, могут быть оправданы, может быть, как узда. Во времена варварства правительства за деньги предоставляли отдельным лицам право монопольно продавать определенные продовольственные продукты или товары или сохраняли это право за собой. От продажи этих товаров монополист получал огромную прибыль. С ростом просвещения поняли, что этого рода монополии являются не чем иным, как налогом, и перестали относить их к числу мер, благоприятствующих коммерции.
Между тем эти монополии, которые когда-то предоставлялись баронами в своих сеньориях тому, кто больше заплатит, и еще ныне предоставляются турецкими пашами, – абсолютно той же природы, что и привилегии торговых компаний, получающих известные публичные гарантии, будь то для проведения без конкурентов известного рода спекуляций (как банки или страховые общества), – будь то для того, чтобы одним торговать в какой-либо стране (например в Индии или Китае). Мотивом для предоставления такого рода поощрения небольшому числу привилегированных за счет всего класса выдвигается обыкновенно особенный характер той отрасли коммерции, на которую распространяется данная монополия: она-де нуждается в крупном кредите, значительных фондах или импонирующих представителях, которые могли бы внушить уважение варварским народам или их правительствам. Не является ли выгодным расписывать трудности этого рода торговли и не делается ли это с целью отбить к ней вкус у публики. С соображениями такого рода выгоды мы во всяком случае столкнемся в другом месте, в вопросе о банковских монополиях.
Общественное мнение осудило вообще принципы, на которых якобы основаны монополии торговых компаний. Указывалось на то, что монополии эти ведут к удорожанию товаров для потребителя, к сокращению производства и потребления, что они дают вредное направление национальным капиталам, то втягивая их преждевременно в предприятия, которые не могут еще рассчитывать на успех, то отстраняя их, когда капиталы тщетно ищут приложения. Указывалось также и на то, что, несмотря на привилегии, дающие компаниям возможность покупать дешево и продавать дорого, их организация делает их мало способными к торговым операциям и экономии, так что эти чрезвычайно богатые и подчас располагающие суверенной властью общества почти всегда кончают банкротством за отсутствием у их руководителей если не честности, то во всяком случае распорядительности. Практика полустолетия ничего не прибавила к тому, что говорил государственным деятелям о пороках этих компаний Адам Смит.
Торговые компании могли учреждаться лишь для торговли со странами, абсолютно чуждыми европейской политике. Другие не стали бы терпеть их монопольного положения. Но иногда удается добиться – в результате ли благорасположения иностранного правительства, в результате ли страха или же надежды на союз – определенных выгод для торговцев благоприятствуемой нации, выгод, которые и дают в некотором роде монопольное положение в стране, соглашающейся на такие сделки. Это является целью торговых договоров, которые в течение полувека составляют очень важный элемент европейской политики.
Упразднение или уменьшение для одной ввозящей страны ввозных пошлин, уплачиваемых всеми другими нациями, несомненно оставляет в ее руках всю внешнюю торговлю страны, которая предоставляет эту льготу. Кто при одинаковой стоимости производства может продавать на 5-10 % дешевле, так как платит меньше пошлин, тот может быть почти уверен, что окажется единственным продавцом. Но правительство, предоставляющее такого рода изъятия, тем самым как бы предоставляет иностранцам право взимать с его подданных налог. Фиск и потребитель теряют все то, что выгадывает иностранный купец.
Если торговый договор включает взаимные льготы, то каждое государство имеет основание считать, что монополия, предоставляемая им иностранцам в ущерб потребителям своей страны, является слишком дорогой ценой за монополию, получаемую ее производителями, тем более что оба рода торговли ничем не связаны один с другим. Можно еще находить некоторую видимость смысла в том, чтобы потребители, скажем, сукна расплачивались за льготу, получаемую фабрикантом сукон, но нет решительно никакого смысла в том, чтобы потребители вина в Англии несли убыток в компенсацию за выгоду, которую получают продавцы тканей в Португалии.
Было бы бесполезно прослеживать ошибки в системе старых торговых договоров. Трудно себе представить, чтобы теперь в Европе мог быть заключен хоть один неравный договор. Вероятно, что ближайшие договоры, которые будут заключены, будут основаны на более либеральной базе, что они будут ставить себе целью устранение помех, связанных с запретительной системой, которую промышленность не сможет терпеть в течение сколько-нибудь долгого времени; что, упраздняя барьеры между двумя соседними нациями, новые договоры при учат людей считать братьями даже тех людей, которые не являются соотечественниками.
Никакой торговый договор не может вполне удовлетворить алчности торговцев, стремящихся к монополии. Поэтому правительства прибегают к особому средству разрешения вопроса: путем основания колоний они создают новых покупателей для товаров своих торговцев. Жителям колоний запрещается строить в своих странах какие бы то ни было мануфактуры, чтобы сделать их таким образом еще более зависимыми от метрополии. Им решительно препятствуют вести какую бы то ни было внешнюю торговлю. Их подчиняют самым стеснительным и противоречащим их интересам регламентам – не во имя блага метрополии, а в интересах горсти торговцев. Бесконечные выгоды, представляемые новыми странами, где всякое дело прибыльно, потому что еще ничего не сделано, способствовали расцвету колоний, но при этом собственные их интересы полностью приносились в жертву. Так как их сырые продукты были способны к вывозу на дальние расстояния, то колонии могли выдержать весьма неравный обмен, при котором от них не хотят получить ничего такого, что можно сделать в своей стране. Однако быстрый рост колоний свидетельствует против той самой системы, которая их создала; ибо они процветали благодаря режиму, диаметрально противоположному тому, которому следовала метрополия. В колониях поощряются вывоз всех сырых продуктов и ввоз всех обработанных изделий, и они показали тем, кто верит в существование торгового баланса и вычисляет его, такой баланс, из которого видно, что убытки их в торговле с метрополией, единственной им дозволенной, растут с каждым годом.
Если же, наоборот, мы подойдем к вопросу о колониях с точки зрения принципов, которые мы здесь излагали, мы увидим в них средство приобщения старой нации к участию в прогрессе новой нации. Промышленность Франции перестала развиваться. Капиталы не находили применения. На труд более не оказывалось спроса. Во всяком случае прогресс в области хозяйства, труда и потребления замедлился. Сан-Доминго поглотило все излишки. Понадобилось огромное количество труда, чтобы создать новую страну в интересах людей, которые сами не работают и которым насилие дало рабов для обработки их полей. Французская промышленность и торговля построили города этой страны, благоустроили эти города, украсили их магазинами и стали кормить их обитателей. Нация, которая так занялась развитием своей колонии и направила его сообразно своим интересам, должна была быть оплачена. Но несправедливость была так велика, что оплата ее услуг не смогла быть длительной. С другой стороны, доходы, на которые колония могла покупать труд французов, показывают, что сельскохозяйственное производство само по себе может обогатить нацию даже в том случае, если оно ведется весьма дорогим способом, каковым является рабство. В старой Европе земледелие не создает крупных состояний, потому что вся прибыль поглощается земельной рентой. В новых странах, где земли много и рента ничтожна, прибыль в земледелии выше всех других видов прибыли.
Метрополии оставляли себе в своих колониях всю монопольную прибыль, но в то же время сильно сокращали их рынок. Свободная торговля между всей Европой и всеми колониями была бы конечно выгоднее для обеих сторон, потому что способствовала бы бесконечному расширению рынка Европы, ускоряя в то же время и рост колоний. Несмотря на абсолютную свободу, колонии еще долгое время воздерживались бы от соперничества с Европой в области мануфактурного производства. То, чему должны были научить справедливость и политический расчет, будет взято силой – нынешний режим в колониях не может продолжаться долго.
Так как все средства к расширению рынка оказались недостаточными, некоторые правительства дошли до того, что платят своим купцам, чтобы дать им возможность продавать дешевле; чем более странна эта жертва, чем более она противоречит самым простым расчетам, тем более приписывают ее высшей политике. Премия есть вознаграждение, которое государство присуждает фабриканту за производство и которая заменяет ему барыш. Поэтому она служит поощрением бездоходного производства, и, если премия предоставляется за экспорт, правительства платят своим купцам на счет своих подданных, чтобы иностранцы могли покупать у них дешевле. Предполагается, что такой маневр должен разорить иностранные предприятия, конкуренция которых внушала опасения. Но это совершенно нецелесообразная жертва; народ, в течение десятилетия выплачивающий премию, чтобы обессилить конкурентов, рискует, прекратив ее на одиннадцатом году, убедиться, что те вполне готовы возобновить конкуренцию. С другой стороны, если производство имеет такой плохой сбыт, что премирование конкурентов может оказаться для него гибельным, оно не может представлять серьезного значения, и соперники, которым хотели так сильно досадить, быть может, только обрадуются поводу отвлечь свои капиталы и рабочих от случайного производства.
Премия может быть политически оправдана только тогда, когда она предоставляется за фабрикацию предметов, столь необходимых, скажем, для обороны или существования населения, что производство их хотят сохранить любой ценой, например оружие, корабельные снасти, медикаменты, продукты, которые данная страна может производить, но культура которых еще не привилась. Накопление богатства не является самой главной целью нации, оно должно быть подчинено всему, что гарантирует ее безопасность и здоровье1.
1 К моему крайнему удивлению г. Рикардо считает правильной систему премий, которую, как мне казалось, отрицают все экономисты (гл. XXII). Но его система вообще обнаруживает тенденцию находить, что все «все равно», что ничто ничему не мешает, а это сильно упрощает задачи науки. От этой теории только один шаг до отрицания зла.
С премией не следует смешивать возвращение налогов, которое иногда носит то же название, но которое англичане отличают от нее, обозначая его словом drawback. При вывозе товара, произведенного в стране, справедливым является возвращение из акцизного сбора наложенных на фабрикацию сумм, как и тех, которые наложены были на ввезенные извне и резкспортируемые товары. Невозможно облагать налогом потребление иностранцев, которые вольны снабжать себя как им угодно. Если бы налог на фабрикацию не возвращался при вывозе, это привело бы к сужению рынка для национального производства; возвращая фабриканту налог, правительство ставит его в равные с его конкурентами условия.
Рассмотренные нами монополии отнюдь не были единственными учреждениями, которых успели добиться торговцы. Под прикрытием авторитета правительства они организовались в корпорации и цехи, уставы и привилегии которых были санкционированы законом. Результатом организации торговцев в целом было ограничение числа производителей и ограничение деятельности каждого из них так, чтобы производство никогда не превышало спроса и даже не уравнивалось с ним.
Все ремесла были охвачены специальными организациями и никто не мог работать и продавать, если он не принадлежал к одной из этих организаций, которые именовались цехами. Цехи управлялись выборными от корпорации старшинами, которые все вместе образовали совет цеховых присяжных – жюранду. Члены совета – старшины – поддерживали благочиние в корпорации и накладывали штраф за нарушение правил. Число мастеров вообще было фиксировано в каждом цехе, и только мастер имел право открывать лавку, покупать и продавать за свой счет. Каждый мастер имел право принимать только определенное число учеников в обучение, а в некоторых цехах разрешалось иметь не больше одного ученика. Каждый мастер имел право также занимать лишь ограниченное число рабочих, которые носили название подмастерьев; в цехах, где не разрешалось принимать больше одного ученика, нельзя было также брать больше одного или двух подмастерьев. Никто не мог покупать, продавать или работать в данном ремесле, не будучи учеником, подмастерьем или мастером; никто не мог сделаться подмастерьем, не пройдя определенного ученического стажа, или сделаться мастером, не пройдя такого же подмастерского, стажа, не сделав пробной работы или не выполнив определенного задания, которые подлежали экспертизе цеховых присяжных.
Из сказанного видно, что эта организация целиком передавала в руки мастеров дело пополнения и возобновления корпораций ремесла. Только они одни могли принимать учеников. Но они не были обязаны брать учеников, поэтому они взимали за эту милость плату и притом иногда очень высокую. Молодой человек не мог заняться каким-нибудь ремеслом, не обладая достаточной суммой, чтобы оплатить свое обучение и просуществовать в период учения, потому что весь его труд в продолжение четырех, пяти или семи лет принадлежал его мастеру. Столь же длительной была его абсолютная зависимость от мастера. Одно желание или даже каприз мастера могли закрыть ему доступ к прибыльной профессии.
Сделавшись подмастерьем, ученик приобретал несколько больше свободы. Он мог вступить в договор с каким угодно мастером, переходить от одного к другому. Так как доступ к званию подмастерья давало только ученичество, то он теперь извлекал выгоду из монополии, от которой он раньше страдал, он теперь мог быть почти уверенным, что ему хорошо заплатят за работу, потому что никто другой ее сделать не может. Но все же подмастерье зависел от цеха в отношении получения звания мастера, поэтому он свое общественное положение не считал еще вполне прочным. Подмастерье большей частью не вступал в брак, пока не проходил в мастера.
Для того чтобы добиться этих законов, которые ставили часть населения в столь полную зависимость от другой, правительство убеждало, что институт ученичества и все цеховые регламенты необходимы, для того чтобы затруднить доступ к ремеслу неумелым и неподготовленным работникам и чтобы помешать недобросовестным мастерам обманывать потребителя. Эти претензии не выдерживают самой поверхностной критики; ведь доказано, что необходимую выучку ремесленнику может дать только соревнование, что длительное ученичество притупляет ум и отбивает охоту к делу, что один только потребитель может судить о том, что ему подходит; на этом основании он может отказаться от продукции, поощряемой цеховыми положениями, предпочитая другие; наконец, обман в торговле лучше всех обнаруживает и лучше всех наказывает сам покупатель.
Прогресс промышленности высвобождал ее из цеховых рамок: еще до уничтожения цехов. Их уставы соблюдались в общем только в городах; пригороды же считались местом привилегированным, где промышленность свободна. Ремесла, основанные после издания последних законов, оставались независимыми от цехов. Большинство крупных мануфактур и во Франции и в Англии было освобождено от ученичества и власти цеха, и эта пестрота увеличивала раздражение тех, кто видел, что на его родине отвергаются свободная собственность на труд и применение талантов.
Во Франции цехи были уничтожены революцией, и восстановления их в общем не требует никто кроме приверженцев старых предрассудков и старых злоупотреблений, кроме противников свободной мысли, которые как в области политики, так и в области религии всегда готовы заявить: placet quia аbsurdum! [нравится, потому что нелепо]. Но влияние цеховых привилегий как препятствия к росту населения и развитию промышленности никогда не было обследовано, и его не так легко, оценить. Эти установления родились в маленьких свободных торговых республиках и в независимых ремесленных городах, где законодатели сами занимались теми профессиями, на которые распространялось действие законов. Конечно они были заинтересованы в существовании устанавливаемых ими монополий, но опыт свободных людей всегда заслуживает более серьезного рассмотрения, чем законы министров, чуждых тому делу, которое они имеют претензию регулировать.
Когда перенаселение, налицо, уже невозможно предотвратить нужду неимущих классов. Какие бы меры ни принимал законодатель, заработная плата в результате конкуренции будет понижаться, и, если заработок трудящегося не обеспечивает ему возможности жить и наслаждаться жизнью, единственное средство предупредить его страдания – это предупредить его рождение. Никакое правительство, как бы просвещенно, активно, благодетельно оно ни было, никогда не может установить с такой точностью отношение между спросом на труд и численностью трудящихся, чтобы регулировать на этом основании рост населения. Самое разумное, что оно может сделать, то положиться на родительскую любовь и порядочность отцов семейств, предоставляя им в то же время полную возможность видеть ясно свое положение. Люди всех положений уклоняются от брака, если не видят возможности оградить своих детей от страданий и деградации, возможности обеспечить им уровень жизни не ниже своего собственного в возрасте, когда они начнут трудиться. У бедного, Как и у богатого, есть свой доход; если он точно знает его, он может соразмерить с ним численность своей семьи.
При рассмотрении вопросов земельного богатства мы видели, что крестьянин-собственник устанавливает для роста населения и дробления земли такие пределы, в которых труд может обеспечить его детям достаток, что дробление земли и рост населения останавливаются у этой черты, с другой стороны, мы видели что поденщик, живущий заработной платой, надеется, что его дети, достигнув рабочего возраста, будут иметь доход, равный его собственному, а потому в этой среде население растет вне всякого соответствия со спросом на труд. То же самое наблюдается в среде тех, кто живет коммерческим богатством.
Если человек, занятый тем или другим промыслом, имеет в своем деле собственность, приносящую определенный доход, он знает свой доход и соразмеряет с ним размеры своей семьи; если же, наоборот, стоимость его труда должна быть установлена конкуренцией, стоимость эта может уменьшаться до бесконечности. Он не знает ничего кроме самого труда, на который он рассчитывает и который завещает своим детям. Однако он ошибается в своих расчетах: рабочий день двух его сыновей не будет оплачен так, как оплачиваются его два дня. Он полагает, будто оставит своих сыновей в таком же положении, в каком находится сам. На самом же деле он поставит их в значительно худшие условия.
Интересы человека, занятого промыслом, требуют, чтобы его заработка не оспаривали те, кто, не имея ничего кроме своих рук и рвения, соглашается работать дешевле, чем он, точно так же как интересы крестьянина-собственника требуют, чтобы его участок не оспаривался тем, кто, не имея ничего кроме рук и рвения, обещает извлечь из земли больше средств существования, чем он. Интересы же общества заключаются отнюдь не в том, чтобы найти того, кто больше даст; не в том, чтобы выжать из рабочего возможно больше труда, извлечь из земли возможно больше средств существования, потому что общество состоит из тех самых своих членов, которые наперебой надбавляют цену и которые могут довести себя в конечном счете до последней степени нищеты, добиваясь возможности делить вчетверо большее количество продуктов между числом людей вдесятеро большим.
Правда, эта гарантия, создаваемая законом против беспредельной конкуренции, противоречит интересам тех, кто хотел бы заниматься промыслом не имеет ремесла, кто хотел бы быть земледельцем и не имеет земли. Обществу приходится выбирать между этими противоречивыми интересами, но самым убедительным мотивом в пользу того, чтобы принять сторону собственности, служит то, что в этом случае общество вредит лишь тем, кому мешает явиться на свет, тогда как, допуская всеобщую конкуренцию, общество вредит тем, кого эта конкуренция губит.
Несомненно, и с теоретической и с фактической стороны, что учреждение цехов препятствовало и должно было препятствовать образованию избыточного населения. Точно так же несомненно, что такое население существует в настоящее время, и что оно есть необходимый результат современного строя.
Почти все уставы цеховых организаций устанавливали возрастной ценз – двадцать пять лет – для получения звания мастера, но если у человека не было собственного капитала, не было достаточных сбережений, он продолжал работать как подмастерье; многие, может быть большинство ремесленников, оставались подмастерьями на всю жизнь. Но почти не было примера, чтобы ремесленник женился до получения звания мастера; если бы он возымел такое неблагоразумное намерение, ни один отец не отдал бы своей дочери за человека без положения.
Количество рождений регулируется не только количеством браков. Отец помнит, что должен устроить своих детей, и избегает такой плодовитости, которая может разорить его. Каждый сын, которого он должен отдать в обучение, остается полностью на его содержании почти до двадцати лет; приходится еще добывать средства, чтобы оплатить обучение и создать сыну положение в обществе; поэтому ремесленник избегает иметь больше детей, чем он может обеспечить. Таким образом население городов пополнялось не низшими, а высшими слоями ремесленного сословия, так как вступали в брак только мастера, и семьи их возрастали в соответствии с их имущественным положением. В результате население городов не только не знало перенаселения, но постоянно нуждалось в притоке из деревень.
Теперь, наоборот, мануфактурный рабочий живет со дня на день и доживает свою жизнь, никогда не пользуясь твердо обеспеченным доходом от своего труда. В его жизни нет такого, момента, когда он имел бы основание определенно решить для себя вопрос о браке или безбрачии. И так как рабочий привыкает к этой неопределенности и рассматривает ее как естественное состояние всего своего класса, он, вместо того чтобы отказаться от всех удовольствий, от всех семейных радостей, женится в первый же год, когда повышается заработная плата. Впрочем, жениться является для него более легким делом: его жена, так же как и он, работает в мануфактуре; они жили врозь, теперь считают возможным жить вместе. Та же мануфактура ждет их детей и даст им работу в возрасте шести-восьми лет. Если рабочий и затрачивает сколько-нибудь на пропитание своих ребят, то каждый сын, достигнув возраста, когда его работа оплачивается, может кое-что прибавить к отцовскому доходу. Бедные рабочие как бы премируются за размножение. В плохие годы когда работы мало, в Англии приход, работный дом, иногда больница поддерживают в бедственном состоянии – между жизнью и смертью – семью, которой не следовало бы родиться.
В самом деле, размножение населения путем браков бедных рабочих представляет в настоящий момент социальное бедствие. В Англии земледелие занимает лишь 770 199 семей, торговля и промышленность – 959 632, остальные состояния общества – 413 316. Столь большая доля населения, существующего торговым богатством, на все число 2 143 147 семей, или 10 150 615 человек, поистине ужасна1. К счастью, Франция еще далека от того, чтобы такое громадное число рабочих зависело от удачи на отдаленном рынке рабочих, которые даже в условиях наибольшего своего благополучия радовались бы хлебу насущному и жизнь которых находилась бы под угрозой при каждом успехе конкурирующего предприятия, при каждом научном открытии, дающем возможность заменить их бездушной силой природы. Между тем рабочие на суконных мануфактурах в Дофинэ не зарабатывают (в 1819 г.) больше восьми су в день; еще меньше быть может, зарабатывают рабочие на хлопчатобумажных мануфактура; встречаются трепальщицы, которые получают меньше четырех су. Не обязано ли человечество препятствовать тому, чтобы новое поколение росло в таких же жалких условиях?
1 Со времени выхода первого издания этой книги население Англии, продолжало расти с быстротой, в которой есть что-то угнетающее, тем более что богатство отнюдь не прогрессирует тем же темпом. В Лондоне и других крупных промышленных городах еще можно наблюдать такое соответствие; но в это же время возрастает количество людей, у которых ничего нет, и уменьшается количество тех, у которых есть что-нибудь.
Речь не идет о том, что следовало бы восстановить цехи: только благодаря известного рода случайности они имели благоприятные результаты, которых законодатель даже не имел в виду. Кроме того со времени значительного усовершенствования машин все те, кто работает почти как машины, находятся вне действия цеховых организаций. Но результаты деятельности цехов могут быть поучительными, поскольку из них можно извлечь указания, как бороться с бедствием, тяготеющим сейчас над обществом. На их опыте следует выяснить, какие границы закон может ставить конкуренции, ставить так, чтобы обеспечить каждому рабочему определенное участие в собственности на продукты его труда, чтобы он в определенный момент своей жизни мог рассчитывать на доход и знал бы, на что может надеяться, создавая семью. К выводам из этого опыта мы еще вернемся, когда будем говорить о населении.
Все рассмотренные нами способы поощрения коммерции, к которым прибегает правительство, полностью дискредитированы, но почти все государства продолжают считать пошлины необходимой для промышленности покровительственной мерой. В общем их система такова: путем пошлин препятствовать вывозу необходимого для национальной промышленности сырья, для того чтобы употребляющий сырье промышленник получал большую прибыль, имея возможность купить его дешево. В систему эту входит также запрещение ввоза продуктов иностранной промышленности или обложение их высокими ввозными пошлинами с целью предоставить преимущества национальным производителям.
Различие между сырыми и обработанными материалами, которое кажется очень простым, пока о нем говорят в общих словах, в действительности не так просто. Абсолютно сырыми материалами можно считать лишь мрамор в местах его рождения, руду в недрах земли, строительный лес на корню. Как только они извлечены, цена их уже определяется отчасти и ценой труда человека. По существу так же образуется цена всех сельскохозяйственных продуктов. Лен – обработанный продукт для человека, занимающегося мочкой его волокон, и сырой материал для прядильщика; первый, как правило, хочет, чтобы вывоз льна поощрялся, второй – чтобы он был запрещен. Опять-таки пряжа – обработанный продукт для прядильщика и сырой материал для ткача; миткаль – обработанный продукт для ткача и сырой материал для набойщика; ситец – обработанный продукт для набойщика и сырой материал для модистки, декоратора, портного. Тот, кто произвел последнюю работу всегда хочет остаться единственным хозяином рынка в отношении всех тех, кто работал до него. Он требует, чтобы продукты их труда были запрещены к вывозу, что ведет к уменьшению количества выполняемой ими работы. Анализируя всю совокупность пошлин, нельзя не отметить, что запрещения, накладываемые на продукты различных стадий производственного, процесса, прямо противоречат одно другому.
В конце концов иначе и быть не может, потому что ложен: самый принцип, на котором основаны эти последовательные запрещения. Коммерческая прибыль должна получаться не за счет производителя, а за счет потребителя. Всякая прибыль, которая получается за счет сокращения вознаграждения производителей, является лишь перемещением дохода, а не реальной прибылью. Если ткач продает дороже свой холст, коммерция выигрывает, но, если, продавая его по прежней цене, он получает большую прибыль, потому что дешевле платил за, нитки, от этого выигрывает не коммерция и не страна, а только он сам, и его прибыль уравновешивается убытком прядильщика. Положение это одинаково правильно, какой бы стадии производства оно ни касалось1.
1 В отношении снижения цен на сырые материалы путем пошлин это положение оправдывается во всех случаях; в отношении же снижения цен, которое порождается применением более скорых и экономных способов производства, гораздо труднее заранее предвидеть результаты общество в выигрыше, если, несмотря на снижение цен, каждый производитель получает от данного продукта прежний доход; экономия, которой при этом достигает потребитель, представляет чистую выгоду; выгода, еще больше, когда путем расширения производства производители извлекают более высокие доходы, и в то же время достигает экономии потребитель. Но, если благодаря более быстрому и экономному способу производства уменьшается часть продукта, поступающая одному из общественных классов и составляющая его доход, или если один из классов вынужден отдавать за одну и ту же часть большее количество труда, выигрыш потребителя количественно покрывается убытком производителя, но в моральном отношении мучительное и гибельное для общества действие этого убытка гораздо значительнее, чем выгода, получаемая потребителями.
Промышленное сырье добывается из земли, следовательно оно составляет часть богатства землевладельца или земледельца. Если бы вывоз не представлял выгоды, не явилось бы мысли запретить вывоз сырья. Запрещение указывает с достаточной ясностью, что производителю выгоднее продавать сырье иностранцам, и закон, ограничивающий сбыт, находится в противоречии с принципом, который, как мы уже сказали, является основным в коммерции: получать за каждый продукт по возможности более высокую цену. Запрещение вывоза должно, иметь следствием, во-первых, понижение цен на сырье, так как цены эти устанавливаются вне влияния свободной конкуренции покупателей, затем, уменьшение количества продукта, так как он вырабатывается лишь соразмерно с внутренним спросом, и, наконец, ухудшение качества его, так как плохо вознаграждаемое производство всегда находится в пренебрежении. Но, если каждый новый производитель рассматривает все трудовые операции, предшествовавшие его собственным, лишь как подготовку для него сырья и если он успешно добивается новых мер против вывоза, трудно указать заранее, как это отравится на производстве. Если декоратору например удается добиться запрещения вывоза набивной ткани, он наносит удар одновременно набойщику, ткачу, прядильщику, белильщику; доход, на который он рассчитывает, будет взят из их дохода, но он не может быть уверен, что сможет употребить все их продукты, и зло, которое он им причиняет, гораздо больше того блага, которое он ждет для себя; он выгадывает лишь столько, сколько они уступают ему из цены, но ничего не получает за то, что он помешал им производить.
Запрещения ввоза так же неразумны и так же гибельны, как и запрещения вывоза: они изобретены для того, чтобы подарить нации мануфактуру, которой она еще не имела; и нельзя отрицать, что для начинающей индустрии они равняются самой сильной поощрительной премии. Эта мануфактура производит, может быть, едва сотую часть всего потребляемого нацией количества товаров данного рода; сто покупателей должны будут соперничать друг с другом, чтобы получить товар от единственного продавца, а девяносто девять, которым он откажет, будут вынуждены пробавляться контрабандными товарами. В этом случае потеря для нации будет равна 100, а выгода – равна 1. Какие бы выгоды ни давала нации эта новая мануфактура, нет сомнения, что их слишком мало, чтобы оправдать столь большие жертвы. Всегда можно бы было найти менее расточи тельные средства для того, чтобы вызвать к деятельности такую мануфактуру.
Необходимо при этом кроме того учесть и другой серьезный вред, который несет с собой стеснительная система пошлин: на государственных границах появляется армия чиновников и другая, не менее страшная армия, – армия контрабандистов, а население приучается нарушать законы. В особенности необходимо помнить, что нация не заинтересована в том, чтобы производить все без разбора, что следует вырабатывать только те продукты, которые страна производит лучше, чем ее конкуренты, или не те предметы, которые, сколько бы они ни стоили, необходимы для ее безопасности. Нужно, наконец, не терять из виду цели, которую ставят при поощрении коммерции, – увеличить доход нации пропорционально размерам населения и обеспечить населению таким путем больший достаток. Как бы превосходны ни были ее продукты и как бы велика ни была прибыль предпринимателя, новая мануфактура отнюдь не является процветающей, если заработная плата не обеспечивает рабочим определенного достатка или если она не может держаться иначе, как порождая население, самая жизнь которого есть страдание.
Если запретительная система является очень сильным, но очень дорогим средством поощрения зарождающихся мануфактур, то для преуспевающих мануфактур она вовсе не представляет выгоды, или по крайней мере с точки зрения их интересов совершенно бесполезны жертвы, которые несет потребитель. Если мануфактура работала на вывоз, правительство, предоставляя ей монополию на внутреннем рынке, позволяет ей отказаться от старых приемов и усвоить новые, может быть, менее выгодные. Всякая мануфактура, работающая на вывоз, доказывает тем самым, что она не боится иностранной конкуренции на свободном рынке. Раз она может вынести конкуренцию за пределами страны, несмотря на издержки по транспорту, тем менее основания бояться конкуренции у себя. Однако очень часто закрывают доступ в страну тем товарам, ввозить которые не представляет выгоды и которые приобретают некоторый кредит именно в связи с запрещением. Правительства ставят себе целью при помощи запретительной системы увеличить количество и производственную мощность своих фабрик. Сомнительно, чтобы правительства вполне понимали, какой ценой они покупают эту выгоду (развитие мануфактур) и те страшные жертвы, какие они налагают на потребителей, для того чтобы оказалось возможным вызвать к жизни новых, еще не родившихся производителей. Но вот наконец им это удалось и даже быстрее, чем могли ожидать исследователи политической экономии. В течение некоторого времени поощрительные меры вызывали горькие жалобы потребителей, затем прекратились и жалобы, потому что жертвы стали ненужными, и получившие столь мощную поддержку мануфактуры стали удовлетворять национальные потребности даже с излишком. Но это соревнование между правительствами в деле насаждения мануфактур имело для коммерческой системы Европы посторонние и неожиданные результаты: во-первых, непомерный рост производства вне всякого соответствия с потреблением, во-вторых, стремление каждого народа к самоизоляции, самодовлению, устранению иностранной торговли.
До того как правительства оказались охваченными этой промышленной страстью, основание новой мануфактуры всегда предполагало борьбу со множеством предрассудков и национальных привычек, которые составляют силу инерции человеческого разума. Чтобы побороть эту силу, нужно было показать дельцам всю выгодность предприятия, поэтому новое производство могло возникнуть только при наличии отчетливо выращенного спроса, и рынок находили раньше, чем основывалась мануфактура, которая должна была его удовлетворить. Не так ведут себя правительства, охваченные этим новым рвением: они заставляют авансом выделывать чулки и шляпы, полагая, что головы и ноги найдутся потом. Они видели, что население хорошо и дешево одевается в изделия иностранного производства, но они тем не менее заставляли производить одежду внутри страны. Во время войны невозможно было точно определить размеры этого нового производства, но с наступлением мира выяснилось, что все произведено в двойном количестве, и чем более были облегчены международные сношения, тем затруднительнее стало разместить все эти изделия, выработанные без заказа.
Потребители, которые вначале несли жертвы, неожиданно получили возможность покупать выгодно, потому что купцы, озабоченные тем, чтобы возместить потраченные капиталы, вынуждены были продавать большую часть своих товаров с убытком. Фабриканты подают сигнал. Решившись поступиться значительной частью своих капиталов, они побуждают оптовиков покупать товаров больше, чем обычно, и сверх их возможностей, для того чтобы использовать якобы счастливую оказию. Многие оптовики вынуждены идти на такие же убытки, чтобы перепродать свои непомерные запасы розничным торговцам, а эти последние – чтобы сплавить их потребителю. Всеобщая заминка дает себя чувствовать фабрикантам, оптовикам, розничным торговцам, и заминка эта сопровождается исчезновением капиталов, которые должны были питать промышленность. Плоды долгих трудов и длительной экономии погибают в один год. Потребитель, правда, выгадывает, но выгоду эту он и сам едва замечает. Делая запасы на несколько лет, чтобы использовать дешевизну, потребитель создает для себя денежные затруднения и тем еще больше отсрочивает момент, когда могло бы установиться равновесие между производством и потреблением. Закупая более тонкие и изящные предметы одежды или мебели, он не чувствует себя от этого богаче, потому что тщеславие тешат только цена и редкость вещи, а не ее качество.
При старой организации Европы все государства отнюдь не претендовали на все виды производства. Одни страны развивали у себя сельское хозяйство, другие – судоходство, третьи мануфактуры, и положение этих третьих даже при условии процветания отнюдь не казалось столь завидным, чтобы следовало с затратой крайних усилий стремиться стать на их место. Богатые ткани, мебель, изящные украшения почти всегда производит нищее и вырождающееся население, которое никогда этими предметами не пользуется. И если люди, пользующиеся трудом этих несчастных рабочих, и наживают иногда крупные состояния, то они не менее часто разоряются.
Национальное развитие носит естественно всесторонний характер: задерживать его почти всегда неблагоразумно, но не менее опасно форсировать его. Правительства Европы желали насиловать природу, и теперь они отягощены населением, которое они вызвали к жизни, требуя добавочного труда, и которое они теперь не умеют избавить от ужасов голода. Появление этого промышленного населения и обязанность заботиться об его нуждах заставили правительства придать законодательству другое направление. Они поощряли мануфактуры – в духе меркантилизма – продавать много иностранцам и обогащаться за их счет. Теперь они видят, что повсюду либо уже введена запретительная система, либо ее введения требуют производители. Стало быть они не могут больше рассчитывать на иностранную клиентуру и потому пытаются только найти потребителей для своих изделий в своем собственном государстве, т. е. замкнуться в себе, самоизолироваться. Эта политическая система, которой более или менее следуют теперь во всех европейских странах, уничтожает все выгоды коммерции: она мешает каждой нации извлекать пользу из преимуществ связанных с климатом, почвой, местоположением, характером, свойственным ее населению. Она вооружает человека против человека и рвет связь, назначение которой состояло в том, чтобы ослабить национальные предубеждения и способствовать росту мировой культуры.
В естественном ходе роста богатства, когда капиталы еще малозначительны, без сомнения желательнее, чтобы они направлялись в ближнюю торговлю, а не в очень отдаленную. Но так как экспортная и импортная торговля возмещают своими фондами либо иностранные, либо национальные капиталы, то страна, имеющая весьма мало капиталов, имеет право желать, чтобы они целиком были вложены во внутреннюю коммерцию, т. е. были использованы для собственных нужд. Это тем более, что, когда рынок близок, один и тот же капитал может обернуться несколько раз за то же время, когда другой капитал, направленный на отдаленный рынок, едва успеет обернуться один раз.
Но мы видели, что размеры капиталов могут превышать наличные потребности и, наоборот, отставать от них. Когда они превышают потребности, нация страдает из-за того, что капиталисты теряют часть своих доходов. Нация обречена на еще большее страдание, если капиталисты, чтобы использовать свои фонды, основывают производство, которое потом не находит достаточного сбыта. Опасно для нации закрывать свои двери от внешней торговли: нацию принуждают этим, так сказать (en quelque sorte), к ложной деятельности, которая поведет к ее гибели. Если капиталам предоставлена наибольшая свобода, они направляются туда, где существуют более заманчивые прибыли, и эти прибыли являются показателем национальных потребностей.
Кроме того, учитывая свои продукты и свои потребности, нации почти всегда забывают, что иностранцы-соседи являются гораздо более удобными и гораздо более выгодными производителями и потребителями, чем отдаленные соотечественники. Сношения между рынками обоих берегов Рейна имеют больше значения и для немецких и для французских купцов, чем для первых сношения между рынками Палатината и Бранденбурга, а для вторых сношения между рынками Эльзаса и Прованса.
Тот пыл, с которым правительства поощряли все роды производства при помощи системы таможенных пошлин, послужил причиной такой диспропорции между предложением труда и спросом на него, что каждому политическому организму уже необходимо думать прежде всего отнюдь не о достатке, а о самом существовании своих подданных, а потому приходится поддерживать барьеры, столь необдуманно воздвигнутые. Никогда нельзя полагаться даже на самые лучшие теории с такой уверенностью, чтобы решиться вызвать непосредственное зло в надежде, что из этого впоследствии получится благо. Еще менее можно принимать столь ответственное решение, когда есть опасения, что это приведет лишь к нищете и вымиранию многих семей, которые были вызваны к жизни или занялись своим ремеслом под гарантией существующих законов и порядка; прежде всего следует думать о спасении страдающих существ, затем уже заниматься вопросами будущего.
Но, приглядываясь к ходу промышленного развития Европы, можно почти не сомневаться, что ближайшим результатом этой всеобщей борьбы явится невозможность продолжать ее где бы то ни было. Каждый день узнаешь об открытии новой фабрики или усовершенствовании старой, усовершенствовании, которое дает ей возможность увеличивать производство. Но каждый день узнаешь также, что тот или другой рынок закрыт для свободной торговли и что страна, никогда не помышлявшая раньше о мануфактурах, решила в свою очередь организовать собственное производство и не быть больше (по столь же неверному, сколь и вульгарному выражению} данницей иностранцев. Каждый фабрикант, вместо того чтобы думать о своей стране, которую он знает, устремлял внимание на весь мир, которого он знать не может, и мир все больше суживается для него. Бедствие стало всеобщим. Каждый фабрикант теряет часть своих капиталов, заработная плата упала настолько, что рабочим едва хватает средств на нищенское существование. Правда, то из одного района, то из другого приходят известия, что промышленность оживляется и что все предприятия заняты, но это временное оживление является результатом скорее рискованных спекуляций, неосмотрительности и изобилия капиталов, чем нового спроса, и при одном взгляде на торговый мир можно сказать с уверенностью, что уменьшение прибыли в промышленности превышает возрастание продукции.
Что же станут делать коммерсанты, когда уже ничего нельзя будет продать ни одному иностранцу? Что они станут делать, когда, будучи вынуждены сопоставлять количество продуктов в своей стране с потребностями населения и не делая себе больше никаких иллюзий относительно внешнего рынка, они ясно увидят, что население это не может купить всего того, что хочет продать? Как сказать рабочим, численность которых так старались увеличить, которых так искусно втягивали в промышленную деятельность: мы ошиблись, в вас не было нужды, вам не следовало родиться? Приближение такой развязки как результата ложной системы, быть может, неминуемо, и мысль об этом бедствии приводит в ужас. Когда этот момент наступит, все барьеры, воздвигнутые между государствами, вновь падут, потому что окажется невозможны их поддерживать. Прекратится пагубная конкуренция между людьми, ищущими заработка. Каждый будет заниматься тем делом, которое почва, климат, характер населения делают наиболее прибыльным. Жалеть о том, что все прочие продукты приходится получать от иностранцев, люди будут не больше, чем о том, что не шьют себе сапог сами. Но кто знает, сколько жизней будет до тех пор принесено в жертву заблуждению?
В предыдущих главах мы сказали уже достаточно, для того чтобы побудить государственных людей вновь поразмыслить над серьезным вопросом: входит ли в задачи правительства ускорять развитие коммерческого богатства? Коммерция создает богатства гораздо более значительные, чем земля, и, главное, облегчает возможность располагать ими. Так, в случаях экстренных военных надобностей она может доставить такие боевые средства, которых невозможно найти в чисто земледельческих странах. Но, увеличивая богатство, коммерция еще значительнее увеличивает количество людей, которые в нем нуждаются. Она делает положение многочисленного общественного класса гораздо более непрочным, его зависимость гораздо более тяжелой. Она портит его, нравы и ослабляет привязанность к родине и общественному порядку. Она находит у иностранцев те ресурсы, в которых природа отказала стране, но при этом ставит страну в зависимость от иностранцев. Коммерция не только лишает каждого члена общества уверенности, что разумная деятельность поможет ему обеспечить себя всем необходимым, но и ставит наше благополучие в зависимость от чужих ошибок и заблуждений. Коммерция связывает нации между собою и способствует росту мировой культуры, но она порождает также всеобщее соперничество, и благополучие каждого промышленника строится на разорении его собрата.
Мы не знаем такого общества, которое управлялось бы столь мудро, что коммерческое и земельное богатства обеспечивали бы гражданам все то благополучие, которого можно ожидать от богатства. В каждом государстве можно наблюдать грубые ошибки и вопиющую несправедливость, которым мы можем приписать переживаемые им бедствия. Нелегко с точностью разграничить влияние каждого из этих двух видов богатства коммерческого и земельного. К тому же и опыт еще не показал, какие результаты может породить каждое из этих двух богатств, взятое без другого. Нелегко установить также и того, как в определенный момент один из этих двух видов богатства порождает другой. Но благополучие страны, процветание которой превосходит ныне все другие страны, благополучие Соединенных штатов Северной Америки, основано на быстром росте земельного богатства.
Полагают, что многочисленные эмигранты перенесут туда все мануфактуры Англии. Надо ли радоваться за американцев? Разве им не выгоднее обслуживаться населением Старого Света, где за мизерную плату делают почти нечеловеческую работу? Являются ли покупатели данниками другой страны или, наоборот, производители являются наемниками иностранцев?
Последняя из книг, знакомящих нас с положением Соединенных штатов, книга, которую мы неоднократно цитировали, дает на этот вопрос ответ, рассеивающий все сомнения. Г-н Генри Бродшоу Фирон в июне 1817 г. был послан в Америку тридцатью девятью английскими семьями, которые, испытывая стеснения в отношении гражданской и политической свобод, будучи обременены налогами и стремясь к перемене, пожелали выяснить, в какой части Соединенных штатов им было бы удобнее обосноваться. Г-н Фирон последовательно сделал своим доверителям восемь весьма добросовестных докладов о своих впечатлениях. Последний из лих докладов датирован апрелем 1818 г. Г-н Фирон приехал в Соединенные штаты полный пламенного энтузиазма в отношении к избранной им новой родине и тяжелых воспоминаний о страданиях английской бедноты. Иллюзии мало-помалу рассеялись, первые ощущения были вытеснены сожалениями о радостях цивилизованной жизни, и он вернулся в Англию, чтобы там провести остаток своих дней.
Его суждения можно конечно объяснить отчасти действием привычек, которые необходимо было побороть, властью предрассудков, которых он сам в себе не предполагал и которые столкнулись с предрассудками противоположного характера. Но изображение жизни Соединенных штатов, которое он нам дает, представляет поучительнейший урок политической экономии. Он показывает, каковы были последствия почти неограниченного применения того, что принята называть здоровыми началами управления, в стране, в которой они как будто больше всего применимы.
Американцы последовали новому принципу: производить, не взвешивая вопроса о рынке, и производить как можно больше. При наличии обширнейшего континента, покрытого множеством судоходных рек, население Соединенных штатов могло расти и передвигаться все в новые места почти с такой же быстротою, как растут их богатства. Земля почти ничего не стоит, рента в самых плодородных местностях почти ничтожна. Земледельческая продукция растет, и сельское население всегда имеет возможность приобретать взамен своих продуктов продукты растущей городской промышленности. Растущее городское население благодаря высокой заработной плате имеет возможность покупать и те и другие продукты.
Но характеристическая черта торговли Соед. Штатов, с одного края страны до другого, – избыток товаров всякого рода над нуждами потребления. Безмерное количество всяких вещей посылают туда главным образом англичане. Они предоставляют долгосрочный кредит, так что все торговцы, крупные и мелкие, забирают очень много товаров. Их лавки всегда полны сверх всякой возможности сбыта, и постоянные банкротства суть результат этого излишества торговых капиталов, которые не могут быть обменены на доход. Последний опубликованный в 1817 г. в Нью-Йорке перечень несостоятельных должников включает больше четырехсот имен1.
1 Feaгon, р. 209.
В Америке уже существует очень большое количество мануфактур. Особенно много основано их во время последней войны. Но технические усовершенствования вводились в них с самого начала, и, так как в стране с очень высокой заработной платой это имеет сугубое значение, эти мануфактуры занимают и по сей день очень ограниченное количество рабочих. В Питтсбурге (Пенсильвания), самом значительном промышленном городе Соединенных штатов, который называют американским Бирмингамом, в сорока одном производстве, работающем с капиталом почти в два миллиона долларов, занято всего тысяча двести восемьдесят четыре рабочих. Но мануфактуры испытывают уже большие затруднения; между спросом и предложением труда уже нет соответствия, и со всех сторон по адресу конгресса раздаются требования ввести по примеру Европы систему покровительственных пошлин1.
1 Feaгon, р. 206 and 209.
Наиболее заслуживающим внимания последствием столь быстрого роста населения и богатств в Америке, а также стремления всех общественных учреждений удвоить эту быстроту надо считать влияние, которое оказывает это всеобщее торжище на духовную физиономию населения. Совершенно отсутствует население с устойчивым консервативным укладом и старыми привычками: нет американца, который не стремился бы разбогатеть и притом быстро. Основной интерес в жизни – барыш, и в самой свободной стране самое свободу стали ценить меньше, чем прибыль. Расчетливость и дух делячества присущи даже детям. В результате земля стала предметом постоянного ажиотажа; духовный рост страны замедляется, интерес к искусству, литературе, наукам глохнет, коррупции доступны даже агенты свободного правительства, обнаруживающие в погоне за местами малопочтенную алчность. Дух этот накладывает на моральную физиономию народа такое пятно, которое нелегко будет стереть.
Дело, предпринятое несколькими сотнями тысяч эмигрантов, призванных заселить прекрасную страну, пригодную для стольких же сотен миллионов людей, есть столь выдающееся, вернее, столь исключительное явление, что здесь невозможно предписывать какие-нибудь законы или осуждать то, о чем нельзя не скорбеть. Возможно, что в настоящий момент американцы могут делать только то, что делают. Но высокие помыслы, добродетель, благородные идеи стран старой культуры станут доступны им не раньше, чем остановится или по крайней мере замедлится их хозяйственный рост, не раньше, чем у них появятся другие стремления кроме стремления заселить страну и получать барыши. Но раньше, чем они решатся произвести какие-нибудь перемены, им придется испытать жестокие бедствия. Старым нациям никогда не следует терять из виду этот крупный и поучительный опыт. Однако в ожидании того, какие результаты он даст, им надлежит помнить, что они не располагают преимуществами Америки; если бы даже этим преимуществам не противостоял ни один из указанных Фироном невыгодных моментов, старые нации не должны были бы стремиться к деятельности, которая им не соответствует и для которой нет достаточно широкого поля в Европе.
Можно сомневаться, должно ли правительство поощрять коммерцию, вызывая ее на свет преждевременно, до развития сельского хозяйства. Но некоторые видные экономисты сомневаются в том, что оно вообще может это сделать, или в том, что оно вообще имеет на промышленность какое-нибудь влияние кроме вредного. Действительно, бóльшая часть поощрительных в отношении торговли и промышленности мероприятий со стороны государства имела как будто обратные результаты. Но политическая экономия в значительной мере нравственная наука. Учитывая, какую прибыль могут получить люди, она должна предвидеть, что может оказать влияние на их страсти. Какую бы власть ни имели над людьми их личные интересы, неверно, будто достаточно указать им их выгоду, чтобы они стали ее добиваться. Народ нуждается иногда в некоторой встряске, чтобы выйти из оцепенения. Небольшой гирьки достаточно, чтобы склонить весы в ту или другую сторону, когда дело касается народа, способного учитывать и комбинировать. Иначе бывает, когда весы эти покрыты ржавчиной предрассудков и старых навыков. В этих условиях разумный администратор иногда допускает, реальные и ощутительные убытки, чтобы искоренить старую привычку или побороть пагубное предубеждение.
Если укрепившиеся предрассудки наставляют презирать всякое полезное и производительное занятие, если нация считает, что достоинство только в благородной праздности, если сами ученые, поддаваясь влиянию общественного мнения, смущаются, когда их открытия находят какое-нибудь полезное применение, – быть может, тогда необходимо оказать насаждаемой промышленности совершенно особое покровительство; быть может, необходимо постоянно фиксировать внимание предприимчивых людей на возможности обогащения, тесно связывать научные открытия с промышленными изобретениями и соблазнять тех, кто всегда жил в праздности, столь крупными богатствами, чтоб они наконец задумались над тем, куда им направить свои капиталы и свою активность.
На такие советы Адам Смит возражал, что каждая страна в каждый данный момент обладает ограниченным торговым капиталом, и его владельцы, стремясь извлечь из него для себя наибольшую выгоду, не нуждаются ни в каких других стимулах, для того чтобы растить его или давать ему направление, при котором он приносил бы наибольший доход. Но не весь национальный капитал – в торговле. Склонность к безделию, воспитанная в некоторых народах общественными учреждениями, парализует не только людей, но и капиталы. Инертность ведет не только к потере времени, но и к потере денег. Годовой доход от национального имущества в промежутке между моментом поступления дохода и моментом его расходования сам по себе представляет огромный капитал, который может быть прибавлен к суммам, питающим индустрию, или вычтен из них и который в общем тем более расточается, чем более выгодным было бы его другое употребление. В то время например как в южных странах не хватает капиталов для промышленности, в которой нуждается население, все доходы дворян, оставаясь долгие месяцы мертвыми в их сундуках, расточаются ежегодно на бессмысленную роскошь. Но оказавшись втянутым в какую-либо деятельность, глава семьи усваивает привычку к бережливости. Встав во главе какого-нибудь предприятия, французский или итальянский помещик употребляет с пользой свои земельные доходы и вносит в общую работу индустриализирующейся страны вместе с долей труда и свое остававшееся без употребления богатство.
Пассивность той или иной нации может быть столь сильна, что самая явная выгодность данной производственной деятельности не побуждает ее за эту деятельность приняться. В таких случаях личный интерес может пробудить только пример. Французская предприимчивость нашла в маленьком Луккском государстве более десяти новых отраслей промышленности, которые развиваются с пользой для страны и предпринимателей. Для этого не было достаточно одной лишь абсолютной экономической свободы. Принцесса Элиза, которая призвала в свое маленькое государство руководителей мануфактур, дала им деньги и помещения, ввела в моду продукты их производства, своим рвением и энергией сообщила благотворную подвижность людям и капиталам, которые без этого оставались бы навеки праздными. Таким образом в городе, пришедшем было в упадок, было положено начало благосостоянию, которое рухнуло лишь в результате противоположного влияния нового правительства.
Желая покровительствовать коммерции, власть действует часто опрометчиво и с полным непониманием ее интересов; часто же с деспотическим насилием, которое топчет частные интересы и почти всегда совершенно забывает о выгоде потребителей, благополучие которых есть благополучие нации. Ив этого однако не следует заключать, что правительство никогда не делает ничего полезного для коммерции. Только оно может воспитывать привычки к расточительству или к бережливости, может воспитать уважение к промышленности и предприимчивости или подорвать доверие к ним, может направить внимание ученых на применение их открытий к производству. Оно наиболее богатый из всех потребителей, и оно поощряет мануфактуры уже тем, что предоставляет им занятие. Если к этому косвенному влиянию присоединяются еще и заботы об облегчении сношений, об открытии новых дорог, каналов, портов, о гарантиях для собственности, обеспечении правосудия, если государство не обременяет подданных налогами и не пользуется пагубными системами взимания их, – оно действительно помогает коммерции. Его благотворное влияние компенсирует в таком случае вред от ложных мероприятий, от излишних монополий, излишних запрещений, вопреки которым, а не благодаря которым будет развиваться промышленность.
Богатства беспрестанно передвигаются от производителей к потребителям при посредстве денег. Все меновые сделки происходят в этой именно форме, безразлично, переходят ли от одного владельца к другому средства для производства богатства, меняет ли своего хозяина земля или движимый капитал, продается ли труд, или же предмет подлежащий потреблению переходит к тому, кто в нем нуждается. Деньги облегчают все меновые сделки, они являются посредником между различными контрагентами как нечто такое, что все хотят иметь, при помощи чего каждый может найти непосредственно необходимый ему предмет. Они же выступают как вещь, исчисление которой не подвергается изменениям и посредством которой можно оценить все прочие стоимости, для коих только деньги являются мерилом.
Деньги выполняют одновременно несколько функций, они знак всех других стоимостей, эквивалент их, а также их мерило. В качестве знака деньги являются представителем всякого рода других богатств, и когда передают из рук в руки деньги, тем самым передают право на все другие стоимости. Рабочий нуждается не в деньгах как таковых, а в пище, одежде, жилище, знаком которых являются деньги. Хозяин мастерской хочет обменять свои продукты не на деньги, а на сырье, нужное для возобновления работы, и на предметы своего потребления. Не деньги дает капиталист взаймы торговцу, а все то, что торговец тотчас же на эти деньги купит, ибо, покуда они остаются у торговца в руках, они никакой пользы ему не приносят. Его капитал начинает приносить доход лишь тогда, когда деньги переходят в другие руки или когда знак обменивается на нечто реальное. Лишь в результате злоупотребления словами, которое привело к большой путанице и многим ошибкам; деньги и капитал стали почти синонимами. Деньги, действительно, представители всех прочих капиталов, но сами они не являются чьим-либо капиталом; по природе своей они бесплодны, и богатство начинает расти только тогда, когда владелец денег сбывает их с рук.
Деньги являются не только знаком всех богатств, но и эквивалентом. Они не только являются представителем богатства, но и равноценны ему: они создаются, как и богатства, трудом, и этот труд они компенсируют полностью. На то, чтобы добыть их из рудника, тратится в труде и всяких других издержках стоимость, равная той, какую они повсюду представляют. Деньги представляют в коммерции дорогостоящее удобство: покупаются они, как и всякое другое богатство, но с тем отличием, что они не увеличиваются в обращении и не уменьшаются в пользовании. Они выходят одинаково неизменными из рук того, кто употребил их с пользой, как и того, кто их промотал. Но та, высокая цена, которую общество за них платит, которая на первый взгляд создает затруднения, как раз придает деньгам то достоинство; что они для своих держателей представляют надежнейшее обеспечение. Так как стоимость денег возникает не в силу произвольного договора, то никакое соглашение не может обесценить их. На деньги может существовать больший или меньший спрос, в зависимости от того, много или мало денег на рынке, но цена их никогда не отклоняется значительно от того, что стоит добыча соответствующего количества их из рудника.
Наконец, деньги являются общей мерой стоимостей: до изобретения денег было очень трудно сравнивать стоимость мешка хлеба со стоимостью локтя1 сукна. Одежда была почти столь же нужна, как и пища, но те способы, какими человек добывал себе то и другое, почти не поддавались сравнению. В деньгах дана всеобщая и неизменная единица, с которой все может быть сравнено.
1 [Локоть (аunе) – старинная французская мера длины, равнялась 1,182 метра].
При известных условиях в коммерции того или другого народа эти три свойства, конституирующие деньги, существуют, раздельно. Банковский билет или вексель являются только знаками стоимостей, но не их эквивалентом. Между тем смешение этих свойств нередко приводило к тому, что правительство превращало банковые билеты в бумажные деньги. Существующее между ними в действительности различие почти всегда приводило к разорению тех стран, которые смешивали знак с эквивалентом.
С другой стороны, золотой песок, употребляющийся в качестве всеобщего орудия обмена в торговле Гвинеи, может рассматриваться, как эквивалент, хотя и не является знаком стоимости; он не имеет счетной единицы и не дает точного представления о стоимости всех вещей или каждой отдельной вещи. Но золотой песок одинаково желателен для всех, и он, таким образом, служит для всех надежным орудием обмена.
Отсутствие счетной единицы для золотого песка побудило африканское племя мандингов, которое пользуется им как деньгами, создать себе другое мерило стоимости, отличное от этого универсального товара; это некая абстрактная величина, названная ими макута, которая ни к чему в частности не относится, нигде не существует в вещной форме, не представляет, как наши счетные деньги, какой-нибудь суммы реальных денег; это только воображаемая величина, идеальная мера сравнения. Бык стоит десять макут, раб – пятнадцать, ожерелье из бус – два; предметы эти обмениваются непосредственно один на другой, и макуты, которых нельзя ни дать, ни взять, служат лишь для исчисления стоимости того, что в действительности дается и получается. Они являются мерилом, хотя не служат ни знаком, ни эквивалентом стоимостей.
Мы видели, что богатство создается трудом и бережливостью; мы видели, что постоянное его назначение состоит в том, чтобы оно шло на пользу людям; мы исследовали по очереди как богатство, порождаемое землей при помощи агрикультуры, так и богатство, создаваемое индустрией при помощи коммерции; мы показали, как богатство распределяется между гражданами и как оно выполняет свою роль в потреблении, за которым немедленно следует воспроизводство. Но все те предметы, которые труд создает, а потребление уничтожает, переходят, как мы видели, из рук в руки при помощи обмена; деньги почти всегда являются посредником и общим мерилом в этих меновых сделках. Ни одна вещь не переходит от продавца к покупателю без того, чтобы некоторое количество денег, признаваемое равноценным ей, не перешло от покупателя к продавцу. Эти деньги, правда, не остаются у продавца наподобие того, как вещь остается у покупателя: продавец, в свою очередь, становится покупателем, его деньги переходят к другим, а от других к третьим. Не исключена возможность, чтобы при помощи одних и тех же денег в течение года было произведено сто или двести различных платежей. Но движение продаваемых вещей всегда означает такое же, только в обратном направлении, движение денег, которыми они оплачены.
Некоторые писатели-экономисты под впечатлением этого первоначального равенства вообразили, что стоимость денег, находящихся в обращении, должна быть равна стоимости проданных вещей, забывая при этом, что экю меняет владельца десять и двадцать раз, пока товар продается один раз. Это заблуждение не заслуживает того, чтобы на нем останавливаться. С таким же успехом можно было бы сказать, что для переноса товаров из одного склада в другой требуется столько носильщиков, сколько имеется тюков, по той причине, что товары переносятся тюками и что каждый носильщик не может сразу нести больше одного тюка. Сравнение это основательнее, чем может показаться на первый взгляд; тюк попадает из одного склада в другой при посредничестве денег, которые уплачиваются как за товар, так и за работу носильщика, перетаскивающего его на своих плечах. Но одни и те же монеты, как и один и тот же носильщик, будут день за днем повторять то же самое в отношении все новых тюков. Необходимо все же, чтобы существовала известная пропорция между количеством, вернее, между движением тюков, с одной стороны, и числом носильщиков, которые их переносят, или количеством денег, которыми эти носильщики оплачиваются, – с другой. Торговцы усиливают или ослабляют торговлю в зависимости не от средств передвижения, а от интересов покупателей и продавцов. Покупки и продажи не станут оживленнее ни оттого, что увеличится количество экю, являющихся одним из средств передвижения, ни оттого, что увеличится число носильщиков, которые являются другим средством.
Одинаковые количества богатства не требуют для своего распределения одинакового количества денег, потому что быстрота обмена зависит гораздо больше от природы богатств, чем от их стоимости; изобилие денег в стране, стало быть, не обязательно свидетельствует о богатстве страны. Редкость денег отнюдь не является определенным признаком бедности; заслуживает, однако, рассмотрения вопрос о том, в каких пропорциях каждый род богатства приводит в движение деньги.
Земельное богатство для своего обращения нуждается в деньгах меньше всех других. В самом деле, большая часть дохода, приносимого этим видом богатства, не становится предметом обмена, а потребляется теми, кто этот доход создает. Крестьянин-собственник, питающийся своим хлебом и мясом своего скота, пьющий собственное вино и одевающийся в ткани, сотканные его женой из собственной конопли и шерсти, и не платящий квартирной платы за свою хижину, почти никогда не видит денег, если не считать тех которые ему нужны для уплаты налогов, тогда как городской рабочий, находящийся в гораздо более стесненном положении, имеющий больше потребностей и меньше удовольствий и постоянно находящийся под угрозой нищеты, может получать пищу, одежду, кров только за, деньги. Его жалкий обиход требует движения в десять, в двадцать раз большего количества денег, чем обиход крестьянина.
Быть может, половина всех предметов питания проходит путь от земли до потребителя, не перемещая ни одного экю; вторая же половина редко покупается для перепродажи, обычно она переходит от земледельца к потребителю в результате лишь одной меновой операции. Только небольшая часть продуктов этого рода накапливается специально для торговли, – она несколько раз переходит из рук в руки и несколько раз требует посредничества денег.
Но доход от земли представляет лишь незначительную часть земельного богатства: подлинное богатство общества составляет собственность на землю со всеми произведенными на ней улучшениями. Но крайне медленное обращение этой собственности требует чрезвычайно малых денежных средств. Наследственная привязанность к земле, почти всегда поддерживаемая предрассудками, является причиной того, что земельные фонды в течение многих поколений остаются во владении одной и той же фамилии. Стоимость земельных фондов Франции достигает десятков миллиардов, между тем на покрытие всех платежей по купле-продаже земли за неделю нужно лишь несколько миллионов, а может быть, даже несколько сотен тысяч экю.
Кроме годичного урожая и земельных фондов к земельному богатству относится и оборотный капитал, употребляемый на обработку земли: рабочий скот, земледельческие орудия, семена. Но даже этот капитал фермера не обращается быстро и не требует больших денежных сумм, он потребляется и воспроизводится на ферме при незначительном участии обмена, и самое большее, если этот капитал в четыре года перемещает сумму денег, равную ему по стоимости.
Рассмотрев все части земельного богатства, мы видим, что, чисто земледельческим странам нужно очень незначительное количество денег; эти страны не испытывают в них нужды, и если бы вместо металлических денег в земледельческих странах введены были деньги бумажные или банковые билеты, они были бы для этих стран лишним бременем. Однако и при ограниченном количестве денег эти страны могут быть очень богаты, могут поддерживать население на высоком уровне зажиточности, делать ежегодные сбережения, прекрасно работать для будущего, платить значительные налоги и при уплате их не чувствовать недостатка в деньгах. Когда у них бывает излишек, без которого они могут обойтись и который может достаться фиску, они могут также экспортировать этот излишек и обеспечить себя, таким образом, денежными знаками. Если в этих странах мало денег, то потому лишь, что по характеру их богатств, им много не нужно. При этих условиях они могли бы, располагая золотыми и серебряными рудниками, вывозить весь металл.
Надо заметить, что в земледельческих странах нет применения не только для денег, но и для оборотных капиталов. Землю делает доходной основной капитал: его вкладывают в землю, но его оттуда не извлекают. Что же касается оборотных капиталов, которые оплачивают и возмещают годичный урожай, то страна быстро насыщается ими: прогресс богатства ведет к соответствующему прогрессу сельского хозяйства, но он не ведет к росту в той же пропорции торговли хлебом или скотом. Поэтому крестьянин-земледелец, который сберег не большой капитал, сохраняет его чаще всего в виде денег; обращение совершается не только при помощи меньшего количества монет, но и менее быстро.
Из сказанного легко заключить, что в чисто земледельческой стране, несмотря на ее богатство, очень трудно быстро взыскать чрезвычайный налог, очень трудно разместить значительный заем, очень трудно продать сразу большие земельные владения. Недостаток оказывается не в богатстве и не в доверии, а именно в деньгах, вместе с тем, и в оборотном капитале, так как страна не нуждается для развития своей хозяйственной деятельности ни в том, ни в другом. Навязать ей деньги – реальные или условные – не значит сделать что-нибудь для ее благосостояния – это все равно, что навязать ей возчиков для перевозки не существующих в ней товаров. Мобилизовать земельную собственность, для того чтобы сделать ее доходной, как часто говорят, не отдавая себе отчета в смысле слов, значило бы предлагать обмен земли на землю, в результате чего в стране осталось бы столько же земли и оборотного капитала, сколько и раньше. Оборотный капитал – не мобилизованная земельная собственность, а богатство, которое должно быть потреблено. Только потребляя его можно извлекать из него прибыль, совершенно так же, как и вообще использовать его.
То обстоятельство, что земельное богатство нуждается в незначительном оборотном капитале, а следовательно, и в незначительном количестве денег, объясняет затруднительность продажи земли не только в чисто земледельческих странах но и в тех странах, где сельское хозяйство совмещается с промышленностью. Земля продается только за оборотный капитал, и если этого капитала относительно мало в чисто земледельческих странах, то в странах, совмещающих сельское хозяйство с промышленностью, очень трудно изменить направление, данное оборотному капиталу, перевести его из коммерции в земледелие. Сила привычки вообще недооценивается; благодаря привычкам обладателей капиталов последние остаются прикованными к своему месту. Для того чтобы даже очень малая часть капиталов получила новое направление, необходимо, чтобы выгодность перемены длительно бросалась в глаза.
Коммерческое богатство вызывает гораздо более быстрое обращение денег и капиталов. Часть годового продукта, потребляемая самими производителями, здесь так незначительна, что почти не идет в счет. Остальное же распределяется путем обмена, который требует денег. Шляпочник делает для себя самое большее одну шляпу в год, между тем для прожития ему необходимо продавать свой труд и покупать хлеб ежедневно; как для того, так и для другого он должен пользоваться деньгами.
Мало того. Предметом обмена в земледелии служит лишь одна часть земледельческого дохода, в коммерции же предметом обмена является вся масса коммерческого капитала, и обмен здесь совершается беспрерывно. Например в суконном деле торговец шерстью должен располагать оборотным капиталом, равным оплачиваемой им стоимости шерсти, полученной от овцевода; обмен на всю сумму совершается посредством денег; фабрикант должен располагать другим, большим оборотным капиталом, чтобы возместить капитал торговца шерстью; оптовый торговец нуждается в третьем, розничный – в четвертом, не считая уже подсобных капиталов – чесальщика, строгальщика, красильщика, возчика, комиссионера, которые заканчивают производство сукна и доставляют его потребителю. Каждый из этих капиталов состоит из товаров, подлежащих потреблению, которые чаще всего не закончены еще производством, но при посредстве денег переходят из рук в руки для дальнейшей обработки. Конечно, стоимость этих денег далеко не равна стоимости капитала, обращающегося при их посредстве, но все же должно существовать некоторое соответствие между той и другой стоимостью. Если коммерция испытывает затруднения, когда нет соответствующего этому движению количества денег, то излишек денег сверх этого совершенно бесполезен. Для коммерции нужно, чтобы передвижение товаров от производителей к потребителям совершалось без задержки и промедления. Если не хватает транспортных средств, их берут со стороны, если их слишком много, их отсылают, поскольку нет возможности их использовать; но не наличием транспортных средств определяется движение.
Важная роль денег в народном хозяйстве и различные их свойства, благодаря которым они оживляют обмен, обеспечивают его и служат для него мерой, объясняют иллюзию, вводившую в заблуждение не только профанов, но и государственных людей, иллюзию, будто деньги являются действительным двигателем труда и творцом всех богатств. Необходимо все же остановиться несколько на этих суждениях, чтоб указать их ошибочность и выяснить следующие основные положения. В эпоху нашей нынешней цивилизации никакой труд не может осуществиться без участия капитала, который приводит его в движение, но капитал этот, почти всегда представленный в деньгах, является все же чем-то совершенно от них отличным. Возрастание национального капитала является наиболее могущественным стимулом труда, возрастание же количества денег не оказывает в существенной мере такого действия. Капитал сильнейшим образом содействует годовому воспроизводству богатства, порождает годовой доход, деньги же бесплодны – никакого дохода они не создают. Конкуренция между капиталами, которые предлагаются для выполнения в стране годового труда, определяет норму процента на деньги, но большее или меньшее обилие денег никакого влияния на определение процента не имеет. Наконец, накопленные капиталы могут быть взяты взаймы правительством для надобностей страны, но деньги, которые служат для передачи этих капиталов, являются лишь средством выполнения этой операции.
Жители Европы на тяжелом опыте узнали, что такое голод, что такое период всеобщей нужды для цивилизованного народа. В эти трудные времена каждый слышал не раз, что не хлеба, не средств существования, а денег не хватает. В самом деле, громадные амбары часто полны были хлебом до следующей жатвы; запасов, если бы они были соответственно распределены между всеми индивидуумами, почти всегда могло бы хватить для их пропитания. Но бедняки, не имея денег, чтобы заплатить за них, не были в состоянии их приобрести. Они или совсем не могли получить денег в обмен на труд, или не могли получить их в достаточном для прожития количестве. Денег не хватало, а естественных богатств было более чем достаточно; ничто поэтому не могло лучше поддержать всеобщий предрассудок тех кто искал богатства в деньгах, а не в потребительном капитале (capital consommaыe).
Но деньги, которых не хватает в годы голода, – это заработная плата, предлагаемая рабочему за работу, заработная плата, на которую он мог бы приобрести средства существования. Рабочий работает только тогда, когда кто-нибудь из накопивших капиталы, т. е. плоды предшествующего труда, пускает эти капиталы в оборот, доставляя; с одной стороны, сырые материалы, с другой – средства существования рабочего. Без сырья для обработки труд не может создать никакой материальной ценности, которая стала бы частью богатства. Рабочий не может работать без пищи, которая поддерживает его жизнь. Стало быть, никакой труд невозможен, если предварительно не существует капитала в виде предметов потребления1, который доставляет сырье и оплату труда; если же работник сам делает указанные затраты, то это значит, что он в миниатюре совмещает капиталиста и рабочего.
1 [Здесь подразумевается и производительное потребление.]
Следовательно, чего не хватает в годы голода, это потребительного капитала, который передавался бы при помощи денег, а не самих денег. Количество денег нисколько не уменьшилось в Европе, оно даже увеличилось в некоторых местах, терпевших жестокую нужду, но только деньги стали обращаться менее быстро в качестве капитала, потому ли, что этот капитал фактически был уничтожен в результате различных бедствий – войны и неурожаев, потому ли, что он был еще связан и не мог выполнять свои функции. Дело в том, что, доставив средства труду, капитал должен ждать потребителя и быть обменен на его доход; капитал не может снова приступить к выполнению первой своей функции, не выполнив второй. Но бедствия, не затронувшие капиталов, отразились на доходах. Доход перестал с прежней активностью возмещать оборотный капитал; потребление стало вялым, спрос на труд должен был тоже ослабеть; и деньги, необходимые для заработной платы, перестали притекать.
Капиталист нуждается в рабочем также, как рабочий нуждается в капиталисте, так как капитал непроизводителен, если остается праздным, а доход, ожидаемый капиталистом и на который он должен жить, создается трудом, который он приводит в действие. Если капиталист хочет получить доход от какого-нибудь производительного предприятия, он употребляет весь свой капитал на то, чтобы привести труд в движение, и ни одна часть этого капитала не остается праздной. Если это фабрикант сукон и если он предназначил 100 тыс. ливров на свою мануфактуру, он не остановится до тех пор, пока все 100 тыс. не будут обращены в товары, и ему нечего будет вложить больше в свою мануфактуру. Если его тогда спросят, отчего он остановился, он ответит так же, как рабочий, – что нет денег, что деньги не оборачиваются.
Но и в данном случае налицо недостаток не в деньгах, а в потреблении, или в доходах потребителя. Начиная свое производство, предприниматель предполагал соразмерить его с потребностями рынка и рассчитывал, что как только сукно будет выработано, оно будет раскуплено потребителями, так что их деньги, являющиеся лишь знаком их дохода, возместят его капитал и явятся знаком средств существования новых рабочих, которым он будет выдавать заработную плату. Не в деньгах испытывает недостаток потребитель, а в доходах: у одного был в этом году худший урожай, другой получил меньший процент на капитал или меньшую часть годового воспроизводства продуктов индустрии, третий, единственным источником дохода которого является труд, не нашел применения для него. Возможно, наконец, что все трое теперь не беднее, чем раньше, но фабрикант воображал, что они богаче, и соразмерил свое производство с несуществующими доходами.
Доход, различные источники которого мы рассмотрели, есть нечто материальное и подлежащее потреблению, он порождается трудом и предназначен для пользования; его природа точно такая же, как природа сделанных фабрикантом авансов в форме заработной платы и сырых материалов, а эти авансы сами становятся доходом тех, кто их получает. Деньги – лишь знак и мера. Капитал, который доход должен возместить, тоже состоит из материальных предметов, предназначенных для потребления и беспрестанно восстанавливающихся. Деньги являются только его представителем и составляют всегда самую малую часть фондов каждого коммерсанта. Мы предположили, что фабрикант сукон располагает 100 тыс. ливров, но легко понять, почему при возобновлении этого фонда непрерывной продажей у фабриканта на руках в каждый данный момент денег будет не больше, чем стоимость продукции за неделю, и почему этот продукт составляет не больше сотой части его капитала. В самом деле, предположим, что 50 тыс. фр. вложены в здания оборудования и прочий основной капитал и что прибыль должна составить 10%, или 10 тыс. фр. дохода, что, с другой стороны, продукт недельного труда тотчас же поступит к торговцу, который расплатится наличными деньгами. Для того достаточно, чтобы пятидесятая часть оборотного капитала, т. е. 1 тыс. ливров, еженедельно шла на заработную плату и другие издержки, чтобы такая же сумма с прибылью в 20% еженедельно выплачивалась фабриканту торговцем, по мере доставления ему сукна. Из этих 1 200 ливров 200 ливров фабрикант будет каждую неделю оставлять для себя как свой доход и 1 тыс. будет выплачивать как доход тем, кому он доставляет занятие; оборот будет, таким образом, полностью завершен без того, чтобы фабрикант когда-либо увидел свое стотысячное состояние в наличных деньгах.
Возрастание национальных капиталов наилучшим образом стимулирует труд, потому ли, что это возрастание предполагает увеличение дохода и, следовательно, средств потребления, потому ли, что каждый капиталист стремится всегда создать для своих капиталов какое-нибудь новое производство, могущее иметь сбыт, так как капитал приносит прибыль владельцу только тогда, когда он пущен в оборот. Затрачивая капитал для найма рабочих, капиталист создает им доход, дающий им возможность покупать и потреблять продукцию предыдущего года; его капиталы, увеличенные доходом, которого он должен ожидать от них, возрождаются в продукции следующего года. Но хотя капиталист расходует и обратно получает капитал при посредстве денег, которые служат орудием всякого обмена, не деньги являются существенным моментом в его операциях. Тот самый фабрикант, который, по нашему предположению, вырабатывает ежегодно одно и то же количество сукна, переслал в течение года 2 400 локтей сукна торговцу, покупающему их по мере изготовления; они были оценены в 60 тыс. ливров, т. е. пo 25 ливров за локоть. Из них 400 локтей фабрикант обменивает на предметы необходимости, удовольствия и роскоши для себя самого и для своей семьи, а 2 тыс. локтей он обменивает на сырье и труд, которые должны воспроизвести в течение года то же самое количество сукна, и у него, действительно, будет во все последующие годы 2 400 локтей для обмена на тех же условиях. Его капитал, как и его доход, состоит в действительности из сукна, а не из денег. Постоянным результатом его коммерции является обмен готового сукна на сукно, которое еще должно быть произведено.
Если потребление его сукон увеличивается, если он вследствие этого вместо 2 400 начинает производить 3 тыс. локтей, он будет распоряжаться большим количеством труда, который и будет выполняться его рабочими. Если же, наоборот, увеличивается только количество денег, а не потребление или доход, которым оно определяется, количество труда и продукция не возрастают.
Мы предположили, что фабрикант каждые восемь дней получает от торговца, для которого работает, стоимость выработанных изделий и что ему, следовательно, достаточно получить 1 200 ливров и из них 1 тыс. употребить в своем предприятии. Если же торговец, изменив обычный порядок, начнет брать товар каждые две недели, для поддержания прежней деятельности фабрики необходимо будет, чтобы он платил сразу по 2 400 ливров. Если нет такого торговца, который заказывает товар и регулярно забирает его по мере изготовления, и фабрикант должен ждать покупателей, если он, как это делается на многих предприятиях, продает свои продукты на ярмарке, которая происходит каждые три месяца, то для сохранения размеров производства каждая ярмарка должна приносить ему 15 тыс. фр. В его предприятии будет тогда гораздо больше денег при прежних размерах работы, стало быть, он будет получать меньше прибыли. В первом случае весь оборот на фабрике может фактически совершаться при помощи тех же 240 пятифранковых монет, которые возвращаются к нему после того, как он их истратил; во втором случае ему нужно таких монет 480, в третьем для выполнения точно такой же работы ему нужно 3 тыс. монет. Проценты на первую сумму занимают едва заметное место в счете прибылей; проценты на последнюю сумму представят уже тяжелое бремя. У фабриканта все тот же основной капитал – 50 тыс. фр., ему нужно еще на 50 тыс. незаконченной продукции, шерсти и припасов на неделю для себя и своих рабочих; первые 50 тыс. представлены всегда теми же зданиями, вторые – теми же 2 тыс. локтей сукна, но ему нужно еще 15 тыс. фр. в деньгах, которые остаются в кассе с момента продажи товаров до момента расходования этих денег. Если его прибыль по-прежнему составляет 10 тыс. фр. в год, она составит уже на его Капитал не 10, а 8 2/3 %.
Если мы произведем тот же подсчет в отношении торговца или потребителя, мы увидим, что употребление большего количества денег при неизменных оборотах ничуть не способствует увеличению богатства в коммерции или оживлению производства. Переберем всех покупателей торговца. Нет ни одного, который не получал бы той или иной части дохода натурой, но все могут устроиться так, чтобы получать весь доход в деньгах. Один может отдавать в аренду ферму, которую он сам эксплоатировал, другой может отдать в рост деньги, которые вложены были в предприятие. От этого они не станут богаче, не будут тратить больше, не будут покупать у него больше сукна, и его коммерция нисколько от этого не увеличится.
То, что верно в отношении частных лиц, верно и в отношении наций. Доход такого-то народа, или общий итог пользы от всех его различных работ, составлял, положим, в прошлом, как и в текущем году, 50 млн. фр. Но в прошлом году весь доход поступил в виде продуктов, в виде товаров, предназначенных для потребления. В нынешнем году, ввиду каких-нибудь условий торговли или вексельного курса, треть или четверть дохода поступила в деньгах, ввезенных из-за границы. Народ не стал от этого ни богаче, ни беднее; его потребление не упадет ниже 50 млн. фр.; что же касается ввезенных денег, то в них, вероятно, оказалась надобность ввиду некоторого замедления в денежном обращении страны; в противном случае деньги будут резкспортированы. Увеличение количества денег в стране, без увеличения ее капитала, ее дохода и ее потребления, не оказывает никакого влияния на ее процветание и отнюдь не стимулирует труд.
Мы видели, что каждый раз, когда дело идет о частном интересе, то во всех почти случаях, когда жалуются на недостаток денег, на самом деле не хватает капитала. Что верно в отношении состояния частного лица, верно и в отношении правительства, управляющего общественным достоянием. Деньги лишь знак государственных финансов: при их посредстве государство распоряжается в обычное время частью дохода всех граждан, а в периоды критические, когда дело идет о защите или спасении страны, частью общего накопленного капитала. Но этот доход и этот капитал представляют материальные ценности, подлежащие потреблению, способные поддержать жизнь и привести в действие труд. Для государства важно лишь, чтобы его администраторы, его судьи, солдаты, матросы, оружейные мастера, поставщики припасов для армии – все, выполняющие государственное дело, имели каждый (соответственно своему рангу) пищу, одежду, жилище во время выполнения этого дела; одним необходимо доставлять материалы, из которых они делают оружие для других, а всем необходимо доставлять предметы потребления, которые и должны быть потреблены в интересах общественного дела.
Все эти вещи принадлежат частным лицам, они являются продуктами их труда; необходимо, чтобы они перешли в распоряжение правительства, которое, в свою очередь, передаст их различным функционерам, состоящим у него на жалованьи. Такая передача совершается легче при посредстве денег, но может производиться, а иногда и производится непосредственно. Большее или меньшее удобство передачи не меняет сущности дела. Управлять людьми, защищать их, так же как и поддерживать их существование можно лишь при помощи труда и предметов потребления, а не при помощи денег. Государство должно брать указанные вещи в одном месте и давать их в другом. Оно обычно делает это с помощью денег; если бы денег не хватило, оно могло бы все-таки делать свое дело, но если бы не было этих вещей, то и при наличии денег управление и защита государства были бы невозможны.
В обычное время расходы правительства должны составлять только часть расходов нации, должны, следовательно, покрываться из дохода; в критические же моменты – так как существование важнее, чем богатство – приходится покрывать эти расходы из капитала, или богатства, которое накапливалось многими поколениями. Это растрачивание капитала производится в форме займов, которые, как будто, размещаются только среди лиц, располагающих деньгами. Однако капитал взаймы дают не те, у кого есть деньги, и не им он возвращается. Государство занимает кожу для производства обуви, сукно для одежды, порох и свинец для изготовления боевых патронов, железо для производства ружей, продовольствие для прокормления рабочих и солдат. Оно занимает и растрачивает все эти накопленные запасы обычно без воспроизводства, во всяком случае без воспроизводства для рынка. Оно обязывается возвращать эти вещи не сразу, а возвращать ежегодно часть годового производства этих же вещей или равноценных им, сообразно с процентом на занятый им капитал. При этом займе и его покрытии деньги являются только средством для облегчения сделок и регулирования счетов. Они быстро переходят из рук заимодавцев в руки правительства и его агентов, затем тех, кто продает правительству вещи или труд, а затем, в целях возмещения, они совершают новый переход – от налогоплательщиков к правительству, а от него к заимодавцу. Для крупных займов не требуется непременно больше денег, чём для мелких; достаточно только, чтобы они быстрее передвигались.
К этому обороту применимо все сказанное нами в начале этой главы об оборотах мануфактуры. Положим, государство берет взаймы 400 млн. фр., и обороты при этом так быстры и регулярны, что государство расходует деньги в ту же неделю, в какую их получает, в уверенности, что и в следующую неделю оно столько же получит и тем же способом употребит. Тогда одни и те же деньги, подобно ткацкому челноку, быстро движутся туда и обратно, и весь заем реализуется и расходуется при посредстве 8 млн. денег, или 1 600 тыс. nятифранковых монет. Если медленность взносов, заготовок, платежей препятствует тому, чтобы один и тот же экю совершал больше четырех оборотов в год или, если с момента, когда он поступает в кассу заимодавца, до того, как он расходуется государством, проходит три месяца, – тогда нужно 100 млн., или 20 млн. пятифранковых монет, чтобы разместить и израсходовать заем в 400 млн. Если, наконец, весь заем реализуется сразу, если мобилизуют 400 млн. раньше, чем начинают их расходовать, если они выплачиваются иностранцам таким образом, что требуется значительно больше времени, чтобы деньги совершили свой оборот и возвратились в страну, – в этом случае нужно, действительно, 400 млн. наличными деньгами для покрытия займа в 400 млн.
Известно, какие странные выкладки производились в связи с падением государственных бумаг по вопросу о предполагаемом отношении между суммой государственного долга и количеством находящихся в обращении денег. Выходило, будто каждый экю государственного долга должен быть где-нибудь представлен наличными деньгами и как будто существует какая-нибудь естественная пропорция между теми деньгами, которые были однажды употреблены для одного платежа и могли после этого быть вывезены, переплавлены, заменены другими, и теми деньгами, которые необходимы для каждодневных сделок между продавцами и покупателями всевозможных вещей. Нет возможности оспаривать эту невразумительную теорию, пока она не будет сколько-нибудь правдоподобно обоснована.
Более обычно и в известной степени более правдоподобно другое заблуждение – будто заимодавцы действительно располагают огромной массой денег, – но в действительности и оно не лучше обосновано.
В наше время выросли в Европе колоссальные состояния; они подчинили себе коммерцию, существование которой невозможно без займов. Банкиры, кредит которых стал новой властной силой, становятся посредниками между правительствами и капиталистами. Они покупают заем, чтобы перепродать его еще до его покрытия, они берутся найти заимодавцев; эти последние обладают запасами товаров и склонны скорее предоставить их за известный годовой процент государству, чем производительным рабочим, которые в следующем году вернули бы им эти товары в бóльшем количестве.
Орудием выполнения всех сделок всегда являются деньги, но сами банкиры, которые, как будто, торгуют деньгами, располагают ими относительно не в большей мере, чем другие граждане. Допустим, что самый богатый из них действительно обладает 50 млн. Если бы нам был доступен его баланс, мы увидели бы, быть может, что сумму эту составляют 10 млн. в английских фондах, столько же в голландских, во французских, столько же в венских, на 8-9 млн. векселя, выданные на разные пункты Европы, и, самое большее, 1 млн. наличных денег. Такого рода состояние дает возможность распоряжаться обширнейшим кредитом, оно очень легко может быть реализовано, но все-таки оно заключается не в деньгах. И в тот момент, когда банкир берет на себя реализацию нового займа, он покупает деньги, которых у него нет, продавая ценности из своего портфеля. Он рассчитывает при этом на деньги, которые хранятся в кармане каждого гражданина. Трудность заключается не в этом. Но, для того чтобы тотчас же получить от других затраченные им деньги, он должен рассчитывать на существование накопленных товаров, на вещные капиталы, которые их владельцы предпочитают отдать из процентов, чем пустить в оборот в производстве; если этих капиталов нет в стране или если их меньше, чем заем может поглотить, не парализуя промышленности, то государственные бумаги будут падать, заем не будет реализован, какие бы гарантии ни были предложены.
Никакой труд не может совершаться без капитала, который его приводит в действие. Никакое воспроизводство богатства не может иметь места без сырых материалов для работы и без предметов продовольствия для рабочих. Поэтому тот, кто доставляет сырые материалы и продовольствие, самым непосредственным образом участвует в воспроизводстве; он является в большой мере причиной выгод, связанных с воспроизводством, и имеет самое бесспорное право на участке в прибыли. Доставляет же эти сырые материалы и средства существования, выраженные в деньгах, именно тот, кто ссужает капитал. Он доставляет предмет в высокой степени продуктивный, вернее, даже единственно продуктивный: всякое богатство есть продукт труда, а всякий труд осуществляется только благодаря заработной плате, которая обеспечивает пропитание рабочих, и, стало быть, ссужая капитал, он тем самым ссужает труд, или первое условие воспроизводства всякого богатства.
Следовательно, абсурдна была аргументация казуистов, которые придали одиозный смысл слову лихва (usure) и стали этим словом обозначать всякий процент, взимаемый за пользование деньгами. Они уверяли, будто деньги – вещь бесплодная, и будто здесь не может быть дележа прибыли, раз деньги никакой прибыли не приносят, но на таком же основании следовало бы запретить плату за аренду земли или оплату труда: ведь без капитала, делающего доходной землю и приводящего в действие труд, и земля и труд были бы бесплодны.
Но казуисты были правы, утверждая, что по природе своей золото и серебро бесплодны. Они бесплодны, пока их хранят ради них самих; они перестают быть таковыми с момента, когда становятся знаком другого, по существу своему производительного богатства. Казуисты, чтобы быть последовательными с точки зрения единственного принципа, которым они обосновывают требование запрещения процентов, должны бы довольствоваться декларацией, что лихва – вещь преступная в том случае, если заимодавец обязывает заемщика сохранять в своей кассе заимствованную сумму с момента заключения займа до момента его покрытия. Ибо совершенно несомненно, что деньги не приносят никакого дохода, если их хранят, и заемщик, как и заимодавец, может извлечь доход из них, только расставаясь с ними.
Между прочим, на основании нынешней терпимости казуистов не следует думать, что церковь не высказалась самым определенным и самым решительным образом против взимания каких бы то ни было процентов за заем денег: грозные свои постановления, которые она выносила в века невежества, она теперь пытается обходить посредством весьма тонких и трудно уловимых ухищрений. Но запрещение взимать проценты, понимаемое набожными людьми буквально, весьма заметно сказывается на росте богатства в католических странах: у народа в результате этого появилась привычка к расточительности, так как бережливость не давала достатка, а накопление капитала, если из него пытались извлекать доход, могло привести к лишнему греху.
Если деньги сами по себе бесплодны, если они дают доход лишь постольку, поскольку являются знаком других стоимостей, то ясно, что от умножения знаков без умножения вещей не создается никаких благ. Правда, если в одной стране увеличится количество денег, это дает ей возможность распоряжаться благами, которые представлены этими деньгами и находятся в других странах. Но увеличение количества денег во всех странах одновременно ничего не дает ни одной из них. В настоящее время существует такая пропорция между знаком и вещью, что двадцатифранковая монета равноценна приблизительно мешку зерна, но если бы вы мановением волшебного жезла мгновенно удвоили количество денег в мире, а все, что обменивается на деньги, осталось бы в прежнем количестве, то нужны были бы две такие же монеты, чтобы представить стоимость мешка с зерном. Количество хлеба, необходимого для пропитания рабочего, не изменится; следовательно, придется ему удвоить плату. Прежнее количество работы будет выполнено за гораздо большую сумму денег, и в обращении ничего не изменится, кроме веса или числа монет.
Капиталисты нуждаются в том, чтобы их капиталы нашли применение и они могли бы извлекать из них доход; они их предлагают по определенной цене тем, кто хочет пустить их в оборот; рабочие и их наниматели нуждаются в капитале для своей деятельности; подсчитав, сколько прибыли они; могут получить, они, со своей стороны, предлагают капиталистам определенную часть ее. Силы предлагающего и спрашивающего взвешиваются, как во всех торговых сделках, и стороны соглашаются на соответствующей средней. Основанием этой сделки является отношение между количеством труда, на которое потребление предъявляет спрос, и количеством капитала, представляющим сырые материалы и заработную плату, которым можно располагать для осуществления этого труда. Если потребности велики, а средств труда мало, размер процента будет велик, если, наоборот, в обращении находится много капиталов и для них не оказывается достаточного применения, процент будет очень низок. Он регулируется всегда тем, что называют количеством денег, предлагаемых на рынке, так как деньги – знак капитала, хотя и не являются сами по себе капиталом.
Если бы по мановению волшебного жезла количество денег увеличилось так, чтобы стране это ничего не стоило, или если бы неожиданно открыты были рудники, где самородки золота и серебра можно было бы брать прямо руками и они увеличили бы вдвое находящееся в обращении количество денег, – норма процента от этого нисколько не изменилась бы. Правда, понадобилось бы вдвое больше экю и вдвое больше по весу количества металла, чтобы выполнить ту же работу и представить ту же самую стоимость, но это двойное количество металла не вызвало бы ни ускорения, ни замедления в работах суконной мануфактуры, которую мы взяли выше для примера. Нужна будет стоимость тех же двух тысяч локтей сукна, чтобы оплатить рабочих, которые выработают в течение года 2 400 локтей; будет ли продаваться локоть по 50 или 25 фр., нужно ли будет фабриканту для еженедельной расплаты с рабочими 240 пятифранковых экю или 480, – не имеет значения; прибыль все равно будет составлять 10 % помещенного капитала; дележ между капиталистом и фабрикантом по-прежнему будет основываться на сопоставлении количества труда, которым первый может распоряжаться, и количества труда, для продуктов которого второй найдет выгодный сбыт. Если до внезапного увеличения количества денег дележ этот давал 4 % капиталисту, то размер остается тот же и после увеличения.
Мы предположили даровой прирост количества денег в стране, уменьшивший их стоимость на столько же, на сколько увеличилось количество. Но норма процента останется без измене или в том случае, если монеты, приобретенные по их действительной стоимости либо торговлей с иностранцами, либо добычей из рудников, будут доставлены в то или другое место в гораздо большем изобилии, ничего при этом не потеряв в своей относительной стоимости, и тогда не стало бы больше капитала, а изменилась бы только его форма.
Переходя от покупателя к продавцу, почти весь оборотный капитал каждого фабриканта или торговца притекает к нему в форме денег последовательными частями. Но та часть фондов купца, которую он имеет в виде денег, представляет лишь очень незначительную часть капитала, вложенного в его коммерцию. Несравненно большая часть этого капитала находится в натуре в его магазинах и в магазинах его дебиторов. С другой стороны, почти всегда каждый торговец может увеличить на время количество денег, которыми он располагает, продавал товары с меньшей прибылью или дисконтируя обязательства своих должников. Он может, таким образом, иметь деньги, когда захочет, не становясь от этого богаче; деньги эти ничего не прибавляют к его капиталам, а приобретаются на его капиталы. Если такие операции производятся одновременно многими купцами в каком-либо городе, этот город покупает деньги у соседних городов; если они производятся большим числом купцов французских, германских, английских, говорят, что Франция, Англии или Германия покупают деньги. На рынках может казаться больше денег для производства платежей; монеты могут оказаться в изобилии, но предложений ссуд будет не больше или меньше, и на размер процента все это никакого влияния не окажет. Кто знаком с практикой рынка, знает хорошо, что денег может быть много, а капиталов мало, и, наоборот, мало денег и много капиталов.
Следовательно, полагать, что значительный ввоз денег при всех обстоятельствах вызывал бы понижение размера процента, а их вывоз – повышение, значит впадать в грубую ошибку. Деньги – такое же богатство, как другие стоимости, добытые трудом, и, подобно последним, составляют часть оборотного капитала. Если импортированные деньги представляют дар или дань, если они ничего не стоят нации и если они ничего в своей стоимости не теряют, они, конечно, увеличивают собой оборотный капитал страны и должны способствовать понижению размера процента так же, как способствуют его повышению деньги, выплачиваемые страной в качестве дани или безвозвратно растраченные. Но такая же сумма, уплаченная стране в товарах, одинаково способствовала бы понижению процента, а если бы та страна безвозмездно отдала свои товары, то процент повысился бы. Если же, наоборот, деньги куплены за счет какой-либо другой части капитала, общая сумма капитала остается неизменной, и размер процента в этом случае не меняется.
Исходя из этих положений, приходится признать, что золотые и серебряные рудники обогащают нацию не больше, чем какое-нибудь другое производство. Драгоценные металлы, добываемые из рудника, являются товаром, который приобретается, как и всякий другой, ценою труда и капитала. Открытие рудника, проходка шахт и штолен, устройство печей для аффинажа требуют значительных затрат, не, говоря уже о труде, необходимом для извлечения минерала из недр земли. Этот труд и плоды этого труда могут быть с точностью оплачены за счет производимого металла, и нация при этом получает выгоду, как и от всякого другого производства. Труд этот может дать продукт, значительно превышающий затраты предпринимателя и все, во что он действительно обошелся, но тогда продукция значительно превышает рыночный спрос, и золотопромышленник находится в положении мануфактуриста, который благодаря открытию более экономного способа работы вырабатывает количество изделий, настолько превышающее спрос местных потребителей, что он вынужден понизить цены, дабы иметь возможность продавать также и потребителям более далеким. В самом деле, покупателем драгоценных металлов является общество в целом. Оно нуждается ежегодно в количестве, равном тому, какое употребляют золотых и серебряных дел мастера и ювелиры и какое изнашивается от трения монет. Если появляется большее количество драгоценных металлов, они падают в цене, как всякий другой товар, производство которого превышает потребление. Наконец, добыча может оказаться меньше, чем издержки предпринимателей, и тогда произведенные ими деньги оказываются слишком дорогими. Это наблюдается чаще всего. Прибыль от рудников очень неравномерна, и она соблазняет игроков, как крупные выигрыши в лотереях. Неожиданный барыш поощряет золотоискателя к дальнейшим усилиям, если даже обычный доход здесь меньше, чем в любом другом производстве, и они почти все разоряются, совершенно так же, как игроки, прельщенные первой удачей. В таком случае основной капитал, затраченный на открытие рудника, падает в цене, все, сделанное первым предпринимателем, уступается за бесценок, и новый золотоискатель может нажить состояние не потому, что рудник стал богаче, а только потому, что он не возмещает всех сделанных ранее затрат.
Из сказанного следует, кроме того, что неосновательно было осуждение, которое высказывали неоднократно по адресу Фридриха II и против Бернского кантона за то, что они копили деньги за счет уменьшения затрат на потребности нации. Утверждали, что, тезаврируя деньги, правительства наносят тяжелый удар национальной промышленности, так как сокращают необходимый для ее поддержки капитал. Экономное правительство, действительно, сокращает потребление, объясняемое нуждами наций, а следовательно, и воспроизводство, которое оно должно было вызвать, но это не дает основания осуждать правительство за экономность. У правительства нет собственного дохода, оно лишь имеет свою часть в доходах граждан, и потому, чем меньше оно тратит, тем больше возможностей тратить остается для каждого гражданина. Если правительство экономит на доходах данного года, чтобы покрыть расходы следующего, оно опять-таки оставляет каждому гражданину возможность в будущем году свободно располагать своим доходом, и эта экономия, выгодная для каждого, выгодна и для всех. Не за уменьшение национального потребления, стало быть, можно осуждать экономное правительство.
Еще меньше можно его осуждать за сокращение оборотного капитала. Деньги, как мы уже видели, не составляют оборотного капитала нации; они, самое большее, только незначительная часть его, и восстановить его в этой форме не труднее, чем во всякой другой. Когда Фридрих извлек из обращения деньги, они вскоре были заменены другими, так как нужда населения в деньгах не уменьшилась. Правда, часть национального капитала оставалась бездеятельной и сохранялась на нужды будущей войны, но эта часть взята была из доходов, так что пустоты нигде не создавалось. Кроме того, она накапливалась в период благополучия, между тем без этой экономии Фридрих должен был бы извлечь такую же сумму капитала из промышленности своего государства в годы нужды и бедствия, ввиду того что в настоящее время нации ведут войны за счет своих капиталов, а не своих доходов. Ему пришлось бы прибегнуть к помощи займов и платить по ним высокие проценты, которых всегда за такую услугу требуют заимодавцы. Экономия государя создала новый капитал, которым он мог покрыть без убытков бесплодные расходы. Если бы на покрытие этих расходов ему пришлось прибегнуть к займам, он должен был бы отвлечь для этой цели капиталы из коммерции.
Швейцарские республики можно было бы, тем не менее, осуждать за такие приемы, но только исходя из принципов безопасности и свободы, а не из принципов политической экономии. Их сокровища, которые они не в силах были защитить, были предметом зависти их соседей; они, вероятно, и вызвали нападение, жертвами которого стали швейцарцы, и в конце концов сокровища попали в руки неприятеля. Кроме того, денежные сокровища, освобождая правительство от необходимости требовать от населения налогов и отчитываться перед ним, укрепляли узурпацию власти аристократией. Граждане швейцарских кантонов не должны позволять своим правительствам копить деньги, и им, вероятно, нетрудно было бы этого добиться; не следует только при этом ссылаться на принципы политической экономии.
Драгоценные металлы представляют общий эталон, служащий для измерения всякой стоимости в коммерческом мире; но каждое правительство при помощи чеканки монет делает эти металлы особенно удобными для выполнения этой функции; вес и пробы драгоценных металлов регулируются чеканкой совершенно однообразным способом и под государственной гарантией, так что при одном взгляде на чекан всякий может знать, сколько гранов драгоценного металла определенной пробы, приведенных, так сказать, к одному знаменателю, предложено ему в обмен на продаваемую им вещь.
Работа по аффинажу драгоценных металлов для доведения их до единой пробы и по чеканке монет совершенно одинакового веса, с государственной печатью, гарантирующей их и внушающей уверенность, что ни одна частица металла не пропала, эта работа носит характер мануфактурного производства, монополию которого каждое правительство сохраняет за собой. Производство это совершается в интересах общества, и драгоценные металлы в монете фактически стоят больше, чем слитки золота и серебра соответствующего веса. Производителю они стоят столько, сколько стоили слиток плюс работа по чеканке; для покупателя они имеют все значение, которое представляют слиток плюс удобство от того, что последний с величайшей точностью взвешен и проверен.
Но производство монет всегда представляет монополию государства, поэтому оно само должно было установить размер вознаграждения за этот полезный труд, а не предоставлять это действию конкуренции, и, как всегда бывает в случаях, когда действует произвол, государство впадало в этом деле то в одну, то в другую крайность.
Иногда государство при чеканке монеты присваивало себе прибыль, совершенно не соответствующую затратам; оно изменяло то вес, то пробу монеты; например, за каждую марку серебра1 оно давало только семь унций в монете и заявляло, что эти семь унций – равноценны полученным восьми унциям. Если бы драгоценные металлы обращались только в пределах государства, которое осуществляет монополию, эта произвольная фиксация прибыли от чеканки была бы приемлема, но в деньгах должны сальдироваться расчеты не только между гражданами одной страны, но и между различными странами. Правительственная гарантия монеты расценивается иностранцами не выше того, чего она стоит в действительности; убытки, которые терпят граждане страны, посылая свои деньги иностранцам, скоро научают их понимать, какова реальная стоимость этих денег; каждый товар, приобретаемый на эти деньги, поднимается в цене соответственно степени обесценения монеты, вызванного тем, что правительство погналось за слишком большой прибылью.
1 [Марка (marc) – мера веса, равнявшаяся 8 унциям и употреблявшаяся для взвешивания золота и серебра.]
Бывает и так, что государство не взимает ничего за чеканку монеты, выдавая монету, соответствующую по весу и пробе приносимым для чеканки слиткам. Это – другая крайность. Монета отличается двумя свойствами, которые должны поднять ее цену выше цены металла в слитках; на чеканку затрачивается больше труда, и монета представляет большее удобство и большую полезность для тех, кому она нужна. Если государство не требует возмещения своих издержек, это вызывает два довольно ощутительных неудобства: во-первых, малейшего изменения курса достаточно, чтобы вызвать экспорт денег для продажи по цене слитков, и, во-вторых, каждое производство, нуждающееся в драгоценных металлах, всегда стоит перед соблазном плавить монету. В том и в другом случае пропадает даром труд чеканки, благодаря тому, что последняя производится бесплатно. Плавка и вывоз денег запрещены; но зачем создавать искушение делать запретное и зачем издавать запреты, соблюдение которых нет возможности обеспечить?
Опыт показывает, что иностранцы не отказываются учитывать реальную стоимость аффинажа и чеканки монет. Голландские дукаты, например, венецианские и флорентинские цехины оплачивались несколько выше их реальной стоимости, ввиду того что гарантировалось полное отсутствие в них лигатуры. Испанские пиастры, французские экю, несмотря на сениораж1 имеют хождение в половине Европы, так как это монеты удобные, хорошо отчеканенные и внушающие доверие. Раз иностранцы соглашаются оплачивать чеканку монеты, то и гражданам нет основания от этого отказываться; если эта плата невелика и не превышает издержек по чеканке, то этот налог совершенно справедлив и необременителен.
1 [Здесь в смысле некоторого уменьшения веса монеты для покрытия расходов по чеканке.]
Этому вопросу придавали больше важности, чем он в действительности заслуживает, особенно в то время, когда удержание драгоценных металлов в пределах страны считалось важнейшей задачей народного хозяйства. Совершенно справедливо указывали, что если бы сениораж придавал пятнадцати унциям экю стоимость шестнадцати унций слитка, то в обращении было бы на одну шестнадцатую веса серебра меньше при той же его стоимости. Нелегко понять, что же при этом терялось бы, но еще труднее постичь, как люди, которые боялись такой потери, могли в то же время приветствовать систему банковых билетов, ставящую себе целью удовлетворить нужды обращения возможно меньшим количеством драгоценных металлов.
В связи с чеканкой монеты встает другой вопрос, труднее разрешимый и смущающий иногда ум. Мы имеем в виду пропорцию, в какой употребляются оба драгоценные металла, и мотивы, по которым в качестве денежной единицы избирается один из них или употребляются оба.
Золото и серебро обладают оба свойством бесконечно делиться и снова соединяться без ущерба; свойством не портиться, сколько бы времени их ни сохраняли; наконец, они могут быть доведены до такой степени чистоты, при которой они совершенно однородны, совершенно одинаковы в равных количествах. Эти свойства делают драгоценные металлы в высокой степени пригодными для того, чтобы служить всеобщим измерителем или эталоном всех других ценностей. Следует указать еще одно свойство драгоценных металлов, без которого все прочие были бы недостаточны, – их редкость или трудность извлечения их из рудников и издержки, с которыми последнее сопряжено. Третий драгоценный металл – платина – представляет те же удобства, и, если когда-нибудь им также начнут пользоваться для чеканки монет, мировая денежная система не потерпит никакого расстройства.
Если бы мировой рынок требовал совершенно одинаковых количеств золота, серебра и платины или если бы только не было зависимости спроса от производства, стоимость каждого из этих металлов точно соответствовала бы степени его редкости и количеству труда, которое необходимо для извлечения его из недр земли. Если бы, таким образом, серебра было в двенадцать, четырнадцать, шестнадцать раз больше, чем золота, если бы в двенадцать, четырнадцать, шестнадцать раз было легче извлекать его из земли, его цена зависела бы исключительно от этого обстоятельства, и одна унция золота стоила бы двенадцать, четырнадцать, шестнадцать унций серебра. Но трудность производства или редкость сырья образуют только один из двух элементов цены каждой вещи; другой элемент – спрос – совершенно от этого не зависит, и в данном частном случае, в отношении драгоценных металлов, спрос является величиной настолько сложной, что ее очень трудно учесть.
Яснее всего сказывается влияние спроса на цене одного из драгоценных металлов – платины. Месторождения этого металла, вероятно, более редки и менее обильны, чем месторождения золота; если бы понадобились большие количества платины, то ее можно было бы, вероятно, извлечь только по более дорогой цене, чем золото. Но платина лишена блеска, и как украшение она мало в ходу; она не употребляется для: чеканки монет ни в одной стране, и вследствие этого потребление ее чрезвычайно ограничено, разработка производится: в более близких к поверхности и требующих меньших затрат пластах; поэтому платина – сравнительно наименее дорогой и драгоценных металлов.
Золото и серебро, наоборот, являются предметом двойного спроса и двойного потребления, которые, быть может, с каждым днем увеличиваются. Как украшение и даже как утварь золото и серебро очень полезны человеку, и спрос, постоянно возобновляющийся и даже, быть может, возрастающий, служит мерой производства; он побуждает предпринимать более или менее значительные работы по добыче, побуждает проникать все глубже в недра земли и продолжать разработку, пока издержки не превысят стоимости продукта. Влияние ювелирного дела на добычу благородных металлов совершенно такое же, как влияние потребителей продукции на всякие другие рудники и вообще на всякое производство. Потребление, в конечном счете, регулирует производство, и отношение между количеством потребляемого золота и серебра – если отвлечься от чеканки монеты – зависело бы, с одной стороны, от большего или меньшего употребления того и другого металла золотых и серебряных дел мастерами, а с другой – от издержек, обусловленных глубиной залегания и редкостью тех и других месторождений.
Но значительно большее количество драгоценных металлов потребляется иначе – оно идет на чеканку монет. Спрос же на металлы для этой цели – явление значительно более сложное и гораздо менее отчетливо влияющее на определение их цены. Человеческое общество, рассматриваемое абстрактно с точки зрения мирового рынка, предъявляет спрос на драгоценные металлы, из которых чеканится монета. Однако для общества безразлично как количество продукта, так и пропорция между двумя металлами, поступающими в обращение. Общество ценит эти металлы как деньги только в силу их абсолютной редкости; для обращения на мировом рынке миллиона фунтов было бы так же достаточно, как миллиона центнеров. Каждый фунт, золота покупал бы в первом случае ровно в сто раз больше товаров, чем во втором, а все остальное шло бы по-прежнему. С другой стороны, если бы золото было не в пятнадцать, приблизительно, а в тридцать или шестьдесят раз более редко, чем серебро, то изменилась бы только пропорция между тем и другим металлом в обращении, а все остальное шло бы опять-таки по-прежнему. Итак, хотя общество является единственным потребителем металлов в виде денег, оно не предъявляет никакого спроса на них; оно относится почти безразлично к их производству. Но владельцы рудников и предприниматели, их разрабатывающие, отнюдь не разделяют этого безразличия. Их усилия ведут, правда, к понижению цены продукта, но, с другой стороны, они всегда уверены, что сбыт обеспечен. Добываемое ими из земли золото уменьшает стоимость находящихся в обращении денег, но зато оно им обеспечивает обладание частью этих денег. Тот, кто откроет обильное месторождение цинка, рискует, что добыча превзойдет спрос и цинк останется непроданным. Но тот, кто найдет золото, покупает на него какой-нибудь товар и, следовательно, вводит его в обращение раньше, чем: общество могло предъявить спрос или отказаться от того, что ему не нужно.
Допустим, что на мировом рынке имеется только 5 млн. ф. золота и 75 млн. ф. серебра в форме денег. Предположим, далее, что эти два количества равноценны, как это и было бы в настоящее время; что труд рудокопов доставил на рынок дополнительно 1 млн. ф. золота или 15 млн. ф. серебра, или в такой пропорции того и другого, которая равнозначна была бы 15 млн. ф. серебра, и что для этого нового продукта нет нового применения. Хотя денежная масса увеличилась на одну десятую, ее совокупная стоимость от этого не изменилась, каждый фунт золота или серебра, бывший раньше в обращении, стоит теперь только девять десятых прежней стоимости, и 1 млн. ф. золота, добытый приискателями, будет у них куплен за ту же цену, за какую прежде можно было купить 900 тыс. ф. того же металла. Но это не имеет значения; если издержки приискателей не составляют 900 тыс., у них будет побуждение к тому, чтобы продолжать свое производство, и хотя общество не предъявляет спроса на большее количество драгоценных металлов, та готовность, с какой оно вовлекает их в обращение совершенно равносильна спросу.
Годовой продукт, который, как мы предположили, увеличил всю денежную массу на одну десятую, может заключаться весь в золоте, или весь в серебре, или состоять наполовину из золота и серебра – отношение между стоимостью того и другого металла не должно обязательно от этого измениться. Эти металлы взаимно дополняют друг друга в обращении, и монетные дворы не руководятся никакими точными правилами при ежегодной чеканке монет: может быть отчеканено больше то серебряной, то золотой монеты. В обсуждаемом нами случае необходимо, чтобы стоимость производства драгоценного металла не превышала девяти десятых той стоимости, какую он имел раньше в обращении. Активность добычи и разработки золотой пли серебряной руды будет зависеть от того, насколько издержки по добыче будут ниже указанной пропорции, и количество, выпускаемого на рынок золота и серебра будет регулироваться размерами этих издержек. Каково бы ни было это количество, оно будет отчеканено и вступит в обращение. В некоторые годы правительство вычеканит больше золотой монеты и в другие – больше серебряной, – коммерция поглотит их без различия. Серебро удобнее при мелких сделках, золото – при передвижении крупных сумм, но при большинстве платежей можно пользоваться безразлично обоими металлами. Смотря по тому, будет ли больше годовая добыча золота или же серебра, то или другое будет преобладать на рынке; всеобщая единица измерения от этого не поколеблется.
А именно ее колебания и вредны, они вносят элемент неустойчивости в коммерцию и придают торговым сделкам характер случайности, гадательности – вот причина такого рода колебаний. Нерегулярность добычи, выбрасывающей на рынок то значительно больше, то значительно меньше металлов, чем нужно. Если бы деньги стоили то на 10 % больше, то на 10 % меньше, опрокинулись бы все коммерческие расчеты, основанные на неизменной стоимости денег. Пользуясь всеобщей мерой стоимости, люди принуждены не обращать внимания на все колебания, которым она подвергается. Они оставляют в стороне колебания цен золота серебра и интересуются только колебаниями цен на товары, подобно тому, например, как купец, измеряя локтем сукно, отвлекается от случайного удлинения локтя, вызванного теплотой или влажностью, и интересуется только длиной куска сукна. Но для того чтобы можно было, пренебречь без опасности этой величиной, нужно, чтобы она была минимальна.
В действительности она всегда неизмеримо меньше, чем мы для большей ясности предположили. Ежегодная добыча драгоценных металлов не только далеко не достигает десятой части находящегося в обращении количества, но она, помимо этого, должна возмещать значительную убыль, которую мы считали равной нулю. Убыль эта связана со стиранием и утерей монеты, а также, как полагают, с манией закапывать деньги, распространенной в восточных деспотиях; туда направляются огромные количества металлических денег, а оттуда они не возвращаются. Убыль эта связана также с использованием драгоценных металлов для разнообразных житейских надобностей, и она так велика, что очень трудно решить в настоящее время, покрывается ли она добычей, уменьшается или увеличивается количество находящихся в обращении драгоценных металлов.
Потрудиться над тем, чтобы еще больше уменьшились возможности такого рода колебаний, значило бы оказать обществу серьезную услугу; одно из средств к тому – употреблять без различия золото и серебро как меру стоимости и фиксировать законную пропорцию между ними. Здесь дело обстоит приблизительно так же, как с маятником: чтобы он не менял своей длины, стержень комбинируется из кусков различных металлов таким образом, что расширение одной части от теплоты уравновешивается расширением другой.
Если правительство набирает один из двух металлов в качестве мерила и объявляет второй товаром, как это не раз делалось или проектировалось, эта единица подвергается воздействию всех колебаний в количестве годовой добычи. Наоборот, если принято и легализовано отношение, которое преобладало в мировой торговле, например, в данное время – один к пятнадцати, если государство объявляет, что всякий долг в унцию золота может быть законно покрыт пятнадцатью унциями серебра и обратно, как это практикуется во Франции, всеобщее мерило в торговле определялось бы не ежегодной добычей золота и серебра, а средней пропорциональной между изменениями в количестве того и другого, отчего нужная единица измерения была бы более устойчива.
В самом деле, обращение, как будто, одинаково совершается без помех, состоит ли четверть, восьмая всех денег из золота и остальное из серебра или, наоборот, четверть, восьмая из серебра, а остальное из золота. Покуда пропорция между этими двумя металлами не выходит за эти широкие пределы, монетный двор чеканит золото или серебро, смотря по тому, цена на какой из двух металлов (в слитках) обеспечивает большую прибыль и какой можно сравнительно дешевле купить. Но если бы диспропорция оказалась такова, что не хватало бы серебра для мелких сумм, которые не могут быть уплачены в золоте, или золота для путешествующих, торговцы объявили бы лаж для одного или другого вида денег, как это часто делается в Италии в отношении золота; упорство, с которым держался бы лаж, служило бы указанием правительству, что пора заменить существующее законное отношение между обоими металлами другим, установленным на основании сравнительной прибыльности добычи.
Вернемся к нашему первоначальному предположению, что в обращении находится 5 млн. ф. золота и 75 млн. серебра. Допустим, что в определенный промежуток времени потреблен был 1 млн. ф. золота и добыто вновь из рудников 15 млн. ф. серебра. Если оба металла имеют одинаково законное хождение и законом установленную пропорцию, то совокупная стоимость обращения не изменится, как и отношение между двумя металлами, и так как в этих пределах публика относится безразлично к тому, Каким металлом пользуется, потребление серебра увеличится в прямом отношении к его производству. В обращении будет 90 млн. ф. серебра и 4 млн. ф. золота, что удовлетворит торговлю совершенно так же, как и прежняя пропорция. Но, если один из двух металлов будет объявлен монетой, а другой – товаром, потребление того и другого будет уже регулироваться не их производством; золото, сравнительно с серебром, поднимется в цене, потому что государства, которым нужно сохранять в целости свою золотую монету, начнут предлагать более высокую цену золотопромышленникам, чтобы они продолжали добывать золото; и если золото является общим мерилом, все товары покажутся более дешевыми, если серебро, – товары покажутся более дорогими.
Преимущество одновременного допущения золота и серебра в качестве эталона заключается, стало быть, в том, что монетный двор имеет возможность устанавливать соответствие между потреблением и производством в отношении обоих металлов, учитывая, какой из них обильнее добывается, так что, какова бы ни была разница в производственной цене, отношение между их ценой в обращении остается фактически всегда одно и то же. И наоборот, неудобство, связанное с тем, чтобы один из двух металлов считался товаром, как предлагают многие экономисты, заключается в том, что монетные дворы будут чеканить ежегодно неизменное количество золотых и серебряных денег, безотносительно к изменениям в добыче; в результате, так как то один, то другой металл больше предлагается, колебания их относительных цен будут гораздо значительнее.
Кроме драгоценных металлов все народы употребляют также медную монету как вспомогательную для мелких платежей. Но медь не обладает ни одним из свойств, которые делают драгоценные металлы пригодными для чеканки монеты. Месторождений меди больше и их разработка дешевле; поэтому цена меди на столько ниже цены серебра, что трудно и убыточно возить ее из одной местности в другую, а, между тем, такая переброска необходима, для того чтобы количество денег соответствовало потребностям обращения. Количество медной монеты не может, следовательно, выравниваться на рынке, и когда ее слишком много в каком-нибудь месте, нельзя ждать, что она сама собой разойдется. Медь, кроме того, не обладает свойством хорошо и легко очищаться от примесей, что всегда делало бы ее однородной. Она может быть лучшего и худшего качества, чего нельзя сказать о золоте или серебре. Эти два обстоятельства делают ее стоимость неустойчивой поэтому-то она не может служить всеобщим мерилом, – она только условно представляет части реальной монеты.
Биллонная монета, стало быть, по существу то же, что банковый билет, только стоящий несколько дороже, зато биллонная монета несколько прочнее, и ее не так легко подделывать, как бумажные деньги. Для того чтобы по желанию можно было всегда обратить биллонную монету в экю, необходимо, чтобы государство не выпускало ее больше, чем нужно для самых мелких сделок, и чтобы медь не признавалась законным платежным средством в сумме, превышающей самую мелкую из имеющихся в обращении серебряных монет. Выпущенный с такой осмотрительностью биллон имеет лишь преимущества и неудобства хорошего банкового билета. Если же, наоборот, должник имеет право уплатить медью крупную сумму, которую должен платить серебром, если правительство ради монетного дохода увеличивает выпуск меди, то медная монета, или биллон, приобретает значение дорогостоящих и вместе с тем неудобных бумажных денег.
Спорили о том, следует ли разменную монету чеканить из чистой меди или с примесью серебра. Это вряд ли можно считать вопросом политической экономии, его следует решать с точки зрения удобства. Медная монета с примесью серебра может точнее соответствовать своей стоимости, она не обременяет карманов и не так мала, чтобы теряться, следовательно, она удобнее. С другой стороны, подделка такой монеты выгоднее для фальшивомонетчиков или, по крайней мере, подделку легче скрыть. Чистота металлов узнается большей частью с первого взгляда, между тем когда они сплавлены, самому опытному глазу трудно распознать пропорцию сплава. Моральная сторона вопроса – недопущение преступного соблазна – должна играть большую роль, но, если страна допускает у себя банковые билеты, которые служат поводом для гораздо более сильного искушения, то трудно понять, почему надо отказаться от удобных монет в одно или два су.
Правда, правительства сами часто вызывали к себе основательное недоверие в этом деле, и, может быть, торговля отказывается от монеты, пробу которой так легко понизить, именно для того, чтобы защитить себя от правительственных злоупотреблений. В Пьемонте, в австрийских землях Италии, в Папской области и еще во многих других местах циркулировала посеребренная монета неизвестной пробы. Власть, извлекавшая 60-70 % прибыли от ее фабрикации, объявляла эту, все более портившуюся, монету равноценной старым. Тогда старые монеты были расплавлены или вывезены; золото и серебро исчезло, в обращении остался только биллон, имевший фиктивную стоимость. Эта монета держалась не столько в силу доверия, сколько на обмане, так как публика не знала, что из монеты сохранившей прежний чекан, а в первое время и блеск, похищено серебра на несколько денье1. Неудивительно, если народ жаловался на власть, совершавшую такое же преступление, за какое она наказывала фальшивомонетчиков. Если нельзя избежать повторения такого скандального злоупотребления иначе, как полным устранением из торговли низкопробной монеты, то, конечно, останавливаться перед этим не следует. Но, кажется, должно наступить время, когда можно будет направлять деятельность правительств по пути разума и справедливости вместо того, чтобы смотреть на них, как на детей, которым запрещают невинные игры из-за того, что они могут воспользоваться ими для прикрытия более опасных забав.
1 [Старинная мелкая монета.]
Вывоз денег из страны в страну почти всегда запрещался недоверчивыми правительствами, которые видели в золоте и серебре единственное богатство государства и полагали, что вывоз денег из страны разоряет ее. Но торговец, покупающий или обменивающий свои деньги на товары, знает, в общем, что делает, и нет основания полагать, что докупая он всегда совершает лишь невыгодные сделки: уплата долгов также не может быть причиной разорения, а деньги почти всегда вывозятся только с целью купить или покрыть долги.
Запрещение вывоза, которое в средние века распространено было почти во всей Европе, обусловило изобретение векселей, которые в известном смысле стали деньгами мирового рынка и пользование которыми было бы почти столь же выгодно, если бы даже вывоз и не был запрещен. Перевозка денег всегда представляла бы дорогостоящий способ расплаты и связана была бы с тысячей опасностей, тогда как вексель является легким и верным платежным средством в отношениях не только между двумя, но и между многими странами, и он выполняет роль денег лучше, чем самые деньги.
Бордоский торговец продал вино в Париж и купил там позументы: он дает продавцу позументов аккредитив на покупателя вина и покрывает им, таким образом, свой долг. Это еще не вексель в собственном смысле слова, это только трансфер кредита. Важнейшим усовершенствованием была передаваемость трансфера, право держателя документа передавать его за своей подписью другому лицу. Это изобретение приписывается инициативе то евреев, которых преследовали во Франции в XII в., то гибеллинов, которых преследовали в Тоскане в XIII в. И те и другие хотели оградить свою собственность от притязаний фиска и добились этого, пуская в обращение свои аккредитивы чуть ли не в половине европейских стран. Бордоский купец, как мы предположили, продал вино в Париж; если ему не предстояло там никаких платежей, он продал кому-нибудь из своих собратьев свой аккредитив на Париж, представленный векселем, подлежащим оплате в определенный и срок; или же воспользовался им для покрытия своих долгов. Его аккредитив на Париж составлял 1 200 фр.; он отдал его, чтобы погасить такой же величины долг лондонскому купцу; этот последний, в свою очередь, передает вексель, снабженный его подписью, или индоссаментом, амстердамскому купцу, должником которого он является; голландец передает его немцу, немец – итальянцу, и вексель обходит, быть может, всю Европу, погашая последовательно долги в 1 200 фр., прежде, чем его отправляет в Париж тот, кому нужно там произвести платеж и кто уполномочивает своего кредитора получить означенную сумму из рук первоначального дебитора.
В этом ряду операций вексель всегда представляет деньги, которые составляют долг первому лицу, выставившему вексель, безразлично представляют ли эти деньги стоимость посланных раньше товаров, долг, ранее образованный другим векселем, или же депонированные деньги. Стоимость векселю придает уверенность получателя, что тот, на кого вексель трассирован, захочет и будет иметь возможность оплатить его, а если нет, уплатит трассант. Эта уверенность, которая называется кредитом, подкрепляется каждым индоссатором. Который берет на себя перед тем, кому он передает вексель, обязательство возместить ему валюту последнего со всеми издержками, если вексель не будет оплачен в срок.
Большая часть денежных сделок совершается теперь в Европе посредством векселей; в этой форме, вероятно, производится больше платежей, чем деньгами, по крайней мере, когда дело идет о сколько-нибудь значительных суммах. Так как векселя выдаются: на срок, то, передавая их до истечения срока, вычитают обыкновенно из их валюты проценты за то время, ното рое остается до срока; это называется учетом. Тот, кому пере дается вексель на 1 200 фр. за три месяца до срока, платит только 1185, вычитая 15 фр., составляющих 5 % за три месяца; поэтому он не имеет никаких оснований торопиться пустить вексель в обращение, как если бы это были деньги: покуда вексель остается в портфеле, он приносит проценты так же регулярно, как если бы держатель такую же сумму пустил в оборот. Потому-то большинство капиталистов, вместо того чтобы давать деньги банкирам или торговцам, учитывают векселя, а трассировать вексель представляет для торговцев очень удобную форму делать займы. А трассирует на своего корреспондента В вексель на три месяца, который В акцептирует, а капиталист С учитывает и сохраняет у себя. В, в свою очередь, трассирует на А вексель с такой же валютой и на такой же срок, который тот же капиталист или другой учитывает и тоже сохраняет у себя. Операция эта имеет почти такое же значение, как если бы А и В, беря на себя ответственность друг за друга, взяли взаймы у С на три месяца сумму, равную валюте обоих векселей. Таким именно образом банкиры достают, как они выражаются, деньги «благодаря обороту», и их кредит обращается для них в капитал.
Векселя, которые покупаются и погашаются в деньгах, которые играют роль денег и как будто существуют только потому, что подлежат погашению в деньгах, часто рассматриваются так, будто они количественно равны тем деньгам, которые они представляют. Состояние капиталиста высчитывается в деньгах или хороших билетах, как если бы это было одно и то же, и, когда хотят определить денежную наличность какой-нибудь нации, почти всегда обращаются к количеству билетов, хранящихся в портфелях капиталистов. А между тем, нет более ложного представления. Не существует никакой пропорции, никакого отношения между обращающимися в стране деньгами и векселями, которые в той же стране выполняют почти ту же роль; обилие одних нисколько не означает обилия или недостатка других. Векселя есть только право на собственность другого. Гарантией этого права может служить любой вид собственности – товары, другие аккредитивы, даже недвижимость, так же как и деньги. И хотя вексель по истечении срока погашается деньгами, но денег этих могло и не быть в руках плательщика даже накануне платежа; в течение трехмесячного срока векселя те деньги; которые в конце концов его погасили, погасили, может быть, тридцать векселей. Вообще говоря, вексель есть только более легко передаваемый кредит, чем всякий другой, но так как всякий кредит предполагает долг, так как всякий кредит есть лишь право на часть какой-то материальной собственности, то если бы все кредиты и все долги были упразднены, реальный капитал, все богатство рода человеческого осталось бы в прежнем своем размере.
Не будучи частью мирового богатства, векселя составляют значительную часть богатства отдельной нации. Женевский капиталист, не сходя со своей маленькой территории в два лье в диаметре, обладает правом собственности или участия в собственности на пряности, хранящиеся в амстердамских магазинах, на полотно индийской компании в Лондоне, на бордоское вино, лионские шелка, – и все это хранится в его портфеле в форме такого-то количества векселей, выданных на все эти места. Есть ли в Женеве соответствующее количество денег, представляющее все эти стоимости? Отнюдь нет. Были ли эти стоимости доставлены на деньги присланные из Женевы? Тоже нет. Женевец является совладельцем – в Амстердаме, Бордо, Лондоне, Лионе – материального движимого меркантильного капитала; и мы старались в предыдущих главах доказать, что не деньги составляют этот капитал. Женевец перевел капитал с места на место посредством векселей, он владеет им тоже в форме векселей, и, как только он их реализует, он поспешит приобрести взамен новые векселя.
Векселя совершают в коммерции два круговорота в противоположных направлениях: в данном городе они продаются как товар за деньги; они передаются из города в город, иногда в пределах данного города в уплату за товары как деньги. В первом случае векселя создают необходимость в добавочных деньгах для трансакций, предметом которых они являются; в другом случае они создают излишек денег, замещаемых или в платежах, совершаемых при их посредстве. Второе действие должно быть более значительно, чем первое. Если бы вексель не был изобретен, торговые обороты, вероятно, нуждались бы в гораздо большей сумме денег, чем теперь.
Хотя векселя замещают деньги и даже до некоторой степени являются универсальными деньгами в торговом мире, они существенно отличаются от денег тем, что платежи по ним должны производиться в указанный срок, что делает возможным их учет и что, следовательно, обеспечивает проценты их держателю. Наличные деньги, банковые билеты и бумажные деньги, о которых речь впереди, обращаются ускоренно, потому что владелец теряет всю сумму процентов за время, какое он хранит их в своей кассе, тогда как вексель обычно задерживается у того или иного капиталиста, который считает столь же выгодным хранить его до истечения срока, как и пустить его в обращение.
Так как обычно смешивают деньги и капитал, то часто воображают, будто национальный капитал можно увеличить при помощи фиктивных денег, между тем деньги эти, не требуя дорогостоящего труда, не являются, как золото и серебро, эквивалентом представляемых ими стоимостей. Давая нациям иллюзию богатства, фиктивные деньги часто разоряют их.
Идея бумажных денег возникла прежде всего у банков; сами банки возникли в результате последовательных комбинаций и наблюдений. И доводы и иллюзии, которые побудили многие народы в наши дни заменить свои деньги бумагой, станут, может быть, понятнее, если мы рассмотрим внимательно, каким образом в одном из самых старых торговых городов Франции при посредстве небольшого количества звонкой монеты производились платежи на большие суммы.
В коммерции г. Лиона повелось, что все платежи производились в четыре установленных срока, которые следовали за знаменитыми исстари ярмарками, происходившими каждые три месяца. В те три дня, когда происходили платежи, все счета города сальдировались одновременно. Каждому приходилось много получать и много платить. Но в дни, непосредственно предшествовавшие платежам; все торговцы города собирались на бирже и производили так называемые viremens, т. е. переводили взаимно один на другого суммы, которыми они могли оплатить свои счета. А, например, должен В, этот – С, этот третий – D, этот четвертый – В, а этот пятый – А; при помощи переводов все счета могут быть оплачены без единого платежа. Если бы Е ничего не должен был А, последнему посредством ряда переводов поручено было бы расплатиться с Е, и этот единственный платеж погасил бы все обязательства. Все купцы, покупая только для того, чтобы продать, получают для того, чтобы платить, и, если довести до предела возможного эту систему уравнивания платежей, все с изумлением увидели бы, как мало денег нужно, чтобы оплатить огромные счета1.
1 Торнтон утверждает (глава III), что приблизительно такая же операция происходит ежедневно между банкирами в Лондоне.
Но не все взаимные долги равны, а доплаты создают затруднение, а иногда и ошибки при переводах. Здесь пришло на помощь изобретение расчетных банков. Некоторые из этих банков возникали совершенно самостоятельно для обслуживания торговцев, которые согласны были им довериться. Банкир являлся как бы только кассиром торговцев; он получал и платил за них, и, когда он выполнял эту обязанность в отношении большого числа купцов одновременно, получалось чаще всего, что он платежи производил самому себе. И в таких случаях не было необходимости, чтобы банкир оставлял в бездействии все те фонды, которые как предполагалось, содержит его касса. Если из каждых 100 тыс. фр., употребленных для производства платежей, 50 тыс. приходится на расчеты с самим собой, совершающиеся путем перевода на кредит В суммы с кредита А, банкир может с большей пользой употребить 50 тыс., которые не нужны ему для платежей. Он, таким образом, посредством половины денег производит все обороты своих соотечественников-купцов, вторую же половину отдает в рост. Давая деньги на короткие сроки и обеспечивая себе быстрые и безостановочные поступления, банкир может быть уверен, что не заставит ждать получателей, если бы даже, в виде исключения, все платежи в течение некоторого времени производились посторонним, а не его клиентам. Торнтон указывает, что число банкиров в Лондоне доходит до семидесяти и что у них ежедневно производится платежей на 4-5 млн. стерлингов, что составляет, по крайней мере, 1 500 млн. в год, и что эти колоссальные обороты совершаются, однако, при 12-13 млн. стерлингов в монете или в банковых билетах2.
2 Henry Thornton, Inquiry into the nature and effect of Crédit, ch. IV, jp. 154.
Этим занимаются не одни банкиры; в большинстве торговых стран этим делом овладели общественные учреждения, находящиеся под покровительством правительства. Чем больше расширяются операции того или иного банкира, тем меньше становятся его платежи. Все платежи, которые еще производят между собой все семьдесят банкиров Лондона, были бы упразднены, если бы все эти расчеты производил один банк. Отсюда следует вывод, что получилась бы большая экономия денег и большая выгода, если бы вместо многих банкиров действовал один национальный расчетный банк. Последний представлял бы собою непрерывно работающую контору по уравниванию платежей; каждый коммерсант платил бы или получал бы без участия денег путем записи в дебет или кредит его счета в банке; для негоциантов, которым открыт кредит в банке, работа счетовода наилучшим образом заменяет роль кассира, и никакая разница в суммах или сроках не может помешать взаимному погашению платежей.
Следует, впрочем, заметить, что если мы изложили, как предварительную стадию, практику уравнивания платежей, затем практику банкиров, игравших лишь роль кассиров, то мы это делали скорее для облегчения понимания этой коммерции, чем для изложения фактов в том порядке, как они в действительности происходили. Старейшие банки Европы – Генуэзский, Венецианский, Амстердамский, Гамбургский – основаны были не для уравнивания платежей, а только для приема депозитов, которые лучше и вернее могут сохраняться в натуре в банке, чем на дому у негоцианта, а также для того, чтобы иметь возможность обойтись без той пестрой массы иностранных и стертых монет, которые, особенно в мелких государствах, засоряют обращение.
Общественный банк в торжественной форме давал обязательство сохранять в натуре в своих кассах деньги или слитки, депонированные каждым негоциантом и записанные на кредит его счета, и передавать их по первому требованию тому, кому кредит был бы переведен. Банки отказывались извлекать из этой деятельности прибыль, а расходы свои покрывали за счет сбора, уплачиваемого вкладчиками. Но рассчитывать, что банки всегда будут отказываться от такой значительной прибыли, которая может быть получена как будто бы не за чей-либо счет, значило бы требовать слишком много добросовестности от учреждения, находящегося в абсолютной зависимости от правительства. Амстердамский банк, основанный в 1609 г., продолжал, по крайней мере, до 1672 г. свято соблюдать свои обязательства и хранить в неприкосновенности в своих сундуках огромные депозиты, которые были ему вверены. Когда при быстром наступлении Людовика XIV все вкладчики потребовали одновременно свои депозиты, банк удовлетворил их без всяких затруднений. Это событие даже укрепило кредит банка, которым он стал злоупотреблять в середине следующего столетия. С этого времени он начинает ссужать капитал, лежавший без движения в его сундуках, Ост-индской компании, провинциям Голландии и Западной Фрисляндии и г. Амстердаму. В момент нашествия французов в 1794 г., когда пришлось открыть долго скрываемую тайну, оказалось, что банк ссудил, указанным четырем дебиторам 10 624 793 флорина. Должники эти оказались несостоятельными, а их банкротство повело и к банкротству банка.
Гамбургский, банк, основанный в 1619 г., с большею добросовестностью соблюдал свой устав; депозиты сохранены были неприкосновенными до ночи 4 ноября 1813 г., когда они были захвачены, по распоряжению маршала Даву, для покрытия расходов, связанных с осадой. К тому моменту они достигли 7 489 343 банкомарок1.
1 [Денежная единица, равная 8,427 граммам серебра.]
Крах двух самых, знаменитых европейских депозитных банков показывает, какой ценой в наше время приобретено это могущество кредита, которым мы, может статься, слишком гордимся, и с какими опасностями связано самое умеренное пользование им. Изобретение, вскоре последовавшее за депозитными и расчетными банками, безмерно усилило и пользование кредитом и опасности, связанные с этим.
Такого рода банк, как Амстердамский, обслуживает только тех, кому открыт в нем счет. Многие негоцианты могут и не иметь счета; лица же, не занимающиеся коммерцией, почти никогда не имеют счета в банке, хотя им тоже приходится и платить и получать. Для того чтобы сделать и для них доступной ту экономию, которая связана с уравниванием платежей, были изобретены банки, выпускающие билеты, или эмиссионные (bаnquе de circulation), получившие затем столь широкое распространение в Европе. Билеты их являются ассигновками на банк, который оплачивает их предъявителю по первому требованию. Комбинируя свои билеты, каждый клиент может сам производить свои платежи, в крайнем случае, ему приходится доплатить некоторым количеством звонкой монеты. Чаще всего ему удобнее бывает передать другим билеты в том виде, в каком он их получил, не требуя их размена на деньги. Каждый может получить в банке свои деньги, когда захочет, но никто не требует их именно потому, что, имея возможность сделать это в любой момент, клиент всегда чувствует, что успеет сделать это.
До сих пор мы видели, что благодаря банкам упрощаются платежные операции, устраняется бесполезная переброска денег и обращение легко совершается при помощи суммы, меньшей, чем та, какая понадобилась бы без банков. Но кто-нибудь должен был использовать то обстоятельство, что в торговле стало употребляться меньшее количество бесплодных денег (numéraire stérile). Часть капитала, не приносившая процентов, могла быть обращена в доходный капитал, и кто-нибудь должен был воспользоваться этим доходом. Лионские viremens предоставляли каждому выгоду соответственно его участию в коммерческих делах; каждый нуждался в кассовой наличности только четыре раза в году в течение трех дней, и, следовательно, выгадывал проценты за все остальное время года, а так как переводы упрощали все операции, небольшая сумма денег выполняла роль гораздо более крупной. В Лондоне и повсюду, где банкиры в первое время были просто лишь кассирами коммерсантов, они извлекали прибыли из экономии в деньгах, которая из этого проистекала, и в этом заключалась выгода их коммерции. В Амстердаме, Гамбурге, Роттердаме, Нюренберге, где основаны были депозитные банки, официально объявлено было об отказе от этой выгоды; деньги, не будучи в обращении, все же должны были оставаться в стране без движения и не принося процентов. Но это условие не всегда выполнялось в точности. Когда возникли эмиссионные банки (banques de circulation), они открыто заявили, что будут пользоваться процентами и что они на эту выгоду рассчитывают.
Банки стали снабжать своими билетами коммерческий мир, как если бы они были равны по стоимости наличным деньгам, в силу того, что они, действительно, могут быть обращены в наличные деньги по желанию каждого вкладчика, в любой момент; вследствие этого банки стали требовать такой же процент, какой приносят наличные деньги, и получать его без труда. Обычно банки пускали в обращение свои билеты путем учета долгосрочных коммерческих векселей. Негоциант, предъявитель векселя сроком на три месяца, получал его валюту в банковых билетах за вычетом процентов за эти три месяца. Он обменивал, таким образом, бумагу на бумагу, но та, которую он получал, должна быть оплачена по предъявлении, хотя чаще всего деньги за нее фактически получались не так скоро, как за вексель, который на нее обменен. Деньги, которые эта бумага представляла, принадлежали с момента обмена фактически тому, кто уступил свой вексель, но банкир, спекулируя на том, что на эту собственность требование предъявляется не тот час же после обмена, ссужал ее на то время другим, – в этом именно и заключались его прибыль или та услуга, которую он оказывал обществу.
Банки взимали проценты не с тех денег, которые они фактически давали, а с тех, которые каждый предъявитель билетов полагал возможным получить в любой момент, и которых, однако, в кассе не существовало. Талант банкира состоял именно, в том, чтобы правильно определить, текущие нужды рынка и иметь в кассе сумму, равную требованиям за день, з осторожность требовала от него, чтобы кроме этой суммы был еще на случай экстренных требований достаточный резерв, а также, чтобы обеспечены были регулярные поступления, быстрые и верные, на случай, если бы упадок доверия побудил большинство держателей билетов потребовать свои деньги.
Всегда казалось удивительным, что желания и страсти человека могут быть учтены, однако, когда дело идет о сколько-нибудь значительной группе людей, всегда можно с уверенностью указать среднюю пропорциональную. Нет, как будто, ничего более произвольного, Чем желание или нежелание не известного лица обменять на звонкую монету тысячефранковый билет, который у него будет завтра. Тем не менее когда дело идет не об одном человеке, а о двух тысячах людей, находящихся в одинаковом положении, то их волю можно предвидеть, и количество необходимых для их обслуживания денег может быть учтено довольно точно.
Денежная масса пробегает одновременно по многим каналам обращения. Не все они могут одинаково заполняться банковыми билетами; эти последние предназначаются исключительно для того, чтобы устранить затруднения и опасности, связанные с проверкой и перевозкой крупных сумм, вот единственная выгода, какую находит в пользовании билетами коммерсант. Ему безопаснее и удобнее расплачиваться пятисот– и тысячефранковыми билетами, он и дешевле транспортирует их и легче проверяет; но когда ему приходится проверять свои платежи в билетах меньших купюр, потеря времени происходит почти такая же, как при проверке звонкой монеты; чем разнообразнее по рисункам становятся билеты, тем больше опасность подделки; еще большая опасность в том, что билет можно разорвать и легко потерять. Стоимость знака, лишенного эквивалентности, всегда внушает некоторую неуверенность; всякий предпочитает двадцатифранковую монету двадцатифранковому билету, почти всякий – пять двадцатифранковых монет стофранковому билету. Покуда банки будут оплачивать билеты по предъявлении, в обращении будет оставаться мало мелких билетов, на какую бы сумму банки их ни выпускал1.
1 Надо признать, что в Англии, а еще больше в Шотландии, происходит обратное: там привычка восторжествовала над отвращением, какое должны вызывать грязные и внушающие опасен не бумажки рядом с золотом. Крупные обороты провинциальных банков совершаются посредством билетов в 1 ф. ст. (оnе pound notes), хотя бедняки гораздо скорее рискуют потерять деньги или быть обманутыми фальшивыми билетами, чем если бы они требовали платежа золотом. Заинтересованные в банковских оборотах лица сумели внушить своим соотечественникам эту привычку, которая не так давно была причиной огромных убытков.
Мы видели, что в общем меновом обороте прибыльная операция начинается с того, что предприниматель – в промышленности, как и в сельском хозяйстве – выдает рабочим заработную плату. Этот предприниматель – все равно, фермер он или фабрикант, – мог получить нужный ему капитал в банковых билетах, но он не может в этой форме употребить его для расплаты с рабочими. Он тотчас же понесет его в банк для обмена на наличные деньги. Не следует, стало быть, стараться вводить банковые билеты в эту часть обращения. Быстрое возвращение их вызвало бы лишь убытки, а не прибыль.
Рабочий тратит свой заработок на средства существования: медяками, и никакой банковый билет не может войти и в эту часть обращения.
Заработная плата – доход рабочего, но не только доход рабочего тратится по мелочам. Самый богатый человек, как и самый бедный, обеспечивает свое существование рядом мелких покупок которые оплачиваются звонкой монетой. Если какой-нибудь крупный собственник и получает в банковых билетах доход от своих ферм или капиталов, если он иногда оплачивает в билетах счета поставщиков, билет дальше не уходит; либо собственник сам, либо его поставщик доставляет его поскорее в банк для обмена. Следовательно, банковые билеты совсем не должны проникать в обращение доходов.
Но произведенный товар не попадает сразу в руки потребителей; он бывает предметом двух-трех обменов между торговцами различных стран. Эти сделки совершаются в кредит, и комбинация платежей является предметом особой коммерции; ею занимаются торговцы векселями, которых называют также банкирами. Дела между этими коммерсантами ведутся на крупные суммы; каждый из них получает, чтобы платить приблизительно той же купюрой; каждый из них хранит в своей кассе приблизительно одинаковый запас билетов и монет для доплат, и, если бы никому из них банк не внушал никакой тревоги, вероятно, никто не стал бы менять билеты на деньги. Именно этот канал обращения может быть заполнен билетами без какого-либо неудобства или беспокойства. Часть их отливает оттуда для обслуживания обмена между капиталистами и банкирами: первые используют их при помещении капиталов, вторые при выплате процентов. При всяких других коммерческих сношениях банковые билеты не удерживаются в обращении; билеты, которые тогда случайно попадают кому-нибудь в руки, быстро воз вращаются в банк для оплаты.
Правда, есть и вне коммерции такая область обращения, которая поглощает некоторое количество банковых билетов, это область государственных доходов. Для правительства удобно, чтобы все поступления в государственную казну из провинции были в банковых билетах, чтобы всем поставщикам и подрядчикам казна выплачивала тоже билетами. Правительство для своих функций нуждается в большем транспорте денег, чем все коммерсанты вместе взятые, оно создает новую отрасль банковской коммерции, в которой может пользоваться банковыми билетами с такой же выгодой, как и банкиры. Но, совершив этот оборот в больших суммах, государственный доход также попадает в руки потребителя; для выплаты содержания войскам или столовых денег префектам билеты должны обмениваться на деньги, ибо тогда они употребляются как доход всеми теми, кто получает жалованье.
Поскольку банки проявляют благоразумие и осторожность, они выпускают билеты таким образом, что последние, естественно, попадают в основные два канала, для которых они пригодны. Банки учитывают векселя, но векселя являются как раз результатом значительного оборота в среде торговцев и банкиров, за исключением тех случаев, когда векселя фиктивны или являются только спекуляцией людей, испытывающих затруднения в делах или предпринимающих дела свыше средств и достающих деньги посредством махинаций.Масса векселей представляет довольно точно массу денег, которая должна была бы циркулировать в крупных суммах исключительно между коммерсантами и которая может быть заменена банковыми билетами.
Банки, далее, учитывают государственные процентные бумаги, обязательства провинциальных сборщиков и обычно авансируют займы до их реализации. Если срок аванса невелик (три месяца, например), он может соответствовать сроку, в течение которого билеты остаются на руках крупных правительственных агентов, и в обмене их не будет никакой надобности. Но почти нет банков, которые не находились бы в большей или меньшей зависимости от государства, покровительствующего им, и которые не учитывали бы государственных бумаг на срок, гораздо более значительный, чем продолжительность оборотов крупных сумм государственного дохода. В результате часть выпущенных таким образом билетов быстро возвращается в банк и обращается в деньги, как только они попадают в руки тех, кому необходимо их разменять. Английский банк, авансирующий поступления от государственных налогов, вынужден был, когда платил звонкой монетой1, хранить наличными в кассе от трети до половины стоимости своих билетов. Французский банк, гораздо более осторожный, учитывающий лишь бумаги с тремя подписями, срок которым истекает не позже чем через три месяца, вынужден все же хранить не менее значительный запас, вероятно, ввиду того, что ажиотаж с государственными бумагами может вызвать внезапное потрясение на денежном рынке. Если бы существовала уверенность, что банк учитывает только векселя крупных коммерсантов, очень вероятно, что его кредитоспособность обеспечивалась бы резервом, равным одной десятой части выпущенных им банкнот.
1 [Писано в период, когда размен банкнот Английского банка был приостановлен.]
Казалось бы, что банкиры в силу одного лишь своего кредита могут предоставлять в распоряжение негоциантов почти неисчерпаемые капиталы. Казалось бы, что кредит этот обладает некоей созидательной силой; и спекулянты, убежденные, что, выпускал банковый билет, они прибавляют к общественному богатству столько же, сколько прибавила бы соответствующая сумма денег, предавались иллюзиям, одинаково опасным для них и для государства, которое оказывало им излишнее доверие. Они предлагали организовать банки для расширения фондов торговли, для содействия сельскохозяйственным предприятиям, для того, чтобы повсюду привести в движение рабочую силу, для того, наконец, чтобы увеличить национальный капитал и удвоить активность промышленности.
Теория банков прекрасно разработана со времени Адама Смита, и нельзя сказать, чтобы после этого мыслителя данная отрасль науки делала какие-либо успехи, а, может быть, никаких уже и не оставалось делать. А, между тем, после опубликования его трудов, предприятия, опрометчиво рассчитанные на кредит, следовали друг за другом с еще большей быстротой, чем раньше. Почти все нации поочередно были втянуты этим в пучину ужасных бедствий и разорения, и, несмотря на весь тяжкий опыт, не проходит года, чтобы не возникал какой-нибудь проект, столь же опасный для общественного достояния. Так как мы не можем ничего прибавить к анализу банковых операций, сделанному Адамом Смитом, то попытаемся, по крайней мере, изложить с наибольшей ясностью его основные положения.
Прежде всего важно установить, что кредит никогда не создает никакого нового богатства, что он ничего не прибавляет к общественному капиталу, и все, что он может сделать, это сделать доходной часть капитала, которая оставалась бездоходной. В общем, кредит только перемещает богатство; он предоставляет в распоряжение одного то, что принадлежит другому, но каждый остается при этом так же богат или так же беден, как и раньше. Кредит есть возможность занимать. Но, чтобы брать взаймы, нужно найти заимодавца; нельзя занимать того, что не существует. Закон, который отменил бы все долги, вызвал бы в обществе потрясение, но не разорил бы его. Следствием его был бы всеобщий грабеж; все кредиторы были бы ограблены дебиторами, но имущество нации оставалось бы точно таким же, как и до этого закона. Собственность на материальные вещи (choses corporelles) в наше время распределяется между двумя или несколькими лицами, одно из них обладает вещью, другое – правом на нее. Чем больше стоимость права на вещь, тем меньше стоимость обладания вещью. Когда право отпадает, самая вещь снова приобретает полную стоимость. Правда, отмена долгов, поколебав доверие к собственности, уничтожила бы дух порядка и бережливости, как это сделал бы всеобщий грабеж в стране, где правительство не давало бы никаких гарантий против насилия. Нация разорилась бы оттого, что воры сделали бы плохое употребление из своего богатства, а не от того, что собственность перешла бы в одном случае от обворованных к ворам, в другом от кредиторов к дебиторам.
Люди еще готовы понять, что если кто-либо владеет землей, стоящей 20 тыс, фр., а 10 тыс. фр. ваял у другого взаймы под эту землю, то собственность кредитора плюс собственность должника составляет все же только 20 тыс. фр.; но они отнюдь не хотят рассуждать таким же образом, тогда дело идет о банке и общественном кредите, а между тем аналогия здесь полная.
Банк, действительно, может при помощи своих билетов располагать новым капиталом, но капитал этот не его, он принадлежит тем, кто имеет право извлечь свои деньги из его сундуков и кто оставляет их там из доверия к банку. Чтобы заслужить и получить это доверие, банк обыкновенно дает гарантию вкладчикам. У Английского банка обеспечением служила первоначальная стоимость его акций, депонированная в деньгах. Когда банк был основан в 1694 г., сумма эта достигала 1200 тыс. ф. ст., но характер его операций был таков, что деньги проникали в его сундуки, оттуда не выходили, поэтому он свой гарантийный фонд ссудил правительству; гарантией держателям билетов на случай потерь, какие мог понести банк, должны были после этого служить лишь получаемые им проценты. Такой ценой он получил исключительную привилегию на определенное число лет. При каждом возобновлении привилегии банк увеличивал эту первоначальную ссуду, и в 1797 г. она достигла 11 686 800 ф. ст.
Этот капитал банка, служащий основанием его кредита, является источником, а не следствием кредита. Он состоит из части, состояния акционеров, и его не следует смешивать с деньгами, которые остаются в банке до востребования держателей билетов, и из которых он до этого. благодаря своему кредиту извлекает доход.
Эти деньги – единственная часть капитала, которую банк действительно вводит добавочно в оборот; эти деньги оставались бы мертвым капиталом в кассах крупных торговцев, и банк оттуда их извлекает, – заменяя своими билетами, и, в свою очередь, дает их в ссуду. Он берет взаймы одной рукой, чтобы давать другой; он берет без процентов, чтобы давать из процентов. Эта спекуляция равносильна была бы созданию новых богатств, если бы она была неограниченна, но она, наоборот, ограничена суммами, лежащими без движения в кассах или находящимися в крупном обороте, которые необходимы для коммерции и, вместе с тем, являются для нее потерей. В некоторых городах существовал обычай давать и получать на вес мешки с деньгами по 1 200 фр. без счета. Эти мешки, все одинаковые, переходили от одних торговцев к другим, и их никогда не развязывали. И вот банк может получать при помощи кредита и затем ссужать только деньги, содержащиеся в никогда не развязываемых мешках1.
1 Отчеты комиссий, назначенных обеими палатами парламента, по делам банков Шотландии и Ирландии, дают точные сведения от 1 июня 1826 г. – относительно обращения билетов в обоих этих королевствах.
Но комиссии, по-видимому, полагают, что кредит шотландских банков создает капиталы для промышленности, поэтому они расточают громкие похвалы системе, которая, по их словам, прекрасно рассчитана, чтобы сберегать капитал, возбуждать дух предприимчивости и поддерживать в нации моральные навыки. Между тем из этих же отчетов видно, что шотландские банкиры берут взаймы одной рукой, чтобы ссужать другой, и ничего не прибавляют к капиталу страны.
В Шотландии тридцать два банка, из них три таких, какие французские законы называют анонимными обществами. Наиболее богатые банки основали свои конторы или отделения в провинции. Таких отделений насчитывается сто тридцать три. Всего в Шотландии сто шестьдесят пять банковых учреждений, выпускающих билеты. Все их банкнотное обращение ко времени отчета составляло 3 309 тыс. стерлингов, из которых 2 079 тыс. обращались в мелких билетах достоинством ниже 5 фунтов или 125 франков. Такую значительную сумму, которая вытеснила из Шотландии все другие денежные знаки кроме небольшого количества серебряных шиллингов, шотландские банкиры ввели в обращение благодаря тому, что они практикуют три операции: 1) учет векселей банковыми билетами, как это мы уже пояснили выше, 2) прием наподобие сберегательных касс мелких вкладов от рабочих и бедняков, делающих сбережения и, наконец, 3) кассовые счета на ограниченную сумму, открываемые для деловых людей, которые, даже не обладая собственностью, могут представить вексель, гарантированный двумя солидными подписями. Вся сумма банковых депозитов оценивается в 20-21 млн. стерлингов, банки платят по ним 4%. Эта же самая сумма авансируется по кассовым счетам из 5%.
Ясно, что при этой двусторонней операции шотландские банки являются не чем иным, как агентурой по займам и ссудам, которая очень полезна для страны тем, что мелкому капиталисту она дает возможность поместить свои деньги, а промышленнику – найти необходимые ему суммы. Но эта коммерция могла бы осуществляться и без банковых билетов, причем разницы между получаемым и уплачиваемым процентом было бы достаточно, чтобы обеспечить прибыль банка. Тем не менее благодаря, главным образом, этому посредничеству шотландским банкам удалось совершенно вытеснить деньги из страны и свою деятельность сделать национальным делом. Весь класс заимодавцев – крупных и мелких – и весь класс заемщиков заинтересованы в том, чтобы поддержать их кредит; как одни, так и другие упорно предпочитают фунтовые билеты золотой монете, называемой совереном, и когда парламент, встревоженный потрясениями, поколебавшими кредит не только банков, но и всей торговли в Англии, захотел вновь ввести в обращение золото, запретив эмиссию билетов ниже 5 ф. ст., вся Шотландия возмутилась, как если бы ей оказана была большая несправедливость, и комиссии обеих палат пришли к заключению, что следует оставить шотландские банки in statu quo и ограничить реформу банков одной Англией.
В самом деле, отчеты, опубликованные Английским банком по случаю отмены платежей 26 февраля 1797 г., вызывают изумление: они показывают, как мало значит для коммерции этот источник средств, о котором всегда возвещают с такой помпой. Банк самого крупного и самого богатого в мире города, обслуживающий всю Англию, а не один Лондон; учитывал тогда всего на 3 млн. стерлингов коммерческих векселей в год. Банк занят был больше обслуживанием правительства, чем публики; тем не менее сумма обращающихся банкнот в течение пяти лет, предшествовавших прекращению платежей, не поднималась выше 11 497 095 ф. ст., и в это же время он хранил в своих сундуках в звонкой монете и в слитках 6 272 тыс. ф. Таким образом, весь капитал, который банку, благодаря кредиту удалось дополнительно ввести в обращение страны, никогда не превышал 5 225 095. Да и ссуды банка правительству были много больше того, что могло поглотить в билетах обращение общественного дохода, так что выпускаемые банком билеты беспрестанно. возвращались для обмена, и когда уменьшилась кассовая наличность, банк тотчас оказался вынужденным приостановить платежи.
Расчеты, относящиеся к Французскому банку, немногим отличаются от приведенных выше. В каждый данный момент в обращении редко бывает больше, чем на 100 мл. фр. его билетов, для обеспечения размена которых он хранит фонд наличных денег в 45 млн. Следовательно, весь капитал, который банк, таким образом, заимствует у коммерции, чтобы, в свою очередь, ее же ссудить им, составляет самое большее 50-60 млн. Это, вероятно, и есть высший предел услуги, которую банк может оказать обществу1.
1 Коммерция Парижа не может равняться лондонской, между тем сумма коммерческих учетов во Французском банке больше, чем в Лондонском. Разница объясняется, вероятно, наличием в Лондоне семидесяти банкиров, заменяющих Английский банк в некоторой части его операций, и еще большего числа банкиров, которые производят аналогичные операции в провинции.
Такая определенность результатов опыта двух самых могущественных стран в мире, стран с наиболее развитой коммерцией, должна бы научить спекулянтов и убедить их, что банк не является распределителем новых неисчерпаемых богатств, которые он может по своему усмотрению употреблять для поощрения в индустрии, что капитал, который банк может ввести в обращение, капитал, извлекаемый из «неразвязываемых мешков», чрезвычайно ограничен, и всякая попытка вовлечь какую-нибудь другую часть денег в кассу банка была бы гибельна для него, покуда он платит по предъявлении; такая попытка была бы разорительна для страны, если бы закон объявил билеты его обязательными для приема.
Между тем не прошла еще мания учреждения банков, кредитных и земельных, которые будто бы можно превратить в источник капиталов, долженствующих оживить индустрию. Каждый день появляется какой-нибудь новый спекулянт с грандиозным планом, он разоряется вместе с теми, кто доверяется ему, и это уже большое зло. Но если ему удается втянуть в свое предприятие самых богатых капиталистов страны и превратить свою спекуляцию в национальное предприятие, то в момент, когда пущенная им в обращение бумага станет стекаться к нему обратно для обмена на звонкую монету, в дело вмешивается законодательная власть, чтобы спасти его от банкротства; она может, как это бывало неоднократно, прибегнуть к опасному средству, а именно, придать принудительный курс его билетам; страна тогда обрушивается в бездну бумажных денег.
Предприниматели банка, предназначаемого для поддержки промышленности, пусть подумают хорошенько о том, что, если они ссужают 10 тыс. фр. фабриканту, он их не истратит на один платеж сразу или на десять платежей по тысяче франков, но на другой же день он будет вынужден обменять билеты, чтобы заплатить каменщикам, строящим его фабрику, или рабочим, которые в ней будут работать; что все 10 тыс. фр. полностью должны быть употреблены не в золотой, а в меной монете, и, если бы даже банк выпустил в обращение стофранковые билеты, все же необходимо было бы обменять их раньше, чем фабрикант обратил свой капитал в товары. А хранить билеты, которые могут быть использованы лишь путем размена, не представляет никакой выгоды. Все билеты будут возвращены в банк для обмена на наличные раньше, чем войдут в промышленное обращение (circulation manufacturière), разве только билеты будут выпущены в таких мелких купюрах, что заменят деньги при всех платежах в масштабе домашнего хозяйства. Этого, надо надеяться, правительство никогда не допустит.
Предприниматели земельного банка пусть подумают хорошенько о том, что крупные землевладельцы, которых они, рассчитывают кредитовать, берут ссуды или для подъема целины, или для стройки, или для уплаты других долгов. Они хотят получить оборотный капитал, чтобы обратить его в основной. Они находятся в еще менее выгодном для банка положении, чем фабриканты. Они не производят никаких денежных оборотов, деньги раз только проходят через их руки, не возвращаясь к ним обратно. Фабрикант, получивший в текущем году 100 тыс. фр. деньгами, получит столько же в будущем году и в каждом из следующих годов. Но самый солидный, экономный землевладелец, вложивший в текущем году 100 тыс. фр. в сельское хозяйство, сделает очень выгодное дело, если получит 10% прибыли, если увеличит на 10 тыс. доход, который ежегодно получает в деньгах. Следовательно, если банк даст 100 тыс. фр. землевладельцу в тысячефранковых билетах, он в первый же день обратит билеты в звонкую монету, чтобы уплатить своим рабочим, и, если бы он век оставался должником банка, ни один банковый билет не войдет в обороты между ним, его крестьянами и тем рынком, на котором он сбывает свои продукты.
И, наконец, государство должно помнить, что его ближайший долг как стража общественного достояния не допускать, чтобы деньги, которые являются собственностью нации, ссужались несостоятельным должникам. Деятельность банка заключается в том, чтобы заимствовать деньги, обращающиеся в стране, заменив их билетами, которые представляют лишь обещание вернуть деньги, и в том, чтобы затем ссудить деньги иностранцам из процентов. Каждый банковый билет, введенный в обращение, вытесняет соответствующую ему сумму денег за границу. Если, даже банкиры, заимствующие деньги для того; чтобы их ссужать, и вполне кредитоспособны, т. е. если они даже могут обеспечить свои обязательства крупной недвижимостью, нации все же не следует вверять им свои жизненные интересы, может наступить момент, когда они даже ценой величайших жертв не смогут вернуть экспортированные ими деньги.
Положим, какое-нибудь акционерное общество (совершенно такого же типа, как банковские акционерные общества) заявило бы правительству после сбора урожая, что в амбарах-де есть запас хлеба, который будет постепенно потребляться в течение шести, восьми, десяти, двенадцати месяцев, что в течение этого времени запас остается неподвижным и бездоходным, примерно так, как деньги в мешках банкиров, и что если акционерному обществу этот запас отдадут на указанный период времени, то оно оставит в каждом амбаре соответствующее количество билетов, обеспеченных хорошей землей, и вместе с тем обяжется возвращать каждую субботу в амбар количество хлеба, достаточное для прокормления населения в течение ближайшей не дели. Ясно, что правительство проявило бы безрассудство, если бы когда-нибудь сочло какие бы то ни было обеспечения достаточными для оказания акционерам такого доверия. Оно было бы не менее безрассудно; если бы, доверившись ипотекам, которые предъявляются земельным банком, разрешило ему отдать все деньги иностранцам с обязательством их реимпортировать, как только в них окажется надобность.
В обычное, спокойное время деньги могут быть представлены знаком; но в интересах общественной безопасности важно, чтобы в случае необходимости они могли предстать в натуре, понадобятся ли они для национальной защиты – в моменты опасности кредитный билет ничего не значит – или только в качестве меры всех стоимостей во внутренней торговле. Вытеснить совершенно полноценные деньги и оставить в торговле лишь знаки денег значит подвергнуть деловой мир риску самых опасных ошибок и превратить куплю-продажу в рискованные и сомнительные сделки. Нация, лишенная наличных денег, сама не знает, чем она обладает. Во время войны она рискует увидеть, как все, что она считала своим богатством, обращается в бесполезные клочки бумаги; в мирное время она рискует основать всю свою иностранную торговлю на иллюзорных расчетах и продавать с убытком, полагая, что получает прибыль. И даже в данный момент Россия, Австрия, Дания могут служить примером того, во что превращается торговля, в которой всеобщей мерой является беспрерывно колеблющаяся в своей ценности бумага.
Не запрещением вывоза удерживаются в стране деньги. Деньги остаются, если их не вытесняют; они возвращаются, если вывозя их не заменяют чем-нибудь другим, но как только они стали не нужны, нет возможности их удержать. Из различных каналов, по которым обращаются деньги, можно переполнять то один, то другой, – излишек тотчас же уплывает на сторону. Можно, наоборот, открыть новые каналы; достаточно тогда оставить их пустыми, и деньги тотчас же притекут извне, чтобы их заполнить.
Как мы уже сказали, заменить в обращении никогда не опоражниваемые мешки денег банковыми билетами значит заполнить один из этих каналов. Правительство дает свое согласие на эту операцию, когда разрешает эмиссию билетов в 1 000 и 500 ливров, но этим оно ограничивается, запрещая выпуск более мелких билетов и предупреждая, таким образом, вытеснение той звонкой монеты, которая обращается, дробясь на более мелкие суммы. В тот день, когда правительство затем разрешает эмиссию стофранковых билетов, оно дозволяет, оно принуждает вывозить все деньги, которые циркулировали, не дробясь на суммы меньше 100 фр. И, наконец, когда оно разрешает эмиссию пятифранковых билетов, оно дозволяет, оно принуждает вывозить всю серебряную монету, оставляя только биллон для доплаты к бумаге. Конечно, покуда прием этих бумажек необязателен, может статься, что никто не захочет взять их, и тогда они не будут обращаться. Но правительство не должно и допускать такого опыта. Если опыт будет неудачен – он разорит инициаторов, если опыт удастся – он разорит страну. Если успех будет сомнителен, если благодаря стараниям заинтересованных лиц, желающих получать ссуды в банке, деньги будут обращаться, но далеко не полным ходом, опыт этот, причинив убытки и тем и другим, заставит правительство в целях ограждения кредита вмешаться таким способом, который всегда оказывается роковым.
Г-н Рикардо сказал о банках: «Денежное обращение находится в самом совершенном состоянии, когда оно состоит целиком из бумажных денег, но бумажных денег, стоимость которых равняется стоимости представляемого ими золота. Употребление бумажных денег вместо золота заменяет самое дорогое орудие обращения наиболее дешевым и дает возможность стране без потери для отдельных лиц обменять все золото, которое употреблялось для целей обращения, на сырые материалы, инструменты и предметы пищи. А путем использования последних можно увеличить как богатство страны, так и количество принадлежащих ей предметов удовольствия»1.
1 Гл. XXVII, стр. 242, перевод, гл. XXV оригинала.
Адмирал Ансон2 заметил во время своего путешествия в Китай, что укрепления вдоль реки у Кантона, имевшие цель внушить ему уважение к могуществу Китая, хотя издали и казались достаточно внушительными, сделаны были из папье-маше и уставлены картонными пушками. Китайцы рассуждали приблизительно так, как г. Рикардо. Употребление бумаги вместо меди в артиллерии – есть замена очень дорогого орудия очень дешевым; это дает возможность стране, без потери для отдельных лиц, всю медь, которая раньше употреблялась на пушки, обменять на сырые материалы, инструменты и предметы пищи, использование которых увеличивает как богатство страны, так и потребление. Это все очень хорошо в мирное время, но при первой войне и при первой опасности становится ясно, что бумажные деньги, и бумажные пушки не равноценны серебряным, медным и бронзовым и что общественная безопасность принесена в жертву жалкой экономии.
2 [Известный мореплаватель (1697-1762).]
Соединенные штаты Америки, в свою очередь, прошли через этот опасный опыт; во время войны за независимость их бумажные деньги быстро упали, и они отделались от них только путем полного банкротства1; между тем они пунктуально расплатились по бонам, которые выдавались за поставки и которые ничего почти не дали кроме потери. В настоящее время правительство Соединенных штатов пользуется полным доверием, и страна так быстро расцветает, что это не могло не отразиться на банкнотах, заменивших прежние билеты, и все же с этими банкнотами связаны серьезные неудобства при том неумеренном пользовании ими, какое там имеет место. Банк Соединенных штатов продолжает оплачивать свои банкноты по предъявлении, так что их и нельзя рассматривать как бумажные деньги. Но, помимо того, что этот банк имеет конторы почти во всех городах (билеты он обменивает, вероятно, только в столицах), американцы считают частью своей свободы право каждого гражданина открывать банк и выпускать билеты за счет своего кредита. В новом городе Цинциннати, в штате Огайо, городе, насчитывающем едва десять тысяч жителей, существует уже два банка, гарантированных хартией, один без хартии2 и контора Банка Соединенных штатов. Эти четыре учреждения выпускают билеты, так сказать, взапуски и притом такими мелкими купюрами, что можно встретить всюду билеты, равноценные 7, 13, 26 и 52 французским су; они совершенно вытеснили все деньги, за исключением небольшого количества испанских пиастров, не целых, потому что их разрубают, как кому вздумается, на две, четыре, восемь частей. Часто режут банковые билеты ножницами на две части, когда половины стоимости билета достаточно для платежа3.
1 [Согласно акту 1790 г., так называемые континентальные бумажные деньги были обменены из расчета 1 за 100 на 6 % облигации. К обмену была представлена лишь небольшая часть выпущенных в обращение денег (6 млн. из 78).].
2 В банках с хартией банкиры отвечают только в размере своего вклада, как в коммандитных товариществах, в банках без хартии – они отвечают лично и всем своим имуществом.
3 Feaгon, Vht Report, р. 253.
Когда банковые билеты выпускаются такими мелкими купюрами, особенно в стране, где заработная плата обыкновенного рабочего превышает 5 фр. в день, то банковые билеты неизбежно вводятся в последние каналы обращения. Америка еще испытает в связи с этим крупные затруднения при первой же тревоге; она их уже испытала в 1812 г.1. Но даже в совершенно мирное время и в условиях процветания эта практика лишает Америку самой драгоценной из всех гарантий в коммерческих сношениях. Банкротства среди банкиров очень часты, и при огромном разнообразии находящихся в обращении билетов публика всегда подвергается риску получить бумажки, не представляющие никакой ценности, или разориться в результате неожиданного банкротства. Кроме того, каждый билет может быть реализован только на месте эмиссии, и потому держатели билетов терпят потери соответственно расстоянию от этого места; потери составляют от 10 до 40%. Таким образом, лишив всеобщую меру стоимости всякой точности и определенности, подвергают всякого рода коммерцию и все виды собственности действию непрестанного ажиотажа. Эта ежедневная и универсальная игра на ценностях является, быть может, одной из серьезных причин недостатка, который все путешественники единодушно приписывают американцам, – алчности, оценивающей все с точки зрения извлечения прибыли. Конечно, банковые билеты – более экономное средство обращения, чем металлические деньги, но средство это настолько хуже с точки зрения обеспеченности, регулярности и морали, что нация проявляет большую неосмотрительность, компрометируя подобной экономией то, что для нее всего важнее.
1 [Во время войны с Англией.]
Впрочем, и самый принцип, в силу которого закон не должен регулировать деятельности частных банков, совершенно ложен. Банки эти заимствуют национальные деньги, общественную собственность, которая находится и должна всегда находиться под охраной верховной власти. Земля в больших городах высоко ценится; та площадь, которую занимают улицы и площади, представляет большую стоимость, но ее можно считать в такой же мере потерянной, как и стоимость принадлежащих обществу денег, – ни то, ни другое не дает дохода. Позволено ли будет, однако, каждому жителю города рыть землю под улицей или площадью, чтобы построить себе, скажем, склад? Не должен ли магистрат, стоящий на страже общественной безопасности и собственности, запретить подобное рытье, если на него не дано формального разрешения? И раньше, чем разрешить, не должен ли магистрат удостовериться, что это не опасно, что не последует обвала, который испортит общественную дорогу? Деньги – большая дорога торговли; каждый частный банк, замещающий деньги бумагами, создает под этой большой дорогой подземный ход. При этом достигается экономия места, но уменьшается безопасность, и правительство никогда не должно разрешать такую узурпацию собственности, не убедившись, что общественная дорога не находится под угрозой обвала.
Американские банки имели бы очень мало дела, если бы ограничивались учетом векселей; очевидно ведь, что не может быть очень много векселей в новых колониях на крайнем западе. Но банки ссужают в различных формах капитал, который получили в силу общественного доверия; они заинтересовывают, таким образом, своих дебиторов в поддержании своего кредита; с другой стороны, они подстрекают их при помощи так легко добытых капиталов к рискованным предприятиям, на которое они бы не так легко решились, если бы пришлось вложить собственные фонды. Этот неразумный дух предпринимательства (esprit d'entreprise), этот излишек всякого рода коммерции, который вызывает такую массу банкротств в Америке, обязан своим существованием, без всякого сомнения, увеличению числа банков и той легкости, с какой обманчивый кредит становится на место реального достояния.
Всеобщий опыт показал – не только в Америке, но и в Англии, и на нашем континенте, – что банки, воображающие себя ссудными кассами, всегда разоряются, когда хотят свой кредит по ставить на место реального капитала, ибо их не следует смешивать с указанными учреждениями, которые, как, например, ломбарды или так называемые человеколюбивые ссудные кассы в Италии (monts de piété), берут деньги из процентов, чтобы ссужать их в форме наличных денег тоже из процентов. Если, перемещал капиталы из богатой провинции в бедную, они выгадывают разницу в размере процента, дело может оказаться прибыльным, но оно все же остается благотворительным, если ставит себе единственною целью оградить бедноту от ростовщиков. Некоторые эмиссионные банки, например, шотландские, оказались бы с указанной точки зрения выгодными предприятиями, хотя как эмиссионные банки они обладают недостатками: они не получают почти никакой прибыли от своих билетов, даже, может быть, теряют на них. Но они выгадывают на том, что предоставляют бедным шотландцам из 6% капиталы, которые получают в Лондоне из 4%. От этого одновременно выгадывают шотландские предприниматели, которые иначе не могли бы найти заимодавцев, и лондонские капиталисты, которые не находят заемщиков. Обращение билетов в данном случае лишь затемняет действительную цель этих учреждений и, может быть, создает у всех заинтересованных ложные представления. Можно то же самое сказать и о некоторых банках, основанных в северных провинциях.
Но каждый знает, какие бедствия навлекла на Францию в 1716 г. система Ло. Он начал с того, что основал эмиссионный банк, билеты которого оплачивались по предъявлении, и заявил, что своими билетами удвоит капитал Франции в целях поддержки торговли, промышленности и сельского хозяйства. На первых ассигнатах, выпущенных в 1789 г., также значилось, что они оплачиваются по предъявлении в кассе экстроординарных платежей; правда, фонд для их оплаты никогда не был создан. Венский банк, основанный Марией Терезией во время семилетней войны, оплачивал тогда свои билеты по предъявлении. Считалось, что банк увеличил находившийся в обращении капитал на 12 млн. флоринов; в 1797 г. он был вынужден исходатайствовать указ о прекращении платежей звонкой монетой. Стокгольмский банк, основанный в 1657 г., покуда довольствовался тем, что брал ссуды из 4 % и давал из 6 %, делал очень хорошие дела. Но когда, после смерти Карла XII, к этому банку присоединили второй и когда он стал выпускать билеты и предоставлять займы правительству дворянству, он вскоре был вынужден обратиться к власти за разрешением прекратить платежи. Его, действительно, обязали только обменивать свои билеты на медь, из которой чеканилась тогда в королевстве монета с неограниченной платежной силой; но в 1762 г., ввиду неоднократного уменьшения веса медной монеты, он уже обязан был покрыть только одну девяносто шестую часть своих первоначальных обязательств. Старый Копенгагенский банк, основанный в 1736 г., прекратил платежи в 1745 г.; новый, основанный в 1791 г., также прекратил платежи через несколько лет. Оба обязывались оплачивать билеты по предъявлении; оба считали себя достаточно богатыми, чтобы ссужать правительство и частных лиц своими воображаемыми средствами; оба разорились и разорили страну. В октябре 1813 г. предлагали 1 800 датских бумажных экю за один экю в звонкой монете. Банк, основанный в России в 1768 г. Екатериной II, выпустивший на 40 млн. руб. ассигнаций, оплачиваемых по предъявлении медной монетой, был в течение восемнадцати лет достаточно благоразумен, чтобы не произвести новых эмиссий. Но в 1786 г. императрица основала заемный банк, предназначенный для ссуд ассигнациями по ипотекам землевладельцам и городским домовладельцам. Она довела сумму находившихся в обращении ассигнаций до 100 млн. руб., из коих 33 млн. отдано было заемному банку. Банк ссудил 22 млн. крупным помещикам, которые только увеличили свою роскошь на эти средства, и 11 млн. предпринимателям по постройкам в обеих столицах. Индустрия или богатство государства нисколько не увеличились в результате этих не в надлежащую сторону направленных ссуд. Но эмиссии банка с тех пор не прекращались. Кончилось тем, что к 1810 г. в обращении было банковых билетов на сумму 577 млн. руб., хотя предполагается, что банк платит по предъявлении в медной монете. Но так как плавить и экспортировать эту монету было запрещено, так как, кроме того, ее вес значительно уменьшен, рубль ассигнациями стоит в России не больше четверти рубля серебром1.
1 По истории банков и особенно русских, см. превосходный труд г. Шторха (Н. Storch, Cours d'économie politique, t. VI, р. 119-252).
Такое количество ужасающих примеров из истории банков, даже действовавших на основе исключительно добровольных договорных отношений, должно бы вызвать их полное запрещение. Но если они ограничиваются единственной функцией, отвечающей их прямому назначению, а именно учетом коммерческих краткосрочных векселей, они доставляют вполне законную прибыль предпринимателям и значительную пользу коммерции; они способствуют некоторому понижению нормы процента, а главным образом, регулируют его и придают ему единообразие. Если бы банков не было, векселя учитывались бы вероятно различными торговыми домами, но заемщики не были бы уверены, что в момент нужды найдут заимодавца, а, главное, они были бы гораздо более зависимы от их произвола в отношении условий займа.
Но все же банки в гораздо большей степени являются важным орудием для надобностей правительства, нежели опорой коммерции: они одни в состоянии предоставлять крупные авансы, в которых так часто нуждается власть, учитывать облигации провинциальных сборщиков, облегчать условия займов, осуществлять посредничество между государством и его кредиторами. С точки зрения публичных отношений банки имеют очень большое значение. Министр финансов с трудом мог бы обойтись без банков. Но потому именно они и могут представить опасность, что являются силой в государстве. Государство их потому и поддерживает, что они оказывают ему громадные услуги. Нет такой страны, где бы политическая экономия вообще, теория денег в частности, была более широко усвоена, чем в Англии. Однако же г. Питт потребовал в 1797 г. прекращения платежей по банковым билетам. Английский парламент дал согласие на это; английский же парламент объявил, что банковый билет ничего не потерял в своей прежней стоимости в то время, когда он потерял 25 % стоимости в золоте. С этого времени, в течение двадцати четырех лет сама Англия располагает,вместо кредитных билетов бумажными деньгами.
Для обеспечения всякого рода собственности в стране, где существует национальный эмиссионный банк, необходимо серьезное рассмотрение того скользкого пути, который ведет от банкнот к бумажным деньгам, а также тех софизмов, которыми пользуются для оправдания такой перемены. Правительства думали, что банки – это открытый рудник, из которого можно брать, сколько душе угодно; при каждой новой государственной нужде они заставляли фабриковать новые билеты. Но вскоре правительства к удивлению своему замечали, что билеты не встречают прежнего доверия и что их тотчас же возвращают в банк для обмена на звонкую монету. Они, по своему обыкновению, заменяли своим произволом естественный ход вещей. Они отменяли платежи по предъявлении, делали обязательным для каждого гражданина прием в качестве наличных денег банковых билетов, превратившихся тем самым в бумажные деньги и каждому дебитору разрешали расплачиваться ими с кредиторами.
Денежная масса страны находится в определенном отношении к ее богатству и к степени активности обращения этого богатства. Одни и те же монеты служат в течение года для множества различных сделок, тем не менее существует обязательное равенство между массой продаваемых за деньги стоимостей и суммой денег, служивших для оплаты, помноженной на скорость их обращения. Если в течение года совершено различных сделок на сумму в 500 млн. фр., эта сумма в деньгах переходит от покупателей к продавцам, а такая же стоимость в виде товаров или труда переходит от продавцов к покупателям. Но в первой суммы деньги, послужившие при одной сделке, служат еще при второй, потом при третьей; так как никто их не потребляет, каждый отдает их после того, как получит. Не так обстоит дело с товарами. Если каждый экю участвовал в десяти сделках в течение года, то товары стоимостью в 500 млн. могли быть куплены за 50 млн. в монете. Если каждый экю участвует в пятидесяти сделках, то же количество товаров может быть куплено за 10 млн. в монете1.
1 Я упростил формулировку этого уравнения для большей ясности. В действительности товары тоже покупаются для перепродажи: но кусок сукна в течение года проходил через руки самое большее четырех человек тогда как каждая денежная единица проходит иногда через руки сотни людей и более. Стоимость всех проданных вещей, разделенная на количество сделок, предметом которых они были по пути от производителя до потребителя, равняется стоимости денег, употребленных на их покупку, разделенной на число перемещений, проделанных деньгами в этот же промежуток времени.
Векселя тоже вносят некоторые изменения в это уравнение. Все, что покупается и продается при помощи векселей, не может войти в общий счет движения наличных денег. Это непосредственный обмен, почти такой, как если бы обменивалось сукно на хлеб: но если векселя покупаются и продаются за деньги (что является предметом коммерческой деятельности банкиров), то они играют тогда роль товаров и должны учитываться как таковые. Мы уже указали, что векселя, когда они играют роль денег, обращаются менее быстро, благодаря тому что они приносят проценты.
Нередко приходится слышать по вопросам политической экономии рассуждения людей настолько невежественных, что они не замечают разницы в быстроте обращения денег и товаров, ими оплачиваемых. Эти люди даже пишут по этим вопросам и строят на этих ошибках проекты банка, который должен обогатить весь мир. Если их послушать – деньги, обращающиеся в торговле, равны или должны быть равны по стоимости всему тому, что на них покупается. Но то обстоятельство, что деньги проходят через десяток рук, в то время как товар проходит через одни, слишком очевидно, – достаточно лишь указать на него, чтобы считать его доказанным.
Ни в одной стране неизвестно точно, сколько за год заключено сделок, какое количество денег для этого потребовалось и с какой скоростью эти деньги обращались. Можно даже удивляться тому, как расходятся предположения по этим вопросам; это один из многочисленных примеров, предостерегающих нас от выводов, делаемых из так называемой политической арифметики. Но каковы бы ни были эти суммы, совершенно несомненно, что они нисколько не зависят от существующего в стране количества денег. Оттого, что в стране много денег или представителей денег, не бывает ни больше, ни меньше, выполненной работы, ни больше, ни меньше спроса на труд. Обилие денег само по себе не заставит держателей их больше или меньше торопиться сбыть их, чтобы в их кассах не залеживался мертвый бездоходный капитал.
Эта пропорция, какова бы она ни была, устанавливается неизбежно без вмешательства правительства и без его ведома. Если в стране слишком много денег для нужд обращения, это еще не значит, что хранящий деньги в своей кассе согласится; хранить их дольше, чем это диктуется обстоятельствами. Всякая бесполезная задержка означает для него потерю процента; он, следовательно, продолжает пускать деньги в оборот, и всегда найдется кто-нибудь, кто, не видя прибыльного приложения денег в стране, вывезет их за границу. Если вывоз запрещен, в стране удерживается более значительное количество праздных денег до тех пор, пока потери тех, кто не может найти им приложения, станут достаточно велики или пока понижение стоимости денег окажется настолько значительным, что контрабанда сделается выгодной. Если приняты такие_ строгие меры, что вывоз совершенно невозможен, вел находящаяся в обращении в стране денежная масса понизится в цене, пока не сведется к неизбежному уравнению, а именно к частному от деления денежной стоимости всех произведенных за год покупок и платежей на скорость обращения.
Эмиссия бумажных денег не увеличивает ни на одну единицу количества покупок и продаж, совершавшихся в этой стране раньше. А между тем, если скорость обращения денег только в десять раз больше скорости обращения товара, то на каждый выпущенный тысячефранковый билет должно бы совершаться дополнительных сделок на 10 тыс. фр. Так как этого нет, каждый тысячефранковый билет делает 200 пятифранковых монет излишними, вследствие чего их предлагают более дешево, и эта дешевизна сказывается в изменении курса. Если фунт стерлингов котируется в Париже в 24 или 23 фр., это означает, что английские гинеи, оказавшись в избытке вследствие выпуска билетов, стали дешевы в Лондоне и находят там меньший спрос, чем в Париже. Всегда найдется кто-нибудь, кто учтет разницу между английским курсом и ценой па золото в Париже; если разница эта достаточна для оплаты контрабанды и получения прибыли, контрабанда будет совершаться до тех пор, пока последняя излишняя гинея не будет вывезена.
Эта теория уравнения денег и товаров была изложена уже Адамом Смитом с такой ясностью, которая, казалось бы, не оставляла никаких сомнений; тем не менее она встретила в конце прошлого века нападки со стороны писателя, защитника правительства, члена парламента г. Генри Торнтона. Задавшись целью доказать, что банк действовал осмотрительно, ссужая огромные суммы правительству, что парламент действовал разумно, разрешая банку прекратить платежи в звонкой монете, и что все те, кто хорошо устроил свои личные дела, обнаружили тем самым большой патриотизм, писатель этот полагал, что победоносно опроверг Адама Смита, которого он обвинял во многих ошибках.
Г-н Торнтон основывался на том несомненном факте, что деньги обращаются не всегда одинаково быстро. Покуда доверие не нарушено, каждый хранит по возможности меньше денег у себя, чтобы не терять на мертвом капитале процента; но как только доверие слабеет; деньги, как говорят, уходят под замок: каждый предпочитает потерять проценты на некоторую сумму, сохранив ее у себя, чем рисковать ею в случае, если дебиторы, на которых он рассчитывает, не уплатят в срок. Торнтон делает правильный вывод, что при неизменном движении товаров для того, чтобы деньги совершали соответствующее движение, нужно гораздо больше звонкой монеты, когда в коммерческих делах отсутствует доверие, чем тогда, когда оно налицо. Уравнение, на которое мы уже указывали, вполне согласуется с этим положением.
Но, прибавляет Торнтон, в периоды падения кредита следует выпускать новые банковые билеты или, как это было в 1793 г., казначейские знaки – billets de l'échiquier (государственные бумаги, приблизительно такого же характера, как так называемые ликвидационные квитанции – rесоnnаissаnсеs de liquidation) – для замены тех, которые частные лица припрятывают. Я не отрицаю, что этот путь может оказаться успешным в момент кризиса, но от этого он не становится менее опасным.
Упадок кредита может происходить от ряда причин и иметь различные последствия. Если он связан только с коммерческими затруднениями, если банкротства, совершающиеся одно за другим, вызывают панику и внушают опасение, что фирмы, которые еще держатся, тоже находятся накануне краха, деньги припрятываются, каждый увеличивает свой запас на непредвиденный случай, но поскольку в связи с этим не появляется каких-нибудь оснований сомневаться в прочности правительства или банка, каждый резервирует без различия и банковые билеты, и казначейские знаки, и металлические деньги. Новая эмиссия, произведенная правительством в поддержку коммерции, если при этом будут только возмещены билеты и деньги, извлеченные из обращения, не будет способствовать дискредитации бумаг и в состоянии будет вывести коммерсантов из тяжелого кризиса.
Но, если недоверие вызвано банком или правительством, если восстание или нашествие вызывает опасения государственного банкротства, если необдуманные предприятия или не справедливые законы вызывают опасения, что нет уже гарантий прав и прекратился надзор за выполнением обязательств, в том числе и тех, которые взяли на себя банкиры, – каждый стремится сделать запас на тот случай, которого он опасается, и притом сделать его в звонкой монете, а не в билетах. Каждый имеет право на это, ибо металлические деньги, которые он оставил в резерве банка, принадлежат ему, а не кому иному. При таких обстоятельствах банк должен совершенно отказаться от использования кредита, который ему больше не оказывается, он должен, по мере требований, оплатить все свои билеты до последнего деньгами и не выпускать уже ни одного билета для учета векселей. Конечно, это создает затруднения для векселедержателей, это зло, но оно неизбежно. Это зависит не от банка, который может ссужать только то, что ему ссужают, а от капиталистов, которые не располагают суммами, достаточными для нужд момента, или которые не считают, что предоставленные им обеспечения достаточно гарантируют их. Банк действует лишь в качестве посредника между заимодавцами и заемщиками; заставлять его, чтобы он предоставлял свой кредит в распоряжение коммерции, когда кредит этот падает, то же самое, что заставлять биржевого маклера достать деньги в обмен на бумаги, когда никто денег не предлагает.
Банк заменял своими билетами запасы, которые каждый коммерсант хранил раньше в кассе для непредвиденных случаев; как только все они вновь захотят сделать этот запас, нужды в услугах банка нет больше, и его билеты должны быть изъяты из обращения. Он пускал в оборот врученные ему деньги до момента, когда кредиторы требуют свои деньги обратно. Как только они их потребуют, банк в силу точных своих обязательств должен их вернуть, не входя в обсуждение, бы ли ли бы они полезны тем лицам, которым он их мог бы ссудить, или нет.
Не следует, однако, думать, что зло, причиняемое сокращением или прекращением учетных операций в банке, соответствует жалобам, которые этим вызываются. Число коммерсантов, векселедержателей, желающих учитывать векселя, никогда – не бывает так велико, чтобы их затруднения, связанные с сокращением учетов, могли рассматриваться как общественное бедствие. Они устраиваются тогда так же, как это делается во многих торговых пунктах, где нет банков; если бумага, предлагаемая к учету, надежна, они всегда найдут возможность потерпеть два-три месяца до срока. Не они вопят, а вопят те, кто рассчитывал получить путем махинаций деньги для какой-нибудь новой спекуляции и кто внезапно лишился возможности использовать чужие капиталы. Объявляется ли новый заем – в данной стране или за границей, – открывается ли новый рынок, который обещает очень большие выгоды, появляется большой спрос на капиталы. Бедные, как и богатые захотят извлечь пользу из спекуляции, сулящей наживу, они займут непосредственно, если смогут; если они пользуются кредитом, они сочтут еще более удобным трассировать на своих корреспондентов и акцептировать от них взамен векселя на себя самих. Мы объяснили этот прием в одной из предыдущих глав и показали, что капиталист, учитывающий также тратты, помещает свои деньги чаще всего с верной выгодой. Не так обстоит дело с банком. Капиталист дает принадлежащую ему сумму, которую он намерен употребить для учета других векселей и на будущее время. Банк же ссужает то, что не принадлежит ему, то, что у него могут востребовать с минуты на минуту, что составляет резерв торговцев, с которыми он ведет дело, или их долю в крупном обращении. Капиталисту все равно, десять или десять тысяч платежей произведено будет на те 10 тыс. фр., которые он предоставил под вексель; его сделка не станет менее выгодной, если все взятые у него деньги будут разменены на медь. Банку же важно, чтобы тот, кого он ссужает, не менял билетов на звонкую монету; ему важно ограничиваться в учетных операциях тем единственным каналом обращения, для которого его билеты годны; если ему представляют вексель не коммерческого происхождения, если это только средство сделать заем, когда все берут и никто не дает взаймы, банк должен отказать в учете.
Такой отказ, правда, затруднит размещение займа и будет способствовать падению государственных бумаг, или, вернее, тому, чтобы курс их был равен их реальной цене, определяемой их отношением к предлагаемым капиталам. Следует продавать фонды не тем, кто не может их оплатить, а тем, кто создает таким путем прочное кредитование. Если банк в момент, когда в продажу поступает очень много государственных бумаг, не сокращает учетных операций, то в результате не только его билеты вскоре возвращаются для обмена на звонкую монету, но те, кого банк кредитовал, не будут в состоянии через три месяца оплатить заем; они с убытком станут продавать приобретенные ими государственные бумаги и вызовут этим новое потрясение на бирже.
Хотя прекращение платежей в Английском банке для нас вопрос посторонний, но очень важно рассмотреть и оценить софизмы, которыми успешно воспользовались, чтобы добиться этого мероприятия в стране, где так хорошо разбираются в финансовых вопросах. Такие случаи могут произойти во всех странах, где существуют банки, и во всех странах предъявители векселей к учету и банкиры, не желающие нести убытки, будут рассуждать так, как они рассуждали в Англии. Аналогичные случаи бывали и во Франции, и банк принимал – вопреки всем воплям коммерсантов – единственно благоразумное и добросовестное решение: он немедленно сокращал учетные операции. Как правило, он не учитывает векселей сроком больше, чем на три месяца; в моменты затруднений он сводит этот срок к сорока пяти дням; он свел бы его к тридцати, пятнадцати дням, перестал бы учитывать вовсе, если бы продолжалась полоса недоверия. Предъявители векселей испытали бы тогда затруднения, но это был бы результат упадка кредита, а не прекращения деятельности банка. Банк, который не может добиться доверия, когда доверия нет, по крайней мере, честно выполнил бы все свои обязательства, и при наступлении спокойствия и избытка он был бы щедро вознагражден за то, что оплатил все до одного свои билеты и доказал, что в момент самого жестокого кризиса билеты были равноценны представляемым ими деньгам. Если, наоборот, сворачивают с этого пути, если заставляют банк продолжать учет, когда его кредит падает и резервы уменьшаются, когда ему предоставляют отсрочку, или какой-нибудь способ избавиться от необходимости оплачивать билеты, подлежащие оплате по предъявлении, тогда неизбежна система бумажных денег.
Недостаточно, наконец, только того, чтобы обязательство банка платить по предъявлении было отчетливо выражено; чтобы в обеспечение этого обязательства акционеры наложили ипотеки на все свои имения или вручили правительству значительный капитал; чтобы прибыль за все время, покуда длится привилегия, оправдывалась только возможностью убытков, которые может причинить банку обстоятельство, подобное указанному выше; чтобы ходатайство о разрешении прекратить платежи рассматривалось как полное банкротство. Чтобы добиться выполнения банками взятых ими на себя обязательств, необходимо проверить, выполнимы ли последние вообще. Это истинная правда, и это является вполне достаточным основанием для вмешательства законодательной власти в дело организации каждого эмиссионного банка; это вполне достаточное основание, чтобы помешать банкирам выкачивать деньги, принадлежащие обществу, если нет гарантии, что они вернут их в момент надобности; это вполне достаточное основание, чтобы не разрешать выпуска билетов мелкого достоинства, вытесняющих из страны до последней золотой и даже до последней серебряной монеты, чтобы, наконец, запретить, деятельность таких провинциальных банков, каких стало очень много в Англии.
Но вернуть деньги, чтобы оплатить банковые билеты в момент, когда все хотят их обратить в деньги, далеко не так трудно, как это изображают. Мы видели, что сумма, на которую находящиеся в обращении билеты Французского баяна превышают его резерв, никогда не бывает больше 50-60 млн. фр., а в Англии она не превышает 5-6 млн. стерлингов. Суммы эти значительны, конечно, но, когда их сравниваешь с годовой продукцией драгоценных металлов в Америке, доходящей до 9-10 млн. стерлингов, с годовым доходом той или иной нации, с годовой суммой налогов, с расходами, которые приходится делать в чужой стране во время самой мелкой войны, – убеждаешься, что нетрудно извлечь из обращения – все билеты банка, не надо только быть столь неблагоразумными, чтобы выпускать в обращение новые билеты в продолжение всего периода упадка кредита.
Если бы Английский банк действовал добросовестно при этой операции в 1797 г., он употребил бы на эти покупки1 не свои билеты (что еще не значило сделать что-либо), а часть государственных фондов, которыми располагал; покупатели этих фондов, чтобы платить банку в золоте, вытребовали бы с континента слитки, слитки были бы высланы немедленно в кредит, прежде даже, чем подумали бы предложить что-нибудь взамен: можно не сомневаться, что лондонские купцы могут располагать – в силу одного лишь кредита – в различных торговых пунктах Европы суммой, превышающей 10 и 15 млн. стерлингов, и даже, что сумму эту им обычно должны в различных пунктах.
1 [Подразумевается покупка золота.]
И тогда произошло бы обратное тому, что произошло в действительности: золото стоило бы в Лондоне на 2 или-3%, может быть, на 5%, дороже, чем в Гамбурге, Амстердаме, Лиссабоне, тогда как оно стоило на 4-5% меньше. В момент, когда банк прекратил платежи, контрабандисты очень деятельно, не смотря на войну, перевозили гинеи из Лондона в Париж. Если бы банк добросовестно закупал золото и серебро для оплаты своих билетов, то луидоры, наполеондоры, испанские пиастры и пятифранковые монеты следовали бы в обратном направлении и шли бы из Франции в Англию. Это не требовало бы ни больше времени, ни больше труда, и банк в короткое время ликвидировал бы свои расчеты. Английским купцам не пришлось бы испытывать больших затруднений из за необходимости расплатиться с континентальными купцами, которые снабдили бы их звонкой монетой в кредит. Тратты этих купцов в уплату их авансов подешевели бы на иностранных рынках на 5%, что вполне равносильно премии в 5 % на вывоз любого английского товара. В результате было бы продано больше товаров, и банк по справедливости должен был бы возместить торговцам эту разницу в 5%. Это была бы вся сумма его убытков, или та цена, за которую он вернул бы всю свою денежную наличность. Считая, что он сверх резерва должен был купить 10 млн. стерлингов, убыток его свелся бы к 500 тыс. ф.ст.: величине поистине незначительной по сравнению с его основным капиталом или прибылью в 3 800 тыс. ф. ст., которую он только что получил.
Конечно, эту операцию усложняет абсолютная необходимость сначала ограничить, затем совершенно прекратить учет на все время кризиса, вследствие чего, несомненно, банк и решился отказаться от выполнения своих обязательств. Поскольку билеты не остаются в обращении, для банка лучше было бы производить учеты в экю или гинеях, чем в билетах. При таком учете не было бы никакой прибыли, при учете билетами был бы верный убыток. Возможно, что Английский банк, прежде чем решить прекратить платежи, долго терял на золоте, которое он покупал по 4 ф. и по 4 ф. и 2 шилл. унцию, а возвращал коммерции в форме гинеи по 3 ф. 17 шилл. 10 ½ пенс.; возможно, что его убытки намного превысили то, что ему пришлось бы пожертвовать на извлечение всех своих билетов из обращения.
Искусство директоров банка заключается, главным образом, в умении разбираться в такого рода коммерческих кризисах. Если они происходят от многочисленных банкротств в коммерции, кризисы быстро проходят сами собой; если они являются следствием внезапно возникшего спроса на новые капиталы, банк должен стараться никогда не доставлять этих новых капиталов. Банк не должен ничего ссужать людям, которые добывают нужные им деньги посредством махинаций; он должен ограничить свои операции учетом реальных, а не фиктивных, векселей. Если, наконец, кризисы обусловлены недоверием к прочности политического положения страны, банкир должен отказываться от всякой эмиссии, пока не уляжется недоверие, и он сам лучше всего будет способствовать политическому успокоению, если будет быстро выполнять свои обязательства.
Со времени первого издания настоящего труда новый, более, жестокий, чем все предыдущие, кризис1 потряс деятельность английских банков, вызвал банкротства большей половины провинциальных банков, причинил огромные убытки всем прочим и заставил, наконец, правительство вернуться к металлическим деньгам и запретить обращение билетов мелкого достоинства. Но в связи с этим благоразумным шагом ему приходится бороться со множеством частных интересов, предрассудков и привычек, которые еще сильнее, чем интересы.
1 [Речь идет о кризисе 1825 г.]
За время, когда размен билетов Английского банка был приостановлен, – чрезвычайно увеличилось в Англии число провинциальных банков. Так как всюду видели только бумагу, то в каждом графстве стали предпочитать бумаги знакомых банкиров бумагам банка. Учетными и расчетно-кассовыми операциями провинциальные банкиры привлекали мелких торговцев, которые охотно брали их бумаги, и, когда банк возобновил платежи, они продолжали с успехом свое дело. Их банкноты, большей частью достоинством в 1 ф. ст., составляют почти единственные средства обращения для потребителя, лавочника, ремесленника. Хотя фунт стерлингов стоит около 25 фр., но в Англии все так дорого, что английский потребитель ценит pound поtе – билет в один фунт – не больше, чем француз когда-то ценил ассигнат в 5 фр. В результате масса выпущенных частными банками билетов составила сумму в 8 млн., билетов же Английского банка было в обращении на 20 млн. стерлингов. Это обращение – сплошь бумажное – не вызывало никаких жалоб, покуда царило спокойствие. Банки открывали счет всем мелким торговцам, всем состоятельным частным лицам, многочисленным фермерам и авансировали им бумагу, когда они испытывали нужду в деньгах, и потому всем казались чрезвычайно удобным учреждением. Конечно, они слишком легко предоставляли кредит и, таким образом, нередко поощряли предпринимательство рискованного характера; создавая впечатление большого обилия капиталов, они толкали коммерцию на неосторожные спекуляции, поощряли игру на государственных ценных бумагах, которая, наконец, привела к таким печальным последствиям. Но те, чьим страстям благоприятствовала деятельность банков, одобряли ее, хотя страсти эти грозили им погибелью; банкиры часто банкротились в результате своего неблагоразумного доверия, но их место тотчас занимали другие банкиры.
Между тем игра на государственных ценных бумагах, доходившая до какого-то безумия, как и игра на акциях американских рудников, внезапно разорила игроков, когда наступило время продать то, что было куплено слишком дорого. Игроки сдавались, только исчерпав свой кредит у банкиров; каждое банкротство в результате ажиотажа наносило удар какому нибудь банку; каждое банкротство увеличивало в данном месте нужду в деньгах и обращенные к банкирам требования; некоторые из них обанкротились. Тогда паника стала всеобщей, каждый стремился обменять билеты на золото, каждый требовал обратно свое золото, которое действительно принадлежало ему, ибо, как мы уже видели, банковское золото принадлежит держателям билета, и в банке хранится только как депозит.
А между тем все востребованное золото было отослано за границу; вернуть его немедленно было тогда невозможно. Банкиры, неся величайшие жертвы, старались удовлетворить требования публики; они продали все, что у них было из государственных бумаг – английских или иностранных, все акции безрассудно размножившихся компаний и ускорили, таким образом, падение бумаг, которые в результате ажиотажа так сильно поднялись и теперь пали ниже того, что они в действительности стоили. Столичные и провинциальные банки потеряли при этом огромные суммы; неся убыток в 20-25 % своего капитала, руководители этих учреждений и их друзья старались выполнить требования момента и собрать достаточно денег, чтобы можно было платить без заминок. О бедствии нельзя судить только по количеству банкротств; тот, кто устоял, большей частью потерял столько же, сколько тот, кто прогорел; только одни потеряли до последнего су, у других же кое-что осталось.
Между тем бедствие поразило все слои общества сразу. Затруднения, убытки, паника были такие же, как в моменты крупнейших политических потрясений; около семисот семейств из самых состоятельных впали в нищету; пропали все сбережения бедняков, представленные билетами провинциальных банков; все резервные фонды богачей, хранившиеся для текущих расходов, исчезли сразу; большая часть мануфактур приостановила работу, так как нечем было платить рабочим. Рядом с этим бедствием потеря в 8-10 млн. стерлингов национального капитала, которые сразу оказались уничтоженными, была только второстепенным злом.
Без сомнения, благодаря, банкам была достигнута крупная экономия и производительный капитал страны увеличен на всю стоимость ее наличных денег. Но в чем выгода экономии и увеличения производства? Составляет ли богатство цель общества или только средство для достижения цели? И если оно, только средство, если оно должно только доставить благополучие, то самым выгодным употреблением, какое общество может из него сделать, будет обеспечение каждому прочности его достояния. Металлические деньги нации – наиболее полезная из ее затрат, наиболее разумная из всего, что придает нации блеск. Деньги ничего не производят, скажут на это. Но разве прочность и устойчивость ничто? Они ничего не производят, но обширные парки, которые англичане сохранили в окрестностях Лондона, тоже ничего не производят, они занимают место, которое можно было бы употребить для производительных целей и которое стоит, быть может, столько же, сколько все обращающиеся в Лондоне деньги, между тем жители чувствуют, что чистый воздух, прогулки, прекрасные виды – тоже своего рода важная продукция, и что богатство, дающее здоровье и удовольствие, нельзя считать бесплодным.
Когда принимают рост богатства за цель общества, всегда жертвуют целью средствам. Достигается большая производительность, но только ценой одновременного роста населения и нищеты. С полей собирают больше хлеба, но с них исчезают крестьяне, которые жили там в довольстве и которые готовы были защищать эти поля; в мастерских ткут лучшие ткани, но рабочие, которые их производят, одеваются в более грубые материи; индустрию оживляют за счет золота и серебра, которые замещают банковыми билетами, но каждый, ложась богачом, может проснуться разоренным без всякой вины с его стороны. Когда слушаешь рассуждения по вопросам национальной экономии, можно подумать, будто люди соединились в общество не для того, чтобы обеспечить себе счастье, а для того, чтобы дешевле производить металлические пуговицы или бумажные ткани.
Существенное различие между бумажными деньгами и банковым билетом заключается в том, что первые обязательны к приему, а банковые билеты принимаются по желанию. Многие государственные бумаги, выписанные на предъявителя, процентные или беспроцентные – как, например, казначейские знаки в Англии или ликвидационные квитанции во Франции, отнюдь не являются бумажными деньгами (хотя они нигде не оплачиваются по предъявлении), их берут добровольно и по цене, которую берущий считает подходящей при таком кредите; поэтому и обращаются они не так быстро, как деньги, и не конкурируют с ними: их можно непосредственно обменивать на движимость или недвижимость, как можно было бы обменивать хлеб на сукно или дом на ренту. Но они не составляют части установленного нами уравнения: количество денег в стране, деленное1 на скорость обращения, – равно всем приобретаемым на них товарам, деленным2, в свою очередь, на скорость их обращения, – это уравнение выражает стоимость всех необходимых стране денег.
1 [Должно быть: «помноженное»]
2 [Должно быть: «помноженным»]
С другой стороны, всякая бумага с принудительным курсом должна рассматриваться как бумажные деньги, хотя бы она погашалась по предъявлении; ибо это погашение принимает, несомненно, иллюзорный характер с момента, когда оказалось необходимым сделать бумагу обязательной к приему и путем законодательного акта провозгласить ее эквивалентной деньгам. В самом деле, русские и шведские банки беспрепятственно производят размен бумажных денег этих двух государств – по предъявлении, по они обменивают на медь, которая в конце концов является лишь другой формой условных денег, стоимость которых за границей не более реальна, чем стоимость бумажных денег. Эту медную монету даже не разрешают плавить или вывозить за границу, так что она не придает никакой реальной стоимости бумаге, на которую ее обменивают.
Точно так же разновидностью бумажных денег можно считать медную монету, или биллон, который был введен в обращение в Австрии и других странах по курсу, намного превышающему его внутреннюю стоимость. Такая монета – лишь знак, которому стоимость придается только законом, обязывающим принимать его. Все, что мы будем говорить о бумажных деньгах, будет относиться и к биллонной монете.
Каждая новая эмиссия бумажных денег делает излишним такое же количество звонкой монеты, пока вся звонкая монета не вытесняется из страны. Если бы правительство на этом остановилось, обращение бумаги могло бы еще держаться. Такое положение связано, скорее, с опасностями, нежели с затруднениями, и такое именно положение установилось двадцать четыре года назад в Англии. Она ввела бумажные деньги, и когда мы видим, какая малая выгода связана с этой опасностью, мы удивляемся, что Англия допустила такую ошибку; но она слишком хорошо знала, как опасно переполненное обращение, чтобы выпускать билеты сверх того, что обращение может поглотить1.
1 В момент выхода этой книги банк был еще свободен от обязанности оплачивать свои билеты по предъявлении. Но парламентский акт о возобновлении оплаты билетов обсуждался с февраля 1819 г. и стал законом два года спустя. Однако в обращении до сих пор находится исключительно бумага.
Другие правительства были менее предусмотрительны или же им приходилось бороться с большими трудностями. Нельзя указать ни одного, которое не жертвовало бы ради нужд момента спокойствием в будущем и справедливостью в отношении подданных; ни одного, которое не выпускало бы бумаг на сумму в два или три, а часто в десять или двадцать раз большую, чем номинальная стоимость звонкой монеты страны. Кроме тех государств, о которых мы говорили в связи с вопросом о банках, бумажные деньги существуют еще в Испании под названием vales-reales. В 1805 г. в обращении там находилось бумаг на 120 млн. пиастров; они были обесценены на 58 %. Так как в 1819 г. они были обесценены уже на 88 %, то можно предположить, что их тогда было, по крайней мере, на 280 млн. в обращении. В Сардинии, в Папской области и в Неаполитанском королевстве тоже были бумажные деньги, но революция избавила от них эти государства.
Как ни плоха репутация бумажных денег, никогда нельзя быть уверенным, что то или иное государство устоит перед искушением взимать такого рода налог, которого население сначала даже не замечает, а потому и не оказывает никакого, сопротивления. Когда в стране не оказывается больше металлических денег для вывоза, налог этот взимается с тех, кто имеет бумажные деньги в момент новой эмиссии. Если обращение обходится 50-ью млн. фр. и правительство выпускает новых 25 млн., то 75 млн. стоят ровно столько, сколько прежние 50 млн. Все, кто имел билеты в своем портфеле, теряют треть их стоимости, которая достается государству; но так как рыночная цена устанавливается не сразу, то эти билеты еще некоторое время переходят из рук в руки, падая, конечно, но не до их действительной стоимости; так что никто из теряющих на этих билетах не замечает сразу, чего он лишается. Некоторое время иллюзия сохраняется. Извращенные умы и подкупленные писатели силятся поддержать ее; падение приписывается ажиотажу, недостатку доверия, между тем как, наоборот, именно из слепого доверия за билеты платят больше, чем они стоят; чаще всего вторая и третья эмиссии вызывают дальнейшее понижение их реальной стоимости, раньше чем они достигают той степени обесценения, к какой должна бы была их привести первая эмиссия.
А между тем обращение бумажных денег всегда было равносильно всеобщему банкротству. Повсюду можно было наблюдать, как они падают с каждым днем относительно серебра и товаров; держатели бумажных денег, чувствуя, что они не являются обеспечением стоимостей, знаком которых они являются, опасаются, как бы деньги эти, пока остаются у них на руках, не пали еще больше, и торопятся сбыть их с рук. Каждый теряет и причиняет убытки другим; общая мера стоимости исчезает, возможность отличать при сделках убыток от прибыли теряется, и хотя люди продают всегда с надбавкой, но в конце концов они разоряются. В такое время звонкая монета исчезает, товары вывозятся за границу, а другие не ввозятся взамен их, и путь, который должен бы привести к огромным богатствам, приводит только к расстройству и разорению.
Оборотный капитал Франции два раза был почти полностью уничтожен введением бумажных денег: в первый раз это были билеты банка Ло, во второй – ассигнаты. В период обесценения бумажных денег все, что продавалось, покупалось потом дороже, и, значит, ни один обмен не совершался без убытка; весь труд, накопленный предшествующими поколениями, в конце концов – после целого ряда подобного рода обменов – был уничтожен. Каждый стремился избавить все, что имело реальную стоимость, от действия этого беспрерывного обесценения. Во втором из указанных случаев предметом экспорта стало все, что может быть продано, как мало ни подходил порой для торговли тот или иной предмет. Опустели все магазины и даже библиотеки; старая мебель тоже вывозилась за границу. В коммерции началось обманчивое оживление. Нация как будто продавала много, но за проданное получала ничего не стоящую бумагу, в конце концов все ее материальные богатства оказались обмененными на 45 579 млн. фр. в ассигнатах, которые в момент их упразднения, 7 сентября 1796 г., продавались не дороже 3 су 6 денье за 100 фр.
Падение австрийских бумаг имело результатом вывоз такого же характера; он искусственно оживил промышленность и в то же время явился важнейшим препятствием к прогрессу империи, которая как будто соединяет в себе всевозможные экономические преимущества и которая их теряет вследствие плохого управления. Благодаря ошибкам, связанным с колебаниями курса денег, русские купцы продавали свои товары с убытком, и г. Шторх, приводя очень любопытный перечень предметов экспорта в Петербурге, показывает, что хотя номинальные цены в ассигнациях как будто удвоились с 1803 до 1811 г., торговцы уже второй год продавали почти все эти предметы на одну треть дешевле, а это означает, что они продавали их с убытком.
Весьма вероятно, что британское правительство, поддерживая прекращение платежей по банковым билетам и подвергая страну опасному влиянию системы бумажных денег, втайне стремилось усилить экспорт, но это могло быть достигнуто, лишь ценой таких жертв со стороны нации, на которые парламент, верно, не согласился бы, если бы их потребовали открыто. Принудительное обращение банкнот держало курс английской валюты ниже паритета. Это составляло скидку в 2-5 %, которую получали иностранные торговцы со всех товаров, вывозимых ими из Англии. Эта скидка увеличивала, без сомнения, их спрос, но она определенно носила характер премии: нация несла жертвы для того, чтобы торговцы могли получать прибыль или продолжать торговлю1.
1 На директоров банка, несомненно, сильнее влияло еще другое обстоятельство, но так как оно носит совершенно личный характер, мало вероятно, чтобы оно было одним из секретных мотивов правительства. Банк, освободившись от необходимости хранить своих кассах резерв, увеличил свою прибыль и вместе с этим дивиденды на всю сумму процентов с этого резерва. Мы, видели, что этот резерв обычно составлял 6 млн. фунтов, стало быть, акционеры выгадывали ежегодно 300 тыс. ф. ст. на том, что платежи в звонкой монете были прекращены.
Если нация имела несчастье дойти до системы бумажных денег, то выход может быть создан лишь сильным потрясением; всякого рода паллиативы делают только зло более затяжным и разорительным. Бумажные деньги должны быть демонетизированы, и нет сомнения, что звонкая монета почти тотчас же отовсюду потечет и заполнит место в обращении, которое занимала бумага. В то же время правительство должно, поскольку это от него зависит, исправить допущенную им несправедливость и те еще более многочисленные акты несправедливости, которые оно заставило совершить других. Бумажные деньги превратились в государственный долг; это такая же священная собственность, как всякая другая частная собственность, которой государство может воспользоваться для нужд нации. Совершенно очевидно, что погасить этот долг государство не может, исключал Англию, где эмиссия протекала в должных границах и где потребовались сравнительно незначительные жертвы, чтобы дать банку возможность возобновить платежи; но государство может превратить бумажные деньги в заем и обязаться уплачивать проценты по этому долгу. Освободить себя от этого значит обмануть общественное доверие. Но какой бы ущерб ни наносило обществу нарушение обязательств и чести нации, дальнейшее обращение бумаг, обесценивающихся с каждым днем, еще большее зло. Франция быстро оправилась после потрясения, перенесенного ею в связи с упразднением ассигнатов 7 сентября 1796 г. Но пока они обращались, они вносили горе в каждую семью, разорение во все области собственности.
Другой обязанностью правительства является регулирование при помощи скалы обесценения-стоимости обязательств, выраженных в этих обманчивых деньгах. Закон почти всегда разрешал покрывать бумажными деньгами долги, которые условлено было уплачивать звонкой монетой, таким образом, он становился соучастником всех частных банкротств, всех недобросовестных платежей, которые являлись необходимым последствием замены в обращении реальной стоимости номинальной. Но закон был бы, вероятно, бессилен заставить покрывать реальной стоимостью обязательства, заключенные в стоимостях номинальных. Можно заставить кредитора нести убытки, но нельзя заставить дебитора платить тем, чего у него нет. Если бы закон мог это сделать, это было бы так же несправедливо, как и переложение убытков на кредитора, и общественный ущерб был бы, быть может, еще больше. Ущерб этот Англия впервые почувствовала, когда в 1813 г. на континенте водворился мир. Она еще не вполне сознавала, что в стране существует система бумажных денег: продажа и вывоз золота были запрещены, и народная масса не учитывала падения бумаги, да и нигде этого не учитывает. Рассматривая ее как неизменную стоимость и не обращая внимания на падение курса за границей, население полагало лишь, что все вздорожало. Все срочные сделки заключались на основе этого повышения всех цен. Фермер обязался платить 125 ф. ст. аренды за землю, которая стоила раньше только 100; так было и при всех прочих сделках. Банковые билеты, выпущенные в количестве, не превышавшем потребностей обращения, стали ходить почти al pari, когда с наступлением мира усилилось доверие и, главное, прекратилось выплачивание Англией огромных субсидий континенту. Это повышение, не будучи следствием упразднения бумажных денег, не вызвало вмешательства закона в смысле модификации обязательств, принятых при другой стоимости бумажных денег; не было опубликовано никакой скалы понижения. Кто обязался платить 125 ф. в бумагах, стоящих 100 ф. в звонкой монете, платил 125 ф. в бумаге, стоивших 123-124 ф. в звонкой монете. Никакое обратное взыскание не могло быть предпринято для исправления этой вопиющей несправедливости, которой пострадавшие от нее даже не понимали как следует. Да никакая власть и не могла бы обратно получить от дельцов капитал, так как чаще всего у них его и не было. На протяжении двух-трех лет почти все фермеры пришли к банкротству, и почти все землевладельцы вынуждены были снизить арендную плату. Сельское хозяйство перенесло за это время потрясение, от которого ему долго еще не оправиться. Вот как государство разрушает общественное достояние, допуская изменчивую единицу в качестве меры всех других стоимостей; вот как пагубны колебания стоимости денег, неизбежные при замене звонкой монеты бумагой, – все равно, повышается ли курс бумажных денег или понижается.
Основная цель политической экономии содействовать развитию национального богатства, а цель всех правительств – с тех пор, как они обратили внимание на эту науку, – состоит в том, чтобы участвовать в этом богатстве и получить в свое распоряжение возможно большую долю годового дохода нации. Все возрастающие потребности правительства, чрезмерные военные расходы заставили государей возложить на население самое тяжелое иго, какое только оно может вынести. Налоги, которые сами по себе всегда вызывают острое недовольство подданных, стали нестерпимо тяжелыми. Не в том уже вопрос, чтобы налоги перестали быть тягостью, не в том задача правительства в этой области, чтобы найти хороший выход, а в том, чтобы найти возможно менее плохой.
Экономисты школы доктора Кенэ, которые считали чистый доход от земли единственным источником богатства, могли верить также в преимущество единого налога. Они правильно указывали, что правительство должно непосредственно обращаться к тому, на кого падают в конечном счете все налоги. Если налог уплачивается гражданином, который перелагает его на другого, перелагающего, в свою очередь, на третьего, это не только причиняет беспокойство троим вместо одного, но особенно тяжело ложится на третьего, поскольку ему приходится возместить двум первым проценты на затраченные ими деньги. По этой же причине экономисты назвали прямым налогом налог на земельные доходы; все прочие они назвали косвенными налогами, потому что они только косвенно взимаются с того, кто их в конечном счете должен платить. Система Кенэ и его последователей пала, их определения больше не признаются, но их терминология сохранилась в общем употреблении.
Мы признали, что единственным источником богатства является труд, но это не значит, что существует один только класс граждан, которому принадлежат все доходы, добытые трудом. Последние распределяются между всеми классами нации, принимают различные формы, и справедливость требует, чтобы налоги падали на все разновидности доходов. Граждане должны рассматривать налог как компенсацию правительству за защиту их личности и собственности. Справедливо, чтобы все платили налоги в соответствии с выгодами, которые гарантирует им общество, и расходами, которые оно для них производит.
Наибольшая часть общественных расходов предназначается на защиту богатого против бедного, – ведь если предоставить того и другого собственным их силам, то первый скоро оказался бы обобранным. Справедливо, следовательно, чтобы богатый, для поддержания порядка, который ему так выгоден, платил не только соответственно своему состоянию, но и, сверх того, тем более, что справедливее облагать избыток богатого, чем самое необходимое у бедного. Тем не менее и бедный, в свою очередь, находит защиту в общественном порядке; как только у него оказывается какая-нибудь собственность, какой-нибудь доход в виде продуктов его труда, он ими пользуется под защитой государства. Уплачиваемый им налог является для него залогом свободы, он находит себе опору в политическом порядке, который он помогает поддерживать, и лишения, которые он от этого терпит, являются справедливой ценой за благо, предоставляемое господством законов.
Бóльшая часть общественных работ, бóльшая часть расходов на оборону, бóльшая часть расходов на правосудие имеют объектом скорее земельную собственность, чем движимую; следовательно, справедливость требует, чтобы землевладелец – облагался относительно больше, чем другие. Вместе с тем, если и бедняк пользуется выгодами социального уклада, то, богатый капиталист, богатый купец, богатый фабрикант пользуются ими сугубо. Они в еще большей мере, если это возможно, возбуждают зависть бедняка, чем землевладельцы, и в момент анархии их состояние было бы скорее разгромлено. Для того чтобы извлекать доход из своего состояния, они сами или при посредстве своих агентов или дебиторов борются с бедняками, которые на них работают; они навязывают им порой суровые, порой даже бессмысленные условия. Их собственных сил не хватает для этого, они пользуются силой общества; индустрия, от которой они получают прямо или косвенно все свои доходы, не могла бы держаться, если бы правительство, которое чаще всего поддерживает установленный порядок, не входя в рассмотрение прав сторон, не служило всегда могучей опорой имущему против неимущих. Землевладельцы должны уплачивать налогов больше того, что соответствует их доходам, чтобы покрыть расходы, производящиеся непосредственно в их пользу, но и капиталисты должны быть обложены сверх пропорции в пользу правительства, которому они обязаны самим своим существованием.
С этими небольшими поправками можно, стало быть, установить общее правило, что каждый должен содействовать поддержанию общества в соответствии со своим доходом. Из различных частей богатства облагаться должен только доход, так как правительство употребляет налоговые средства непроизводительным образом; оно их тратит безвозвратно, следовательно, общество беднело бы соответственно, если бы все, что правительство расходует, не бралось из фонда, который восстанавливается сам собою и предназначается только для расходования. Часть богатства, которую берет правительство, представляет, несомненно, доход для одних, капитал для других, так как мы видели, что эти две разновидности богатства все время попеременно замещают друг друга; но важно, чтобы государство брало эту часть у того, для кого она является доходом, а не у того, кто считает ее своим капиталом, дабы первый, зная, что эта часть израсходована, экономил соответственно на всем прочем, и чтобы никто не трогал фондов, предназначенных для воспроизводства.
Налоги служат для покрытия годовых расходов государства, и для каждого налогоплательщика уплата налогов представляет участие в расходах, которые производятся сообща для него и для его сограждан. Этот расход по природе своей не многим отличается от других. Цель богатства всегда – пользование благами; если капитал каждого лица употребляется на создание новых богатств, его доход употребляется и должен употребляться на пользование благами, на их потребление, на их приобретение. А то, что каждый налогоплательщик приобретает путем уплаты налогов, тоже есть благо: благом является общественный порядок, правосудие, гарантия личности и собственности; благом являются общественные работы, которые обеспечивают ему удобные дороги, обширные места для прогулок, чистую воду; благом является народное просвещение как то, которое под именем воспитания относится к детям, так и то, которое под именем культуры имеет в виду взрослых; наконец, благом является – и это даже восполняет все прочие блага – национальная защита, сохраняющая каждому его долю выгод, которые общественный порядок должен ему обеспечить.
Налоги, следовательно, – зло лишь постольку, поскольку можно назвать злом приобретение того, что нам нужно или желательно, ценой жертв; но это благо, если эта вещь для нас важнее и дает нам больше того, чем мы пожертвовали для ее приобретения. Если бы общество было хорошо организовано, так именно и должно было бы всегда быть, – ведь объединение усилий многих для общей цели должно быть всегда экономнее, чем попытки достичь ее путем ряда индивидуальных усилий. Оттого, что существуют каналы, дороги, общественные фонтаны, охрана личности, народное просвещение, каждый налогоплательщик должен за свои взносы получить больше благ, чем если бы он пытался все это добыть себе за свой счет. Следовательно, из денег, взятых у него как налог, сделано хорошее употребление, если, с одной стороны, все, что взято во имя общественного блага, действительно, служит общественному благу, а не удовлетворению или поощрению страстей власть имущих; если, с другой стороны, те, кому хотят обеспечить блага, в состоянии оплатить их за счет своих доходов. Для очень многих граждан карета была бы большим благом, но они должны отказаться от кареты потому, что их дохода не хватает на это, и, если бы они потратили часть своего капитала, они: уничтожили бы источник всех своих будущих благ. Точно так же и прекрасный театральный зал был бы, может быть, большим благом для всех граждан государства; они вынуждены отказаться и от него, если ради этого блага приходится затронуть свои капиталы, если ради сегодняшнего наслаждения они. должны отказаться от средств существования на будущее, время.
Мерою пользования благами для каждого должен всегда служить его доход; точно так же участие в общих благах, которые могут быть обеспечены всем путем обложения, должно всегда соответствовать доходам всех.
Никто не возражает против того, что налогами должен облагаться только доход и что обложение должно быть ему пропорционально. Но и признав этот принцип, нелегко установить какой, собственно, доход подлежит обложению и каким образом этот доход может быть обложен на основе пропорциональной прогрессии.
Мы видели во второй книге, что доход есть прирост богатства – продукт земли и труда человека; он может потребляться без воспроизводства и без того, чтобы первоначальный фонд богатства уменьшался. Мы видели также, что потребление превысило бы доход и затронуло бы капитал, если бы ухудшалась культура земли, или если бы накопленный труд не возмещался по мере потребления равноценным трудом, или, наконец, если бы люди, жившие этим трудом, или их наследники не в состоянии были возобновлять и выполнять такую же работу.
Часть годового продукта должна быть употреблена на поддержание уровня стоимости земли, другая – на возмещение запаса накопленного человеческого труда для поддержания его в прежних размерах, третья – на средства существования трудящейся части нации, на сохранение уровня ее сил. Если изменить назначение какой-нибудь части годового продукта, распределенного по необходимости указанным способом, нация быстро обеднеет, разорится, погибнет.
Важно, следовательно, не смешивать с доходом, не расточать, не облагать той части валового продукта, которая идет на поддержание в прежнем состоянии земельных мелиораций, ни той, которая возмещает основной и оборотный капитал, при помощи которых совершаются все работы, ни той, которая поддерживает жизнь людей, производящих все эти работы. Но как различить эти части?
Не считать ли доходом только земельную ренту, чистый продукт земледелия и проценты, чистый продукт капиталов? Но тогда очень сузится круг предметов обложения, и от обязанности участвовать в расходах государства будут освобождены многие классы, которым государство гарантирует пользование благами. Фермер пользуется защитой закона и благотворной работой правительства не меньше, чем землевладелец, купец не меньше, чем капиталист. Даже поденщики требуют доли благ, доставляемых общественным установлением, и для них, как для всех прочих граждан, действует правосудие, защищается честь нации, общественные работы оздоровляют страну, обеспечивая благополучие и удовольствия всем ее обитателям.
Труд есть источник общественного богатства, из труда возникает доход, и этот годовой прирост не сводится к той части, которая достается владельцам земли или капиталов как рента или проценты. Доходы фермера, или барыши, получаемые им от его промысла, могут быть так же значительны, как доходы землевладельца, из земель которого он извлекает пользу;, барыши торговца обычно значительнее, чем барыши капиталиста, чьи капиталы он пускает в оборот; даже заработная плата многих рабочих, особенно если они достигли особенной искусности или если они подвизаются на более высоком поприще искусства или науки, дает возможность жить в довольстве. Все эти принадлежащие к разным категориям члены общества не отказываются от денежных жертв ради роскоши, почему же они стали бы отказываться внести свою долю для обеспечения первейшего из благ – порядка, правосудия, безопасности?
Правда, во многих странах рабочий класс ограничен заработной платой, не превышающей самого необходимого для жизни; все, что можно урезать из оплаты труда, оценивается как достижение, а чистый продукт, поступающий богатым, рассматривается как единственная цель общества; в глазах известного рода публицистов рабочие представляют собой лишь орудие производства богатства, орудие, которое можно просто устранить, когда оно становится бесполезным. При такой плачевной организации общества, где высчитывается, какая пища при минимальных затратах может сохранить жизнь трудящегося и каковы границы труда, которого можно ежедневно требовать от него, не доводя его до полной потери сил, конечно, насмешкой было бы требовать от бедного рабочего, лишенного всех радостей жизни, чтобы он оплачивал порядок и правосудие, которые не охраняют его, или защиту национальной чести, которая ему безразлична. Но в таком случае предосудительно не участие казны в доходах неимущего, а доведение последнего до такого положения, при котором доход его не превышает самых насущных потребностей.
Впрочем, граждане делятся на богатых и бедных не в зависимости от происхождения их дохода. Если заработной платы некоторых рабочих семей хватает им в обрез на жизнь, есть много семей бедных землевладельцев, бедных капиталистов, которые извлекают из своих земель или капиталов не больше, чем рабочие из своего труда. Если совершенно освободить от обложения первых, придется нажать на вторых. Обложение может лишить плательщика самого необходимого независимо от того, обложен ли чистый продукт или продукт индустрии. Одинаково несправедливо и жестоко уморить голодом собственника или наемного работника.
Таким образом весь годовой прирост национального богатства, весь прирост, потребляемый без воспроизводства, должен быть доступен обложению. Доход может быть истрачен полностью; известная доля каждой траты должна идти на то, чтобы обеспечить самую возможность пользования благами. Национальный доход порождается одновременной деятельностью лиц четырех классов: землевладельцев, капиталистов, всех, кто получает доход от приложения капитала в какой-нибудь индустрии, и поденщиков. Он распределяется между ними под различными названиями – ренты, процента, прибыли и заработной платы. Доход одинаково всюду предназначается для приобретения благ, всюду он должен обеспечивать каждому благо общественного порядка, он должен всегда облагаться пропорционально всем другим благам, какие он может доставить, и к нему всегда надо относиться бережно, чтобы налог не облагал у плательщика необходимое и оставлял ему средства к жизни.
С точки зрения гуманности очень важно не облагать никогда дохода так, чтобы лишить плательщика части необходимого, ибо было бы нелепо говорить человеку о благе общественного порядка, который осуждает его на голодную смерть; не менее важно установить, что во всякого рода доходе, некая часть должна оставаться неприкосновенной; фиск не может ее касаться без ущерба для самого предмета обложения и не лишая себя ресурсов в будущем.
Эта необходимая и неприкосновенная часть дохода, которая одна и придает цену собственности и побуждает владельца сохранять ее, улучшать, заботиться о воспроизводстве, эта часть не одинакова для всех видов богатства, и злоупотребления фиска не для всех имеют одинаково гибельные последствия.
Чистый доход земли меньше всех других видов дохода зависит от деятельности и воли владельца, и бережливое отношение к нему государство считает менее необходимым. Как ни были бы обременены налогами землевладельцы, они не могут ни перенести свою землю в другое место, ни уничтожить ее; единственным следствием их обремененности будет то, что они перестанут улучшать свои владения. Никакой другой класс граждан не находится в такой полной зависимости от фиска. Поэтому-то деспотические правительства Азии совершенно ограбили земельных собственников и присвоили себе собственность на землю. И во многих местах Европы тяжесть налогов уже так велика, что землевладельцы являются в сущности лишь фермерами фиска.
Самые деспотические правительства не могли бы таким же образом обходиться с чистым доходом капиталистов. Эти последние имеют в любой момент возможность оградить от обременительного обложения свое имущество, и фиск, имей он все возможности выяснить доход капиталистов (каких у него на самом деле нет), все же должен был бы поставить себе за правило не присваивать слишком большой части этого дохода, иначе он только побудит капиталистов увезти свои богатства за пределы страны.
Торговцы, фабриканты, фермеры, все, кто получает доход от приложения капитала, несколько больше привязаны к месту, чем капиталисты; по крайней мере, для двух последних классов оставить родину очень трудно. Но с другой стороны, их прибыль является единственным поощрением в их труде, и если бы фиск нашел средство присвоить себе такую крупную часть прибыли торговли, промышленности и земледелия, что остаток представлял бы только компенсацию за риск этих профессий, промышленная жизнь затихла бы, затем замерла бы совершенно. В царствование Карла V и его преемников промышленная жизнь исчезла из областей, которые некогда благодаря ей процветали, и в почет вошло бездействие. В самом деле, кто же захочет усидчиво работать, если его труд, вместо того чтобы увеличить его достаток, создает лишь риск потерять то малое, что у него есть?
Но если есть такая часть национального дохода, к которой фиск должен подходить с осторожностью ввиду возможности нанести ущерб тому, что необходимо для воспроизводства дохода, то это, конечно, заработная плата, доход всех, живущих своим трудом. Этот доход рабочие должны потреблять, поддерживая самих себя, ибо они являются живым капиталом нации.
В заработной плате есть необходимая часть, которая должна поддерживать жизнь, силу и здоровье тех, кто ее получает, дабы труд мог продолжаться, дабы заработная плата, являющаяся для них доходом, а для тех, кто ее выплачивает, капиталом, могла дать этим последним те плоды, которых они от не ожидают, и продолжать из года в год приводить в движение социальный механизм. Горе тому правительству, которое затронет эту часть, оно приносит в жертву все (Il sacrifie tout ensemble) – и людей и надежду на будущее богатство.
Отсюда ясно, насколько ложной является политика тех правительств, которые низвели рабочие классы к заработной плате в обрез, чтобы увеличить чистые доходы фабрикантов, купцов и собственников. Фиск претендует не только на часть чистого дохода этих трех классов. Он требует, чтобы каждый гражданин пожертвовал частью своих благ, пропорциональной своим доходам, и обеспечил себе, таким образом, благо порядка, правосудия, поддержания национальной чести. Но чего же он потребует у тех, кому он не оставил никаких благ? И когда вся работа в стране будет производиться машинами или людьми, низведенными на степень машин, чем возместит себе фиск ту значительную часть средств; которую давало обложение дохода разоренного им класса?
Этот анализ не привел еще нас к точному знанию того, какие предметы должны облагаться, и еще менее, какими средствами настигать их. Но из всего сказанного мы можем вывести не сколько положений, которые помогут нам оценить различные формы обложения.
1. Каждый налог должен облагать доход, а не капитал. В первом случае государство тратит лишь то, что должны были тратить частные лица, во втором – оно разрушает то, что должно дать средства к существованию и частных лиц и государства.
2. В отношении источника налогов не следует смешивать валовой годовой продукт с доходом, так как первый включает кроме дохода весь оборотный капитал; часть этого продукта должна идти на поддержание или восстановление всех основных капиталов, всего накопленного труда и жизни всех производительных рабочих.
3. Так как налог является платой за пользование благами, его нельзя взыскивать с того, кто ими не пользуется, следовательно, обложению не подлежит та часть доходов, которая необходима для жизни плательщика.
4. Налоги никогда не должны обращать в бегство то богатство, которое ими затрагивается, следовательно, обложение должно быть тем более умеренно, чем легче перемещать данный род богатства. Никогда не должна облагаться часть дохода, необходимая для того, чтобы доход сохранился.
Человеческому разуму свойственно стремление свести всю свою работу к простейшим формулам, обобщать принципы и выполнять единообразным способом все, что он может освободить от применения более сложных процессов. Эта тенденция все упрощать, классифицировать, обобщать является источником наиболее существенных успехов многих наук. Не следует, однако, необдуманно отдаваться этой привычке; она вытекает скорее из нашей слабости, чем из нашей силы, и в абстракциях чаще всего проявляется не природа нашего разума, а его ограниченность.
По этой именно причине стремления установить систему единого налога почти всегда доставляли обществу больше страдания, чем облегчения. Желательно, конечно, упростить от ношения между фиском и плательщиками, желательно, конечно, поставить на место произвола твердый принцип, а так как все граждане должны участвовать в расходах государства соответственно своему доходу, то, конечно, единый, одинаковый для всех подоходный налог был бы и проще и справедливее, чем разнообразие обложения, изобретаемое искусством финансистов. Однако большая часть выдвинутых нами принципов по вопросам налогового обложения была бы неприменима к системе единого налога; большая часть тех доходов, которая требует, по нашему мнению, бережного отношения, не пользовалась бы таковыми при этой системе. Чем менее гибок какой-нибудь принцип, тем более следует воздерживаться от его применения, если не хотят, чтобы он больно задел всех тех, к кому он будет применяться; и единый налог, если бы даже он был осуществим, давал бы меньше результатов и причинял бы больше страдания, чем разнообразные налоги, соответствующие различным видам богатства.
Если бы он был осуществим, сказали мы. В самом деле, прежде всего возникает сомнение, возможно ли охватить все доходы единой законодательной мерой, одним пропорциональным налогом. Для этого следовало бы брать индивидуальный доход или в момент его возникновения, когда гражданин его получает, или в момент, когда он превращается в потребление, когда каждый индивидуум тратит его. Оба метода почти равно сильны, так как расход является наиболее точным измерителем дохода; если некоторые скупцы тратят меньше, если некоторые моты тратят больше, чем получают дохода, эти легкие отклонения почти не имеют значения для общества. Но если, как я думаю, оба метода одинаково неприменимы, остается только по-старому приспосабливать налоги к характеру каждого вида богатства и компенсировать разнообразием форм неравенство самих налогов, рассматриваемых каждый в отдельности.
Прежде всего делалась попытка улавливать доходы при самом их возникновении. Это только мы и рассмотрим в настоящей главе. В двух следующих главах мы займемся вопросом обложения некоторых доходов особого происхождения, затем в шестой главе – вернемся к вопросу о всеобщем налоге на расход или на потребление и покажем, что применение только этой формы или неосуществимо, или несправедливо.
Допустим, что пропорция расхода на частные и общественные нужды будет установлена так, что каждому гражданину будет вменено в обязанность десятой долей, своего дохода оплачивать блага, доставляемые ему государством, а остальные девять десятых его дохода пойдут на оплату прочих благ; следовательно, будет необходимо, чтобы с каждого дохода, создавшегося в обществе, каково бы ни было его происхождение, уплачивалась десятая часть фиску. Каким же образом будет улавливаться доход в разных областях богатства?
Мы видели, что первый доход – это доход землевладельцев. Он не может представить трудностей, по крайней мере, при арендной системе; его очень легко отличить от капитала, годовых затрат и всех прочих частей богатства. Договор, на основе которого этот доход возникает, часто доступен проверке; даже когда его скрывают, землю нельзя спрятать. Действительно, правительства редко щадили землевладельцев; почти, все они взимали долю доходов землевладельцев при самом их возникновении, почти все они брали более чем одну десятую, которую, как мы предположили, следовало от землевладельцев брать. Доход, создаваемый основными капиталами, машинами и всякого рода фабриками, весьма приближается по характеру к предыдущему и не представляет больших трудностей для обложения, хотя возмещение первоначального капитала, который потребляется, сливается здесь с доходом. Владельцы этого капитала больше могут страдать от злоупотреблений власти, чем землевладельцы; их обременять значит причинять большой вред нации, так как это ставит больше препятствий воспроизводству богатств; но уловить эти доходы не труднее.
Трудность необычайно возрастает, когда дело касается доходов, порождаемых оборотными капиталами. Доходы эти, как мы видели, делятся на две части: одна, под названием процента, поступает тому, кто ссудил капитал, другая, под названием прибыли, остается у того, кто капитал пустил в дело, будь то подрядчик, фермер, фабрикант, торговец. Для того чтобы взять долю таких доходов, фиск должен прежде всего их установить, затем иметь возможность заставить их владельцев уступить соответствующую часть.
Процент – величина фиксированная, чаще всего одинаковая во всех однородных сделках, независимая от случайностей и вследствие ее связи с земельной рентой, казалось бы, должна представлять удобный предмет обложения. Но передача капиталов происходит тайно, власть не имеет почти никакой возможности открывать эти сделки, не имеет даже возможности выслеживать их, не прибегая к тяжелым мерам принуждения. Власть не может облагать передачу капиталов, не дав повода к возникновению множества фиктивных договоров, подлогов, уверток всякого рода, благодаря которым люди, стремясь освободиться от налога, нарушают мир семьи и неприкосновенность всякой собственности; не может подвергать перемещения капитала преследованиям, не выталкивая значительной части капиталов за границу.
Прибыль на капиталы есть богатство еще менее уловимое. То же самое предприятие, та же коммерция, которая давала в прошлом году прибыль, может дать в текущем году убыток. Между тем, если торговец рассматривает как доход всю свою прибыль и если он не присоединяет в удачные годы никакой части прибыли к своему капиталу, тогда как в неудачные годы убыток ведет к уменьшению капитала, он разорится. Настоящий его доход, следовательно, выражается средней между хорошими и плохими годами, но эта средняя ему самому неизвестна; еще менее может сделать правильную оценку власть в своих попытках осуществить надзор. Впрочем, если другие плательщики скрывают свой доход только для того, чтобы ускользнуть от домогательств фиска, то коммерсанты имеют для этого особые причины. Как прочно ни было бы их состояние, им всегда нужно, чтобы об их кредитоспособности существовало преувеличенное представление; их разорение зависело бы всегда от воли их конкурентов, если бы эти последние, зная размеры их ресурсов и имея возможность легко узнать характер их спекуляций, вольны были выбирать наиболее критический момент, чтобы отказать им в авансах или потребовать уплаты. Коммерция – профессия капризная; в ней взаимная зависимость всех и каждого так велика, что коррективом к ней может служить только тайна. Обложение же, наоборот, имеет публичный по самой природе своей характер; налог на доходы, на торговую прибыль выявил бы для публики размеры состояния всех коммерсантов, а этого они больше всего боятся. Вообще они предпочли бы без колебаний самое произвольное обложение опросу относительно их состояния, который раскрыл бы их тайны.
Мы подошли, наконец, к последнему источнику дохода. Этого рода доход получает самое большое число граждан, следовательно, он составляет самую большую часть национального дохода, как ни мала доля каждого из получателей; не облагать этот доход, значит лишать фиск самого важного – средств. Мы говорим о плате за всякого рода труд. Часть заработной платы смешивается беспрерывно и различным образом с другими видами дохода. Земледелец-собственник получает от своей земли одновременно ренту, прибыль и заработную плату, фермер прибыль и заработную плату, батрак – только заработную плату. Итак, заработная плата составляет часть дохода всякого, кто занимается земледелием, а этот класс составляет во Франции пять шестых нации. В доходе большей части городских ремесленников соединяется прибыль от мелкого предприятия с их заработной платой; хозяин фабрики, торговец и все их служащие, все их подчиненные живут столько же заработной платой, которой заслуживает их труд и способности, сколько прибылью; наконец, непроизводительные работники, к какому бы классу они ни относились и какими бы путями они ни извлекали свой собственный доход из дохода других, получают его тоже в виде заработной платы.
Но как прямым способом выявить заработную плату как источник дохода? В какой момент обложить ее? Жертвой каких только притеснений не сделается несчастный рабочий, если с него будут каждый день требовать десятую часть заработка? Не разорится ли он наверняка, если будут рассматривать как годовой доход заработок, на который он может определенно рассчитывать только изо дня в день, и заставлять его платить 50 фр. в год потому, что он зарабатывает 10 фр. в неделю?
А если размер налога будет увеличиваться в соответствии с трудолюбием, с талантом, которые в действительности повышают заработок рабочих, то не будет ли это равносильно премированию лени и порока за счет умелости и любви к труду? Итак, прямое обложение возможно только в отношении дохода, который дают земля, дома, фабрики и прочие основные капиталы; всякий другой доход ускользает от правительственной инспекции при своем возникновении; и только в другой период существования дохода фиск может надеяться получить долю тех благ; которые он охраняет лишь под условием получения части их.
В результате этого государство вынуждено умножить формы обложения, чтобы каждый налог в отдельности был легче и чтобы при невозможности одного способа можно было применить другой способ обложения различных классов людей. Государство облагает, с одной стороны, доходы прямыми налогами, с другой – расходы налогами на потребление; оно берет всюду, где можно что-либо взять, но оно почти никогда не может определить, сколько оно требует с каждого класса, и, следовательно, сохранять пропорциональное равенство, которого требует справедливость. Однако плательщики предпочитают переносить такое крупное неудобство, чем давать о своих доходах отчет, которого многие и для себя никогда не составляют.
Облагая, таким образом, вслепую богатство, где бы оно ни встречалось, государство должно следовать некоторым указаниям Адама Смита1 в этом вопросе, если оно не хочет удвоить серьезное зло, порождаемое налогами и вызвать раздражение, отнюдь не пропорциональное извлекаемым выгодам.
1 [Ср. Адам Смит, Богатство народов, кн. V (т. III), гл. II.]
Каждый налог тем хуже, чем больше приходится населению платить в дополнение к тому, что идет в пользу фиска, и тем лучше, чем экономнее его взимание. Он тем хуже, чем более беспокойства причиняется плательщику в момент взимания, тем лучше, чем удачнее выбирается момент, когда плательщику удобнее всего внести его.
Налог тем хуже, чем стеснительнее надзор, связанный с его взиманием, чем больше нарушается свобода граждан; он тем лучше, чем меньше порождает искушений прибегать к обману, чем меньше требует надзора и чем более добровольным выглядит взнос его.
Принципы эти должны комбинироваться с теми, которые мы изложили в конце предыдущей главы. Если соблюдение их и не превратит налог в благо, то, по крайней мере, можно сделать, чтобы он был меньшим алом.
Легче всего настигнуть налогом доход, который дает земля, вследствие того, что этот род богатства не может быть сокрыт, что без декларации собственника есть возможность установить его стоимость и что, взимая налог с плодов земли в момент их появления, можно. быть уверенным, что для его взыскания выбран удобный для земледельца момент. Но экономисты расходятся по вопросу о том, как взимать этот налог: в натуре, облагая валовой продукт, или в деньгах, облагая чистый доход земледельца. Эти два метода практиковались в Европе нередко одновременно под названием десятины и поземельной подати; они встречаются в древности и почти у всех земледельческих народов, признавших государственную власть.
Десятина – это налог, взимаемый в момент изобилия, раньше чем производитель вступил в какой бы то ни было форме во владение своей собственностью. Правила взимания десятины, когда речь идет только об основных сельскохозяйственных культурах, так просты и так общи, что взимание этого налога не порождает много споров и притеснений, а это дает ему видимость безобидности. Правда, взимание налогов в натуре требует больше служащих и магазинов, чем взимание в деньгах, но благодаря своей чрезвычайной простоте оно обходится недорого. Кроме того, если только правительство не слишком торопится использовать собранное, сохранение продуктов до момента, благоприятного для продажи, обеспечивает верную прибыль правительству или же откупщикам: десятину благодаря ее простоте легче, чем какой бы то ни было другой налог, сдать на откуп. Земледелец, вынужденный уплачивать налоги в деньгах, почти всегда продает урожай несвоевременно. Правительство, предоставив откупщикам десятины некоторый срок, могло бы, может быть, покрыть благодаря этой отсрочке все расходы по взысканию.
Десятина ввиду ее удобств находила как национальный налог признание многих политических мыслителей. Кроме того, она упорно отстаивалась могущественной корпорацией, которой она главным образом, и была предоставлена. Эта корпорация, возрождающая по своему усмотрению те из иудейских установлений, которые она находит для себя выгодными, и предающая забвению все прочие, не раз провозглашала десятину неотъемлемым правом, основанным на божественных законах. А между тем она никогда не претендовала на восстановление омовений или жертвоприношений, ссылаясь на авторитет тех же книг. С другой стороны, десятина подвергалась особенно ожесточенным нападкам со стороны врагов духовенства, и вопрос об ее восстановлении или упразднении почти всегда был предметом борьбы партий.
В результате соединения суеверий иудаизма с алчностью десятина приняла искаженные формы в тех странах, где стала делиться на большую и малую десятину. Десятина может быть применена без больших трудностей к ежегодным урожаям к сенокосу, жатве, сбору винограда, потому что эти сборы происходят одновременно и полностью доступны обозрению сборщика. Другое дело десятина со сборов, которые бывают в разные сроки, – с продуктов животного царства, садоводства, огородничества, куроводства, скотоводства, с молочных ферм. Такая десятина взимается в Англии теми представителями духовенства, которые именуются там викариями. Она являются неизбежным поводом для столкновений, злоупотреблений и озлобления; она вызывает в каждом селении войну между викарием и его прихожанами и является главнейшей причиной успеха сект, враждебных господствующей церкви.
Большая десятина, если бы ее взимание было передано государству, представляла бы, без сомнения, достаточно продуктивный налог, который взимался бы легко, не вызывая ни большого неудовольствия, ни больших расходов. Но эти выгоды более чем уравновешиваются фактической неравномерностью этого налога и препятствиями, которые он представляет для индустрии.
Не так об этом думает г. Рикардо: в десятине он видит равномерный налог, уплачиваемый полностью потребителем и отнюдь не вредный для хозяйственной деятельности. Так как слава г. Рикардо безмерно выросла со времени опубликования первого издания настоящей книги, я считаю необходимым более детально рассмотреть его рассуждения и возразить на них.
Принципы, на основании которых г. Рикардо полагает, что десятина полностью выплачивается потребителем и что, соразмеряясь даже при самой плохой, земле с количеством продукта, десятина является равномерным, налогом, вовсе не изложены в главе, посвященной этому налогу (англ. текст, гл. IX, стр. 225). Эта глава показалась мне поэтому мало вразумительной. Объясняя ее при помощи предшествующих глав, можно убедиться, что г. Рикардо не думал, чтобы десятина могла выплачиваться землевладельцем, ибо в ренте он видит лишь разницу между плохой и хорошей землей, разницу, которую десятина не меняет. Это рассуждение кажется мне вдвойне неправильным, потому что рента, как мы уже сказали в другом месте, представляет не эту разницу, а нечто другое, и потому что десятина весьма заметно усиливает эту разницу к невыгоде плохих земель.
Г-н Рикарцо полагает также, что десятина не может выплачиваться и фермерами, потому что «если цена сырых произведений не поднимется настолько, чтобы возместить земледельцу налог, то он, естественно, покинет занятие, в котором его прибыль упала ниже общей нормы прибыли; это вызовет уменьшение предложения, пока неуменьшающийся спрос не произведет такого повышения цены сырья, что производство его стане также прибыльно, как и помещение капитала во всякое другое дело» (англ. текст, глава 7, стр. 195).
Я показал, что, наоборот, не существует никакой средней прибыли, хотя каждый промысел обнаруживает постоянную тенденцию приблизиться к ней; это происходит оттого, что уровень прибылей в каждой профессии меняется каждый год, между тем нужно двадцать или тридцать лет, чтобы ликвидировать дело, в которое вложен основной капитал и которое требует длительной выучки со стороны хозяев и рабочих. Я показал, что в частности земледелие представляет хозяйственную деятельность, которая не может быть приравнена ни к какой другой, потому что весь вложенный капитал – основной или оборотный – никогда не может быть употреблен ни для какого другого дела, потому что сельскохозяйственные рабочие не могут перейти к городским ремеслам, потому что и сами фермеры не способны быть предпринимателями в какой-либо другой области. Они могут переменить место, но не профессию, и, так как число земледельцев больше числа людей, занятых любой другой профессией, взятой в отдельности, то прибыль на капитал, вложенный в сельское хозяйство, всегда ниже прибыли на капитал, вложенный во всякую другую хозяйственную деятельность при равных условиях.
Г-н Рикардо во всей своей книге говорит только о хлебопашестве, как будто хлеб – единственный продукт земли. Между тем для земледельца вопрос не стоит так, что он должен либо производить хлеб, либо оставить землю невозделанной. Он должен сделать выбор между всеми отраслями сельского хозяйства, из которых одни требуют больше затрат, чем хлебопашество, другие много меньше, а десятина, тем не менее, выплачивается со всех одинаково. Самая цена производства хлеба величина, которую сельский хозяин вряд ли может определить. Сбор четырех лет, скажем, в которые он последовательно выращивал хлеб, репу, овес и клевер, является общим результатом затраченных за это время труда и удобрений, и последних нельзя отнести на счет того или другого сбора в отдельности.
Между тем фермер, от которого в текущем году потребуют десятину, выплачивать которую он еще не привык, производит свои расчеты. Он не может надеяться получить от землевладельца соответствующую уступку; договоры долгосрочны, и пройдет несколько лет, прежде чем ему придется вновь договариваться с собственником земли.
Фермер не имеет возможности заставить потребителя покрыть десятину до тех пор, пока не уменьшится сбор, и, так как он платит десятину с сена, которое требует гораздо меньше затрат, чем хлеб, и с хмеля, который их требует больше, он начинает сокращать свой посев не для того, чтобы избегнуть десятины, а только для того, чтобы действию этого налога не подвергался его капитал наравне с доходом. Действительно, годовой сбор должен покрыть стоимость семян, удобрения, рабочих дней, создавших урожай, компенсировать изнашивание рабочего скота и всего земледельческого инвентаря, плату за пользование закромами и овинами, арендную плату за землю и дать ему самому прибыль. Со всего перечисленного у него берут десятую часть. Будь у него одни луга, он не должен был бы платить налог за семена и за расходы по рабочей силе, земледельческим орудиям, закромам и овинам. Но все это оборудование он уже приобрел. Если фермер не использует его, он потеряет больше, чем требует с него десятина, он довольствуется поэтому тем, что допускает обесценение оборудования, и не восстанавливает его. Производство падает, но медленно. Он уже нуждается в меньшем количестве рабочих, заработная плата в сельском хозяйстве падает, с другой стороны, повышаются цены на хлеб. Таким образом, уплаченная фермером десятина перекладывается им по очереди на рабочего, которому он уменьшает плату, на потребителя, предметы питания которого дорожают, на землевладельца, наконец, который получает за свою землю монопольную цену и который должен теперь довольствоваться меньшей рентой в силу того, что выгода этой монополии уменьшилась. Не все терпят от этого одинаково, и заранее трудно предвидеть, сколько потеряет каждый.
Десятина бьет по сельскому хозяйству столь же несправедливо, сколь неравномерно. Облагаться должны только доходы, десятина же взимается с дохода плюс оборотный капитал сельского хозяйства. Этот налог падает не только на прибыль фермера и ренту землевладельца, но и на все затраты, сделанные фермером для получения облагаемого десятиной урожая.
В хорошие годы и на хорошей земле все эти затраты могут быть покрыты двумя снопами из десяти, в плохие годы и на плохой земле их с трудом покрывают восемь снопов из десяти. Не слишком редки случаи, когда всего сбора недостаточно для покрытия издержек. Тем не менее десятина взимается во всех этих случаях. В первом случае она берет восьмую часть дохода с поля, во втором – половину, в третьем, когда нет дохода, она берет часть капитала, который необходим для получения следующего урожая. Неравенство тем более жестоко, что гнетет оно всегда бедняка и что берется больше там, где следовало бы проявить больше всего осторожности.
Кроме того, чем продуктивнее культура, тем больше вложений в землю она требует. Десятина, которая могла бы составлять лишь седьмую или восьмую часть дохода с луга, представляет пятую часть дохода с хлеба, третью – с винограда, половину – с хмеля, конопли, табака и весь доход с сада. Итак, если национальный интерес требует безостановочного повышения валового продукта при помощи все больших затрат, то десятина побуждает земледельца беспрестанно сокращать свои издержки и выбирать тот род культуры, который меньше дает нации, но зато его самого подвергает меньшему наказанию за его старания.
Платящий десятину пахарь каждый раз, когда хочет перейти к культуре более продуктивной, должен предварительно входить в соглашение с получателем десятины, чтобы побудить его согласиться на фиксированную ренту вместо десятой части сбора. Эта фиксированная рента и есть поземельная подать. Чтобы сравняться с десятиной, эта рента должна составлять от пятой до четверти чистого дохода, потому что возмещение предварительны затрат (reprises, как это называют экономисты) поглощают в сельском хозяйстве, по крайней мере, половину валового продукта.
Поземельная подать предоставляет фиску участие в доходе лишь земельного собственника и касается в общем только его одного. Она устанавливается на основе общей оценки земли или кадастра и обязывает каждого фермера произвести взнос за своего хозяина в размере соответствующей части чистого дохода, как он был вычислен при первоначальной оценке. Но так как эта оценка неизменна, то фермер платит землевладельцу тем меньше, чем больше платит фиску. Эта фиксация платежей дает ему возможность расширить хозяйство, улучшить обрабатываемую им землю, и общество уже не требует от него части доходов, возникающей из затрат, которых оно не делало. По этой же причине взимание этого налога не связано с большими расходами. Каждый земледелец точно знает, когда и сколько он должен платить. У него нет никакой надежды ускользнуть от сборщика, и он не прибегает ни к каким хитростям, чтобы сделать это1.
1 Г-н Рикардо, исходя из этих же принципов, полагает, что поземельная подать уплачивается из дохода землевладельцев лишь постольку, поскольку она меняется с каждым изменением арендной платы. В противном случае она возмещается потребителем. «Если последней возделываемой землей, – говорит он, – была земля № 3 (т. е. если земля третьего качества подвергается обработке потому что земли первого и второго качества не хватает для прокормления нации), то, хотя она и не платит ренты, она не может возделываться после введения налога и давать прибыль среднего уровня, если налог не будет покрыт повышением цены продукта. Капитал или будет избегать такого приложения, пока цена хлеба не повысится вследствие спроса настолько, чтобы давать ему обычную прибыль, или, если он уже прилагается к такой земле, бросит ее, чтобы поискать более выгодного дела. Налог не может быть переложен на землевладельца, потому что, по нашему предположению, тот не получает ренты» (англ. текст, гл. Х, стр. 232).
Для того чтобы это рассуждение было правильно, следует допустить вместе с автором, что луга не приносят ренты, что не поступает она также и с наихудших из возделываемых земель: что землевладелец не получает ни какой компенсации ни за свое право собственности, ни за все те капиталы, которые он вложил в землю, чтобы сделать ее доходной: что земли поступают в обработку последовательно, в порядке наибольшего плодородия: что прибыль фермеров уравнивается между собой: что прибыль в сельском хозяйстве нивелируется с прибылью всех других отраслей производства: что, наконец, фермеру так же легко сделаться фабрикантом шелка и употребить своих быков, свои плуги и свои закрома для производства бархата или сатина, как легко портному шить фраки, когда французская одежда выходит из моды. Это все те же абстракции, бесплодность которых чувствуется, когда видишь мир, как он есть, а не так, как его изобразили в книгах.
Чтобы объяснить, как капитал фермера дает ему возможность сделаться фабрикантом, недостаточно сказать, что он продаст своих быков, свой плуг, свои амбары: для того чтобы он их продал, надо, чтобы кто-нибудь их купил: купивший будет их также употреблять в агрикультуре: меняется, стало быть, лицо, а не направление капитала.
С другой стороны, поземельное обложение обязывает часто плательщика вносить деньги тогда, когда у него их нет. В таких случаях землевладелец или фермер, чтобы добыть денег, бывает вынужден продавать продукты в самый, быть может, неблагоприятный для этого момент, что способствует переполнению рынков непосредственно после сбора урожая и вызывает недостаток в хлебе в конце года. В этом отношении достойно подражания тосканское законодательство. Вместо того чтобы взыскивать поземельный налог сразу (что заставило бы земледельца продавать одновременно со всеми своими собратьями) или взыскивать его из месяца в месяц (что заставило бы земледельца искать денег в периоды затрат, как и в периоды получек), его взыскивают в три срока, которые следуют, с некоторыми промежутками, за тремя основными сборами в стране – сбором хлеба, винограда и оливок, а именно в августе, ноябре: и феврале. Кто выплачивает весь налог в начале налогового, года, т. е. в марте, получает пятипроцентную скидку. Кто, наоборот, не платит вовсе в срок, может быть привлечен к ответственности лишь по истечении года. Но, как только проходит фатальный день каждого срока, т. е. последнее число месяца, его долг увеличивается на 10 %, начисляемых на просроченный платеж. Этот штраф является доходом сборщика. Но землевладельцы редко доводят дело до этого.
Чем обременительнее поземельный налог, тем больше беспорядка он вносит в сделки и во все сельское хозяйство, заставляя земледельца или землевладельца продавать по любой цене, лишь бы добыть денег. В то же время обложение уменьшает интерес к собственности, отнимает у хозяина охоту, а вместе с тем и возможность производить затраты длительного значения, которые увеличили бы для нескольких поколений плодородие почвы.
Первоначальная оценка, на которой основывается земельное обложение, бывает часто и неправильна и неравномерна, но, если это и не так, трудно допустить, чтобы даже в короткий промежуток времени не создалось большого неравенства в результате прогресса агрикультуры в одном районе, упадка в другом, В результате проведения новых дорог, каналов, устройства портов или перемещения населения, что открывает доступ к новым рынкам. Чувство, которое с первого взгляда представляется очень справедливым, заставляет тогда требовать нового кадастра и более равномерного распределения; однако равномерность в поземельном налоге менее возможна, чем в других налогах.
В момент, когда в какой-нибудь стране вводится поземельное обложение, которого раньше не было, зло, порождаемое им для тех, на кого оно падает, гораздо значительнее, чем они сами это сознают. Налог отбирает у них не только доход за год, он берет еще и капитал, который этим доходом представлен.
Когда налог устанавливается в пятую часть чистого дохода, это почти то же, что конфискация пятой части земли в пользу государства. С этого момента у каждого фермера два хозяина: тот, который носит это имя, получал четыре пятых дохода, и государство, которое получает остальную пятую. Хочет ли землевладелец переменить фермера, хочет ли он заложить землю, продать ее, разделить между своими детьми, – доля фиска всегда одинаково высчитывается, и для него самого остаются только стальные четыре пятых.
Без сомнения, тяжело переносить такой грабеж собственности каждого, но это ограбление уже дело прошлого; в Европе очень мало стран, которые оставались бы до настоящего времени свободны как от поземельного налога, так и от десятины. Та и другая приводили к одинаковому результату, и собственность фиска на пятую часть доход с земли является древним установлением.
Раз это так, что дал бы пересмотр кадастра? Была ли бы достигнута бóльшая справедливость? Бóльшая равномерность? Два поместья, например, обложены одинаково по 1 тыс. фр. в год, но одно дает только 3 тыс. фр. дохода, другое – 12 тыс.; одно уплачивает треть чистого дохода, другое – двенадцатую часть. Неравенство как будто поражающее, но одно из них в результате именно этого неравенства продано или получено в наследство при оценке в 40 тыс. фр., другое – в 220 тыс.; оба дают пятипроцентную чистую ренту. В отношении кого следует соблюсти равенство, в отношении земли или людей? Если в от ношении земли, то при налоге в размере пятой части чистого дохода придется, без сомнения, понизить налоговую сумму с одного имения до 600 фр. и повысить с другого до 2 400. Это, равносильно для владельца первого приобретению капитала в 8 тыс. фр., которого он не покупал, когда, приобретая землю, не наследовал от отца, не учитывал долю при дележе общего, с братьями наследства. Владелец второго поместья потеряет при этом капитал в 28 тыс. фр., который он оплатил или получил по разделу, на котором, может быть, тяготеют ипотечные долги в пользу его братьев или продавцов имения.
Если же справедливость должна быть оказана законом человеку, то он не должен ничего менять в том распределении собственности, на основе которого люди жили и заключали, сделки. Тот у кого исправление кадастра отнимает часть его собственности, потерпит жестокую несправедливость, и эта, несправедливость отнюдь не компенсируется неожиданной выгодой, которую получает его собрат. Давать одному – не больше смысла, чем отнимать у другого, и равномерное распределение собственности фиска между совладельцами обосновано, с точки зрения справедливости, не лучше, чем равномерный раздел всякой другой собственности.
В качестве довода, не с точки зрения справедливости, а с точки зрения политики, можно прибавить, что такое равномерное распределение не удовлетворило бы собственников, а вызвало бы вероятно, всеобщий протест, ибо каждый человек меньше радуется, когда выигрывает тысячу франков, чем огорчается, когда их теряет. Те, кто чувствует себя сейчас обремененным, получили бы гораздо меньше облегчения, чем ждали; те же, которым теперь жаловаться не на что, считали бы себя после перераспределения тяжко обремененными.
Следовательно, мерой общего порядка нельзя внести поправку в неравенство, на которое жалуются. Но не следует упускать из виду и обязанности, о которой мы говорили в другой главе, обязанности щадить необходимую часть дохода, чтобы не вызвать в собственниках безразличного отношения к собственности. И потому государство может придти на помощь действительно обремененным, но лишь частичным их облегчением; оно должно устанавливать равенство между плательщиками поземельных налогов с такой же медленностью и осмотрительностью, с какой оно пытается уменьшить огромное расстояние, которое среди его подданных существует между крайним богатством и крайней нищетой.
Поземельный налог настигает лишь один вид дохода, и разного рода налоги, ложащиеся на граждан в соответствии с их расходами, настигают землевладельцев вторично; налоги на отчуждение собственности, которые взимаются не с дохода, а с национальных капиталов, тяготеют опять-таки над недвижимостью в пять или шесть раз больше, чем над движимым имуществом. Таким образом, землевладельцы платят три раза, в то время как другие граждане платят раз. Если соединить все эти различные виды платежей, окажется, что они очень часто платят до трети своего дохода, тогда как другие платят едва одну тридцатую.
Мы видели, что существуют некоторые основания к тому, чтобы они несколько больше, чем другие, тратились на поддержку правительства, которое, в свою очередь, на них тратит больше; но нет никакого основания для такой огромной диспропорции. Если бы капиталист был так же легко уловим для обложения, как землевладелец, было бы справедливо прямо обязать его поддерживать правительство, которое охраняет его собственность. В крупных государствах такие попытки редко делались: было очевидно, что нет возможности выяснить состояние каждого гражданина, иначе как при помощи стеснительных обследований. Боялись изгнать, таким образом, капиталы из страны и тем лишить индустрию необходимой опоры; поэтому добровольно отказались от рудника, который был почти недоступен для эксплоатации. Но в Европе существовало, особенно в средние века, большое число мелких торговых республик, которые вырастали рядом с кормившей их и от них не зависевшей деревней. Имперские и ганзейские города, итальянские, швейцарские республики были центром обширной коммерции, отечеством богатых капиталистов, чьи сокровища возбуждали алчность соседей. Эти города, вынужденные защищаться против могущественных государей, никогда не имели возможности взимать достаточный доход с небольших пригородов, которые от них зависели. Впрочем, причиной опасности часто являлось именно их движимое богатство, поэтому оно и должно было себя защищать. Тот, кто поселялся здесь, дабы пользоваться свободой и почетным положением, которого не находил нигде в другом месте, должен был оплачивать свое право гражданства. Эти республики искали способов прямого обложения дохода богачей, соблюдая в то же время интересы свободы и коммерческого кредита.
Некоторые республики довольствовались декларациями граждан относительно своего имущественного состояния. Другие об этом даже не справлялись, они желали, чтобы каждый гражданин, подводя сам свои счета, вносил в государственную казну то, что, по его мнению, он должен, причем никто не имел права проверять размер взноса. В Гамбурге декларации граждан, что взнос их составляет ¼ % их капитала, принимались под присягой. В Женеве сбор, называющийся там «des gardes» и составляющий 1 на 1 000 капитала с некоторыми видоизменениями, предоставляется также совести граждан. Каждый высчитывает причитающуюся с него сумму без свидетелей и опускает свой мешочек в правительственный сундук без того, чтобы кто-нибудь имел право видеть монеты; после этого он подписывает декларацию, что он полностью покрыл свою долю. В первые годы после установления этого сбора не требовалось даже присяги.
Такой способ уплаты налогов может существовать только в республиках, и то, что они смогли этот способ удержать, делает им честь. Все же для этого необходимо, чтобы налог был очень умеренный. В Женеве капиталист платит едва одну пятидесятую своего дохода, тогда как землевладелец платит, по крайней мере, одну двадцатую. Пропорция эта, несомненно, несправедлива, но это единственно возможная; главное при обложении возможность взимания налогов.
В крупных государствах существует класс капиталистов, обладающих очень крупными состояниями. Это кредиторы государства, о которых будет речь ниже, когда мы будем говорить о займах. Все их состояние зависит от безопасности общества; они больше, чем кто-либо, заинтересованы в его защите, их более, чем кого-либо, справедливо обложить для этой цели, так как они часто являются подлинными собственниками почти всего общественного достояния, и, вдобавок, это легче и дешевле: для этого достаточно удержать часть дохода, который уже находится в руках фиска.
Но именно легкость вычетов из ренты делает ату операцию более опасной. Мало найдется правительств, которые, будучи обременены долгами, не злоупотребили бы когда-нибудь легкостью такой операции, а так как правительство является в одно и то же время и должником и законодателем, то трудно установить, где кончается налог и где начинается банкротство. Вернее, всякий раз, когда под предлогом обложения дохода своих кредиторов правительство манкирует принятыми по от ношению к ним обязательствами, оно фактически является банкротом.
Я не думаю, однако, чтобы в странах, где право граждан не пустой звук, где они пользуются прерогативами, где прерогативы являются предметом гордости, невозможно было взимать с рантье добровольный налог, который мог бы составить крупный ресурс. Во Франции гражданин, платящий 300 фр. прямого налога, пользуется избирательным правом. Каждый, платящий 1 тыс. фр., может быть выбран в собрание народных представителей. Эти функции уже теперь весьма почетны, а будут еще более почетны. Почему не предоставить рантье право перевести свой кредит из книги 5-процентных в книгу 4-процентных долгов. Владелец ренты в 1 500 фр., который при помощи этого трансфера добровольно понизил бы ренту до 1 200, сделался бы избирателем. Владелец ренты в 5 тыс. фр., добровольно пониженной им до 4 тыс., может быть избран. Рента из книги 4-процентных долгов могла бы передаваться как и всякая другая, и вместе с собственностью на нее переда вались бы все гражданские права.
В момент появления подобного рода закона, может быть, и не, оказалось бы большого числа примеров добровольных понижений ренты, но всякий раз перед выборами число их увеличилось бы, и все они были бы окончательны и безвозвратны, все погашали бы долг без затрат и в то же время способствовали бы более быстрому размещению займов, их проникновению в провинции; это заинтересовало бы в государственных займах широкие круги нации и смягчило бы ту зависть, которую, естественно, чувствуют провинциальные плательщики и столичным или заграничным кредиторам. Что касается политического эффекта допущения этого нового класса избирателей, то он был бы одинаково полезен как для порядка, так и для свободы. Люди, доверившие государству свое состояние и свои средства к жизни, не склонны к смутам. Они верные сторонники порядка, экономии, добросовестности в сделках и уважения к правам всех тех, на ком зиждется кредит. Немногие люди более достойны гражданских прав, чем кредиторы государства, которые, добровольно уменьшили его долговое бремя.
Делались также попытки прямо облагать доходы от коммерции и индустрии. Люди, занятые в различных отраслях, под разделялись на классы, и каждый облагался соответственно тому классу, к которому он принадлежит. Таким образом, были во Франции введены патенты, которые обязательны не только в торговле и мануфактурах, но и в большей части профессий. Тут, следовательно, ставилось целью участие в доходах, возникающих из прибыли и заработной платы. Между способом получать доход, который может доставить какая-нибудь профессия, и доходом обеспеченным существует очень большая разница; несправедливо было бы облагать то, что человек мог либо приобрести, либо потерять, и потому, несмотря на введение пропорционального обложения, определяемого размерами квартирной платы, которая считается показателем имущественного положения, нет никакого соответствия между частью барышей, предоставляемой фиску негоциантом и частью арендной платы за земли, которую отдает фиску землевладелец. Точно так же нет соответствия и между результатами-патенты не дают и пятнадцатой доли того, что дает поземельный налог.
Личный налог и налог на движимость устанавливается на столь произвольных основаниях, что большинство крупных городов предпочитает откупиться от них налогом на потребление.
Таким образом, доходы от капиталов, коммерции и индустрии еще очень слабо обложены прямыми налогами. Доходы, возникающие непосредственно из труда, нигде не были даже приняты еще в соображение. Всем ясно, что облагать каждого рабочего соответственно тому, что он мог бы заработать, значило бы или лишить его необходимого, или дать ему возможность добиться такого повышения заработной платы, которое удорожило бы все продукты и задержало их продажу. Кроме того, облагать человека в соответствии с его способностью получать более высокую заработную плату значит в некотором смысле наказывать его за его трудолюбие, за смышленость, за качества, благодаря которым он оказался в лучшем положении, чем его собратья. Участия в доходе, который возникает благодаря этим лучшим качествам, следует добиваться более косвенным способом, если не хотят никого обескураживать.
Во Франции к прямым налогам относятся также налоги на окна и двери. Это, скорее, налог на потребление жилищ. Считается более простым сосчитать количество окон, чем получить правильные сведения относительно квартирной платы.
Почти все правительства установили значительные налоги на наследство, на продажи и на всякого рода отчуждение собственности, хотя, падая на капитал, а не на доход, эти налоги уменьшают производительную силу богатства почти так же, как если бы десятина взималась с семян, а не с урожая. Но зато эти налоги в общем взимаются в момент, когда удобнее всего его выплачивать, и одно и то же лицо редко бывает вынуждено платить больше одного раза со своего состояния; кроме того, при их взыскании легко устранить всякий произвол. Поэтому регистрационный налог, который является во Франции одним из самых доходных налогов, не вызывает столько протестов, сколько другие, гораздо менее тягостные. Вероятно те, у кого он один раз отнимает часть капитала, устраиваются всегда так, что возмещают из своего дохода при помощи экономии сумму, равную потерянной, – результат для национальной промышленности получается почти такой же, как если бы был обложен самый доход. Но налог на ипотеки и гербовый сбор с судебных актов не может вызвать столь же снисходительного отношения: он взимается в случаях, которые должны рассматриваться как симптомы бедности или, по крайней мере, стесненных обстоятельств, а не богатства. Облагать долги человека или его судебные процессы кажется не менее бессмысленным, чем облагать, например, его болезни.
Итак, несмотря на рвение финансистов, на их неизменную активность и изобретательность и на ту быстроту, с которой каждый новый прием в их искусстве, примененный в какой нибудь стране, тотчас же переносится в другие цивилизованные государства, они не смогли найти способа настигнуть налогами самую большую часть доходов, и именно поэтому они попытались установить, по крайней мере, пропорциональный налог на расходы.
Различные доходы, которых нельзя ни определить, ни обложить налогом при их возникновении, тратятся все на потребление, и момент потребления считается наиболее удобным для их обложения. Облагая каждый товар, на покупку которого может быть употреблено богатство, можно быть уверенным, что это богатство обложено, и для этого нет надобности знать, кому оно принадлежит. Такого рода обложение не нуждается ни в каких декларациях о размере имущества, ни в каких розысках и не требует различения бедного от богатого. Здесь налог не падает на труд и не является наказанием для того, кого следует поощрить. Кроме того, всякий платит налоги на потребление в некотором смысле добровольно в тот момент, когда он располагает деньгами и имеет возможность купить обложенные вещи. Он тогда возвращает налог торговцу, который его авансировал, и едва замечает, что платит налог.
Однако налоги на потребление настигают доходы через расходы далеко не пропорционально. Если хотят, например, чтобы фиску выплачивалось 10 % с дохода, приносимого каждым состоянием и каждым занятием, которое охраняется государством, то для этого нужно:
1. Чтобы каждый гражданин платил 10 % со своей квартирной платы, безразлично, собственное ли у него жилище или оно им нанимается. Жилище медленнее всего потребляется, но это все же предмет потребления, его наемная плата представляет его годовую стоимость. Но взимание налога на жилище ни сколько не похоже на взимание других налогов на потребление. Оно не обладает ни одним: из преимуществ таких налогов; оно предполагает крайне неприятный розыск, и во избежание его придуманы были налоги на двери, окна, печи и другие обложения приблизительно такого же характера. Однако в общем предполагаемая пропорциональность здесь далеко не достигается, и обложение расхода на жилище менее упорядочено, чем обложение других статей расхода.
2. Каждый должен был бы, кроме того, давать фиску десятую часть того, что он выплачивает своим слугам и непроизводительным работникам. Услуги, оказываемые непроизводительными работниками, должны рассматриваться как быстрое потребление, следующее непосредственно за производством. Услуги хотя и не создают подлежащих обложению товаров, но они – блага, гарантируемые обществом, и тот, кто ими пользуется, должен возместить обществу затраты на эту гарантию. Если бы даже эти непроизводительные работники платили, в свою очередь, налог в виде части своего дохода, нельзя было бы это считать повторным обложением, ибо они платили бы соответственно получаемым благам, как все прочие граждане.
3. Точно так же должны были бы облагаться и другие предметы, которые никогда не считались товарами, но которые составляют часть расходов богача и предметов его пользования. Это с одной стороны, собаки, лошади, экипажи, с другой стороны, предметы искусства, картины, статуи-все, что богач покупает и оплачивает для своего удовольствия.
4. Всякий товар, предназначенный для человеческого пользования, какого бы характера он ни был, должен был бы подвергаться пропорциональному обложению в 10 %, безразлично, привозится ли он из-за границы, производится ли внутри страны, даже когда он является продуктом домашнего производства. Иностранные товары в момент провоза их через границу облагать нетрудно, они представляют тогда вполне определенный объект обложения, и, хотя взимание пошлины связано с большими расходами и причиняет порой большие стеснения, этому еще можно подчиниться, между тем трудно себе представить ту степень тирании, которую пришлось бы применять, чтобы задержать обращение всех изделий страны до момента, пока за них будет уплачен налог. Но это еще не все; пришлось бы еще учредить надзор за частным хозяйством каждой семьи, чтобы заставить платить налог за каждую часть одежды, каждую ткань, изготовленную для собственного потребления, пришлось бы не только потому, что это есть часть расходов каждого индивидуума и часть его благ, но и потому, что в противном случае каждый предпочел бы производство для себя во вред промышленности, торговле и разделению труда, которое так увеличивает его производительную силу.
5. Таким же образом следовало бы обложить всякого рода съестные припасы и всякий предмет человеческого потребления как в деревне, так и в городе, как при купле-продаже, так и в том случае, если продукт произведен потребителем на собственном поле, в собственном винограднике или в собственном саду. Если бы такой налог существовал, не было бы человека, который хоть один час в день был бы защищен от произвола сборщиков налогов.
А между тем налоги на потребление были бы действительно пропорциональны доходам лишь постольку, поскольку удалось бы обложить все перечисленные нами виды расходов. Каждый пробел порождал бы совершенно несправедливую неравномерность обложения потребителей. При нынешнем состоянии нашей цивилизации всего искусства финансистов хватило на введение только четырех видов налога на потребление: габеллы, таможенных пошлин, акциза и внутренних пошлин (octгoi). Габелла представляет собою налог на продукты, производство и продажа которых составляет монополию казны, как соль и табак. Казна их производит за свой счет, она их продает сама через своих агентов или откупщиков по повышенной цене и жестоко преследует тех, кто нарушает ее монополию в этом производстве или торговле. Таможенные пошлины представляют пропорциональный налог на товары, ввозимые из-за границы; акцизом облагается весьма ограниченный круг народных и промышленных продуктов; акциз взимается в момент их производства. Во Франции акцизом обложены только напитки, и он известен под названием dгoits réunis1. Октруа, т. е. внутренняя таможня у городских ворот, взимает налог с сельских продуктов при доставке их городским потребителям.
1 [Старинное название, дословно «соединенные пошлины», которым обозначались косвенные налоги.]
Из этого видно, что все расходы, производимые богачами помимо расходов на съестные припасы и товары, вовсе не подвергаются обложению; далее, что из предметов продовольствия не подвергаются обложению все те, которые они потребляют вне города, кроме соли и напитков, а тем более те, которые производятся в их собственном хозяйстве; из товаров не облагаются те, которые производятся внутри страны, а ввиду принятой теперь повсюду запретительной системы, таких товаров больше всего. Даже облагаемые пошлиной товары, потребляемые богачами, представляя при одинаковом объеме гораздо большую стоимость, чем те, которые потребляет бедняк, облагаются значительно легче, дабы они благодаря каким-нибудь махинациям не увильнули от обложения; а когда хотели помешать этому, они провозились контрабандой. Если дать себе труд перечислить различные части дохода богача, которые, таким образом, избавлены от обложения, легко убедиться, что налоги на потребление охватывают самое большее десятую часть его расходов, что пропорция этих налогов по отношению к доходам все больше повышается по мере перехода к более нуждающимся классам, а доход самого злополучного класса, класса мануфактурных рабочих, который тратится почти исключительно на предметы продовольствия, ввозимые в города, подвергается обложению полностью.
Следовательно, если часто предлагают упразднить все прямые налоги и покрывать весь государственный доход за счет налогов на потребление, то такое предложение несправедливо и негуманно. Это почти то же, что освободить от всякого налога всех богачей и облагать только бедняков. В некотором отношении это было бы возвратом к старой феодальной системе, когда дворянин вовсе не платил налогов. Но это нововведение представляло бы еще усовершенствование для избранных: достаточно было бы сделаться богачом, чтобы тем самым избавиться от налогов.
Предложение взимать налоги на потребление так, чтобы можно было покрыть ими все государственные расходы, довести налоги на потребление, например, во Франции с 222 млн. до 800 млн., связано, по-видимому, с довольно большими затруднениями, даже при условии сохранения всех существующих разнообразных обложений потребления. Между тем в одном собрании, где не было недостатка в талантливых людях, нашлись лица, в других отношениях несомненно проявившие большие политические познания, полагающие, что единый налог на потребление мог бы покрыть все расходы, если бы этот налог падал на предмет наиболее общего потребления – на хлеб.
К этой ошибке их привел следующий ложный подсчет. Во Франции насчитывается 30 млн. жителей, которые примерно съедают в среднем по 300 ф. хлеба в год, что составляет 9 млрд. ф. хлеба. Налог в 2 су на фунт составил бы 900 млн.; если из них 100 млн. отнести на расходы по взысканию, то получится требуемая сумма.
Этот расчет во всех своих частях ложен и неприменим. Рассмотрим прежде всего самые основания расчетов: каждое лицо – мужчина, женщина или ребенок, бедный или богатый, имеющий какие-нибудь средства к жизни или погибающий от нужды – должно было бы одинаково платить государству за право существования 600 су, или 30 фр. в год. Безразлично взыскивался ли бы этот налог по одному су или весь сразу самое равенство его в отношении людей, столь неравных, была бы самой вопиющей из всех несправедливостей.
Даже в налоге на соль, который был далеко не так тяжел, давала себя знать его неравномерность, разорительность для бедняков. Этот «Налог на потребление» превратился в своего, рода подушную подать, тяготеющую на всех подданных независимо от имущественного состояния плательщика и его платежеспособности. Самая бедная семья потребляет столько же соли, сколько богатая, но она жертвует для ее покупки самым необходимым, богач же среди своих излишеств почти не замечает этой траты.
Но хотя налог на соль был несправедлив, его все же можно было взыскивать, налог же на хлеб был бы невозможен. Подумали ли о том, что пять шестых населения Франции совсем не покупает хлеба и ест хлеб собственного производства или хлеб своих хозяев? Сюда относятся все крестьяне, все землевладельцы и все их слуги. Два последних класса составляют, по крайней мере, половину населения мелких городов. Сюда следует прибавить еще всех рабочих, которых кормят хозяева, являющиеся в одно и то же время ремесленниками и собственниками, а этот класс многочисленнее, чем думают; оставались бы, следовательно, только жители некоторых больших городов и самые жалкие среди пролетариев, т. е. всего, может быть, только 5 млн. жителей, покупающих ежедневно свой хлеб в булочной.
Каким же образом можно было бы взыскать эту подать в 30 фр. с остальных 25 млн. населения? В бедной семье половников Оверня или Пуату, где крестьяне редко видят пятифранковую монету, эта поголовная подать составляла бы, между тем, огромную сумму в 180-240 фр., потому что семья насчитывает, по крайней мере, шесть-восемь членов, особенно среди крестьян, у которых умирает много детей в раннем возрасте. По этой именно причине больше половины, быть может, больше двух третей населения состоит из лиц нерабочего возраста, а остальную треть составляют наравне с мужчинами женщины. У этих-то несчастных, стало быть, и пришлось бы требовать денег, которых у них нет! Их, вероятно, пришлось бы поджидать у мельницы, когда они мелют свой хлеб, и, не справляясь, соответствует ли сколько-нибудь требуемый налог их доходам, имеют ли они какую-нибудь возможность обратить часть этого, дохода в деньги, какую-нибудь возможность жить еще после того, как из него будет урезана малейшая часть, не справляясь со всем этим, пришлось бы сказать, задерживая их хлеб на мельнице: вы не будете есть, если не уплатите налога!
Для политического калькулятора два су в день представляют такую ничтожную сумму, что ему кажутся невозможными жалобы на такой легкий налог тех, по крайней мере, кто покупает свой хлеб в лавке. Но ведь из этих двух су образуется восемь, десять, двенадцать су для отца семейства, а из пяти миллионов французов, покупающих хлеб у булочника, половину, может быть, составляют промышленные рабочие. Жалкая заработная плата рабочих суконных фабрик в Дофине, рабочих хлопчатобумажных фабрик на севере не превышает восьми су в день. Сомнительно, могут ли они существовать при такой жалкой плате; а если бы цена на хлеб была повышена налогом в два су на фунт, им, несомненно, пришлось бы погибнуть.
Нелепо, следовательно, заменять все налоги единым налогом на хлеб. Невозможно настигать пропорционально доходы по средством налогов на потребление; они могут служить лишь дополнением к прямым налогам, они настигают, поскольку это для них возможно, доходы, ускользающие от прямого обложения, но они всегда неравномерно обременяют общество, и в этой неравномерности бедные всегда приносятся в жертву богачам. Поэтому такого рода налоги справедливы лишь постольку, поскольку другие, от них независимые и основанные на других началах, падают исключительно на богатых.
Большим недостатком налогов на потребление является то, что, вводя их, нельзя знать, кем они в конечном счете будут уплачены. Законодатель всегда предполагает, что налог падает на потребителя, но иногда налог не доходит до него, а иногда не задерживается на нем, так как потребитель находит возможность переложить налог на того, на кого он работает. Для того чтобы потребитель выплачивал все налоги, необходимо, чтобы нация находилась в состоянии растущего благосостояния. В противном случае, так как потребитель не стал после обложения богаче, чем был, он не может тратить да себя больше денег, чем раньше, следовательно, он должен несколько сократить свое потребление. Производитель, со своей стороны, не находя больше сбыта для всей своей продукции, должен сократить свое производство или же согласиться принять на себя часть на лога. Когда случается какое-нибудь общественное бедствие неурожай или только заминка в коммерции, потребление еще, больше сокращается, и производитель, стремясь продать свои товары, принимает на себя всю сумму налога до тех пор пока он не прекращает дело, переставшее давать доходы, и не объявляет себя банкротом.
С другой стороны, когда налоги на потребление повышают цены на все предметы, люди, живущие своим трудом и составляющие многочисленный класс потребителей, не получают больше от своего занятия достаточных средств к существованию. Заработная плата не доставляет тогда поденщику тех небольших удовольствий, которые следует считать необходимыми для жизни, потому что жизнь или способность к труду не могла бы поддерживаться долго, если бы человек был лишен всех удовольствий. Он, следовательно, борется изо всех сил, чтобы увеличить свою заработную плату. Руководитель предприятия, торговец также борются, чтобы увеличить свои прибыли. Так как сбыт сокращается, то для самого их существования необходимо, чтобы каждая отдельная вещь давала больше прибыли. Соединенными усилиями они повышают цены на все товары, выходящие из их рук, особенно на продукты первой необходимости, продавцы которых могут диктовать цены покупателям, не могущим без них обойтись. Вздорожание съестных припасов, в свою очередь, влияет на заработную плату и прибыль. Наступает полная дезорганизация. Отечественная продукция становится дороже, чем в странах, не обремененных такой системой. Она не может выдерживать конкуренции на иностранных рынках, сбыт прекращается, спрос не восстанавливается, и страну постигают тяжкие бедствия.
Г-н Рикардо посвящает особую главу налогам на сельскохозяйственные продукты. Он, в общем, весьма склонен одобрять их по тем именно причинам, по которым другие экономисты их отвергают. Он убежден, что эти налоги вызывают немедленное и соответственное повышение заработной платы, следовательно, не причиняют никаких страданий беднякам. Г-н Рикардо не отступает от тех абстракций, на которых он построил всю свою систему, а их трудно согласовать с фактами, на которые мы старались обратить внимание читателей. Мы в другом месте попытались показать ошибочность его принципов. Здесь мы на минуту остановимся лишь на тех выводах, которые он делает ив своих рассуждений.
«Если цена сырых произведений, – говорит г. Рикардо, – не поднимется настолько, чтобы возместить земледельцу налог, то он, естественно, покинет занятие, в котором его прибыль упала ниже общей нормы прибыли; это вызовет уменьшение предложения, пока неуменьшающийся спрос не произведет такого повышения цены сырья, что производство его станет также прибыльно, как и помещение капитала во всякое другое дело»1.
1 Глава IX, стр. 257.
Вот Как! Земледельцы сделаются адвокатами или врачами, часовыми мастерами или механиками, потому что их заработок недостаточен для жизни? Пахари почти во всякой стране составляют четыре пятых нации, они даже в Англии составляют почти половину; разве они могли бы найти другую подходящую профессию, если бы даже только десятая часть из них – часть, столь мало в массе заметная, что труд ее немедленно был бы восполнен увеличением труда остальных, – если бы эта часть попыталась переменить занятие? Разве пахари, которые привыкли к свежему воздуху, огрубевшие руки которых стали неспособны к какой бы то ни было тонкой работе, здоровье которых требует сильных упражнений, душа которых нуждается в деревенских радостях, – разве они заточат себя в бумагопрядильне? И, наконец, разве оттого, что налог на муку повысит цену хлеба с четырех до шести су за фунт, пахарь покинет свое поле, чтоб заточить себя в городе пока не повысится заработная плата полевых рабочих? Ясно, что все рабочие, как городские, так и земледельческие, одинаково нуждались бы в повышении заработной платы, и так как количество тех и других не изменилось бы, то никто не оставил бы своего занятия. Для того чтобы получился эффект, которого ожидает г. Рикардо, рабочие должны будут отказаться работать, а не переменить профессию.
Будем остерегаться опаской теории о таком равновесии, которое само собой восстанавливается! Будем остерегаться такого взгляда, будто безразлично, на какой чаше весов мы прибавим или убавим гирь, ибо равновесие во всяком случае восстановится! Будем остерегаться мысли, что при обложении предметов первой необходимости бедный авансирует налог, а богатый возмещает ему аванс. Правда, известное равновесие восстанавливается спустя долгое время, но только ценою тяжких страданий. Можно считать несомненным фактом, что капиталы уходят из индустрии только вследствие банкротства владельца, что люди покидают свое занятие только со смертью. Все, кто устраивается и перемещается легче, составляют исключение, а не правило. При малейшем внимании к тому, что происходит ежедневно на наших глазах на фабриках, мы видим, что как ни велик был бы упадок той или иной отрасли промышленности, предприятие никогда не закрывается, пока его собственник не разорится. Ни один рабочий не покидает свою профессию до тех пор, пока мучения голода не заставят его приняться за другую работу чтобы избавиться от гибели, – подобно тому как потерпевший кораблекрушение хватается за обломок, когда видит, что его корабль погружается в воду.
Как бы высоко ни облагались сельскохозяйственные продукты первой необходимости, некое равновесие между заработной платой рабочего и его расходами в конце концов устанавливается; если бы оно никогда не устанавливалось, вся нация погибла бы. Но до наступления равновесия нация, в результате банкротства всех негоциантов в тех отраслях, которые, пришлось бы покинуть, потеряла бы капиталов на сумму бóльшую той, какую мог бы дать фиску налог. Смертность среди рабочих, не находящих заработка, отняла бы у нации больше жизней, чем самая разорительная война. Такими-то ужасными средствами восстанавливается политическое равновесие! И если спуститься с высот абстракций, которыми никогда не следует обволакивать науку, решающую вопросы жизни и благополучия людей, то именно таков процесс восстановления равновесия, описываемый г. Рикардо в следующих словах: «В силу влияния закона населения на размножение человечества заработная плата самого низшего разряда никогда не может долго держаться значительно выше уровня, который диктуется для содержания рабочего как природой, так и обычаем. Этот класс никогда не может выносить сколько-нибудь значительного обложения»1. Это рассуждение приняло бы другой характер, если бы г. Рикардо прибавил: «потому что ужаснейшие эпидемии унесли бы одну часть, а другая чахла бы в госпиталях».
1 [См. русский перевод Рикардо, Начала политической экономии и податного обложения.]
Установление налогов на потребление с их подразделением на таможенные пошлины, габеллу, акциз и внутренние пошлины покрыло Европу многочисленной армией сборщиков и инспекторов, которые, беспрерывно воюя с каждым гражданином по вопросу о его материальных обстоятельствах, способствовали тому, что власть стала ненавистна для населения; они приучили людей обходить закон, искажать истину, не повиноваться и обманывать. Чем обременительнее и разнообразнее налоги, тем больше должна возрастать безнравственность. Они породили самое несправедливое неравенство между плательщиками. Они скомпрометировали свободу стеснительными розысками. Они создали опасность для промышленности, для торговли и для самого существования тех, кто работает и чьими руками должны быть созданы все богатства. И как раз в странах, отличавшихся наибольшим благосостоянием, бремя косвенных налогов грозит полным уничтожением всякого рода промыслов.
Правительства никогда не довольствовались обложением доходов и расходов; они учитывали все моменты гражданской жизни, которые могли дать им повод требовать денег. Они ввели подушную подать, которая падала одинаково на бедного и богатого и заставляла платить того, у кого ничего нет и для кого общество ничего не делает, наравне с тем, у кого слишком много и для кого общество производит большие траты. Они поощряли наиболее опасные игры, лотереи, губительные пороки, чтобы извлечь какой-нибудь доход; они за деньги освобождали от повинностей, продавали монополии, привилегии титулы, судебные должности. Для нашей цели бесполезно следовать по этому печальному лабиринту; выдвинутых нами принципов достаточно для оценки разных видов налогов, как тех, которые основаны на произволе, так и тех, которые регулируются доходами и расходами каждого лица.
Всем налоговым системам присущи многие недостатки; невозможно указать ни одной из них, которая была бы действительно справедлива, действительно основана на принципе пропорциональности и не становилась бы разорительной для страны с момента, когда начинаются попытки извлечь из нее слишком много выгод. Все это должно увеличить в наших глазах значение экономии и убедить нас, что она составляет одно из первейших достоинств, которые нация может требовать от своего правительства. Это достоинство не в пример многим другим не является необходимым следствием свободной конституции. Оно присуще, правда, республикам, но как аристократическим, так и демократическим. Скупость, в которой часто упрекают старость, облагораживается, когда она – в сенатах или собраниях старцев – направляется на сохранение общественного достояния. Конституционные монархии, – а Европа по-видимому обнаруживает в наше время тенденцию именно к этой форме правления – из всех режимов самый не экономный, так как обязанность добывать средства отделена от стремления их расходовать. Исполнительная власть, которая одна ведает внешними отношениями, тем, что называют величием государства, одна ведает его защитой, находит для себя более легким и более верным делать все на широкую ногу. Умножение штатов, окладов, пенсий – все это облегчает правительству ведение дел страны и обеспечивает быстроту действий внутри ее; все это создает креатуры и оправдывает соответственное возрастание окладов, уделов, цивильного листа – для министров, принцев, самого монарха. Вкус к пышности, убеждение, что политика находит опору во внешнем блеске, существует в конституционных монархиях, так же как и в абсолютных, но в первых правительство не останавливается перед невозможностью уравновесить расходы с доходами: добывать деньги не его дело. Правительству достаточно доказать или внушить народным представителям, что деньги необходимы; оно перекладывает на них самую тягостную часть своей задачи, оно снимает с себя ответственность за стеснение, которое народ будет испытывать. Оно ждет спокойно, чтобы его снабдили деньгами, почти так же, как расточительный сын рассчитывает на средства из отцовского имения, не давая себе труда подсчитать его ресурсы и помышляя только о том, как бы разделаться со счетами, по которым он заставляет отца платить.
Не скрывая от себя всех неудобств избранного правительства, очень важно предусмотреть все последствия, дабы они не завели нас слишком далеко. Мы видели, как нация сильная своей стародавней свободой и пользовавшаяся всеми ее преимуществами, в то же время предавалась честолюбивым мечтаниям, подчинялась внушениям гордости, зависти или мести. Под предлогом защиты против отдаленных или воображаемых опасностей она с легким сердцем ввязывалась в разорительные войны; она упорно их продолжала, хотя человечество тщетно взывало к миру. Господствующее положение нации, говорилось при этом, недостаточно еще утвердилось, враг еще недостаточно усмирен, дело, которое нация считала завершенным, разрушено, и необходимо во что бы то ни стало воссоздать его. Между тем наличные средства исчерпаны; тогда смело прибегают к займам; кредит еще не использован, отвлекаемые из промышленности капиталы поступают один за другим в распоряжение правительства, которое их растрачивает и заменяет их ассигновками на будущее. Страсть, ослепившая на несколько месяцев нацию и ее парламент, осуждает потомство на вечные страдания.
Человечество, быть может, не знало более пагубного изобретения, чем государственные займы, ни одно из них не порождало столько иллювий. Страсти, возбуждаемые политикой, так сильны, вопросы, разрешаемые переговорами или оружием, так важны, жертвы так естественны, когда дело идет о будущем нации, ее существовании, чести, что правительства и народы, несомненно, исчерпают все свои ресурсы до последнего раньше, чем уступить. Они заставят биться последнего своего человека, они истратят последний экю, если будут располагать тем или другим. И они будут это делать не только ради спасения народа, они будут это делать при всякой войне, при всяком споре, в которые дадут вовлечь себя. Нет таких столкновений, при которых нация не могла бы смешать вопроса оскорбленного тщеславия; с вопросом чести и не могла бы искренне сказать то, что справедливо только в исключительных случаях: «Для нации лучше перестать существовать, чем потерпеть бесчестие».
Человечеству, которое бывает глубоко потрясено всякий раз, когда та или иная часть его подвергается разгрому, была бы оказана большая услуга, если бы нациям была дана способность к сверхъестественным усилиям и если бы, вместе с тем, эта способность была использована только в случае крайней необходимости. Но каждое из средств защиты превращается, в свою очередь, в средство нападения. Артиллерия, которая была бы счастливым для общества изобретением, если бы употреблялась только для защиты городов, служит для их разрушения. Введение постоянной армии противопоставляет дисциплину дисциплине, таланты талантам, введение рекрутских наборов противопоставляет молодежь одной страны молодежи другой, всеобщее ополчение и ландштурм приводят к тому, что даже женщины и старики оказываются на полях сражения для помощи линейным войскам. Государственные займы дают возможность теперешнему поколению нападать и защищаться за счет труда и перспектив будущих поколений. Силы, становясь от этого все более грозными, сохраняют все же прежние свои пропорции; народ, угрожаемый опасностью, не легче прежнего находит средство спасения; приносится в жертву само человечество, которому угрожает гибель среди этих гигантских битв.
После разрушительных трат, которые стали возможными благодаря займам, остается призрачное богатство, называемое государственным фондом; богатство, фигурирующее в качестве огромного капитала, различные части которого составляют имущество частных богатых людей. Поэтому утвердилось мнение, (или постарались внушить его), что расточение национальных капиталов не является таким большим злом, что это, скорее кругооборот, который возрождает богатство в другой форме, и великие державы извлекают какие-то таинственные выгоды из этого нематериального богатства, переходящего из рук в руки на рынке публичных ценностей.
Не было необходимости в строгой аргументации, чтобы убедить министров в выгодности расточительства, биржевых спекулянтов – в том, что их спекуляции приносят выгоды нации, кредиторов государства – в том, как много они значат для государства, капиталистов, готовых ссужать, – в том, что они оказывают публике услуги, взимая более высокий процент, чем тот, какой дает коммерция. Все, казалось, вполне удовлетворились туманной теорией, которая якобы доказывала все преимущества публичных фондов.
Вместо того чтобы дольше останавливаться на этой хитроумной аргументации, мы попытаемся разъяснить, что государственные бумаги суть не что иное, как воображаемый капитал, представляющий часть годового дохода, предназначенную для покрытия долга. Соответствующий капитал был растрачен, этот капитал определяет номинальные размеры займа, но не его представляют государственные бумаги, потому что его нигде уже не существует. Новые богатства должны быть созданы трудом и искусством. Ежегодная часть этих богатств заранее предназначается для тех, кто ссудил уничтоженные богатства; эта часть отнимается в форме налогов у тех, кто создает эти богатства, и отдается кредиторам государства; на основании обычного в стране отношения между капиталом и процентом создается представление о некоем капитале, эквивалентном тому, какой мог бы приносить годовую ренту, причитающуюся кредиторам.
Если бы каждый мог проследить происхождение поступающих к нему частей государственного дохода, то капиталист, который считает, что все его состояние заключается в государственных процентных бумагах, сказал бы при виде поля, обложенного поземельным налогом, при виде лавочки, дающей косвенные налоги, за счет которых ему выплачиваются проценты: «Вот мое богатство! Вот откуда идет рента, которая, как я полагал, поступает из казначейства». Этот капиталист, действительно, является совладельцем крестьянина, купца, ремесленника, которые привлекаются к обложению для того, чтобы ему выплачивались проценты. Капитал, который как будто находится в бумагах, отдан под залог недвижимости или предприятий этих лиц, и доход, получаемый ими от их труда, носит тот же характер, что доход с имения, которое эксплоатировалось бы ими исполу с кредитором.
Ссужающий купца или землевладельца приобретает право на часть его дохода, который возникает от торговли купца или от земли; но от этого доход названных лиц уменьшается на столько же, на сколько увеличивается доход кредитора. Точно так же, если вы ссужаете правительство, вы приобретаете право на часть дохода купца или землевладельца, которых правительство привлечет к обложению, чтобы выплачивать вам. Но вы обогатитесь лишь на столько, на сколько уменьшится состояние налогоплательщиков.
Некоторые писатели-политики, некоторые правительственные витии полагают – по крайней мере, они высказывались в этом смысле, – что национальные долги представляют обширный, легко используемый капитал, денежную силу, существенную часть оборотного капитала, который является движущей силой промышленности. Они недалеки от утверждения, что огромная коммерция Англии есть результат, есть богатый продукт ее колоссального долга; но ведь это почти то же, как если бы негоциант, желая удовлетворить своих кредиторов, предложил им свой пассив вместо своего актива. Капитал, вложенный в фонды, поскольку он там остается, ни на что не употребляется; для его владельца он только ассигновка, дающая предъявителю право на чужой труд. Когда вложенный в фонды капитал извлекается, чтобы активизировать коммерцию, на его месте оказывается другой капитал; в действительности, стало быть, все остается по-прежнему; в фондах остается то, что уже было в фондах, в индустрии – то, что уже было в индустрии. Меняются только имена владельцев. Прежний рантье, продавший свою ренту, чтобы вложить ее стоимость в мануфактуру, отдает производству не капитал, давший ему ренту, в капитал того, кто ренту купил. Этот капитал был, может быть, использован в банке или земледелии, во всяком случае, это был оборотный капитал, раз он мог передаваться. Капитал меняет свое специальное назначение, но не меняет общего, состоящего в том, чтобы оживлять труд. Прежний капиталист, ставший рантье, покуда он остается рантье, ни для чего не может использовать вложенный в фонды капитал; нельзя ничего сделать из того, что лишено реального существования.
Можно было бы не останавливаться на вопросе, содержащем в себе явное противоречие, ибо как можно смешать долг с богатством? Но авторитетность некоторых известных имен обязывает нас подробнее остановиться на предрассудке, которому способствует неточность языка; вследствие смешения понятий этот предрассудок с трудом поддается анализу и, кроме того, поддерживается множеством частных интересов.
Трудно создать себе большую иллюзию относительно выгод займов, чем это, по нашему мнению, сделал Александр. Гамильтон, первый секретарь казначейства Соединенных штатов, уважаемый и действительно достойный уважения государственный деятель. В своих докладах в палате представителей он приглашает американцев строить новые фабрики и гарантирует им капитал для этих предприятий. И, странное дело; ресурсы, предлагаемые им для этого нового дела, к которому он хочет их привлечь, это их долги, те 70 млн. долл., с которых казначейство платит ежегодно процент. «Существует, – говорит он, – в данное время такого рода капитал в Соединенных штатах, который исключает всякое беспокойство относительно недостатка капиталов, а именно консолидированный долг, и он посвящает десятка два страниц тому, чтобы смешать отрицательную величину с положительной, пассив нации с ее активом1.
1 «Report on the Subject of Manufacture», t. I, р. 201. Wor'ks of Alexander Hamilton, New-York, 1810.
Когда выдающийся государственный деятель впадает в грубую ошибку, это возлагает на нас обязанность отыскать, по крайней мере, основание его иллюзии. Гамильтон видел, что кредиторы государства имеют возможность в любой момент продать свои облигации и употребить вырученное на какое-нибудь новое предприятие. Отсюда он заключил, что государственный долг – это именно тот свободный капитал, который они применяют для получения прибыли. Но это не так: располагать можно только тем капиталом, на который государственный долг покупается. Но это капитал покупателей, которые могли бы и не покупать, а оставить спои капиталы в индустрии, где они были раньше; это капитал, который может перейти к продавцам, чтобы вновь быть использованным в индустрии, но это не капитал долга, и не им он измеряется. Американская нация должна была 70 млн. долл.; цена этих фондов на рынке держалась на 4-5 % ниже номинала. Что это значит? Только то, что из владельцев фондов на 70 млн. долл. обладавшие 2 или 3 млн. были расположены продавать фонды и что нашлись покупатели на такую сумму. Только этими последними 2-3 млн. и можно располагать, но если они будут употреблены на новое предприятие, если их возьмут из биржи, общий кредит которой они поддерживали, то владельцы остальных 67 млн. могут и не найти покупателей, хотя бы не возникало никаких сомнений относительно платежеспособности нации. Ассигновка на доходы остается прежняя, но реальное богатство, могущее быть употреблено на воспроизводство, не представляется более для обмена на это номинальное богатство.
Вопрос о займах осложняется, но не меняется, если в дело вмешиваются иностранцы. Возможно, что из 70 млн., заимствованных американцами, большая часть дана им в ссуду иностранцами. Если после этого американцы выкупили свои фонды, обращавшиеся на иностранных рынках, при помощи капитала, полученного путем сбережений, они, таким образом, покрыли национальный долг; если они позднее продали опять свои облигации иностранцам, они вновь сделали заем. В этом случае покупать значит платить, продавать значит заимствовать, потому что покупать значит ставить на место иностранного кредитора – национального; продавать значит сделать иностранца кредитором вместо соотечественника.
Правда, государственные фонды предоставляют удобное средство заключить от имени государства заем, который труд нее было бы реализовать от имени каждого частного лица в от дельности. Мы не отрицаем этого, но за то этот способ заимствования гораздо дороже. Разъясним это на примере.
Американец, положим, обладает 200 долл. ренты в государственных бумагах своей страны и платит казне 1200 долл. земельного налога. Можно эти две суммы компенсировать одну другой и считать, что он сам себе платит ренту. Его состояние ограничивается, таким образом, его землей; его долг казне и долг казны ему взаимно аннулируются; если бы они одновременно были упразднены, он не стал бы ни богаче, ни беднее. Однако он рассматривает свои 200 долл. дохода от государственных бумаг как капитал в 4 тыс. долл., но он не думает, что 200 долл., которые он ежегодно должен вносить, могут, в свою очередь, оцениваться как отрицательная величина в 4 тыс. долл. и что ее следует вычесть из его собственности. Если у него оказывается неожиданная надобность, он продаст свою ренту в 200 долл. и, так как она котируется на мировом рынке, ее может купить какой-нибудь амстердамский купец. Последний не знает владельца ренты, не интересуется вопросом об его средствах, и тем не менее к ему переходит ипотека, которую наш американец имел на свое собственное имущество. В этом и состоит единственное преимущество государственных фондов, их можно легче продавать, чем частные долги. Если бы налог и заем были аннулированы одновременно, он потерял бы 4 тыс. долл. фиктивного капитала (capital idéal) в фондах и выгадал бы 4 тыс. долл. на стоимости своего имения – фиктивный капитал, соответствующий 200 долл. уплачиваемого им налога. В том случае внезапной нужды, который, по нашему предположению, заставил его продать ренту, он теперь занял бы 4 тыс. долл. под собственные фонды, не становясь от этого ни богаче, ни беднее, чем от продажи ренты.
Но правительство не может без потерь взыскать 200 долл., чтобы столько же уплатить. Для того чтобы взять у плательщика часть его имущества, нужна работа сборщиков, казначея, контролера, нужен также кассир, который выдал бы такую же сумму обратно. Правительство не совершает операций даровыми руками; дело никогда при этом не обходится без того, чтобы не причинить беспокойства, неприятности, убытка соответственно этой двойной работе. Не переоценивая издержек по взысканию и управлению, можно допустить, что правительство берет у нашего плательщика одной рукой 240 долл., чтобы другой дать ему 200 долл. Как рантье, и вследствие этого, если рантье оценивает в 4 тыс. долл. свое имущество в 5 % бумагах, он должен оценивать в 4 800 ипотеку., тяготеющую над его имением и дающую возможность государству покрывать этот самый долг свой. Аннулирование долгового обязательства и налога, которым долг уплачивается, не означает, конечно, потери капитала в 4 тыс. долл., но при этой компенсации правительство в действительности выгадывает капитал в 800 долл., представляемый 40 долл. ренты.
В общем можно считать установленным, что нация, получающая 20 млн. фр. дохода и не имеющая долгов, богаче, чем та, которая, располагая 30 млн. дохода, должна 10 млн., так как расходы по управлению растут вместе с валовым доходом и представляют убыток для всех. То же было бы и в частном хозяйстве, но и в первом и во втором случае очень крупное, хотя и обремененное долгами, имущество создаст иногда обманчивый кредит, которого не может добиться владелец более скромного, хотя бы и совершенно свободного от долгов состояния.
Частные долговые обязательства составляют, как и государственные, часть индивидуального богатства, но отнюдь не национального, так как они нисколько не увеличивают годового дохода нации, а только меняют его распределение. Нация обладает всеми своими материальными богатствами плюс долги одной части своих граждан другим минус долги вторых первым. Две равные величины – положительная и отрицательная – взаимно уничтожаются, остается, значит, только материальное богатство. Если бы все долги – частные и государственные – были аннулированы одновременно, собственность потерпела бы страшнейшее потрясение, одна часть граждан разорилась бы, а другая оказалась бы в выигрыше, но нация не стала бы от этого ни беднее, ни богаче, ее доход был бы тот же; одни выиграли бы то, что другие потеряли. Конечно, государственное банкротство никогда не приводит к подобным последствиям, так как правительство; аннулируя свой долг, оставляет в силе налоги, принадлежавшие по существу кредиторам. Оно им не оказывает доверия и описывает их имущество наряду с другими.
Как ни пагубна практика займов, стоит одному из современных, наиболее могущественных народов втянуться в нее, чтобы повлечь за собой все остальные. Равенство оружия для предстоящих боев уже нарушено; тому или другому народу так же трудно бывает устоять при помощи своего дохода против капиталов других народов, как трудно при помощи холодного оружия устоять против артиллерии. Нет даже возможности выбирать наименее обременительную форму займов. Тот, кому удается заключить заем на самый долгий срок, имеет возможность получить при тех же самых процентах наибольшую сумму денег. Каждый вовлекается, в свою очередь, в эту опасную конкуренцию. Чем больше совершенствуется финансовое искусство, тем больше возрастает бремя, тяготеющее над народами.
Первые займы, заключенные при Карле V и Франциске I, были срочными займами. Тем, кто ссужал ему крупные суммы, король предоставлял в обеспечение определенные источники дохода. В несколько лет этот доход должен был вернуть им и капитал и проценты. Польза от займа была недостаточной, а процент значителен, но вскоре после наступления мира государство покрывало свои обязательства; оно вступало в пользование всеми своими источниками дохода; население получало облегчение, и только то поколение, которое было вовлечено своими страстями в войну, за эту войну и расплачивалось.
Займы в форме пожизненной ренты, представляют усовершенствования в области финансов и прогресс кредитного дела. Держателям займа больше не предоставляются государственные доходы. Легче стало поддерживать порядок и правильность в государственной отчетности; введены были более долгие сроки погашения, которое производилось постепенно, незаметно: каждый кредитор, умирая, освобождал государство от определенной части долга, и, хотя пожизненный процент был много выше вечного, условия займа не были невыгодны для фиска. Основное условие этих займов, что они погашаются со смертью заимодавцев, гарантирует соблюдение совершенно справедливого принципа: уплата долга должна лежать на том поколении, которое его использовало.
Когда с новым усовершенствованием финансов пожизненная рента была превращена в вечную, настоящее поколение встало в некотором смысле в положение банкрота по отношению к потомству: оно получило заем, целиком его истратило, обязав грядущие поколения, которым ничего от него не осталось, покрывать долг.
Для того чтобы оправдать такой образ действий, который, вообще говоря, не блещет добросовестностью, прибегают к софизмам. Утверждали, что правительство не должно поощрять помещения капиталов в пожизненную ренту, так как оно приводит к уничтожению состояний, что это соблазн для отцов семейства, которых заставляют предпочесть собственные их выгоды интересам своих детей, что это равносильно уничтожению национальных капиталов и жертве будущим настоящему. А иные готовы были утверждать, что мы из любви к потомству взваливаем на него огромный долг, вместо того чтобы покрыть его самим.
Обвинение в уничтожении капиталов посредством пожизненного займа падает само собой, когда убеждаешься, что заем не есть капитал. Земля, обремененная пожизненной рентой, становится свободной со смертью кредитора. Вся ее капитальная стоимость сохранилась, но часть этой стоимости была представлена рентой, которая на ней тяготела, и эта часть возвращается к владельцу. Точно так же нация выгадывает в виде капиталов и процентов как раз столько, сколько теряют ее кредиторы, и нисколько не беднеет от уничтожения фиктивного капитала, который представляет ее пожизненный долг.
Вернее то утверждение, что посредством пожизненных займов нация поощряет эгоистические наклонности, так же как и посредством института церковных пожизненных доходов (каноникатов, пребенд) и всех пожизненных должностей и пенсий. Тот, кто пользуется: таким доходом, если он одинок, будет, конечно, интересоваться только доходом; если он семейный, естественные привязанности окажутся сильнее, чем привлекательность дохода, который можно себе обеспечить и помимо государства, и те, кто помещает капитал пожизненно, находят способы воссоздать при помощи сбережений капитал, которого фиск не возвращает.
Когда правительства ввели систему вечных займов вместо пожизненных, они сочли себя совершенно свободными от обязанности покрывать долги, они представляли себе, что они вполне лояльны; если обеспечивают правильную выплату процентов. Между тем новые нужды заставляли увеличивать ежегодно консолидированный долг. Правительства, которые достаточно легко мирятся с тем бременем, которое тяготеет над потомством, начинали думать, об его интересах только тогда, когда замечали, что благодаря этому бремени они сами теряют кредит. Огромный долг, который имел шансы увеличиваться, а отнюдь не уменьшаться, внушал опасения новым заимодавцам, в которых правительство нуждалось; приходилось доказывать им, что правительство предполагает погасить этот долг, приходилось указывать гражданам предел – как далек бы он ни был – жертвам, которые от них требуются. Так была изобретена система амортизации.
Эта система представляет искусную комбинацию сложных процентов на небольшой вначале фонд, возрастающий благодаря собственным сбережениям и предназначенный для погашения всего долга; она почти вернула государству выгоды, которые давало постепенное погашение пожизненной ренты. Эта последняя представляла в некотором роде естественную амортизацию, которая совершалась безостановочно. Но исчезновение каждого пожизненного долга приносило казне немедленное облегчение, между тем как экономия и выкуп, производимый погасительным фондом, отнюдь не уменьшают платежей; от этого лишь увеличиваются амортизационные возможности.
Возможно, что, договорившись надлежащим образом с кредиторами и тратя тот же доход на выплату ренты и амортизацию, можно было бы добыть более крупный капитал, чем при помощи пожизненной ренты, если бы даже погашение в обоих случаях должно было совершиться в одинаковое количество лет. Это обстоятельство, конечно, дает основание предпочесть амортизацию пожизненной ренте. Но какую бы независимость ни предполагали обеспечить амортизационной кассе, все же это государственный орган, которым закон всегда может распоряжаться. Опыт показал, что в моменты бедствия или кризиса так легко заимствовать из погасительного фонда и допустить неправильное пользование его средствами, что ни одно правительство не может рассчитывать, что будет достаточно стойким и никогда не прибегнет к этому приему.
Правительство, заключающее заем, растрачивает полученный таким образом капитал и в то же время объявляет будущие поколения задолженными на вечные времена на ту долю чистого дохода от их труда, которая наиболее доступна обложению. На них взваливается тяжелое бремя, которое будет тяготеть на них из года в год. Могут наступить общественные бедствия, коммерция может принять новое направление, могут нас вытеснить конкуренты, воспроизводство, продукт которого продан заранее, может не осуществиться; тем не менее мы останемся обремененными долгом свыше сил, долгом, который базируется на том, чего не существует, на нашем будущем труде, которого, быть может, мы не будем в состоянии выполнить.
Необходимость платить по этому долгу порождает – одни за другими – стеснительные налоги; все они становятся одинаково пагубными, как только их становится слишком много. Они чрезмерно обременяют индустрию и разрушают воспроизводство, продукт которого продан заранее. Чем больше уже уплачено, тем труднее становится платить. Часть дохода должно было дать земледелие, но налоги задавили его, другую часть порождали мануфактуры, но налоги вынудили закрыть предприятия; третья возникала из торговли, но ее налоги вытеснили из страны. Бедствие возрастает, ресурсы все сокращаются. Наступает момент, когда становится неизбежным ужаснейшее банкротство, когда появляется даже мысль, не лучше ли ускорить его, чтобы попытаться спасти государство. Спасти всех граждан от разорения нет возможности; но, если бы предоставить погибнуть, в первую очередь, праздным людям – кредиторам, то, может быть, спаслись бы должники-трудящиеся, а если предоставить должникам погибнуть от нужды, то с ними погасла бы последняя надежда и кредиторов, которые сами должны были бы вскоре погибнуть.
Будем же избегать национальной вражды, мстительной злобы, которая между народами всегда бессмысленна, так как обиды друг другу наносят правительства, а не народы, будем избегать ненависти, которая находит радость в страданиях наших ближних. Если, действительно, приближается момент, когда великая нация, давшая миру блестящие примеры, просветившая нас своим опытом, должна расплачиваться за расточительность, которую она разрешила своему правительству1 то ее современное тяжелое положение при стольких внешних признаках благосостояния должно служить нам предостережением, говорить об опасности слишком большого подражания ей. Каждый свободный народ должен помнить, что он не имеет подобно абсолютным монархам возможности легко нарушать все свои обязательства, и потому экономия ему почти столь же необходима, как и свобода. Беспричинные войны, гигантские проекты, бессмысленное расточительство вызывают необходимость в непомерных займах; займы эти непременно сопровождаются все возрастающими налогами, и нет такого богатства, как бы велико и прочно оно ни казалось, которое не погибло бы под тяжестью налогов.
1 Несмотря на новые потери, которые терпит теперь Англия, несмотря на то, что иллюзии, которым предавались ее торговцы, теперь все одновременно рассеиваются, ее финансовое положение много лучше, чем было семь лет назад, в момент первого издания этой книги, потому что способное и бережливое министерство добросовестно принялось за устранение прежнего расточительства – оно значительно сократило расходы и упразднило наиболее обременительные для хозяйственных предприятий налоги. Но при всех своих способностях правительство смогло провести все эти реформы только благодаря увеличению национального дохода, явившегося результатом открытия торговли с Южной Америкой. В настоящее время, когда непомерная активность английских мануфактур вызвала загромождение всех рынков, когда коммерция, их обогащавшая, сделалась источником их разорения, нации угрожают новые опасности, а министров одолевают новые затруднения. Быть может, они уже видят путь, которым они минуют подводные камни, но те, кто не посвящен в их тайны. видят только опасности их плавания.
А между тем цивилизованное общество, как и мертвая природа, подчиняется тем общим законам, которые, жертвуя индивидами, поддерживают вселенную и направляют целое к общему предназначению среди бедствий, беспощадно поражающих отдельные части. Что мы собственно все время имели в виду как цель, стоящую перед политической экономией, – это рост богатства, накопление капиталов. Мы показали, что эти капиталы побуждают человека к труду и создают вокруг него изобилие; мы называли все время благоденствием (pгospérité) их рост, бедствием (calamité) их разрушение. Однако можно было уже заметить, что капиталы способны накопляться быстрее, чем растет спрос на изделия, производимые при их помощи, что процент, который они приносят, понижается; таким образом, они увеличивают производство и в то же время уменьшают потребление, и каждое превращение оборотного капитала в основном влечет за собой в будущем производство без соответствующего потребления. И если бы в обществе продолжалась еще некоторое время полоса благоденствия без возможности охвата новых районов, без возникновения нового населения на новой земле, то в силу именно накопления капиталов обнаружилась бы вскоре страшнейшая диспропорция между ее производством и ее потреблением.
Приходится думать, что порядок в человеческих обществах призваны устанавливать страшнейшие бедствия, как буря, гроза и град прочищают воздух, как чума, война и голод поддерживают соответствие между численностью нарождающихся поколений и количеством пищи, которое может им дать земля.
Это разорительное расточительство безрассудных министров, эта всепожирающая роскошь некоторых правительств, эти безмерные военные траты, это разрушение богатств, которое влечет за собой война, – быть может, все это было необходимо для восстановления троякого равновесия между производством и потреблением, между капиталами и спросом на труд, между капиталами же и теми доходами, которые они должны породить. Тщетны тогда усилия распределить убытки пропорционально между всеми членами общества; договариваются о взаимном страховании, но оно ведет лишь к все большему распространению бедствия. Там, где судьба бьет этим страшным бичом, гибнут и люди и богатства; человек, слишком слабый, чтобы уметь учитывать эти ужасные законы, должен склонить голову и подчиниться. Ему не дано управлять этими бичами, которые бьют вслепую, подобно явлениям природы, подобно болезни, старости, смерти, и самою вопиющею несправедливостью было бы орудовать ими при помощи каких-нибудь комбинаций. В годы голода чума была бы выгодна для переживших ее, ограничивая число тех, кто должен был кормиться за счет скудных продовольственных средств; но горе тому, кто в надежде на это принесет чуму своим согражданам! Точно также есть, быть может, такая эпоха в прогрессивном движении наций, когда разрушение существующего богатства необходимо для того, чтобы могла возобновиться творческая деятельность. Но горе тому, кто в этих целях подожжет город своих отцов!
Горе тому, кто поощряет растраты и безрассудную расточительность правительств! Не нам вызывать бедствие, если даже оно может оказаться для нас полезным. Будем стремиться к богатству, здоровью, свободе и счастью наций. Если необходимы для них бедность, болезни, угнетения, несчастья, чтобы разбудить их активность, возродить население, поднять мужество и за калить характер, великие законы природы причинят им достаточно бед и без нашего вмешательства.
Мы определили политическую экономию как изыскание средств, которые обеспечили бы наибольшему числу людей в данном государстве наибольшее, зависящее от правительства, материальное благосостояние: Действительно, законодатель должен всегда иметь в виду одновременно два момента – интенсивный рост благосостояния и распространение его на все классы. Он стремится к богатству, но под условием, чтобы им могло пользоваться население, он стремится к увеличению населения, но под условием, чтобы оно могло пользоваться богатством. К тому и другому он стремится лишь постольку, поскольку это увеличивает сумму счастья подвластных ему людей. Таким образом, политическая экономия становится в общем теорией благосостояния, и все, что не имеет в конечном счете отношения к счастью людей, совершенно не относится к этой науке.
Род человеческий, ведущий начало от одной семьи, размножаясь распространился мало-помалу по всей земле. Понадобилось много времени, чтобы установилось соответствие между его численностью и количеством средств существования, которые могут ему доставить различные части земного шара. Это явление природы повторяется и в новых странах. В колонии, основавшейся в пустынной местности, в государстве, переходящем от варварства к более высокой цивилизации, не сразу оказывается столько жителей, сколько могло бы жить в них в довольстве. Так как земля неоднократно подвергалась опустошению, так как большинство стран одна за другой подвергались разрушению и потом медленно оправлялись, мы не раз наблюдали картину роста населения в той или иной из них; мы привыкли видеть в этом росте признак благоденствия и хорошего управления. Наши законы и наши установления поощряют поэтому рост населения, хотя это далеко не одно и тоже – ускорять ли рост самого благоденствия или же только рост его симптомов.
Природа щедро позаботилась о размножении видов; хотя размножение людей принадлежит к числу наиболее медленных, но оно при благоприятных условиях может происходить с такой быстротой, примеров которой не дает история, ибо ни одна нация ни в какую эпоху не знала совокупности этих благоприятных обстоятельств. Если бы все люди находили большой интерес в том, чтобы обзаводиться семьей, если бы все располагали средствами для этого, если бы все вступали в брак в таком раннем возрасте, как это позволяет природа, если бы они продолжали производить детей до старости, семья быстро превратилась бы в нацию, а нация наполнила бы мир; род людской несомненно увеличился бы в течение одного поколения в четыре раза, а может быть и в десять раз.
Но между этой способностью-к размножению, рассматриваемой отвлеченно, и действительностью существует и должна существовать огромная разница. Не все люди желают обзаводиться семьей, не все имеют возможность содержать ее, не все вступают в брак. Ив вступающих в брак многие упускают большую часть той поры жизни, когда они могли бы иметь детей. У большинства дети перестают являться задолго до старости. В поведении человека никогда не следует смешивать желания с возможностями. Размножение зависит от желания, желание служит ему пределом.
Трактуя об обществе, можно отвлечься от всех других обстоятельств, заставляющих людей обзаводиться или не обзаводиться семьей, и остановиться на двух: супружеские и семейные радости или симпатия служат для человека стимулом для вступления в брак; нужда, боязнь лишений или эгоизм побуждают его остаться одиноким; в нем борются нежные чувства и забота о самом себе. Поэтому-то определяющим обстоятельством в вопросе о браке и безбрачии для каждого являются средства к жизни, что соответствует и интересам общества.
Когда вступаешь в брак и рассчитываешь найти счастье в привязанности жены и детей, хочешь видеть счастливыми эти существа, судьба которых будет от тебя зависеть. Мы уже сказали в другом месте, что богатство – широкое понятие, охватывающее все то материальное благосостояние, Которое один человек может предоставить другому. Об этом благосостоянии каждый создает себе представление по дням довольства, им самим пережитым в жизни. Конечно, для счастья нужно еще многое; условия нравственности, здоровья, настроения, быть может, еще более важны. Но ни одно из этих условий мы не можем так ясно определить, ни об одном: мы не можем с большей; точностью сказать, есть оно или. нет. Бедность, т. е. при всяких обстоятельствах снижение жизненного уровня человека, которому предстоит сделать выбор, есть реальное и хорошо знакомое зло; он не захочет подвергнуть ему любимые существа, если ищет счастья в их симпатии, не захочет он его и для себя, если стремится утвердить свое счастье на эгоизме. Муж берет на себя обязанности доставить средства к жизни жене, детям, и этого достаточно, чтобы ограничить его стремления к семейной жизни. Раньше чем жениться, чем сделаться отцом, каждый высчитывает, какой доход он может предоставить своей семье, что он может оставить ей после смерти. Если кто-нибудь по легкомыслию женится, не думая о своей будущей семье, его легкомыслие находит противовес в боязливой осторожности того, кто не, вступает вовсе в брак из опасения никогда не располагать достаточными для этого средствами. Наблюдая общество в целом, можно утверждать, что холостой человек становится мужем и отцом лишь при уверенности, что его доход будет достаточен при новых обстоятельствах. Таким образом, рост населения регулируется исключительно размерами дохода, и если оно превышает эти размеры, то это всегда происходит оттого, что отцы семейств ошиблись в определении своего дохода, или, вернее, что общество обмануло их ожидания.
Действительно, в каждой стране очень скоро оказывается такое население, какое она может прокормить, не меняя своих общественных установлений; в ней очень скоро оказывается такое количество индивидуумов, которое она может содержать на свой доход при существующих его размерах и распределении. Если бы крупные случайные бедствия – война, чума, голод сильно разредили население, если бы после этого наступил период безопасности и порядка, размеры дохода стали бы превышать размеры населения – оттого ли, что зажиточные люди обогатились бы за счет наследства близких, оттого ли, что бедняки стали бы получать за свой труд тем больше, чем меньше осталось рабочих рук. Восстановительная сила человеческих поколений сразу проявилась бы, и удивления достойно, как мало времени потребовалось бы, чтобы уничтожить самые следы бедствия, которое, казалось, опустошило землю.
В некоторых странах законодательство отдает в распоряжение старшего брата весь доход семьи. Этот старший брат один только и вступает в брак, остальные остаются навсегда в безбрачии. Однако население не уменьшается. Один из четырех сыновей, вступив в брак, оставляет после себя, в свою очередь, еще четырех сыновей; так как их доход не уменьшился, нет причины, почему бы изменилась численность населения. Достаточно одной четверти всех индивидуумов, чтобы численность его восстановилась, лишь бы не было недостатка в средствах существования.
Но если граждане какого-нибудь государства почему-либо рассчитывали для содержания своих семей на несуществующий или исчезнувший доход, если население растет, когда средства к жизни не увеличиваются, – страну постигает жесточайшее бедствие. Земля поглощает тогда тех, кого не может прокормить, и чем больше рождаемость, – тем больше должна косить смерть, чтобы численность населения поддерживалась на одном уровне; и этим смертям, являющимся результатом нищеты и страданий, предшествуют долгие муки не только погибающих, но и тех, кто боролся с ними за существование.
Национальный доход может быть неизменным, может увеличиваться или уменьшаться. Не только можно ожидать, что движение населения будет естественно повторять те же изменения, как оно и происходит там, где этому не мешают неправильности общественной организации, но для благополучия населения очень существенно, чтобы это соответствие действительно существовало. Если вследствие каких-либо недостатков социального строя некоторые категории граждан лишены возможности точно знать свой доход, необходимо, по крайней мере, чтобы законодатель внимательно следил за изменениями в движении национального дохода, для того чтобы не поощрять роста населения тогда, когда оно должно было бы оставаться неизменным или сокращаться; в противном случае на государство может обрушиться бедствие, которого ему следует больше всего опасаться. Такие примеры бывали нередко. Военное поражение или чума – меньшее зло для населения, чем потеря доходов бедных классов. Те, кто, чахнет и погибает от нищеты, завидуют тем, кого сразил меч.
Когда мы говорим, что доход является естественным и необходимым пределом численности населения; не следует забывать, что доходом мы назвали ту часть богатства, которая воспроизводится в течение года сверх сделанных каждым затрат и может быть также потреблена, в течение года, причем потребляющий ее не становится от этого беднее. Для одних доход – продукты земли за вычетом платы за землю и всех издержек по обработке; для других – продукт оборотного капитала за вычетом самого оборотного капитала и компенсации за содействие, оказанное постоянным капиталом; доход третьих заключается именно в этой компенсации за пользование постоянным, капиталом; источник дохода четвертых, наконец, заключается в их способности к труду, когда на нее есть спрос.
Сущность дохода и отличие его от других частей богатства в том, что даже когда он целиком потреблен, в богатстве не остается никакой бреши. Если землевладелец ограничивается рентой от своих земель, если капиталист и купец ограничиваются процентом и прибылью, а поденщик – заработной платой, нация не беднеет от того, что эти лица потребляют свой доход полностью. Но если землевладелец портит свою землю, если опустошает свои леса, а не ведет правильных лесорубок, если он разбазаривает скот и не заменяет его другим, если он разоряет свои виноградники и не удобряет полей, – он потребляет как доход часть своего капитала. Если расходы купца превышают его прибыль, если уменьшаются вложенные в деле капиталы или увеличиваются долги без увеличения барышей, – он также потребляет свой капитал. И тот и другой вредят не только себе, вместе с ними и из-за них беднеет страна. Поденщик, более близкий к состоянию бедности, даже когда он пользуется своим доходом сполна, может также содействовать обеднению нации, если он плохо употребит доход, если он его тратит таким образом, что не сохраняет здоровья и трудоспособности. Воспроизводительной силой у него является сама жизнь; если он подтачивает, губит ее, он разрушает национальный капитал, необходимый для того, чтобы сделать доходным оборотный капитал, которым оплачивается использование этой жизни. Если же, с другой стороны, он предлагает в обмен па оборотный капитал не одну жизнь, а несколько, если он работает не один, а вместе с несколькими детьми, чтобы заработать то, что предназначалось для него одного, воспроизводительная сила, при сущая его жизни, источник его дохода, понижается в цене вследствие конкуренции, хотя труд он выполняет тот же. Для того чтобы поступал доход, недостаточно, чтобы поденщик хотел работать; необходимо, чтобы на его труд существовал спрос.
Мы видим, что каким бы образом ни возникало несоответствие между доходом и численностью населения, налицо всегда уменьшение капитала или спроса на труд, всегда страдает и лишается своего дохода рабочий класс. Если землевладелец проедает свое имение, если он портит свою землю, – уменьшается его доход, который должен обмениваться на труд или на продукты труда; если он делает заем, он получает этим путем оборотный капитал, который он разрушает и который не послужит больше для повышения труда; если он продает часть своего имения, то он это делает для того, чтобы проесть капитал, полученный за часть его прав на владение. Тогда меньше остается капитала для обмена на труд, и в следующем году от этого пострадает рабочий. Если, наоборот, землевладелец, потеряв свой доход вследствие несчастного, случая, начинает экономить и живет на то, что ему оставил град или мороз, капитал не уменьшится, но только начнет медленнее оборачиваться, потому что потребление богача не так скоро будет его возмещать; спрос на труд ослабеет, и рабочий пострадает уже в текущем году.
Точно так же, если купец или капиталист проедает свой капитал, а между тем этот капитал должен оплачивать весь предлагаемый труд, в результате те, кто предлагает труд, начнут бедствовать в следующем году. Если, наоборот, потерпев убытки, они в текущем году потратят на себя меньше, чем в предыдущем, то они как потребители замедлят оборот и спрос на труд, и предлагающие свой труд пострадают уже в текущем году.
Если капиталисты и земледельцы потребляют в течение года только свой доход, не трогая капитала, так что его стоимость и быстрота оборота останутся прежние, но увеличивается количество предлагающих свой труд, – рабочие опять-таки пострадают, так как они отдадут весь свой труд в обмен на тот самый капитал, который предназначался только на оплату меньшего, количества.
Мы видим из сказанного, что бедные, подобно богатым, имеют свой годовой доход, с которым им больше, чем какому-нибудь другому классу общества, важно соразмерять свою численность, но знать размеры этого дохода они отнюдь не могут, и каждый из высших классов общества может его изменить или уничтожить без всякого предупреждения. Великий порок современной социальной организации – тот, что бедный не может никогда знать, на какой спрос труда он может рассчитывать, что его способность к труду никогда не является для него определенным и верным источником дохода.
В этом отношении рост богатства, объединяя рабочих в крупных предприятиях под управлением крупных капиталистов, особенно неблагоприятен для бедняков; последние лишены теперь всякой возможности учитывать спрос рынка, на который работают, так как совершенно отрезаны от потребителей, нуждающихся в продуктах их труда. Покуда ремесленники, рассеянные по мелким мастерским, рассчитывали на сбыт продув тов своего труда в ближайшем городе, они знали своих покупателей, они почти одновременно с ними узнавали, что доход покупателей уменьшился и, следовательно, спрос на их труд уменьшился также. Наступали тогда тяжелые времена. Рабочий, занятый неполную неделю, терпел лишения, опасался вступать в брак или увеличивать семью. Но с тех пор как крупный капитал объединил в обширных мастерских не ремесленников, а мануфактурных рабочих, эти последние не имеют возможности знать потребителей, которые живут, быть может, на расстоянии сотен лье от них; они не знают об их затруднениях или уменьшении с их стороны спроса, пока хозяин внезапно не рассчитает их, может быть, тотчас же после того, как тот и и иной рабочий женился или увеличил свою семью.
Деревенский сапожник, который в то же время и купец, и фабрикант, и работник, не сделает ни одной пары сапог, не получив заказа, и если он замечает, что заказчики не могут давать работы более чем одному башмачнику, он не станет готовить к этому же ремеслу трех или четырех из своих сыновей; он заранее знает, что тогда для них не будет места в жизни. Но если в столице устраивается сапожная мануфактура и если она в течение нескольких последующих лет будет требовать по шести пар сапог в неделю от двадцати сапожников, последние будут считать свое положение хотя, конечно, худшим, чем положение хозяина мастерской, но, по крайней мере, обеспеченным и дающим определенный доход, и в этой уверенности они вступят в брак. Если потом обнаружится, что предприниматель ошибся в расчете, если он обанкротится и прекратит производство, эти сапожники и их семьи падут жертвами чужой ошибки.
Владелец или арендатор небольшого поместья, как бы ограничены ни были его сведения, очень хорошо знает, какое количество хлеба, вина, овощей он может продать на рынке. Если вблизи нет населения, каналов, больших дорог, он не станет расширять запашки, иначе ему некуда будет девать хлеб, разве лишь увеличится его семья. С другой стороны, если он располагает лишь ограниченным участком, который не может дать работу всем его детям, он не стремится иметь много детей и женить их всех. Но если крупный фермер или землевладелец предпринимает дорогостоящую и очень трудоемкую культуру, если в течение нескольких лет подряд он занимает десятка два рабочих на культуре хмеля, на виноградниках, на выпалывании сорняков и требует еще дополнительных рук, эти рабочие, конечно, менее счастливые, чем мелкий земледелец, будут все же считать, что располагают обеспеченным доходом, что этот доход существует для них и будет существовать для их детей, по мере того как они станут трудоспособными; в этой уверенности они и женятся. Если окажется, что землевладелец ошибся в расчетах, если он найдет для себя более выгодным отказаться от затрат, довольствоваться эксплоатацией пастбищ и продуктами, которые земля дает почти что без труда, эти рабочие со своими семьями погибнут от ошибки, не ими совершенной.
Таким образом, чем более бедняк лишен всякой собственности, тем более подвергается он опасности ошибиться насчет своего дохода и содействовать созданию такого населения которое; не будучи в соответствии со спросом на труд, не найдет средств к жизни. Это наблюдение так старо, что оно вошло в лексикон в виде особого слова, перешедшего из латинского языка в языки современные. Римляне называли пролетариями тех, кто совершенно лишен был собственности и кто будто бы больше всех других склонен был производить детей: Ad pгolem generandam1.
1 [Для рождения детей.]
Удивительным, быть может, покажется, что хотя доход служит пределом численности населения, но наименьший доход, наоборот, благоприятствует его непомерному росту. Но не следует забывать, что бедность и богатство – понятия относительные для каждой категории людей. Потребности каждого определяются привычками и обязанностями, которые общество накладывает на людей его ранга. Спуститься ниже своего ранга, не иметь возможности выполнить связанных с ним обязанностей – вот что каждый человек называет страданиями бедности. Человек вступающий в брак, должен обеспечить благополучие нескольких лиц теми средствами, которые раньше предназначались для него одного, и потому себя самого он ставит в более стесненное положение. Но он не лишается прежнего своего ранга – общество считается с переменой и не накладывает на него прежних обязательств. Но как только его доход становится недостаточным для того, чтобы он мог со своей женой и детьми сохранить привычный для него уровень жизни, он начинает испытывать всю тяжесть нужды, хотя человек, находящийся от рождения на том уровне, до которого ему предстоит спуститься, считал бы такие условия довольством. В самом деле, мы никогда не видим, чтобы крупный землевладелец делал из своих сыновей фермеров, чтобы фермеры делали своих сыновей поденщиками, мы не видим, чтобы негоциант готовил сына в мелкие лавочники, а эти последние – своих детей в ремесленники, а ремесленники – в поденщики. Каждый раз, когда сыну предстоит выбор – безбрачие или профессия, несомненно низшая, чем отцовская, – то можно быть уверенным, что он откажется от брака. Революции часто расшатывают национальное достояние и приводят к тому, что семья, которая была богатой с точки зрения своего общественного положения, становится бедной для этого положения, и все-таки добровольный переход какой-нибудь семьи в низшее состояние наблюдается очень редко, наоборот, все высшие классы общества обнаружили бы тенденцию к вымиранию, если бы не пополнялись выходцами из низших классов.
Но раз уже допущено, чтобы существовал класс, который привык ничего не иметь, в представлении которого самое существование есть уже богатство, а бедностью является только голодная смерть, раз уже допущено, что средства к жизни этому классу отмерены с такой точностью, что урезать уже ничего невозможно, – живущие в этих условиях желают своим близким только того, чего желают себе. Если они живут изо дня в день, они будут удовлетворены и тем, что дети их будут жить изо дня в день; если они никогда не пытались изучать рынок, предъявляющий спрос на их труд, они не станут этого делать и для своих детей. Жалкий рабочий мануфактуры, зарабатывающий восемь су в день и часто голодающий, не откажется от брака. Его приучили представлять себе будущее не дальше субботы, когда бывает недельная получка; в нем притупили таким образом нравственные качества и чувство симпатии; ему слишком часто причиняли страдания в настоящем, чтобы он мог бояться страдания своей семьи в будущем. Положим, что его жена тоже зарабатывает восемь су, а дети, покуда они малы, дают ему право получать некоторую помощь из благотворительных источников или, как в Англии, от прихода, за счет налога в пользу бедных. К шести семи годам дети начинают кое-что зарабатывать; в результате они не только не уменьшают его дохода, но как будто даже увеличивают его, и его семья будет становиться тем многочисленнее, чем более она в тягость обществу; и нация будет страдать (gémira) под гнетом населения, не приведенного в соответстщхе (diвpгoportionnée) с средствами его содержания.
Английский мыслитель г. Мальтус, соединяющий силу и обширность ума с добросовестным изучением фактов, воодушевленный в своих исследованиях горячей любовью к ближнему, первый обратил внимание публики на бедствия чрезмерно возросшего населения, которому приходится бороться с тяжелой нуждой. Он показал, что у всех наций-варварских и цивилизованных, древних и новых – всюду с плодовитостью людей борются всевозможные страдания и смерть, разрежая ряды общества, когда его численность слишком быстро возрастает. Он опубликовал в 1798 г. свой труд о народонаселении, обративший внимание государственных людей на опасности, которые тщетно указывались до него Платоном и Аристотелем, Монтескье, Франклином, сэром Джемсом Стюартом, Артуром Юнгом, Тоунсендом. Он показал, что гражданские и религиозные установления способствовали во многих странах усилению бедствий, и без того невыносимых, и дал, таким образом, новое направление важной отрасли политической экономии. Пять последовательных изданий его труда, который он всякий раз дополнял, изменял и исправлял, далеко распространили его влияние и придали законченность его системе. Но даже в самом совершенном своем виде система эта не кажется нам правильной. Г-н Мальтус остановился на одном положении, которое казалось ему очевидным; но которое в самом деле вульгарно. Без анализа он положил его в основу своих рассуждений и в результате впал в такие ошибки, которые нам представляются опасными, и при всем нашем уважении к нему мы считаем: необходимым их опровергнуть.
Г-н Мальтус выдвинул принцип, что численность населения каждой страны ограничивается количеством средств существования, какое страна может произвести. Это положение верно только в отношении земного шара в целом или страны, не имеющей никакой возможности получить из других стран никакой части необходимого ей продовольствия; во всех прочих странах в это положение вносит изменения внешняя торговля. Больше того, – и это гораздо важнее – данное положение правильно, только будучи взято абстрактно; а к политической экономии оно неприложимо. Никогда население не достигало численности, соответствующей возможному пределу количества средств существования, и никогда, вероятно, не достигнет. Не все нуждающиеся в продовольствии имеют возможность и право получать его от земли, а те, кому закон предоставил монополию на землю, не заинтересованы в том, чтобы получать все средства продовольствия какие земля может им дать. Во всех странах землевладельцы противились и должны были противиться системам земледелия, которые приводили к умножению средств существования, а не их доходов. Задолго до того как население перестало бы расти из-за того, что земля не может давать большее количество средств существования, его рост останавливается по другой причине: оно не может купить эти припасы или трудиться над тем, чтобы произвести их.
Население, говорит г. Мальтус, может каждые двадцать пять лет удваиваться в числе, может, таким образом, размножаться в геометрической прогрессии; а все то, что труд, затраченный на улучшение уже возделанного участка, может добавить к его продуктам, есть беспрерывно уменьшающаяся величина. Если допустить, что в первые двадцать пять лет количество продуктов земледелия удвоится, то в следующие двадцать пять едва удастся получить добавочную треть, затем четверть, затем одну пятую. Таким образом, средства существования возрастают только в арифметической прогрессии: в течение двух столетий рост населения выразится числами 1, 2, 4, 8, 16, 32, 64, 128, а рост средств существования-числами 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8.
Это рассуждение, лежащее в основе системы г. Мальтуса (к нему он беспрестанно обращается на протяжении всей своей книги), кажется нам сплошной софистикой. Он противопоставляет возможный рост народонаселения абстрактно, без отношения к обстоятельствам, действительному возрастанию продуктов земледелия и животноводства в ограниченном пространстве и при все ухудшающихся условиях. Сравнение следует произвести не так.
Абстрактно говоря, размножение в растительном мире совершается в геометрической прогрессии бесконечно более быстро, чем в животном, а здесь опять-таки бесконечно быстрее, чем в человеческом обществе. Хлебное зерно дает в первый год двадцать зерен, которые, в следующий год дают четыреста, в третий – восемь тысяч, в четвертый сто шестьдесят тысяч. Но для того чтобы размножение совершалось именно так, нужно, чтобы для зерна не было недостатка в питании, т. е. в земле. Совершенно также обстоит дело и с людьми.
Размножение животных, которые питаются этими растениями, происходит гораздо медленнее; количество овец удваивается в четыре года и учетверяется в восемь лет; удваиваясь каждые четыре года, количество выразится числами 8, 16, 32, и на двадцать четвертом году, когда, по г. Мальтусу, человечество не совсем еще удвоится в числе, количество овец увеличится в отношении шестидесяти четырех к одному.
Но такая способность к размножению у растений, животных и людей – только возможность. Реально же и активной силе размножения пределы ставит воля человека, а в нашей социальной организации – воля не всякого человека, а землевладельца. Покуда остается свободная земля, землевладелец волен предоставить свободу процессу размножения растений или задержать его; покуда не все растения потреблены животными, землевладелец волен предоставить свободу силе размножения последних или ограничить ее; он задержит и тот и другой процесс, если люди, предъявляющие спрос на плоды земли, не предложат ему взамен их доходы.
Когда изучаешь историю рода человеческого во все времена и во всех странах, постоянно наблюдаешь, что рост количества продовольствия, а вместе с тем и рост человеческого общества задерживался только волей человека, или, если угодно, являющимся выражением этой воли, законодательством, которому он подчиняется... Нередко можно встретить несчастных рабочих, не находящих работы или получающих недостаточную плату. Они чахнут, голодают, погибают, но никогда ни в какой стране не было примера, чтобы все население вынуждено было ограничиваться скудным рационом подобно жителям осажденного города или экипажу корабля, потерпевшего крушение. Никогда не было примера, чтобы недостаток припасов для обильного прокормления существующего поколения вызывался не плохим урожаем, а невозможностью увеличить производство; не наблюдалось это и тогда, когда это поколение быстро уменьшалось из-за нужды и недостаточного заработка трудящихся классов. Его рост никогда еще не останавливался из-за невозможности извлечь из земли количество новых продуктов, вполне соответствующее его нуждам. Оно никогда не бывало в таком положении, чтобы не иметь возможности увеличивать количество продуктов земли в геометрической прогрессии. Для последних, как и для рода человеческого, это такая возможность, которая никогда не реализуется.
Голод как результат неблагоприятных метеорологических условий не является тем препятствием для роста населения, о котором говорит г. Мальтус. Он имеет в виду невозможность производить, а не потерю продуктов, которые должны были появиться. Гибель урожая из-за засухи или дождей не доказывает, что в следующем году невозможно будет произвести хлеба в пропорции, значительно превышающей количество рождений.
И все же бедным классам не хватает продовольственных припасов или средств купить их, и от этого задерживается то быстрое размножение, которое г. Мальтус рассматривает как закон человеческого рода. Но у богатого класса нет недостатка в пище, как нет его и у знати, которая титулами и прерогативами настолько выделяется в обществе своих сограждан, что есть всегда возможность следить за размножением этой, в особенном положении находящейся, корпорации.
Знать всегда обладает достаточным количеством средств существования. Она, стало быть, должна была бы размножаться так что потомки ее оказались бы в крайней бедности. А происходит совершенно обратное. Во всем мире старинные фамилии вымирали через известное число поколений, и состав знати беспрестанно пополнялся новопожалованными дворянами. Каждый отец семейства избегает такого размножения рода, которое могло бы привести к умалению блеска его имени. Если некоторые фамилии и делятся на несколько линий, то число вымирающих фамилий гораздо больше, и потомки знатных лиц, живших при Генрихе IV, малочисленнее своих предков. Этот общеизвестный факт должен успокоить тех, кого тревожит обеднение знати, состояния которой не защищены системой субституций1.
1 [Substitutions. Имеется в виду так называемый substitution fidei commissaire – право завещателя указать в завещании не только прямого наследника и его заместителей, но и весь дальнейший ряд его преемников. Этим правом пользовались крупные земельные собственники, чтобы предотвратить дробление имений. Это право отменено было во Франции в 1792 г., но в эпоху реставрации опять в основном восстановлено. Вновь отменено оно было в 1849 г. См. гл. XII книги 3.]
Происхождение рода Монморанси относят, по меньшей мере, к эпохе Гуго Капета, и нет сомнения, что все, имевшие право носить это имя, бережно это право охраняли. Монморанси никогда не испытывали недостатка в хлебе; их размножение, согласно системе г. Мальтуса, не должно было никогда задерживаться из-за недостатка питания; число их должно было бы удваиваться каждые двадцать пять лет. Предположить, что первый в роде жил в тысячном году; надо считать, что потомки его должны были к 1600 г. составить 16 777 216 человек, но в это время вся Франция не насчитывала столько жителей. Если бы, размножение этого рода продолжалось таким же образом и дальше, все население земного шара состояло бы теперь из Монморанси, так как число их к 1800 г. составляло бы 2 147 475 648. Это вычисление похоже на шутку. Оно только позволяет нам ясно представить себе, с одной стороны, возможное размножение одной семьи, если принять в соображение только одни лишь виртуальные возможности человеческого рода, а с другой стороны, силу препятствий которые ставит этому размножению человеческая воля; препятствия эти совершенно не связаны с наличным количеством предметов потребления, ибо прежде всего задерживается размножение в среде высших слоев общества, которые больше всего защищены от нужды.
В совершенно диком состоянии человек питается продуктами охоты и рыбной ловли. Рыба и дичь размножаются, как и люди, в геометрической прогрессии; как и у людей, это увеличение останавливается у них, как только их количество достигло определенного уровня. Охотник, ведущий с ними войну, не зависит почти вовсе от социального законодательства, он по собственной воле избегает в этих условиях увеличения семьи, которое было бы ему в тягость. Доход охотников неверен, им часто приходится голодать, но отнюдь не оттого, что они непомерно размножаются. Число этих дикарей, наоборот, останется неизменным, пока они не придут в соприкосновение с более цивилизованным народом; тогда численность их начинает быстро убывать.
Прогресс цивилизации приводит к замене охотничьего быта пастушеским, и естественные продукты земли благодаря, лучшему использованию могут прокормить гораздо большее количество и людей и животных. Степи, едва прокармливающие пять сотен ирокезских охотников, могли бы дать пищу пяти тысячам татарских пастухов вместе с их стадами. Животные всегда размножаются быстрее, чем люди. В то время как рост человек заканчивается к двадцати годам, бык растет только пять лет, овца – два года, свинья – один. Количество быков может удвоиться в шесть лет, овец – в четыре, количество свиней удесятеряется в два года. Когда пастуху удается завладеть участком земли, которым раньше пользовались для охоты, умножение его стад намного опережает умножение его семьи.
Татарское племя, действительно, очень быстро разрастается вскоре после того, как оно сформировалось; но никогда стада татар не истребят всей травы степей Татарии. Семья, изолированная в этих степях, изнывала бы в уединении и терпела бы притеснения, если бы приходила в соприкосновение с соседним населением. Она заинтересована в том, чтобы сделаться достаточно многочисленной и суметь постоять за себя, и она этого скоро достигает. Когда она достигает нужного предела, размножение само собой останавливается. Родовая гордость, которую мы находим у всех пастушеских народов, в Аравии, Татарии, Кабуле и Горной Шотландии, не позволяет делить семьи и наследства. Младшие сыновья могли бы найти свежие пастбища, если бы отделились от патриарха – главы рода, но они предпочитают не отделяться и не вступать в брак. Предрассудки, обычаи приводят к запоздалым и не плодовитым бракам. Воинственный пыл пастушеских народов тоже содействует разрежению населения. Пастушеская жизнь привлекательна, и потому среди афганцев, половина которых занимается хлебопашеством, а другая скотоводством, земледельцы часто становятся скотоводами, но никогда пастух не делается пахарем. И все же пастушеские племена никогда не увеличивают своих стад до того, чтобы истощить пастбища.
Тем не менее переход от пастушеского быта к земледельческому, или, вернее, процветание земледельческого населения в местности, откуда удалилось пастушеское, представляет собой прогресс цивилизации. С этого момента люди перестают рассчитывать на естественные продукты растительного царства, они их выращивают и размножают своим трудом. Считается, что тридцать семейств могут прокормиться продуктами земледелия и животноводства на участке, который как пастбище мог едва прокормить одну семью. Таким образом, переходя от пастушеского быта к земледельческому, нация как бы приобретает площадь, в тридцать раз превышающую ту, которую она занимала. Если же она не вся будет обработана, если даже в наиболее цивилизованных странах остаются обширные невозделанные пространства, предназначенные исключительно для пастбищ, это значит, что воля человека и его законодательство препятствуют извлечению из земли всех средств существования, какие она может дать.
Размножение растений происходит в гораздо более быстрой геометрической прогрессии, чем размножение животных. Хлеб при обычной обработке дает урожай сам-пять, картофель – сам-десять. Для того чтобы получить одно и то же количество продовольствия, нужно под картофель в десять раз меньше земли, чем под хлеб, однако даже в наиболее заселенных странах не станут отводить под картофель все хлебные нивы, под хлеб – все пастбища, под пастбища – все леса, все степи, в которых охотятся. В каждой стране остаются запасные земельные фонды, которые дают возможность нации, если на то будет ее воля, увеличивать из года в год в огромной степени производство жизненных припасов, увеличивать в геометрической прогрессии, обгоняя намного рост населения.
Если будет на то ее воля, сказали мы. Ибо воля земледельческих народов была такова, чтобы предоставить землевладельцам право производить или не производить, согласно их интересам, продукты питания в том количестве, какое земля может дать. И землевладельцы нигде никогда не допускали, чтобы производилось такое количество, раз те, кто предъявляет спрос, не могут его оплатить из своего дохода. Пусть двадцать тысяч человек в Риме страдают и ищут работы, а под Римом лежит четыреста тысяч моргов необработанной земли, которую эти голодные могли бы превратить в пашни! Рабочий, который своим трудом может произвести только свое пропитание, или ничего не даст землевладельцу, или даст так мало, что последний больше сумеет извлечь из земли без всякого приложения труда. Потому именно труд и не прилагается, средства существования не производятся и население не возрастает, что воля нации, выраженная в законах о собственности, препятствует этому возрастанию.
Есть такие страны – мы видели это в главах о земельном богатстве, – где система эксплоатации столь стеснительна, где гарантии, даваемые фамильному тщеславию, столь противоречат общественным интересам, что образ действия землевладельцев, препятствующих улучшению культуры земли, неправилен, бесчеловечен и противоречит той самой цели, во имя которой установлен был институт собственности. Но в общем, говоря о пороках социальной организации с точки зрения роста населения, мы имели в виду, скорее, пороки поощряющие, чем препятствующие росту. Землевладельцы иногда отказываются от производительного труда на своей земле в тех случаях, когда они должны были бы допускать его, но, конечно, в известных пределах их отказ правилен. Очень несчастлива была бы та нация, которая извлекла бы из земли все средства пропитания, какие только можно извлечь, и вследствие этого получила бы самые плохие виды питания; несчастлива была бы нация, которая подвергла бы обработке все свои резервные фонды и осталась бы без средств на случай неожиданной надобности. Землевладельцы стоят на страже общества против той конкуренции, которую люди составляли бы друг другу, если бы все, будучи низведены до положения рабочих остановившейся мануфактуры, поставили свою жизнь на карту, если бы они стали соглашаться на самую тяжелую работу и самые скудные средства существования, при каких только может сохраниться жизнь. Это очень хорошо, что землевладельцы делают такую безумную конкуренцию всего населения невозможной. Величайшим, быть может, пороком наших установлений является то, что она является необходимостью для некоторых, что рост населения поощряется вопреки интересам общества и что некоторые классы вводятся в заблуждение относительно доходов и средств существования, на которые они могут рассчитывать.
Пока значительная часть земли в стране остается невозделанной; пока земли, которые могли бы щедро вознаградить труды земледельца, покрываются дикорастущей флорой; пока даже возделанные земли эксплоатируются неполно, почва не дренирована, болота не высушены, холмы не защищены от обвалов, поля – от стихийных бедствий; пока все это вызывается исключительно недостатком рук, – желательно – в интересах земледельцев и нации, живущей их трудами, чтобы земледельческий класс возрастал и был в состоянии выполнить дело, которое его ждет и которое еще может быть щедро вознаграждено.
Пока потребитель чувствует недостаток в продуктах промышленности или может их приобрести только ценой лишений, совершенно не соответствующих стоимости этих продуктов, пока он вынужден сам себя обслуживать грубыми изделиями домашней промышленности за невозможностью покупать подходящую мебель, вещи, одежду; пока его удовольствиям мешает неудобство домашней утвари, которой он вынужден довольствоваться, – желательно, чтобы возрастало промышленное население. Ввиду нужды, которую общество испытывает в его работе можно быть уверенным, что промышленное население будет жить в довольстве и способствовать тому, чтобы другие классы лучше пользовались благами жизни.
Пока рабочие руки так нужны для земледелия и мануфактур или для обслуживающей их торговли, что для охранительных профессий (pгofessions gardiennes) не менее полезных обществу, не хватает людей, – желательно, чтобы население продолжало расти, дабы лучше был огражден внутренний порядок, безопасность личности и собственности, лучше охранялось здоровье, лучше была духовная пища, лучше поставлено просвещение и чтобы общество располагало достаточными силами для внешней защиты, в том числе и для набора в армию и флот, которые быстро поглощают большое количество населения.
Население это появится на свет, как только в нем окажется нужда, но это еще не значит, что ему обеспечено соответствующее место. Иногда и много имеется невозделанной плодородной земли, но, как бы многочисленно ни было окрестное население, оно не может надеяться когда бы то ни было использовать ее. Земля эта стала собственностью немногих фамилий, неделимой и неотчуждаемой; она переходит по праву первородства. К одному владельцу, ее нельзя отдавать в наследственную аренду, нельзя обременять ипотеками. Владелец не обладает необходимыми капиталами, чтобы эксллоатировать ее, и не может дать никаких гарантий капиталистам, чтобы побудить их вложить свои капиталы в его землю. Таким образом, праздное население Рима тщетно ищет работы, а пустынная Римская Кампания тщетно ищет работников. Плоха социальная организация. Пока она не будет изменена, рабочий будет гибнуть от нужды у края поля, которое возвращается в дикое состояние, не будучи оплодотворено трудом. Население, таким образом, будет убывать, а не возрастать.
Так же обстоит дело в мануфактурах. Сколько бы спроса на предметы роскоши ни предъявляли богатые собственники – польские, венгерские, русские, – сколько бы вызываемая плохим состоянием дорог дороговизна дальнего транспорта ни давала перевеса отечественной промышленности, угнетенное рабское положение низшего класса убивает в нем всякую предприимчивость. Кроме того, разорительные монополии, нелепые привилегии, обескураживающие притеснения, невежество, варварство, отсутствие гарантий делают прогресс мануфактур невозможным; капитал, необходимый для их оживления, не может накопиться. В этом случае возрастание населения не усилит индустрию; ели бы даже рождаемость увеличилась за несколько лет вдвое, вчетверо, ни одного рабочего не прибавилось бы, увеличилась бы только смертность. Плоха социальная организация, и пока она не будет изменена, население не в состоянии будет расти.
Охранительные кадры кормятся за счет других классов и из них рекрутируются. Для того чтобы общество имело достаточно защитников, недостаточно, чтобы рождалось много детей. Если их отцы не располагают известным достатком, они не смогут вырастить их до совершеннолетия, государь не сможет их взять в солдаты. Военная и морская служба уменьшает население, тогда как при хорошей социальной организации на это идет только излишек населения.
Численность населения в конечном счете всегда определяется спросом на труд. Как только оказывается спрос па труд, как только предлагается достаточная заработная плата – народятся и рабочие, чтобы ее получать. Население благодаря своей способности к экспансии всегда заполнит пустое место. Появится и продовольствие для рабочего; при нужде оно будет ввезено. Тот же спрос, который вызовет к жизни людей, благоприятен будет и для сельского хозяйства, доставляющего им пропитание. Если прекратится спрос на труд, рабочий погибнет, но после борьбы, от которой пострадает не он один. Все его собратья и все его конкуренты также пострадают вместе с ним. Прекратится производство средств существования, которые поддерживали его жизнь, которых он теперь не может оплачивать, на которые не предъявляет спроса. Итак, благополучие нации зависит от спроса на труд, но спроса регулярного и постоянного; перемежающийся же спрос, создав рабочих, обрекает их потом на страдание и смерть. Лучше было бы им совсем не родиться.
Мы видели, что спрос на труд, обусловливающий производство, должен соразмериться с доходом, которым определяется потребление; что – доход происходит от национального богатства, а это богатство создается, увеличивается благодаря труду. Таким образом, в политической экономии все связано, все заключено в круг, так как следствие становится, в свою очередь, причиной. Но при этом все прогрессирует, если только каждое движение соразмерно с другими; но все останавливается, все идет назад, если нарушается правильность одного из движений, которые должны взаимно согласовываться. При естественном ходе вещей рост богатства дает рост доходов; рост доходов вызывает увеличение потребления, затем увеличение количества труда для воспроизводства и вместе с ним рост населения; наконец, этот новый труд может, в свою очередь увеличить богатство. Но если несвоевременные мероприятия ускоряют одну или другую из этих операций без связи со всеми другими, разрушается вся система, и на бедняков обрушивается столько страданий, сколько им думали обеспечить благополучия.
Цель общества не достигнута, пока страна, которую оно занимает, имеет возможность прокормить новое население, предоставить ему довольство и изобилие, а между тем возможность эта не осуществлена. Распространить счастье на земле такова была цель провидения. Цель эта запечатлена на всех его творениях; долг человека и человеческих обществ согласовать свои действия с этой целью.
Правительство, которое притесняет своих подданных, презирает правосудие и порядок, ставит препоны земледелию и индустрии и всем этим обрекает плодородные земли на запустение, грешит не только против своих собственных подданных; его тирания является преступлением против человечества, так как все человечество от нее страдает. Тирания компрометирует свои права на страну, которую занимает, и, нарушая благоденствие всех других народов, она дает им право контролировать ее. Европейцы имеют право требовать отчета у берберских правителей не только потому, что те снаряжают пиратов против них, а потому еще, что они обрекли на опустошение страну, торговля с которой необходима Европе; потому что они подавили там свободу, безопасность, земледелие, коммерцию, население. В этой прекрасной местности, так счастливо расположенной, Европа могла бы найти обширнейшие источники пропитания в обмен на все свои продукты; могла бы найти в богатствах африканцев (если бы они только стали тем, чем были при Адриане) обширный рынок для продуктов, которые в изобилии производятся мануфактурами. Притеснение алжирского бея и марокканского императора чувствуются не только в Африке; рикошетом они дают себя чувствовать во всех наших мастерских.
В настоящее время охотно выдвигают принцип, от которого на практике, правда, весьма уклоняются. Философы, друзья свободы, полагают, что ни одна нация не имеет никакого права вмешиваться во внутреннее управление другой; и как ужасен ни был бы правительственный гнет в какой-нибудь стране, другие нации могут интересоваться только теми актами этого правительства, которые направлены против других стран. Взаимная потребность людей друг в друге, добро и зло, которые они могут друг другу делать, разрывая свои сношения, говорят против данного принципа, более выгодного для тиранов, чем для свободных наций. Именно потому, что народ страдает от голода в нашей стране, мы имеем право знать о злоупотреблениях дарами природы со стороны соседнего народа. Ложно понятое уважение к собственности приводит к признанию ее суверенности. Но институт собственности сам по себе является результатом общественных соглашений; государственная власть приняла его под свою защиту, потому что в обществе, подчиненном законам и регулирующему действию правительства, можно положиться на то, что интерес каждого обеспечит выгоду всех, и потому, что отклонения частного интереса ограничиваются в случае надобности государственной властью. А между тем в великом человеческом коллективе, состоящем из независимых наций, нет законов и общего правительства, которые обуздывали бы страсти каждого властелина. Интересы этих властелинов не совпадают с интересами их подданных; они противоречат друг другу каждый раз, когда дело идет о сохранении тирании, и, если даже считать неограниченным право собственности берберов на Берберию, его нельзя смешивать с мнимым правом тех, кто их поработил.
И в то время как более трех четвертей обитаемой земли из-за пороков их правительств лишены того населения, которое они должны были бы прокормить, многие страны Европы не раз подвергались бедствию противоположного характера: они не могут содержать избыточное по отношению к спросу на труд население, и оно, раньше чем погибнуть с голоду, приобщает к своим страданиям весь класс людей, живущих трудом своих рук. Повсюду, где такое бедствие имело место, повсюду, где тщетно предлагают свой труд те, у кого нет иного источника существования кроме труда и кто погибает от нужды посреди изобилия жизненных припасов, которых они не могут купить, – повсюду диспропорция эта создана нашими законами, нашими установлениями. Неблагоразумное рвение наших правительств нарушило равновесие, установленное природой. Наставления религий, законодательство, социальная организация – все имеет тенденцию способствовать появлению населения, не соответствующего по своей численности потребностям общества; в то же время законодатели, ставя себе целью возрастание богатства, а не благополучия человека, стремятся экономить на труде в производстве требуемых изделий. Даже в момент, когда потребление было столь ограничено, что все рынки оказались переполнены, государства с прежним усердием стремились увеличить рождаемость и уменьшить во всех отраслях количество необходимых рабочих рук. Тогда-то и было нарушено соответствие между различными сторонами общественного развития, и страдание стало всеобщим.
Религия почти всегда оказывала мощное содействие нарушению равновесия между численностью населения и спросом на труд, который должен обеспечить ему существование. Религия, которую нам изображают как божественное установление, всегда предполагается совершенной и не подлежащей изменениям. Ее служители всем своим влиянием противодействуют всякому изменению, вызываемому обстоятельствами. Когда же, гражданские и политические законы становились частью религии, эта косность религиозных норм при прогрессивном росте общества ставила законы в противоречие с их первоначальной целью. Задача, которую ставил себе законодатель, была забыта, тогда как предписание закона осталось; последнее предназначалось к тому, чтобы создать некое благо, но, пережив эту цель, оно стало пагубным. Религии возникли в начале существования человеческого рода, следовательно, в такое время, когда быстрый рост населения был всюду желателен; принципы их остались те же, когда при неограниченном росте семьи рождаются лишь существа, неизбежно обреченные на физические страдания и моральное вырождение.
Для китайца самое большое несчастье, самое большое унижение – не оставить после себя сыновей, которые могли бы воздать ему погребальные почести. Почти все прочие религии видят в неограниченном росте семьи благословение неба. С другой стороны, религия, борясь с распущенностью право, приписывает брачной жизни совершенную моральность и как бы наперед обеляет посредством брачного благословения все то, что могло бы вызвать порицание по адресу человека, неблагоразумно и неосмотрительно связывающего себя узами отцовства.
Какое бы значение ни имела чистота нравов, обязанности отца по отношению к тем, ному он дал жизнь, гораздо более важны. Дети, рождающиеся лишь для нищеты, рождаются также, только для порока; счастье и добродетель невинных и беззащитных приносятся в жертву страсти сегодняшнего дня. Горячность, с какой казуисты проповедуют брак для исправления проступков и даже для их предупреждения, неблагоразумные советы супругам закрывать глаза на будущее и доверять судьбу своих детей провидению, наконец, невежество в вопросах социального строя заставило их (представителей религии) вычеркнуть целомудрие из числа добродетелей, свойственных браку, и было одной из тех постоянно действующих причин, которые разрушают соответствие, естественно устанавливающееся между населением и его средствами существования.
В зависимости от точки зрения, с какой смотрели на рост населения, то резко нападали на католическую религию за то, что она отклоняет от брака известное число людей, давших религиозные обеты, то горячо хвалили ее предусмотрительность за то, что она своевременно поставила это препятствие ужасающему увеличению рода человеческого. Похвалы были не более обоснованы, чем порицания. Если бы три четверти существующих людей вступили в монашеские ордена, оставшейся четверти было бы вполне довольно, чтобы удержать численность населения на прежнем уровне. Так как для тех, кто из религиозного рвения обрек себя на безбрачие, предназначается некий доход то каждая семья, чтобы воспользоваться этим доходом, производит несколько лишних детей сверх числа, необходимого для поддержания должных размеров населения; точно так же как каждая семья в тех странах, где много людей берут армия и флот, производит несколько лишних детей, чтобы компенсировать потери, связанные с этими опасными занятиями. Эти дети не учитываются с точки зрения сохранения размеров населения; равновесие последнего нарушилось бы, если бы они, в свою, очередь, производили детей, как их братья.
Но гораздо меньшее внимание уделяется значительно более важной части поучений казуистов, той именно, которая регулирует так называемые супружеские обязанности1. Рассматривая брак как институт, предназначенный исключительно для размножения человеческого рода, казуисты считают грехом для супругов то, что в безбрачии почитается добродетелью. Эта мораль внушается каждым духовником каждому отцу и каждой матери семейства. Эта мораль борется непрерывно с универсальным принципом интереса и симпатии, стоящим, как мы говорили, на страже общества и требующим, чтобы существа, которых следует любить и защищать, не обрекались на страдания: нельзя давать жизнь сыновьям, которым невозможно обеспечить ни положения, равного отцовскому, ни средств, существования, могущих охранить их от страданий, ни. независимости, ограждающей от развращенности и пороков. В религиях реформационных с духовниками больше не советуются, но установленные ими моральные принципы поддерживаются с тем большею силой, что эти деликатные вопросы редко затрагиваются из боязни оскорбить скромность или услышать не пристойность. В англиканской церкви особенно сильно влияние старого учения казуистов о супружеских обязанностях, которое находится в пагубном противоречии с естественными чувствами любви и заботливым отношением отцов к детям.
1 Различные писатели-казуисты, даже писавшие на народном языке, как общее правило, составляли эти свои предписания по-латыни. Светский писатель обнаружил бы очень мало уважения к самому себе, если бы последовал за священниками по пути этого рода рассуждений. Считаю достаточным отослать читателей к L'Istгuzione е pгatica рег li confessoгi di М. Alfonso de Liguoгi vescovo di S. Agata de'Goti. Автор, канонизированный два-три года назад, признается Римской курией самым надежным из казуистов. Впрочем, он излагает мнения и всех прочих. См. особенно т. II, гл. XVIII, § II, – de Usu licito Matгimonii; § III, de Usu ргаесерtо Matrimonii.
Если бы опасные предрассудки не были так распространены, если бы мораль, противоречащая нашему истинному долгу в отношении других, особенно в отношении существ, обязанных нам жизнью, не проповедывалась во имя авторитета, наиболее для нас священного, – ни один благоразумный человек не женился бы, не достигнув положения, обеспечивающего ему средства к жизни; ни один отец семейства не имел бы больше детей, чем он может прилично воспитать. Отец семейства с полным правом рассчитывает, что его дети должны будут довольствоваться положением, подобным его собственному. Поэтому, если он не может увеличить свой доход, он должен стремиться, чтобы нарождающееся поколение точно представляло уходящее, чтобы сын и дочь, пришедшие в брачный возраст, заняли бы место его отца и матери, чтобы дети его детей также, в свою очередь, повторили его с женой, чтобы его дочь нашла в другом доме то же положение, которое он даст в своем дочери другого дома, и чтобы дохода, которого хватало отца, хватило бы и детям.
Раз уж такая семья образовалась, справедливость и гуманность требуют, чтобы она подвергла себя таким же ограничениям, каким подвергают себя в безбрачии. Когда убеждаешься, как мало внебрачных детей во всех странах, приходится признать, что это ограничение весьма действительно. В стране, где население не может увеличиться или, по крайней мере, где увеличение его должно быть таким медленным, что оно едва заметно, где нет места для новых предприятий, отец, имеющий восемь детей, должен рассчитывать, либо, что шестеро из его детей умрут в раннем возрасте, либо же, что по его вине не вступят в брак трое его современников и трое его современниц, а в следующем поколении трое его сыновей и трое его дочерей. Во втором расчете не меньше несправедливости, чем в первом жестокости. Если брак священен, если он одно из могучих средств приучить людей к добродетельной жизни, компенсировать вновь нарождающимися надеждами тягости преклонного возраста и сменить деятельную молодость почтенной старостью, то не потому, что он узаконивает чувственные наслаждения, а потому, что он налагает на отца семейства новые обязанности и дает ему взамен приятную награду в виде супружеских и родительских уз.
Религиозная мораль должна учить людей, что брак установлен одинаково для всех граждан, что это цель, к достижению которой все они должны направить свои усилия, но что достигнут они ее лишь постольку, поскольку будут в состоянии выполнить все свои обязанности по отношению к тем существам, которым дадут жизнь. Добившись счастья быть отцами, возобновив семью и обеспечив себе опору и надежду к старости, они, если их состояние не может увеличиться; не менее обязаны жить целомудренно со своими женами, чем холостяки с женщинами, им не принадлежащими.
Личный интерес властно удерживает людей от бесконечного размножения, к которому их побуждает пагубное религиозное заблуждение, и не следует тревожиться, если велениям этого интереса люди следуют не столь решительно. В общем нужно, по крайней мере, три рождения, чтобы два индивидуума дожили до брачного возраста; численность населения не может быть установлена с такой точностью, чтобы нельзя было допустить некоторого ее увеличения или некоторого уменьшения. Правительство должно лишь внушать осторожность гражданам, у которых ее недостаточно, и никогда не обманывать людей надеждой на независимое положение, позволяющее заводить семью, когда это обманчивое учреждение (cet éstablissement illusoire) оставит их на произвол страданий, нищеты и смертности.
Правительства почти всегда рассматривали возрастание населения как средство усиления и обороны нации; перевес рождаемости над смертностью в их глазах всегда является признаком благоденствия. Не слишком беспокоясь о том, чем будут жить новые граждане, которых им так хочется приобрести, не рассуждая, найдется ли для этих граждан какой-нибудь доход, который бы их кормил, какое-нибудь дело, в котором они могли бы быть полезны, правительства всеми доступными мерами поощряли браки и побуждали каждую семью производить на свет возможно больше детей. С этой целью вводились почетные отличия, денежные награды или, по крайней мере, различные льготы для отцов многочисленных семей. Но милости правительства не могут компенсировать тягот; связанных с воспитанием большой семьи, и этот вид поощрения не оказал бы большого влияния, если бы не могущественная поддержка духовенства.
Гораздо более реальное зло представляют препятствия, которые правительство ставит эмиграции. Привязанность людей, особенно бедняков, ко всему привычному, к родной земле очень велика. Они решаются отправиться в неведомую страну не без чувства страха, почти всегда основательного; на это их может подвинуть только нужда, невозможность найти на родине работу, достаточный заработок. Эмигрирующие ремесленники – это люди, которые сами страдают и другим причиняют страдания; они не могли бы оказать своей родине большую услугу, чем покидая ее; все двери должны быть открыты для них, вся необходимая помощь должна быть оказана этим несчастным, которые, будучи, вероятно, жертвами ошибок законодательства, жертвуют собой ради своих братьев, покидая их.
Однако мы видим, как строго почти всегда действует полиция против эмигрантов, видим, что государство постоянно принимает меры к тому, чтобы мешать им переступать границу. Во время неурожая, поразившего Европу в 1816 г., когда ни одна страна не могла прокормить население, усилились меры против вербовщиков, которые увозили эмигрантов в Америку и Россию, а привилегированные газеты тщательно пересчитывали все случаи надувательства со стороны вербовщиков, все страдания тех, кто им доверяется; между тем правительство должно было оказать поддержку этим детям родины, которых оно не может накормить, должно было облегчить им переезд и обеспечить им благосостояние.
Эти ошибки еще не так важны в сравнении с другой ошибкой, более распространенной и более опасной: поощряют труд, на который потребитель не предъявляет спроса; для его выполнения образуют новый класс нищих, которым помогают плодиться, для которых сохраняют некоторое время работу путем запретительных мер и совершенно искусственной системы и которых затем приходится предоставить самим себе в борьбе их с нуждой.
В каждой нации есть класс индивидуумов, вытесненных из других групп общества, существующих только поденной работой у чужих, лишившихся своего поля и своей усадьбы, если они были пахари, своего небольшого капитала, если они заняты были в торговле или мануфактурах. Счастлива нация, в которой этот класс малочислен, но нет ни одной, в которой его бы совсем не было. Пока эти несчастные находятся в тревоге за собственное существование, они мало думают о том, чтобы вступить в браки взять на себя обязанность заботиться о других. Но как только новый спрос на труд поднимает их заработную плату и увеличивает, таким образом, их доход, они спешат удовлетворить одно из первейших требований природы и ищут в браке новый источник радости. Если повышение заработной платы было кратковременным, если, например, привилегии, предоставленные правительством, дали сильный толчок к развитию какой-нибудь мануфактуры, которая после первых опытов оказывается не в состоянии держаться, а между тем рабочие, в течение некоторого времени удвоившие свои заработки, все поженились, чтобы использовать свой достаток, то в результате семья рабочего, выросшая несоразмерно спросу на труд, после падения предприятия окажется в самой ужасной нужде.
Перенаселение создается именно этими колебаниями спроса на труд, этими столь частыми потрясениями в жизни бедных ремесленников (artisans). Появившись на свет, избыточное население не находит места для себя и всегда готово довольствоваться предельно плохими условиями жизни. Нет таких суровых условий, чтобы не нашлось людей, которые бы добровольно им подчинились. В некоторых профессиях приходится жить в грязи, – работать все время в тошнотворной обстановке; с другими связаны тяжелые и неизбежные болезни; третьи притупляют чувства и ожесточают душу так же, как ослабляют тело; во многих применяется только детский труд, и существа, которым фабрика дает возможность жить лишь двенадцать пятнадцать лет, обрекаются на ужаснейшую нищету, когда они вступают в жизнь. Есть, наконец, и такие профессии, которые общественное мнение считает бесчестными и которые заслуживают такого отношения. Тем не менее все ряды переполнены, и люди соглашаются переносить столько тяжелого из-за жалкой платы, которая едва поддерживает жизнь. Общество не оставляет им выбора приходится либо подчиниться своей ужасной доле, либо умереть.
Если правительство неуместными поощрениями иногда обманывает несчастных рабочих относительно дохода, которого они могут ждать от своего занятия, то еще чаще оно их обрекает на самообман. Это происходит тогда, когда правительство способствует возникновению такой социальной организации, которая умножает число неимущих, живущих изо дня в день, не имеющих никакого представления о рынке, на который работают, и предоставленных, следовательно, хозяйскому произволу. Говоря о земельном богатстве, мы указывали, как усугублялось это состояние зависимости по мере того, как уменьшался прямой интерес пахаря к земле, которую он возделывал, видели, что положение крестьянина становилось особенно ненадежным, когда он делался простым батраком, и что именно тогда сельское население начинало расти вне всякого отношения к спросу на труд. Говоря о коммерческом богатстве, мы указывали, что чем тяжелее становилось положение ремесленника, тем более чуждыми для него оказывались вопросы сбыта, тем меньше он имел возможности знать, что он оставит своим детям, и он увеличивал свою семью без всякого отношения к спросу на труд. Мы еще вернемся к последствиям ненадежности положения этого класса, сейчас мы коснулись этого только мимоходом.
Наконец, и общественная благотворительность может рассматриваться как поощрение со стороны общества росту населения, которого оно не может прокормить. Чем правильнее и лучше организована эта благотворительность, тем сильнее этого рода поощрение действует, как, например, в Англии, в ущерб обществу. Несчастные создания, которые как будто рождаются для страдания и с младенчества знают нужду и бедность, больше всего являются объектами жалости и помощи добрых душ. К сожалению, нищие это сразу учитывают; дети становятся орудием их ремесла. Они вовсе не беспокоятся об их воспитании; они живут благодаря детям, и чем больше они обрекают их на страдания, тем больше милостыни получают. Общественные учреждения, если они существуют, действуют в том же направлении, как и жалостливость частных лиц. Помощь домов призрения пропорциональна количеству детей бедных семей, и в Англии или даже в приморских городах Америки, где бедные имеют право на еженедельное пособие от прихода, налог в пользу бедных является своего рода премией за размножение нищих.
Когда социальная организация не отделяла класса трудящегося от класса, владеющего какой-нибудь собственностью, когда широкие массы пользовались плодами не только своего труда, но еще и продуктами какого-нибудь богатства, земельного или коммерческого, одного общественного мнения было достаточно для предотвращения бича (le fléau) нищенства. Для земледельца – продажа наследия его отцов, для ремесленника – растрата его маленького капитала всегда заключают в себе нечто постыдное. Если кто-нибудь из них доходит до нищенства, он, по крайней мере, достаточно страдает от своего унижения и старается выйти из него. Если он становится жертвой несчастного случая, на помощь тотчас же приходит милосердие соседей, не притупленное постоянным повторением такой картины. Но в современном строе Европы, особенно Англии, где так многочисленны поденщики, почти совершенно вытеснившие крестьян и ремесленников, теперь, когда всякая работа – в городе и деревне – производится тем или иным фабричным способом, люди, осужденные не иметь никогда никакой собственности, не могут чувствовать никакого стыда перед обращением к нищенству. Почему бы они стали стыдиться того, что хозяин увольняет их изо дня в день? Он это делает потому, что закрыл свое предприятие вследствие банкротства, или потому, что увеличил производительность труда посредством машины. Общество справедливо, оно не видит позора в бедствии, которое оно само причиняет.
Тогда как общественное мнение не может больше клеймить нищенство, а источники нищеты увеличиваются с каждым днем, благотворительность, хотя и продолжает заботиться о более серьезных бедствиях и о более невинных жертвах, быстро исчерпывает свои средства. Впрочем, эта злосчастная премия за размножение нищих приводит к тому, что помощь становится все более недостаточной. В Англии зло почти достигло предела. В течение года было истрачено больше 8 млн. стерлингов на помощь более чем девятистам тысячам бедных. Существует опасность, что эта сумма и число бедных будут увеличиваться с каждым годом, пока эта система не вызовет катастрофы.
Теперь говорят о том, чтобы упразднить помощь прихода и предоставить нищим обратиться к общественной благотворительности. Как бы активна ни была эта благотворительность, она не готова к тому, чтобы взять на себя бремя, которое хотят на нее взвалить. Перемена причинит ужасные бедствия; число тех, кому угрожает при этом голодная смерть, больше, чем это думают, – если только они согласятся погибнуть, и если огромная масса людей, оставленная обществом на произвол судьбы, не успеет пошатнуть основы государства, которое ничего не предпринимает против их бедствий. Надо выше подняться в поисках лекарства. Нужно устранить не класс бедных, а класс поденщиков; их следует вернуть в класс собственников1.
1 В первом издании этой книги я призывал закон ставить препятствия бракам нищих, которые рассчитывают сделать из своих детей орудие попрошайничества: я предлагал, чтобы закон вообще требовал каких-нибудь гарантий от людей, которые предполагают обзавестись семьей, не имея средств кормить ее и уберечь от страданий. Эти чрезвычайные меры, долженствовавшие задержать бедствие, которое в ту пору, казалось, стало всеобщим и дошло до крайности, были плохо поняты. Я считаю бесполезным развивать мысль, осуществление которой, быть может, теперь и нежелательно.
Англия не будет знать покоя, промышленные классы не будут пользоваться благополучием, не будет в стране реального и длительного движения по пути к благоденствию, пока не найдено будет средство установить общность интересов вместо противоречия их между предпринимателями и теми, кого они нанимают работать, пока сельскохозяйственные рабочие не будут призваны к участию в урожае, а рабочие мануфактур к участию в произведенном ими продукте, пока хозяин, почувствовав себя солидарным со своими рабочими, не убедится, что ничего не выгадывает, уменьшая им плату, и не начнет, наоборот, стараться привлечь их к участию в прибыли, чтобы заручиться их сотрудничеством. Но, хотя нам как будто ясна цель, к которой следует стремиться, мы не берем на себя смелости указать способов ее осуществления.
В других слоях общества страдания указанного рода наблюдаются среди служилого люда. Война приучает отцов считать необходимым иметь одного-двух лишних детей в целях поддержания семьи. Служба у иностранцев, которая в обычае у швейцарцев, привела к тому, что в их стране оказалось избыточное население и в связи с этим необходимость в таком отливе его. Шотландские горцы воспитывались для государственной и частной войны. Рождаемость должна была быть достаточно велика в этих диких горах, чтобы гибель многих в ежедневных боях не прекратила земледелия или скотоводства, которые кормили население. Когда на смену боям наступали более спокойные дни, нации обременяло некоторое время избыточное население, потому что обычаи глубоко укореняются, и нужно, чтобы все пострадали от них, для того чтобы стали думать об их изменении.
Война умножает количество офицерских должностей в армии и флоте; усложнение административного аппарата увеличивает количество служащих всякого рода; религиозное рвение приводит к увеличению числа священников. Все получают содержание, живут в известном достатке. Никто из них не знает и не может учесть фондов, из которых получает средства существования. Они рассчитывают избрать для своих детей ту же профессию, которой они занимаются сами; они воспитывают их и увеличивают семью в соответствии со своим настоящим достатком и спокойно смотрят на будущее. Между тем получаемое ими содержание прекращается вместе с их жизнью, и дети их обречены на нищету, страдания которой увеличиваются тем, что они получили свободное воспитание. Законы и уставы военные и административные, которые препятствуют бракам офицеров, служащих, священников и вообще лиц, живущих на жалованье, как бы суровы они ни казались вначале, находят оправдание в том, что спасают от мук бедности класс, который эти муки переживал бы всего острее.
Не только непомерный рост населения может вызвать национальное бедствие, нарушив равновесие между спросом и предложением труда. Спрос может уменьшиться и при неменяющейся численности населения. Может замедлиться потребление, может быть растрачен доход, уничтожен капитал, и то же самое число рабочих, которое было раньше занято, может не найти достаточного применения сил. Потрясения в развитии капитала отражаются тотчас же на движении населения. Поденщик более настоятельно нуждается в том, чтобы получить хоть самую жалкую плату, чем купец – в том, чтобы использовать свои деньги; первый поэтому соглашается на все более тяжелые условия, по мере того как убывает спрос или капитал, и в конце концов довольствуется столь мизерным заработком, что его едва хватает на поддержание жизни. В жизни этого несчастного класса людей нет больше никаких радостей; голод и страдания заглушают в нем все моральные чувства. Когда приходится ежечасно бороться за жизнь, все страсти сосредоточиваются в эгоизме, каждый забывает о страданиях ближнего из-за собственных, естественные чувства грубеют, постоянный, упорный, однообразный труд притупляет способности. Стыдно за человеческий род, когда видишь, до какого унижения он может дойти, когда видишь, насколько хуже жизни животных те условия, которым он добровольно покоряется! Несмотря на все благодеяния социального порядка, несмотря на выгоды, которые человек извлекает из своего мастерства, является,иногда искушение предать проклятию разделение труда и возникновение мануфактур, когда видишь, до чего они довели существа, созданные подобно нам!
Нищета охотников-дикарей, нередко погибающих с голоду, не может сравниться с нищетой тысяч семейств, которых иной раз мануфактура оставляет без хлеба. У охотника, по крайней мере, остается вся энергия и все душевные силы, которые он упражнял всю жизнь. Когда он погибает за отсутствием дичи, он падает под тяжестью неизбежного явления природы, которому – он всегда знал это – ему приходится покориться, как болезни или старости. А ремесленник, выброшенный из своей мастерской с женой и детьми, до этого уже потерял душевные и физические силы. Кроме того, он по-прежнему видит вокруг себя богатство, он на каждом шагу видит пищу, – в которой он нуждается, и, если богач отказывает ему в труде, который рабочий до последнего момента предлагает, чтобы купить себе хлеба, он обвиняет людей, а не природу.
Если даже никто в действительности и не умирает с голоду, если даже благотворительность быстро оказывает помощь всем неимущим семьям, отчаяние и страдание жестоко сказываются на бедняках. Душевные страдания сказываются на теле, ширятся эпидемии, младенцы умирают в первые месяцы после рождения, и безработица производит больше опустошений, чем саман жестокая война. Кроме того, в населении укореняются пагубные привычки к попрошайничеству или безделью. Коммерция принимает другое направление, моды изменяются, и тогда даже, если смерть уменьшает число рабочих, оставшееся не в состоянии выдерживать конкуренцию с иностранцами.
Причины понижения спроса на труд часто кроются скорее в политике, чем в политической экономии. Едва ли не самая действительная из них – потеря или ограничение свободы. Когда нация начинает терять это ценное благо, каждый гражданин чувствует себя менее гарантированным в отношении своего имущества или плодов своего труда, каждый теряет долю своей энергии и предприимчивости. Добродетели, связанные с трудом, – воздержанность, постоянство, бережливость уступают место порокам – безделью, невоздержанности, беспечности и расточительству. Торговля, промышленность, всякая деятельность вызывают презрение в таком государстве, где народ – ничто, а все отличия, все почести достаются благородной праздности. Фаворитство, интриги, лесть и все придворные махинации, принижающие душу, ведут здесь к богатству быстрее, чем сила характера, смелая предприимчивость и пытливый ум. Интриганы множатся с каждым днем и с презрением смотрят на тех, кто составляет свое состояние только честным путем, по которому продвигаются только благодаря собственным заслугам и собственному труду.
Но одна из причин уменьшения населения все же самым непосредственным образом относится и политической экономии. Прогресс мастерства, индустрии, а следовательно, и прогресс богатства и благосостояния приводит к открытию таких методов производства, которые требуют минимального количества рабочих. В земледелии людей заменяют животные почти на всех работах, в мануфактурах их заменяют машины при всех почти операциях. Поскольку страна находит поблизости достаточно обширный рынок, чтобы все ее продукты имели обеспеченный быстрый и выгодный сбыт, каждое открытие является благодеянием, потому что оно не уменьшает количества рабочих, а увеличивает количество труда и его продуктов. Нация, совершающая впервые какое-либо открытие, в течение долгого времени успевает расширять свой рынок соответственно числу рук, освобождаемых каждым новым изобретением. Она употребляет их тотчас же на увеличение количества продуктов, которые ее изобретение позволяет производить дешевле. Но наступает, наконец, эпоха, когда весь цивилизованный мир образует один рынок и когда нельзя уже будет в какой-либо новой нации приобретать новых покупателей. Спрос на мировом рынке будет тогда величиной неизменной (précise), которую будут оспаривать друг у друга различные промышленные нации. Если одна поставит больше продуктов, то это будет в ущерб другой. Общая продажа не может быть увеличена иначе, как увеличением общего благосостояния или переходом товаров, бывших в исключительном владении богатых, – в потребление бедных.
Изобретение чулочной машины, при помощи которой один человек производит столько работы, сколько производили раньше сто человек, было благодеянием для человечества только потому, что рост цивилизации, населения и богатства увеличил в то же время число потребителей. Европейские обычаи перешли к новым странам, и чулки, которые раньше предназначались только для богатых, вошли в употребление даже в самых бедных классах. Для рабочего, для бедняка чулки – более экономный предмет, чем гетры, от которых он с появлением чулок отказался. На покупку чулок бедняк употребляет часть дохода, которую он раньше употреблял на гетры. Но, если бы новое открытие давало теперь возможность при помощи одной чулочной машины производить столько, сколько десять лет назад производилось ста машинами, это открытие было бы национальным бедствием, так как количество потребителей не может или почти не может увеличиться, и в таком случае уменьшилось бы количество производителей.
Как общее правило, когда спрос на потребление превышает средства производства в руках населения (les moyens de pгoduire de la population), каждое новое открытие в механике и технике является благодеянием для общества, так как дает возможность удовлетворить существующие потребности. Когда же, наоборот производство полностью покрывает нужды потребления, всякое подобное открытие при нашем современном1 строе становится бедствием, потому что, ничего не прибавляя к удовольствиям потребителей, кроме возможности получать их по более дешевой цене, оно у производителей отнимает самую жизнь. Было бы позорно взвешивать на одних весах дешевизну товаров и жизнь. Но больше того, самая дешевизна совершенно иллюзорное благо при тратах, диктуемых суетностью. В этих случаях люди стремятся только выделиться; никто поэтому не чувствует удовольствия оттого, что, получив за ту же цену более красивую и тонкую одежду, он остался на прежней дистанции от людей всех прочих рангов. Надо помнить, что в политической экономии спросом надо считать лишь то, что сопровождается предложением достаточного вознаграждения за спрашиваемую вещь. Однако часто бывает, что в обществе существует значительный спрос на вещь, в которой ощущается потребность, с предложением значительного эквивалента, но это предложение недостаточно, чтобы оплатить весь труд, которого требует вещь. Если этот спрос и предложение обусловливают изобретение, делающее возможным удовлетворение спроса, изобретение это представляет большую выгоду для общества, хотя бы оно было причиной временных страданий для тех, кто раньше работал за большую плату для меньшего числа покупателей.
1 Мы уже указывали на это в другом месте, но считаем нужным повторить. Настоящим бедствием является не совершенствование машин, а несправедливое распределение продуктов. Чем больше работы мы можем выполнить при данной затрате труда, тем больше должна увеличиться либо сумма благ, либо наш отдых. Рабочий, который был бы сам себе хозяином, если бы мог при помощи машины сделать в два часа то, что раньше делал в двенадцать, остановил бы ее после двух часов работы, если бы не имел нvжды, если бы не мог использовать более значительного количества продуктов. Работать не меньше, а больше часов вату же плату, когда машина увеличила производительность его труда, заставляет его наш современный строй, рабское положение рабочего.
Между VIII и Х в. арабские купцы перенесли из Китая на Запад искусство фабриковать бумагу. Если бы те же арабы из той же страны вывезли искусство книгопечатания (а это казалось бы так естественно, что можно удивляться, почему этого не случилось), то перенесение последнего Европу в эпоху, когда здесь не было никакого стремления к научным занятиям, никакого спроса на книги, погрузило бы ее в еще большее, если это возможно, варварство, чем то, в каком она погрязла, так как книгопечатание привело бы к исчезновению всех переписчиков. Эти люди сохраняли в то время в обществе последние остатки любви к литературе. Они жили тем, что переписывали требники и некоторые религиозные книги. Это требовало некоторой учебы, которая прививала им вкус к более серьезному знанию. Переписав много книг религиозного содержания, они стали переписывать некоторых классиков, чтобы удовлетворить спрос чрезвычайно ограниченного тогда в Европе круга людей, которые умели их читать. Типограф с двумя наборщиками и двумя печатниками, гораздо менее грамотными, чем переписчики, могли бы сделать столько же, сколько тысяча переписчиков. Следовательно, одна типография могла бы печатать все книги религиозного содержания и, может быть, еще некоторые коммерческие объявления. Все переписчики погибли бы от голода, и не осталось бы никого, кто мог бы удовлетворить спрос небольшого числа ученых, которым нужны были другие книги и чей ограниченный спрос не мог бы поддержать этот промысел. В Италии и Испании можно было бы указать не одну провинцию, где книгопечатание привело бы именно к таким результатам. В Х в. оно столь же мало могло научить читать, как искусство изготовлять бумагу – писать.
К счастью для литературы, в счастью для нас, а также для средневековых переписчиков, книгопечатание изобретено было в эпоху, когда рвение к знанию всюду очень росло. Все хотели иметь книги, но немногие могли их покупать. Любители литературы готовы были уделить на покупку книг значительные суммы, но этих сумм было недостаточно для оплаты огромного труда переписки. Чудесное изобретение дало возможность тем, кто заменил переписчиков, производить в то же время в двести пятьдесят раз больше работы, чем они; это было в момент, когда на книги стала предъявлять спрос новая публика с новым доходом. Типографов в Европе больше, чем было переписчиков в Х в. Большое число типографов часто рассматривают как доказательство того, что машины увеличивают спрос так же, как и производство. Но не следует смешивать следствие с причиной.
Даже если спрос и не так резко выражен, как спрос на книги в эпоху изобретения книгопечатания, то всякий раз, когда нововведение, сберегая труд, делает доступным для более бедного класса то, что раньше было доступно лишь одним богатым, оно расширяет рынок; выгодное для малоимущих потребителей и для предпринимателей, оно в данном случае не вредно для рабочих. Но если нововведение, даже удешевляя продукт, не содействует увеличению количества потребителей, потому ли, что все потребители уже снабжены, потому ли, что этот продукт никогда не привлечет новых потребителей, как бы ни снизились цены, – то оно приносит выгоды лишь предпринимателям, а не рабочим, создает монополии и составляет несчастье для рода человеческого: оно приносит выгоды одному фабриканту только в ущерб его собратьям или одной нации только в ущерб другим нациям. Само по себе недостойно добиваться национальной выгоды, получаемой за счет нужды и голода иностранных рабочих, но, кроме того, выгода и малонадежна: благодаря росту международных сношений и осведомленности предпринимателей открытие, сделанное в одной стране, начинает применяться в другой раньше, чем первая сумела бы извлечь из него большие выгоды.
На это возражают, что, сэкономив благодаря снижению цен на каком-нибудь продукте, потребитель при неизменном доходе может потратить то, что он сэкономил, на приобретение других вещей и создать спрос на какой-нибудь новый труд. Но между этим новым спросом и количеством упраздненного в связи с ним труда нет никакого соответствия.
С одной стороны, потребитель пользуется несколько более тонкими и изящными изделиями по прежней цене. Ткани, в которые одевается бедный рабочий, несколько лучшего качества и фактически несколько дороже, чем те, которые употреблял его отец, хотя тот тратил на одежду такую же часть своего дохода. Но рабочий даже и не замечает этой разницы: это в некотором смысле общественная обязанность – одеваться, как другие люди одинакового с ним положения. Тот, кто следует здесь только общепринятому, не получает от этого никакого удовольствия. Он не делает никаких сбережений, которые могли бы покрыть другие траты1.
1 Говорят, будто император Александр, увидя в Англии на толпившемся вокруг него простонародье чулки, башмаки и костюм, очень похожий на костюм доброго буржуа, воскликнул с удивлением; «Где же бедняки? Разве в этой стране нет бедных?» Между тем более чем у половины этих людей, которых обычай заставлял довольно много тратить на одежду, собственность состояла только в еженедельной субботней получке, и более десятой части из них получали помощь из прихода. Бедняк был бы более счастлив и независим, если бы ходил босой или в деревянной обуви, но зато обладал бы хатой, клочком поля, огородом и парой норов, подобно большинству крестьян континента.
С другой стороны, цена всякого товара не устанавливается непосредственно, исходя из труда, затрачиваемого на его производство; она устанавливается сложным путем, исходя из этого ежегодного труда, затем, труда первоначального, не возобновляющегося, который потрачен на постройку мануфактуры, на конструирование машин из дорогих, иногда иностранных, материалов и, наконец, из оборотного капитала. Поэтому, когда рассчитывают сто рабочих, чтобы работу выполнял только один рабочий с помощью машины, цена товара отнюдь не понижается в сто раз. Чулочная машина экономит на рабочей силе почти в такой именно пропорции, однако чулки машинного производства стоят едва на 10 % дешевле, чем чулки, связанные на спицах. Несмотря на изобретение больших машин для прядения шелка, бумаги и шерсти, продолжают употреблять самопрялки и даже простые веретена – прямое доказательство, что экономия, которая достигается путем замены живой силы огнем и водою, также не превышает 10 %. То же наблюдается во всех усовершенствованных мануфактурах, – они снижают цену своих продуктов в арифметической пропорции, тогда как живой труд вытесняется в геометрической.
Сравним эту экономию на рабочей силе с экономией на цене путем самого простого вычисления и в наиболее знакомом производстве. Предположим для ясности, что при помощи чулочной машины рабочий производит в сто раз больше, чем раньше. Если это и не так, то сторонники машин хотели бы, чтобы это было так, и наше рассуждение поэтому не будет менее убедительным. Сто тысяч женщин, вязавших на спицах каждая по сотне пар чулок в год, производили в общем десять миллионов пар, которые продавались по 5 фр. паря, значит за 50 млн. фр. Сырье стоило пятую часть этой суммы; оставалось 40 млн. для ста тысяч работниц, т. е. по 400 фр. для каждой.
То же количество изделий производится сейчас при помощи машин тысячью рабочих и стоит на 10 % дешевле: по 4 фр. 50 сант. пара, что составит 45 млн. фр. Потребители выгадывают 5 млн. Если бы они их употребили исключительно на заработную плату, они могли бы доставить средства существования 12 500 рабочим из тех, которые были рассчитаны, и на улице оставалось бы из них только семь восьмых. Но происходит другое. Потребитель, привыкший платить за чулки 5 фр., продолжает платить эту цену, но в соответствии с прогрессом техники носит несколько более тонкие чулки. Это увеличение роскоши в его обиходе дает заработок на чулочных фабриках еще 10 %, т. е. еще одной сотне рабочих; прибавьте еще сто, нанятых ремонтом машин или изготовлением новых, и вы получите тысячу двести рабочих, живущих на сумму, которая раньше доставляла средства к жизни ста тысячам рабочих.
Цена десяти миллионов пар чулок не составляется, как раньше, на четыре пятых из заработной платы; эту величину можно разложить на составные части чисто гадательно, и на этом гипотетическом вычислении мы не настаиваем. 10 млн. уйдет на сырье; 30 млн. – на проценты и прибыль с основного капитала, который употреблен на чулочновязальные станки и строения, в которых они помещаются; 2 млн. уйдет на ремонт и обновление машин; 2 млн. – на прибыль с оборотного капитала, которая всегда значительнее в крупных предприятиях; последний миллион пойдет на уплату рабочим. Таким образом, фабричное производство дает скорее уменьшенный, чем увеличенный доход.
Тот же расчет, применим и к другим усовершенствованным мануфактурам, потому что фабрикант, вводя новую машину и увольняя своих рабочих, интересуется не тем, получил ли он выгоду, соответствующую сокращению количества рук, а только тем, удастся ли ему продавать несколько дешевле, чем его конкурентам. Все английские рабочие оказались бы на мостовой, если бы фабриканты могли заменить их паровыми машинами при 5 % экономии.
Кроме того, усовершенствование машин и экономия на живом труде непосредственно ведут к уменьшению в стране числа потребителей, так как все разоренные рабочие были потребителями. В деревне введение системы крупных ферм повело в Великобритании к исчезновению класса арендаторов-крестьян (fermiers-paysans), которые сами работали и пользовались тем не менее умеренным довольством; население значительно уменьшилось; но его потребление уменьшилось еще больше, чем его число. Поденщики, исполняющие все полезные работы, получая лишь самое необходимое, далеко не дают такого поощрения (encouragement) городской индустрии, какое давали раньше богатые крестьяне.
Аналогичное изменение произошло и в городском населении. Технические открытия дают в конечном результате концентрацию индустрии в руках небольшого числа более богатых торговцев. Они учат, как производить при помощи дорогой машины, т. е. при помощи крупного капитала, то же, что раньше производилось с большей затратой труда. Они дают возможность экономить на административных расходах благодаря крупным размерам производства, разделению труда и совместному пользованию светом, топливом и всеми силами природы со стороны большого числа рабочих. Таким образом, мелкие торговцы, мелкие промышленники исчезают, и сотни их заменяет один крупный предприниматель; может быть, они все вместе не были так богаты, как он. Тем не менее они, вместе взятые, были лучшими потребителями, чем он. Его роскошь дает гораздо меньшее поощрение индустрии, чем умеренное довольство тех ста хозяйств, которые он заменил.
Пока возрастающий спрос содействовал процветанию промышленности, возрастало и количество рабочих, несмотря на увеличение производительности труда; рабочие, потерявшие заработок в деревне, находили его в промышленных городах, где население продолжало расти. Но когда мировой рынок уже достаточно снабжен, когда вновь произошло сокращение числа рабочих, когда были рассчитаны сельские рабочие, рабочие бумагопрядильных и ткацких мануфактур, когда каждый день новая машина замещает многие семейства, в то время как нет нового спроса, который бы дал им занятие и обеспечил им кусок хлеба, – тогда бедствие дошло до крайних пределов. И тогда можно было пожалеть о прогрессе цивилизации, который, содействуя скоплению большего числа людей на одном и том же пространстве, только усиливает их нужду, тогда как в пустынных местах жертвой нужды может стать, по крайней мере, небольшое только число людей.
Пришло наконец время спросить: куда идем? (où l'on veut aller) По последним данным, в Англии земледелием занимается 770 199 семей. Не только относительно площади, но и относительно количества продукта это пропорционально неизмеримо меньше, чем в какой-либо другой части Европы. Следует ли предложить награду тому, кто укажет способ всю эту работу выполнить при помощи 70 тыc. семей, или тому, кто это число доведет до 7 тыс.?
В торговле и мануфактурах занято в Англии 959 632 семьи, и этого числа достаточно, чтобы снабдить промышленными изделиями не только Англию, но и половину Европы и половину цивилизованных обитателей Америки. Англия-большая мануфактура, которая, чтобы поддерживать свое существование, должна продавать товары всему миру. Следует ли предложить награду тому, кто найдет способ выполнить ту же работу при помощи 90 тыс. или даже 9 тыс. семейств? Если бы Англия выполняла все свои полевые и городские работы при помощи паровых машин и если бы она, сохранив теперешнюю продукцию и доход, насчитывала не больше жителей, чем имеется теперь, в Женевской республике, следовало ли бы тогда считать ее более богатой и более процветающей?1
1 Г-н Рикардо отвечает на это утвердительно (гл. XXIV оригинала, стр, 492, гл. XXVI перевода), но, хотя это положение с необходимостью вытекает из его системы, я все же не уверен, что, увидя это следствие воочию, он не уклонился бы от такого вывода. Необходимо привести его, подлинные слова, чтобы читатель был уверен, что мы не приписываем Рикардо взглядов, которых он не мог бы признать своими. Том II: «Весь продукт земли и труда каждой страны делится на три части: из них одна идет на заработную плату, другая – на прибыль, третья – на ренту. Только из двух последних частей можно производить какие-нибудь вычеты на налоги или на сбережения; первая из них при ее умеренных размерах всегда составляет необходимые издержки производства. Для человека, имеющего капитал в 20 тыс. ф. ст., приносящий ему ежегодно 2 тыс. ф. ст, прибыли, совершенно безразлично, доставляет ли его капитал занятие 100 или 1 000 человек, продается ли произведенный товар за 10 тыс. или за 20 тыс. ф. ст., если только прибыль, получаемая им, ни в каком случае не падает ниже 2 тыс. ф. ст. Не таков ли также и реальный интерес целой нации? Если только ее чистый реальный доход, ее рента и прибыль, не изменяются, то не имеет никакого значения, состоит ли эта нация из 10 или 12 млн, людей»*. Как? Богатство – все, а люди – ничто? Как? Богатство имеет значение только как предмет обложения? Поистине, остается только пожелать, чтобы король остался один на острове и, поворачивая постоянно ручку какого-нибудь механизма, достигал выполнения всей; работы Англии автоматами.
Можно сказать. что доктор Кенэ, устанавливая разницу между чистым и валовым продуктом и защищая мнение, что только первый имеет значение, был первым автором столь гибельной для человечества системы. Но он, по крайней мере, никогда не делал таких прискорбных выводов.
А ведь благодаря конкуренции фабрикантов, благодаря конкуренции фермеров такая награда постоянно предлагается тому, кто научит обходиться без людей. Эта награда предлагается также на континенте, ибо государства континента считают нужным следовать Англии в ее мануфактурной карьере. Правительства всей своей властью поддерживают в этом пункте рвение фабрикантов, а экономисты не только не указывают на опасности подобной конкуренции но ставят себе задачу подстрекать к ней нации.
После того как техническое открытие увеличило производительность труда, желательно, конечно, не допускать, чтобы оно было направлено против тех, кому должно было служить. Если оно не вызвано новым спросом на труд, если оно не делает произведенные товары доступными новым потребителям, желательно, чтобы оно, по крайней мере, не вытеснило, не сделало ненужным известное количество рабочих – отечественных или иностранных. Но прямо помешать революции, которую оно влечет за собою, нет никакой возможности; было бы и бесполезно и, вместе с тем, опасно пытаться упразднить самое открытие. Если бы мы не допустили на наших фабриках введения новой машины, наши соседи, не будучи столь же щепетильны, как мы, вступили бы в борьбу с нашими рабочими при помощи своих паровых машин, своих прядильных машин и всех прочих своих новых изобретений. Это – борьба на смерть; в ней приходится защищаться, но начинать ее неблагоразумно.
Нет зрелища более поразительного, более ужасающего, чем то, которое представляет Англия посреди ослепляющего на первый взгляд изобилия. Если судить об Англии не только по колоссальным состояниям пэров королевства, считающих полумиллионную ренту (20 тыс. ф. ст.) посредственным доходом; если знать истинную цену их вызывающей роскоши и тех наслаждений, которые она им доставляет; если видеть их великолепные кареты, многочисленных лакеев, несущихся по улицам с поднятой булавой; если видеть их охоту на лисиц, для которой содержится по двадцати лошадей и сорока собак и которая обходится им более 100 тыс. ливров в год, – если видеть все это, то появляется некоторое чувство возмущения при сравнении этой расточительности с нуждой бедняка. По большим дорогам можно встретить то толпы нищих – безработных рабочих, то толпы оборванных ирландцев, которые предлагают на каждой ферме свои руки – для полевых работ по самой низкой цене. И те и другие просят милостыню только, когда им отказывают в работе. Но все места заполнены. Сельские рабочие, cottager'ы, с горечью смотрят на этих чужестранцев, которые отбивают у них работу, едва достаточную для прожития. В городах, в столицах, в окрестностях Гайд-парка, где с быстротой молнии мчатся великолепные экипажи, группы в 10-20 рабочих, неподвижных, с отчаянием в глазах, изнуренных лихорадкой, ни на один момент не останавливают внимания. Треть предприятий закрыта, другая треть скоро закроется, и все магазины переполнены; со всех сторон предлагаются товары с уступкой, которая не дает возможности покрыть и половины издержек производства. Из Южной Америки получаются известия, что огромные массы товаров, посланных туда, могут продаваться – по цене, едва покрывающей фрахт. При этом всеобщем бедствии, когда рабочие повсюду выкидываются на улицу и когда английская нация отдала их место паровой машине, производящей ту же работу, какую они делали раньше, еще предлагаются награды тому, кто изобретает новые машины, которые сделают рабочих, еще находящих заработок, ненужными. Думается, право, что среди стольких страданий можно было бы воздержаться от поощрений тех, кто в данный момент, по крайней мере, может только увеличить эти страдания. Упразднение привилегий, предоставляемых изобретателям новых технических приемов, не повлияло бы, может быть, сильно на рост как ее довольно удачно назвали власти науки (pouvoiг scientifique), но это освободило бы бедного рабочего от сознания, что в его отчаянном положении правительство в союзе с его врагами.
Мы видели раньше, что результатом привилегий, предоставляемых изобретателям, является монополия на рынке, которой они пользуются против других производителей – своих соотечественников. Из этого следует, что национальные потребители очень мало выгадывают от изобретения, что сам изобретатель выгадывает очень много, что другие производители теряют, а рабочие погибают от нужды. С точки зрения меркантильной политики, которую далеко нельзя считать христианской, это зло компенсируется результатами изобретения на иностранных рынках. Новый производитель выгадывает здесь много, иностранный потребитель немного, но иностранные производители теряют, их рабочие гибнут, и, таким образом, нация избавляется от опаской конкуренции.
Не вдаваясь в рассмотрение этого вопроса с точки зрения моральной, заметим только, что и со стороны денежного расчета дело уже обстоит не так. Наука сделала слишком большие успехи, чтобы изобретение могло оставаться тайной для ученых другой страны; узнав о нем, они тотчас же принимают меры, чтобы раскрыть эту тайну. Иностранцы перенимают наши изобретения раньше; чем наши соотечественники, встречающие помеху в привилегиях изобретателя, имеют возможность воспользоваться ими. Таким образом, зло, причиненное другим, не вознаграждает нас за то зло, которое мы причиняем самим себе. Выходит, будто мы грешим из бескорыстной склонности ко злу.
Если бы, наоборот, все изобретения немедленно делались известны, немедленно становились доступны конкурентам изобретателя, рвение к подобного рода открытиям остыло бы, и в них видели бы не способ отбить покупателей у конкурента, а лишь средство доставить собственным покупателям все изделия, на которые они предъявляют спрос, когда этот спрос возрастает.
Все же ничто не может помешать тому, что всякое открытие в сфере прикладной механики неизбежно в соответствующей степени уменьшает промышленное население. Эта опасность всегда существует, против нее гражданский порядок не располагает никакими предохранительными мерами. Но по крайней мере это дает серьезные основания желать, чтобы промышленное население не было многочисленно и чтобы люди не выращивались с намерением сделать из них мастеровых и лавочников для всей вселенной.
Читатель мог заметить, что принципиальное отличие высказанных нами взглядов от взглядов Адама Смита заключается в следующем. Он отвергал государственное вмешательство во все то, что имеет отношение к росту национального богатства, а мы часто взываем к нему. Он выдвинул принцип, что свободная конкуренция побуждала бы каждого производителя продавать по возможно более низкой цене и вследствие этого давала бы каждому потребителю возможность делать очень большие сбережения при покупках. Он рассматривал богатство абстрактно, вне отношения к людям, которые должны им пользоваться. С точки зрения этой системы он, может быть, и имел основание заключать, что, производя возможно больше изделий и продавал их возможно дешевле, общество первой операцией увеличивает свои доходы, второй – уменьшает свои расходы.
Неограниченная конкуренция должна неминуемо приводить к обоим результатам. Но когда стали рассматривать политическую экономию как науку, занимающуюся и проблемой населения, а не только богатства, когда стали искать не только того, что может дать больше изобилия, но и того, что может благодаря изобилию дать людям наибольшее счастье, – тогда признававшееся ранее желательным стало внушать ужас. Работать возможно больше и продавать возможно дешевле – это значит отказаться от всех преимуществ богатства, к которому стремятся, это значит увеличить страдания и уменьшить наслаждения, это значит превратить граждан в рабов, чтобы тот, кто будет составлять национальный баланс, имел возможность вписать в счет более крупные суммы.
Правительство установлено для того, чтобы силами всех защищать каждого от обид со стороны другого. Оно противопоставляет государственный интерес всем частным интересам. Оно делает это не потому, что высокое положение людей, из которых оно состоит, дает им превосходство и в знании, а потому, что оно призвано использовать знания всех, как и силу всех. Правосудие есть выражение этих знаний. Воля всех тех, кто настолько просвещен чтобы понимать, в чем заключается общее благо, дружно направлена к тому, чтобы чтить права каждого и защищать их при помощи законов и трибуналов. Однако, будучи наибольшим общим благом, правосудие противоречит частным интересам каждого, так как этот частный интерес – всегда учил бы узурпировать блага ближнего. Политическая экономия – другое выражение социальных знаний. Она тоже учит отличать общий интерес, заключающийся в том, чтобы никто не изнемогал от работы, чтобы никто не был лишен вознаграждения, от частного интереса, заключающегося в том, чтобы самому получить всю выгоду от труда, заставляя трудиться возможно более, по самой низкой цене.
Итак, задача правительства как защитника населения заключается в том, чтобы ставить пределы жертвам, которые человек может оказаться вынужденным приносить; помешать тому, чтобы человек, работающий десять часов в день, соглашался работать двенадцать, четырнадцать, шестнадцать, восемнадцать часов; помешать, чтобы он стал довольствоваться вместо питательной – животной и растительной – пищи сухим хлебом, затем картофелем и «экономическими супами»; помешать, наконец, тому, чтобы, отбивая работу у своего соседа, рабочий довел себя до крайней нужды.
Задача эта трудна и сложна; она должна осуществляться при самом глубоком уважении к личной свободе. Но не следует забывать, что из прав, которые составляют эту свободу, многие являются правами дарованными обществом; их не могло бы быть у дикого человека и они должны меняться той самой властью, которая их гарантирует. Мы указывали, говоря о разных видах богатства, какого рода защиту правительство должно оказывать населению против конкуренции. В данной главе мы лишь вкратце вновь перечислим эти функции.
Когда крестьяне являются собственниками и не остается девственной земли, которая могла бы быть возделана тем, кто первый захватил ее, рост земледельческого населения прекращается в момент, когда достигнуто дробление земли, еще достаточное для того, чтобы каждая семья могла работать и жить своим трудом в достатке. После этого в семье, где имеется несколько сыновей, младшие женятся лишь в том случае, если жена приносит в приданое какую-либо собственность. Покидают они отчий дом для того только, чтобы искать поденную работу. Но в крестьянской среде считается, что профессия батрака не дает никакого общественного положения, и работник, не имеющий ничего кроме рабочих рук, едва ли найдет такого неблагоразумного отца, который согласился бы выдать за него свою дочь.
Если земля обрабатывается не ее собственниками, а фермерами, половниками, поденщиками, положение последних не столь надежно и их размножение не всегда пропорционально спросу на их труд. Они много менее сведущи, чем крестьянин собственник, а между тем им приходится делать более сложные расчеты. Так как они в любой день могут быть согнаны с той земли, которую они обрабатывают, они меньше интересуются тем, что она может дать, чем вопросом, смогут ли они найти занятие в другом месте. Они считаются с возможностью, а не с достоверностью. Они полагаются на случай во всем, о чем не могут судить, они полагаются на свое счастье, они женятся гораздо более молодыми, они рождают больше детей именно потому, что менее ясно представляют себе, как они их устроят.
По отношению к земледельческому населению общая задача правительства состоит в том, чтобы обеспечить работникам (а сеuх qui travaillent) часть собственности, или в том, чтобы поддерживать (favoriser) то, что мы назвали патриархальным земледелием предпочтительно перед всяким другим. Очень крупные родовые владения никогда не могут так обрабатываться. Законодательство должно, стало быть, стремиться к дроблению крупных владений в полной уверенности, что чрезмерному дроблению помешают общие интересы и что усилиями наиболее ловких будут непрерывно создаваться кое-где крупные состояния. Но из уважения к свободе законодатель должен употреблять только общие и косвенные меры, и потому задача его сводится к возможному облегчению продажи недвижимости, к поощрению разделов наследств среди членов семьи, и запрещению всяких ограничений, всяких постоянных субституций1, накладывающих узы на земельную собственность. Надо также присвоить землевладению преимущества, которые побуждали бы каждого крестьянина считать вопросом амбиции приобретение небольшого участка.
1 [Substitutions. Имеется в виду так называемый substitution fidei commissaire – право завещателя указать в завещании не только прямого наследника и его заместителей, но и весь дальнейший ряд его преемников. Этим правом пользовались крупные земельные собственники, чтобы предотвратить дробление имений. Это право отменено было во Франции в 1792 г., но в эпоху реставрации опять в основном восстановлено. Вновь отменено оно было в 1849 г. См. гл. XII книги 3.]
Эти косвенные меры, поддерживаемые жизненной силой общества, сами по себе могут иметь огромное влияние в смысле устранения неурядицы, которая до сих пор пользовалась могущественной поддержкой со стороны правительств. Но когда неурядица уже укоренилась; когда земли уже объединены в обширные поместья, как в Римской империи в период упадка, в Папской области и в Англии; когда землевладельцы используют свою монополию против поденщиков и вынуждают их конкурировать друг с другом и соглашаться на самую мизерную плату; когда они, кроме того, пользуются преимуществами крупного капитала, крупной организации работ, экономной организацией управления, чтобы сделать невозможным положение мелких землевладельцев и фермеров, законодательство должно придти на помощь последним более прямым путем. Должно оно это сделать в интересах рабочего класса, в интересах всей нации и самих крупных землевладельцев, которые сами разорятся после того, как разорят дотла угнетаемое ими население.
Статут Елизаветы, который не был соблюден, запрещает строить в Англии сельскую хижину (cottage) иначе, как на условии наделить ее землей в размере четырех акров1. Если бы этот закон был исполнен, ни один брак не мог бы быть заключен между поденщиками без того, чтобы они не получили свою cottage, и ни один cottager не был бы доведен до последней степени нищеты. Это уже было бы шагом вперед (c est quelque chose), но этого еще недостаточно; в климате Англии крестьянское население жило бы в нужде с четырьмя акрами на семью2.
1 См. у Мальтуса, Principes de Population, liv. IV, chap. XI: et cinquième édition, liv. IV, chap. XIII, р. 295.
2 Теперь коттеры в Англии имеют, больше частью, лишь полтора два акра земли, за которые они платят довольно высокую аренду. В Шотландии, где земля хуже и климат менее благоприятен, надел едва ли многим больше; в Ирландии же он еще меньше. Это дробление земли не является следствием раздела наследств, это исключительно дело рук сеньоров. В частности в Ирландии это вызывается желанием сеньоров иметь большое число бедных «свободных держателей» (фригольдеров), которые голосовали бы по их приказам при выборах в графствах. Это обстоятельство является лишним основанием для того, чтобы закон воспрепятствовал появлению нищего населения, создаваемого аристократией в политических целях. Следовало бы обязать законом помещиков, когда они разделяют свое поле между многими cottagers, давать каждому достаточное количество земли, чтобы он мог жить.
В последней главе мы исследуем, не существует ли такого общего принципа, который должен оградить рабочее население, как в деревне, так и в городе, от той ожесточенной конкуренции, на которую вынуждает его современный строй. Но и не отыскав еще такого средства, мы уже видим, что даже в Англии, где неурядица приняла особенно угрожающий характер, трудности в деле улучшения участи несчастных батраков преодолимы. Гораздо труднее найти способы улучшения положения бедных городских рабочих. Их численность и их нужда приводят в ужас, и многие из обрушивающихся на них бед как-будто непоправимы.
Индустриальное население, живущее в городах, еще меньше, чем сельское, имеет возможность представить себе положение будущего поколения. Рабочий знает лишь, что он живет своим трудом; он рассчитывает, что и дети его тоже смогут так жить. Как может он судить о емкости рынка или об общем спросе на труд в стране, когда и его хозяин беспрестанно ошибается? Потому-то этот класс, более зависящий, чем какой-либо, от всякого рода случайностей, меньше всего принимает их в расчет, когда создает семью. Именно рабочие раньше всего женятся, производят больше всего детей и, следовательно, больше теряют их; но они теряют детей после того, как сами пострадали: от конкуренции, лишающей их постепенно всех радостей жизни.
Мы указали уже, какое покровительство находил некогда этот класс в учреждении цехов и корпораций (des jurandes et des maîtrises), благодаря которым рабочий, становясь мастером, приобретал некоторую уверенность, что сможет прокормить семью. Речь идет не о том, чтобы восстановить их странную и притеснительную организацию. Уроки опыта приносили бы мало пользы, если бы мы, сбившись с пути, умели лишь слепо идти по стопам отцов, не ища более прямой дороги. Но законодатель должен поставить себе целью поднять вознаграждение за промышленный труд, вывести промышленников из того неустойчивого (précaire) положения, в котором они живут, и, наконец, облегчить им возможность приобрести то, что они называют положением (un état). Всеобщий опыт учит нас, что при всех условиях большинство людей бедных, как и богатых, женится лишь, достигнув той степени независимости, на которую может естественно рассчитывать. Сын фермера или половника не женится, пока не получит фермы или участка для обработки, сын коттера или земледельческого поденщика – пока не обзаведется хижиной, сын мелкого торговца – пока не откроет лавочки, сын ремесленника – пока не откроет мастерской. Если бы мы могли предоставить мануфактурному рабочему положение, которого он может и должен естественным путем достигнуть благодаря своему труду, он, можно быть уверенным, не женился бы до этого.
Самая роковая перемена в условиях жизни поденщика, произошла ли она в результате упразднения цехов или явилась следствием устройства крупных мануфактур, пользующихся огромными капиталами, помощью всей науки и большим количеством рук, заключается в том, что теперь рабочие родятся и умирают рабочими, тогда как прежде положение рабочего было лишь приготовлением, первой ступенью к более высшему положению. Вот эту-то возможность повышаться (cette faculté pгogressive) и важно восстановить. Нужно сделать так, чтобы хозяева имели интерес переводить своих рабочих в более высшее положение; чтобы человек, нанимающийся в мануфактуру, начинал действительно с работы за простую наемную плату, но чтобы он всегда имел впереди надежду, при добром поведении, получить часть в прибылях предприятия.
Класс мануфактурных рабочих был бы, конечно, гораздо счастливее, если бы они после периода испытания приобретали какие-нибудь права и известную собственность в предприятии, которому отдают свои силы, подобно тому как торговые служащие в конце концов становятся участниками в хозяйском деле; если бы половина прибыли распределялась между ассоциированными рабочими, а другая поступала к капиталисту, и если бы рабочие, добиваясь такого продвижения, не вступали в брак, пока не сделаются участниками предприятия. Но если бы эта утопия и была предметом стремлений законодателя, она едва ли могла бы стать законом.
Итак, нам остается выяснить тот принцип права и справедливости, в силу которого общество должно ограждать рабочих – городских и сельских – от конкуренции, постоянно-стремящейся понизить уровень их жизни ниже самого необходимого. Этот принцип должен соблюдаться во всех отраслях труда, он должен установить точные границы между требованиями рабочих и работодателей. Если нам удастся найти его и со всей ясностью изложить, мы будем считать это заслугой перед человечеством.
Сотрудничество во всяком производстве двух классов с противоречивыми интересами не вытекает из природы человека или из природы труда. Я имею в виду класс обладателей накопленного труда, которые предаются отдыху, и класс тех, кто ничего не имеет кроме жизненной силы и предлагает свой труд. Разделение их, противоположность их интересов есть следствие современной искусственной организации, которую мы дали человеческому обществу. Все, что создано нами, подлежит нашему контролю, и важно, чтобы власть законодателя касалась и злоупотреблений, являющихся результатом его законов.
Сотрудничество капитала и труда вытекает из природы вещей и от нас не зависит; оно не есть соглашение и не о соглашении идет здесь речь. Естественный порядок социального прогресса вовсе не стремился отделить людей от вещей, или богатство от труда; в деревне – собственник мог бы оставаться земледельцем; в городе – капиталист мог бы оставаться ремесленником (artisan); отделение трудящегося класса от праздного класса вовсе не было существенно необходимо для существования общества или для производства; мы ввели его для наибольшей выгоды всех; от нас зависит (il nous appartient) регулировать его, чтобы на самом деле достичь этой выгоды.
В социальной организации, которую мы установили, весь труд выполняется постоянным сотрудничеством двух этих классов – класса, обладающего богатством, и класса, приводящего это богатство в действие. Никакая работа не может быть выполнена без богатства и труда. Рабочий столь же нужен нанимателю, как наниматель рабочему. Они друг другу дают возможность жить, стало быть, существует, по крайней мере должна существовать, известная солидарность между ними.
Земля может быть обработана ее владельцем. Он является тогда одновременно обладателем земли, обладателем капитала, который ее делает доходной, и носителем труда, оплодотворяющего землю. Мы уже достаточно видели примеров такого совмещения. Можно не сомневаться, что земля при этом будет очень хорошо обработана, земледелец будет очень счастлив, а общество очень обильно снабжено продовольствием.
Но, желая пользоваться досугом; который дает богатство, землевладелец предпочитает не обрабатывать землю сам, а отдавать ее в аренду. Фермер, с своей стороны, сделавшись барином, не желает больше выполнять крестьянскую работу и нанимает для этого поденщиков. В добрый час, общество ничего против этого не имеет, оно не вмешивается в деятельность частных лиц, но оно не должно терпеть ущерба от нее. Оно могло разрешить праздным землевладельцам, крупным фермерам создать для собственного пользования, для собственного удобства новый класс нации – класс сельскохозяйственных рабочих; но оно не должно никогда допускать, чтобы этот класс стал бременем для нации.
Если бы каждый землевладелец обрабатывал землю своими руками, если бы он делил землю между детьми в случае, когда собственных сил не хватает, и если бы класс крестьян-собственников возрастал до своих естественных границ, т. е. пока собственных сил хватило бы для эксплоатации земли, – при таких условиях, очевидно, не было бы поденщиков, следовательно, не было бы в деревне ни бедных, ни налогов в пользу бедных, обременяющих сельское хозяйство.
Этот порядок изменился, и землевладельцы стали отдавать свои земли для обработки другому классу людей. Но если бы эти люди – фермеры или половники – сами выполняли всю работу собственными руками на основе вечной аренды, дающей право на участие во владении землей, которую они делали доходной, то и тогда не было бы или почти не было бы бедняков в деревне, не было бы налога в пользу бедных, обременяющего сельское хозяйство.
Крупные собственники, крупные фермеры создали класс поденщиков, без которых они не могут обойтись. Собственность первых не много бы стоила, если бы не было вторых; поденщики не могут быть полезны никакому другому классу общества, кроме землевладельцев и фермеров. Существует, следовательно, некая солидарность между ними, и поденщики должны жить исключительно на то богатство, которое они создают на крупных фермах. Можно предоставить им сговариваться с землевладельцем, как хотят, о заработной плате, но, если эта плата недостаточна, если семья поденщика вынуждена еще искать дополнения к этой плате, крупный собственник или крупный фермер1, в интересах которых существует этот класс, должны выплачивать это дополнение. В варварской, бесчеловечной организации феодальных стран, стран рабства этот основной принцип справедливости всегда признавался. Сеньор никогда не перекладывал на провинцию забот о своих вассалах, крепостных, о своих рабах во время их бедствий, болезни или старости. Он хорошо понимал, что ему одному надлежит заботиться о нуждах тех, кто испытывает их из-за него. Правда, он часто отделывался от выполнения этого долга с той жестокостью и скупостью, которые характерны для такого гнусного общественного порядка, но при системе крупного фермерства подлинный должник взваливает эту священную обязанность на своих соотечественников.
1 Я не отделяю землевладельцев от их фермеров в вопросе о поддержке неимущих поденщиков. Они действуют сообща, Но фермер платит ренту в соответствии с чистым продуктом по вычете всех издержек производства, а налог в пользу бедных, будучи дополнением к заработной плате, должен быть отнесен к издержкам производства.
Можно ли представить себе что-либо более несправедливое, чем заставлять мелкого собственника, мелкого фермера выплачивать под видом налога в пользу бедных дополнение к заработной плате рабочих, обрабатывающих землю богачей? Какую пользу приносят эти поденщики собственнику, фермеру, которые сами ходят за плугом и без посторонней помощи выполняют со своими детьми все полевые работы? Как, с другой стороны, могли бы обойтись без, этих поденщиков те, кто не хочет сам работать? Дополнение к заработной плате, которое выдает приход их поденщикам, так же несправедливо, как если бы этот же приход был обязан снабжать овсом их лошадей.
Крупные землевладельцы, крупные фермеры, может быть, не получают никакой реальной выгоды от того, что поденщики, которые существуют только для них и должны быть оплачиваемы только ими, содержатся частично за счет общины; ведь они сами состоят членами этой общины, а ей приходится поддерживать и других рабочих – ремесленников, которым землевладельцы ничем не обязаны. Действительно, было бы важно прежде всего разграничить оба вида помощи – земледельческим рабочим и бедным ремесленникам. Не одни и те же люди довели их до нужды, не одни и те же люди должны и помогать им в нужде.
В нынешней путанице, когда все бедняки одинаково предоставлены заботам общественной благотворительности (регулируется ли эта благотворительность законами, как в Англии, или она основана на гуманных чувствах отдельных лиц, как в других странах); каждый богач взваливает заботы о бедных на общество, сам же он делает все, чтобы ухудшить их положение. Он не обращает внимания на то, что, как член этого общества он будет потом вынужден придти им на помощь или в форме уплаты налога в пользу бедных или в форме добровольных приношений, – которые он будет делать из человеколюбия. Если бы каждый на себе чувствовал результаты своих действий, он не стал бы сберегать часть заработной платы, которую вскоре же придется ему возвратить.
Между крупным фермером и всеми рабочими, которые необходимы для обработки его поля, существует естественная солидарность. Если бы она была раз признана, если бы фермер знал, что он один обязан будет содержать рабочих во время болезни, нужды или старости, он стремился бы содержать их таким образом, чтобы они наименее обременяли его самого и общество. Он легко убедился бы, что для этого необходимо создать для них постоянный интерес в жизни, внушить им чувство бережливости, сохранить возможно дольше их жизнерадостность, их здоровье, их физические силы и, следовательно, создать для них положение, возможно более приближающееся к положению собственника.
В настоящее время крупный фермер стремится до пределов возможного снизить их заработную плату и получить за эту плату возможно больше труда. Когда этот труд истощает рабочих, и они заболевают, – о них должен заботиться приход; когда происходит перерыв в работе, когда наступает мертвый сезон, о них должен заботиться приход; когда на полях не оказывается работы для женщин, детей, стариков, – о них должен заботиться приход. В результате, конкуренции крупный фермер пользуется в сытое благоприятное для полевых работ время самым напряженным трудом самых сильных людей за самую низкую плату, тогда ка мелкие фермеры и мелкие землевладельцы делят с ним заботы о тех семьях, которые у него не нашли работы. При этих условиях мелкий фермер не может вынести конкуренции крупного, и система крупных ферм должна получить все большее распространение.
Но если бы крупный землевладелец или крупный фермер знал, что он один должен нести заботы в течение круглого года о семье поденщика, в котором нуждается, он не находил бы интереса в том, чтобы доводить заработную плату до самого низкого уровня или требовать от рабочего больше труда, чем позволяют его силы; он не стал бы выбирать наиболее выгодного сезона для производства всех работ сразу, наоборот, он распределял бы их на весь год, чтобы возможно меньше времени пропадало. Он не видел бы выгоды в том, чтобы у него работал только наиболее сильный рабочий, наоборот, он давал бы работу всей семье, соответственно силам каждого. В таких условиях фермеру выгоднее было бы брать постоянных слуг, чем рабочих, нанимать семью на год, чем одних мужчин на неделю. Землевладельцу было бы выгоднее отдавать землю исполу или фермерам-пахарям, чем крупным фермерам. Быть может, еще лучше было бы отчуждение части земли в пользу тех, кто ее сам, будет обрабатывать. Таким образом, следовало бы дать сельскому хозяйству направление, диаметрально противоположное тому, которым оно идет теперь в Англии. Каждый, считаясь только со своими хорошо понятными интересами, переходил бы к тем системам, на которые мы указывали как на наиболее способствующие благополучию всех классов нации.
Мы не претендуем на то, чтобы представить проект закона о бедных для страны, которую мы недостаточно хорошо знаем; к тому же она вовсе не расположена принимать подобного рода советы. Мы лишь указываем, что освобождение от налога в пользу бедных могло быть средством поощрения мелкого земледелия, а увеличение этого налога для крупных землевладельцев, наоборот, компенсировало бы разорительные для государства выгоды, которые те находят в системе крупного фермерства.
Организация помощи бедным, связанным с земледелием, должна быть совершенно отделена от организации помощи бедным, связанным с ремеслами и индустрией. В тех случаях, когда рынок труда неимущих поденщиков совпадает с территорией прихода, регистрация их приходом могла бы быть сохранена. Содержание этих бедняков падало бы исключительно на крупных фермеров, которые нанимают их. Фермеры должны были бы снабжать их всем необходимым, но они были бы совершенно освобождены от взноса в пользу тех бедняков, содержание которых взваливается на общество индустрией. Каждый человек, обрабатывающий сам участок меньше 25 акров, находящийся в его полной собственности, должен быть освобожден от налога в пользу бедных; каждый фермер, обрабатывающий собственными силами, при помощи семьи и слуг, ферму площадью менее 50 акров, также должен быть освобожден от налога. Крупным же землевладельцам новые законы должны всячески облегчить отчуждение земли в пользу поденщиков на началах парцеллярной или на началах вечной аренды или путем продажи с многолетней рассрочкой платежа. Поденщики уже и сейчас отчасти состоят на попечении землевладельцев, но обязанности последних будут еще более непосредственны, если всякий пользующийся трудом поденщиков для обработки поля должен будет сам поддерживать в периоды нужды поденщиков, необходимых ему при этой пагубной системе эксплоатации. С другой стороны, всякий, имеющий собственность в 10 акров земли или держащий на арендном праве 20 акров, должен быть лишен всякого права на помощь со стороны прихода; если бы он разделил этот небольшой участок между своими детьми, эти последние, как ни мала была бы доставшаяся им доля, тоже должны быть лишены этого права.
Подобное предложение возмутит, вероятно, крупных землевладельцев, которые в настоящее время одни пользуются в Англии законодательной властью; но, тем не менее, оно справедливо – фермерам и землевладельцам, которые сами обрабатывают свои маленькие фермы, поденщики не нужны. Крупные землевладельцы одни только имеют надобность в поденщиках; они их создали – пусть они их и содержат. Они скоро убедились бы, что самый экономный способ поддерживать их – ввести их в круг собственников, что система крупного фермерства выгодна только в силу установившегося несправедливого деления на работающих и работодателей; выгодна она еще потому, что реальный заработок работающего выплачивается ему не только работодателем, выдающим ему поденную плату, на и всем обществом, которое вынуждено дополнять эту скудную плату во все моменты, когда поденщик испытывает тяжелую нужду. Мы увидели бы почти тотчас же, что отдача земли на началах мелкой аренды и продажа мелкими участками крупных поместий, – во Франции это теперь встречается очень часто, – сменили бы в Англии непрерывное поглощение мелких ферм крупными.
Может быть, встретятся некоторые затруднения к тому, чтобы вновь приобщить к земельной собственности всех наличных сельских рабочих, особенно в связи с тем, что постоянный приток поденщиков из Ирландии ухудшил их бедственное положение. Англия имеет, к счастью, средство сделать многое для своих сельских бедняков, разделив между ними свои громадные общинные земли (ses immenses communaux). В общем англичане избегают это теперь делать, опасаясь, что это еще больше умножит нуждающееся население. Там существуют только фермы с четырьмястами акров и хижины с одним-двумя акрами земли. Если бы ее общинные земли были разделены па свободные участии (en pгopriétés franches) от 20 до 30 акров, то они увидели бы, как возродится тот независимый и гордый класс поселян, то yeomanry, о полном почти уничтожении которого они жалеют в настоящее время1.
1 Г-н Рикардо исходит во всей своей книге из положения, что невозделанные земли хуже качеством, чем возделанные. Поэтому при современном состоянии общества распахивать их было бы плохой спекуляцией. Я считаю фактом на основании многих наблюдений во всей Европе, что общинные земли обладают такими же качествами, как смежная с ними возделанная земля, и только случайности распределения собственности были причиной того, что возделывался тот, а не другой участок земли. Почти все общинные земли существуют как следствие феодальной системы. Это старинные пастбища ceньopa – vastum domini, но земли, отведенные под пастбища, в общем вовсе не самые худшие из помещичьих земель. Нужны, конечно, затраты, чтобы их можно было обработать после того; как они оставались веками без удобрения, но после этого не будет ни одного участка общинной земли, который был бы хуже всех давно возделываемых участков того же прихода.
Этот же принцип солидарности между работающим и работодателем может быть распространен и на городскую промышленность. В начале общественной жизни каждый человек владеет капиталом, посредством которого он прилагает свои труд, и почти все ремесленники живут доходом, который складывается одинаково из прибыли и заработной платы. Кузнец сам достает железо и уголь, которые употребляет для работы, башмачник кожу, экипажный мастер – дерево. Даже разделение труда не делает необходимым отделение хозяина от рабочего: есть мануфактуры, где каждый за свой счет работает над сырьем, с которым имеет дело. Но в общем если разделение труда не создало непосредственно отделения хозяина от рабочего, то оно, во всяком случае, естественно привело к этому. С тех пор капиталист в каждом производстве не просто сравнивает издержки производства с ценой, которую платит потребитель, чтобы знать, выгодно ли производить требуемую вещь, высчитывает, не может ли он нажить на рабочих производителях ту прибыль. Которой не хочет дать потребитель.
Ставя таким образом производителей в оппозицию друг с другом, их заставили идти путем, диаметрально противоположным интересам общества. С точки зрения общественных интересов, мануфактуры стоит открывать только в том случае, если рабочие могут получать сносное содержание; для хозяина же достаточно, чтобы она приносила прибыль, если бы даже рабочие чахли и погибали от нищеты.
На хлопчатобумажных мануфактурах заработная плат рабочих последовательно снижалась с 20 су в день до 15,12 и, наконец, до 8. Интересы фабрикантов совершенно отличны от интересов рабочих, и они, договариваясь с рабочими, думают только о том, чтобы обеспечить себе их услугу по возможно более дешевой цене в момент, когда они нужны. Когда же наступает мертвый сезон, когда рабочий болеет или когда он становится стар, его увольняют и предоставляют общественной благотворительности – домам призрения, в Англии – приходам – поддерживать его жалкое существование. Фабриканты ведут борьбу со своими рабочими, единодушно соревнуясь в том, кто полнее взвалит на общество указанное выше бремя. Каждая отрасль производства втягивается в эту борьбу, все действуют в интересах своей корпорации против общественных интересов, и все забывают, что им придется участвовать – в форме ли частной благотворительности, взносов в дома призрения, или налога в пользу бедных, – в поддержке несчастных, которых они обездолили.
В этой постоянной борьбе за понижение заработной платы интерес социальный, в котором, однако, каждый участвует, всеми забывается. Но если бы каждая отрасль сама несла свое бремя, каждый фабрикант скоро узнал бы, выгодно ли ему или нет снижать заработную плату; если содержание человека стоит 20 су в день, не будет ли во много раз лучше дать их ему самому в вознаграждение за его труд, чем давать ему 8 су как плату, и 12 су как милостыню.
Следует все же признать, что, хотя принцип тот же, его труднее осуществить в городских предприятиях, чем в сельских, но там это и значительно важнее и настоятельнее. До настоящего времени Англия – единственная страна, где земледельцы нуждаются в помощи общественной благотворительности, между тем нет ни одной страны в Европе (и это, правду сказать, отчасти вина Англии), где бы все мануфактурные рабочие не жили постоянно под угрозой безработицы или снижения заработной платы до невозможности существовать на нее.
Если бы можно было отрасли производства вновь превратить в корпорации, но исключительно в целях благотворительности, и если бы хозяева данной отрасли обязаны были Оказывать помощь всем ее бедным совершенно так же, как ее оказывают в Англии приходы, – бедствиям рабочего класса, очевидно, был бы положен конец; был бы положен также конец разоряющему коммерцию перепроизводству и перенаселению, доводящему бедные классы до отчаяния.
В настоящее время хозяин мануфактуры рассчитывает получить барыш, потому ли, что дороже продаст потребителю, потому ли, что меньше заплатит рабочим; а тогда он будет понимать, что барыш может быть только от продажи; все, что он урежет из заработка рабочего, он сам, а не общество, должен будет вернуть ему в форме помощи. В настоящее время хозяин мануфактуры соблазняет рабочего жалкой платой, заставляя его подвергать свое здоровье опасности в удушливой атмосфере хлопковой пыли и ртутных паров. Тогда же он будет знать, что при всех заболеваниях, которые постигнут рабочего из-за него, он должен будет содержать его в больнице. Теперь хозяин мануфактуры, наняв на работу множество семей, рассчитывает их неожиданно, когда убеждается, что паровая машина может выполнить всю их работу. Тогда он будет знать, что паровая машина не создает никакой экономии, если работающие не могут продолжать работы и если он вынужден содержать потерявших работоспособность рабочих в доме призрения в то время, когда у него действует паровая машина. Совершенно справедливо, чтобы это бремя нес только он один, тогда как сейчас он извлекает прибыль из человеческой жизни, а со всем вредом, который от этого проистекает, он предоставляет разделываться обществу. Если заработная плата, им выплачиваемая, достаточна, если она обеспечивает не только зрелый возраст рабочего, но и его детство, старость и время его болезни, если работа не вредна для здоровья, если машины, которые вводятся, дают, как хозяин уверяет, лишь возможность привести в движение большее количество труда, – ответственность, возлагаемая на хозяина, не будет для него бременем, у него не будет никакого основания жаловаться. Если она будет тягостна, то это значит, что его предприятие убыточно; лучше отказаться от него, чем заставить общество нести его убытки. Но для устранения всех трудностей при осуществлении этой меры недостаточно одного того, что она строго справедлива. С одной стороны, в виду большого пространства промышленного рынка на предпринимателя данного района может обрушится бремя помощи рабочим в результате перемен в производстве, произошедших за сто лье от него. С другой стороны, перевороты в коммерческих делах разоряют порой самих тех хозяев, от которых требовали бы вспомоществований; наконец, есть опасность, что новые корпорации воскресят привилегии старых и проявят такую же тиранию по отношению к тем, кто им подчинен.
Сознаюсь, что, установив принцип, указав, в чем, по-моему, заключается справедливость, я затрудняюсь наметить способы его осуществления. Существующее распределение плодов труда между лицами, содействующими их производству, представляется мне неправильным. Но мне кажется, что едва ли человеческий разум в состоянии измыслить такую форму собственности, которая была бы совершенно отлична от формы, известной нам по опыту. В последнее время страдания наиболее многочисленных и, быть может, наиболее важных для общества классов были настолько тяжелы, что в наиболее цивилизованных странах некоторые филантропы убедились в неотложной необходимости найти средство для исцеления этого зла. Люди, отличающиеся больше гуманностью, чем знанием человеческого сердца и опытом, предложили под названием кооперативной системы совершенно новую организацию общества, где личный интерес заменяется интересами корпораций, основанных в целях выполнения всех необходимых для общества работ. Наиболее известный писатель этого направления г. Оуэн из Нью-Ланарка; он насчитывает много последователей в Англии, Франции и Америке. Но напрасно мы стали бы опровергать его принципы; они до сих пор еще не изложены так, чтобы произвести заметное впечатление; кроме того, всегда испытываешь некоторое сожаление, когда приходится раскрывать все ошибки и все непоследовательности людей, чьи писания проникнуты такой благожелательностью к ближним, чьи намерения так чисты.
Но так как существует связь между системой, изложенной в произведениях гг. Оуэна, Томпсона, Фурье и Мюирона, и реформой, к которой, по моему мнению, мы должны стремиться, я считаю себя обязанным решительно заявить, что я согласен с ними только в одном пункте и что между нами нет ничего общего во всех других. Я желал бы так же, как они, чтобы осуществилась ассоциация между теми, кто производит сообща данный продукт, вместо того, чтобы ставить их в оппозицию друг с другом. Но я не думаю, чтобы те средства, которые они предложили для этой цели, могли когда-нибудь привести к ней.
Я желаю, чтобы городское, как и сельскохозяйственное производство разбито было на большое число самостоятельных предприятий, а не концентрировалось в руках отдельных предпринимателей, распоряжающихся сотнями и тысячами рабочих. Я желаю, чтобы собственность на мануфактуры... была разделена между большим числом средних капиталистов, а не соединялась в руках одного человека, владеющего многими миллионами. Я желаю, чтобы промышленный рабочий питал надежду, даже уверенность, что сделается соучастником в хозяйском деле, дабы он не вступал в брак, пока у него не будет пая в предприятии, и дабы он не старился, как теперь, без всяких надежд на повышение. Но для достижения этих реформ я требую только постепенных и косвенных мер со стороны законодательства, только осуществления в отношениях между хозяином и рабочим полной справедливости, которая возлагала бы на первого всю ответственность за зло, которое он причиняет второму. Нужно, чтобы закон поощрял дробление наследств, а не их накопление, чтобы хозяин находил денежную и политическую выгоду в более тесной связи со своими рабочими, чтобы нанимал он их на более долгие сроки и предоставлял им участие в прибылях. Возможно, что лучше направленные частные интересы сами исправят то зло, которое они же причинили обществу. Владельцы мануфактур будут тогда напрягать мысль, чтобы найти средства поднять рабочих до себя, внушить им интерес к собственности и бережливости, наконец, сделать из них людей и граждан, тогда как в настоящее время они стараются превратить их в машины.
К сожалению, никакое законодательство не в силах освободить бедняка от всяких забот, всяких страданий, даже от несправедливой зависимости. Но, быть может, было бы уже много сделано для блага рабочего, если бы ему вернули надежды, если бы вместо всегда одинаково непрочного положения, на которое он теперь осужден, он видел перед собой как предмет своих желаний период покоя и достатка; которого он может достигнуть хорошим поведением.
Быстро сокращая класс рабочих, соперничающих в том, кто легче может обойтись без самого необходимого в жизни, и предоставляя каждой отрасли справляться собственными средства ми с убытками, вызванными несвоевременным производством, такая крупная перемена в законодательстве несомненно выявила бы очень скоро, что многие мануфактуры, считавшиеся прибыльными, фактически приносят убыток, ибо помощь, оказываемая ежегодно их рабочим, с избытком перекрывает их барыши. Результатом было бы, без сомнения, то, что не одна страна, живущая лишь индустрией, должна бы была закрыть одна за другой много мастерских, и что население городов, которое увеличилось свыше меры, быстро уменьшилось бы, тогда как население деревень начало бы возрастать.
Государство должно с благодарностью встречать каждую новую индустрию, вызванную к жизни надобностями потребления; но оно не должно делать никаких усилий, чтобы удержать уходящее производство. Все привилегии, предоставляемые ему, все жертвы, которые приносятся, чтобы помешать его упадку, служат лишь к продлению страданий хозяев или рабочих; гибнущее производство можно спасти лишь за счет именно тех, кому оно должно дать средства к жизни.
Правда, только одна нация находится теперь в этом неестественном положении; только в одной нации мы видим этот постоянный контраст мнимого богатства (richesse apparente) и ужасной нищеты десятой доли населения, вынужденной жить на счет общественной благотворительности. Но эта нация, столь достойная подражания в других отношениях, столь ослепительная даже в своих ошибках, соблазнила своим примером всех государственных людей континента. И если эти размышления не смогут уже принести пользы ей, то я окажу, по крайней мере, думается мне, услугу человечеству и моим соотечественникам, показывая опасности того пути, по которому она идет, и доказывал ее собственным опытом, что основывать политическую экономию на принципе неограниченной конкуренции – это значит приносить в жертву интерес человечества одновременному действию всех личных страстей.
1 [Добавления эти сделаны автором во втором издании (1827 г.) настоящей книги.]
Один из новых принципов политической экономии, которые я пытался установить в этой книге, больше других противоречит общепринятым мнениям, но мне казалось, что добиться признания этого принципа важнее, чем какого-либо другого, потому что он объясняет тяжелые кризисы, которые непрерывно переживала индустрия в последние десять, лет, и указывает способы предупредить их. Я старался доказать, что увеличение производства всех необходимых и желательных для нас предметов представляет благо только тогда, когда оно сопровождается соответствующим потреблением; что экономия на средствах производства представляет общественную выгоду только тогда, когда каждый из способствующих производству продолжает извлекать из него такой же доход, как и до введения экономии. А это может быть достигнуто только при продаже большего количества продуктов.
Отсюда я сделал вывод, что расширение производства может быть в данном государстве благом или злом, смотря по обстоятельствам; другие же экономисты рассматривают его как без относительное благо. Г. Сэй, о котором в Европе справедливо полагают, что он дополнил, популяризировал, разъяснил замечательную теорию Адама Смита, держится того мнения, что «продукты покупаются на продукты и что их умножение не имеет другого результата, как умножение благ для человека и населения для государства»1. Еще дальше пошел г. Рикардо, о котором англичане думают, что он положил начало новой эре в политической экономии, а многочисленные ученики его со слепой верой повторяют теперь его прорицания. Он совершенно отвлекался от человека и ставил целью науки лишь неограниченный рост богатства. Средствами для достижения этой цели он считает беспрерывный рост производства и беспрерывное сокращение потребления; материальные богатства должны, стало быть, увеличиваться вдвойне, в результате активности тех, кто создает богатство, и экономии тех, кто должен им пользоваться2.
1 См. его «Traité d'économie poiitique», изд. 4-е, глава о рынках.
2 См. «Principles of political oeconomy and taxation», ch. VII.
Школа г. де Сен-Симона во Франции – с ее экзальтированным представлением о силах индустрии усматривала в более быстром росте богатства и в применении науки к производству проявление какой-то сверхчеловеческой силы в человеке; она провозгласила индустриалов, производителей новыми хозяевами мира и предложила передать всю политическую власть в государстве тем, кого индустрия поставит во главе новой олигархии.
Эти три школы в политической экономии, расходясь в основных принципах, выступают далеко не согласно, но все они согласно выступают против меня: я нападаю на то, что в их глазах составляет всю славу индустрии. В то же время вопрос, возбужденный мною, так неразработан, так абстрактен, что я должен был натолкнуться на самые превратные истолкования. Я должен был ждать, что меня без конца будут опровергать люди, которые меня не поняли. Я должен был ждать, что мне скажут, будто я противник всякого прогресса мастерства, всякого совершенствования индустрии, хотя я заявлял, что усовершенствования полезны, но применение, которое из них делают, может быть, смотря по обстоятельствам, полезно или вредно. Я должен был ждать, что мой анализ будет признан невразумительным, так как я различаю то, чего до сих пор не различали. Наконец, я должен был ждать, что мне припишут нелепые или тиранические планы реформ или ограничений, ибо то, что я считаю желательным, невозможно было наложить в немногих словах и упростить.
Тем не менее я не считаю нужным отказаться от защиты того, что кажется мне истиной, потому только, что истина эта абстрактна, трудна для понимания, трудна для изложения и может вызвать превратные толкования. Я неоднократно возвращался к этому вопросу в надежде, что, освещая его всякий раз с новой стороны, я добьюсь того, что меня поймут. Теперь я считаю необходимым воспроизвести некоторые из этих небольших статей, как дополнение к книге. Первая из этих статей является ответом на опровержение моих принципов знаменитым учеником г. Рикардо; вторая представляет изложение моих принципов приблизительно так, как я устно изложил их самому г. Рикардо; наконец, третья сводится к нескольким замечаниям по поводу опровержения моей доктрины г. Сэем. Мне кажется, что она точно устанавливает сущность наших разногласий.
1 Эта небольшая статья напечатана была впервые в «Annales de Jurisprudence» доктора Росси в 1820 г. под заглавием: «К вопросу о том, возрастает ли в обществе потребительная способность вместе с производством?»
С сожалением смотрим мы на то, как политическая экономия в Англии с каждым днем все больше усваивает сентенциозный язык, погружается в малопонятные выкладки, теряется в абстракциях, становится в некотором смысле оккультивной наукой. И это в момент, когда страждущее человечество больше всего нуждается в том, чтобы политическая экономия говорила популярным языком, приноравливалась к общим потребностям, доступна была общему пониманию, чтобы, наконец, она занималась реальностями. Политическая экономия должна дать нам теорию общего благосостояния. Никогда не было в ней большей надобности, как в момент всеобщего застоя в коммерции, когда все отрасли производства находятся в отчаянном положении, когда в некоторых странах даже состояние земледелия кажется угрожающим. Гуманность должна нас в такой момент предохранить от всякого обобщения наших идей, которое мешает видеть факты; особенно предохранить от ошибки, заключающейся в том, чтобы видеть общественное благо в богатстве, отвлекаясь от страданий живых существ, создающих это богатство.
Глава новой школы г. Рикардо, говорят, сам сказал, что в Англии не нашлось больше двадцати пяти лиц, которые поняли бы его книгу. Непонятность он как бы возводит в достоинство, и, может быть, поэтому те, кто понял или полагал, что понял его книгу, стали считать себя его адептами с сектантским упорством поддерживать – почти исключительно его собственными словами – всю его систему в целом. Один из его учеников дал в № 4 «Эдинбургского обозрения» краткое изложение своих взглядов по вопросу, который нам представляется в настоящий момент наиболее важным. Говорят, он получил одобрение самого учителя, и другие ученики находят в этой статье совершенно ясное изложение своих воззрений.
Г-н Оуэн из Нью-Ланарка, человек, проявивший наиболее горячий интерес к благополучию бедняков, наиболее глубокое сострадание к их бедствиям, высказал мысль, что, если бы промышленность была предоставлена самой себе, применение машин и их постепенное усовершенствование могли бы увеличить количество различных товаров, из которых состоит богатство, сверх предъявляемого потребителями спроса; а вызванное, таким образом, перепроизводство всех товаров, загромождение всех рынков могло бы заставить владельцев мануфактур рассчитать рабочих и лишить, таким образом, работы класс общества, живущий исключительно своей заработной платой. Нисколько не разделяя мнений г. Оуэна относительно средств предотвращения этого бедствия, я, как и он, признал в своих «Новых началах политической экономии» факт всеобщего переполнения рынков и должен сказать, что не понимаю, как можно его отрицать теперь вопреки тому, что явствует из состояния мировой коммерции. Я объяснил этот факт при помощи теории, которую считаю новой, о природе дохода, дающего возможность каждому покупать свою часть годового продукта. Я старался показать, что доход всех не то же, что продукт труда всех; продукт может возрастать, когда доход падает, магазины могут наполняться, когда кошельки пусты, и, наконец, что товарам не хватает покупателей, потому что слишком много сделано. Другие же экономисты полагают, что покупателей оказывается слишком мало только тогда, когда они слишком много бездельничают. Статья в «Эдинбургском обозрении», о которой я упомянул, имеет специальной целью опровергнуть мое положение, которое автор считает в корне ошибочным, и доказать, что потребительная способность возрастает с каждым увеличением производства.
Я прошу разрешения разобрать это опровержение и в свою очередь опровергнуть его, но прежде всего считаю важным заявить, что не авторское самолюбие и не слепое упорство в отстаивании своих мнений заставили меня взяться за перо. Я польщен тем, что ученый, имени которого не знаю1, и известный журнал уделили внимание моим взглядам. Я хорошо знаю, что для публики менее всего важно, кто нашел истину; ей важно знать истину, кто бы ее ни высказывал. Истина, которую мы оба ищем, имеет величайшее значение при теперешних обстоятельствах. Ее можно считать основной истиной политической экономии. Всюду дает себя знать расстройство торговли, промышленности и даже сельского хозяйства, по крайней мере, сельского хозяйства некоторых стран. Бедствие так долго длится, оно так исключительно, что, внеся горе во многие семьи, беспокойство и уныние во все другие, оно компрометирует самые основы общественного порядка. Никто не станет оспаривать, что, например, в Англии бедственное положение рабочего класса является истинной причиной того озлобления, которое он проявил (в 1820 г.) в двух вопросах, как будто почти безразличных для него – о радикальной реформе парламента и о процессе королевы2. Существует два противоположных объяснения этого общественного бедствия, которое вызывает столько волнений. Вы слишком много произвели, говорят одни; вы недостаточно произвели, говорят другие. Равновесие не восстановится, говорят первые, мир и благоденствие не возродятся, пока не будут потреблены излишки товаров, остающиеся непроданными на рынке, и пока вы не начнете регулировать производство спросом покупателей. Равновесие восстановится, говорят другие, если только вы удвоите усилия для накопления, как и для производства. Вы ошибаетесь, если думаете, что рынок загроможден; только половина наших магазинов переполнена, наполним также вторую половину, и эти новые богатства, которые будут обмениваться одно на другое, вернут жизнь коммерции.
1 Я узнал потом, что это г. Мак-Келлок, которого следует теперь считать главой основанной г. Рикардо школы.
2 [Речь идет о бракоразводном процессе короля Георга IV с королевой Каролиной.]
Никогда, быть может, не возбуждался более важный вопрос, никогда положительное или отрицательное решение не влекло за собой столь серьезных последствий, ибо дело идет (по крайней мере поскольку удастся увязать практику с теорией) о достатке, о всех благах, о самом существовании большой массы населения, живущего своим трудом, и не только в какой-нибудь одной стране, но во всем мире. Будем же добросовестно искать истину ради нее самой, а не ради себя. Я бы желал, чтобы автор взял мою систему и разобрал ее по пунктам. Именно так я поступлю с ним. Я буду цитировать его, ничего не изменяя и не пропуская, и буду отвечать по каждому параграфу.
«Спрос и производство, – (говорит автор, т. XXXII, стр. 470, октябрь 1819 г.) термины коррелятивные и взаимозаменимые (conversibles). Производство одного вида благ образует спрос на блага другого вида. Так, на данное количество земледельческих продуктов есть спрос, когда в обмен предлагается определенное количество мануфактурных изделий, производство которых стоило столько же; с другой стороны, эффективный спрос на это количество мануфактурных изделий появляется, когда представляется в качестве эквивалента известное количество земледельческих продуктов, производство которых стоило столько же».
Отметим, прежде всего, что автор в вопросе о цене считает предпосылкой то, что еще стоит под вопросом: цена, по его мнению, основывается единственно на исчислении того, что стоило производство. Все экономисты, начиная с Адама Смита, признают, что цена определяется двумя элементами: производством и конкуренцией. Тот, кто хочет сбыть какой-нибудь продукт, исходит в своих расчетах из того, что продукт стоил; тот же, кто хочет купить этот продукт, кто предъявляет спрос на него, руководится двумя мотивами, не имеющими никакого отношения к издержкам производства, а именно в первую очередь своей потребностью и затем своей платежеспособностью. Комбинация этих двух элементов и их пропорция по отношению к продукту создают спрос, который может быть больше или меньше, чем цена производства. Не существует никакого спроса, когда лицо, располагающее излишком для обмена, не чувствует никакой потребности в произведенном предмете, потому ли, что не может сделать из него употребления, потому ли, что уже снабжено им. Нет спроса и тогда, когда тот, кому хочется иметь произведенный предмет, не может предложить никакого излишка в обмен или не хочет ради этой возможности принести ту жертву, которая от него требуется. Существует спрос, но он уступает в размерах производству, когда или потребность, или платежеспособность меньше произведенного количества. Спрос, наоборот, превышает производство, когда потребность, соединенная с платежеспособностью, не может полностью быть удовлетворена тем, что имеется налицо.
Отметим далее, что автор, предполагая в каждом обмене два встречных спроса, смешивает две совершенно различные вещи коммерцию и потребление. Коммерция, распределяющая произведенные вещи, обслуживает спрос, но не создает его. Товар переходит из рук в руки, но он все-таки остается на рынке, где он конкурирует с продуктами такого же рода, пока не встретит окончательного спроса – спроса со стороны потребителя; последний извлекает из обращения и употребляет произведенную вещь, уничтожает ее.
Когда два производителя появляются на рынке, и оба одинаково стараются сбыть произведенные ими вещи, они могут, даже и не нуждаясь обоюдно в предлагаемых товарах, произвести обмен ради усиления своих шансов, как в известной азартной игре, которая так и называется «Коммерцией», игроки обмениваются картами, не глядя на них, пока один из них не крикнет «довольно». Но такого рода обмен товарами вне окончательного подлинного спроса является почти всегда симптомом переполнения рынков.
В лейпцигской книжной торговле наблюдается, что ежегодно на лейпцигскую книжную ярмарку со всех концов Германии каждый издатель-книготорговец приезжает с четырьмя пятью изданиями, которые он напечатал, каждое в количестве сорока-пятидесяти дюжин экземпляров. Он обменивает их на целый ассортимент и возвращается с двумястами дюжин томов, как и уехал с двумястами дюжин. Но он привез четыре различных издания, а увез двести. Вот спрос и производство, которые, на взгляд ученика г. Рикардо, коррелятивны и взаимопревратимы. Здесь одно покупает другое, одно оплачивает другое, одно является результатом другого. Но на наш взгляд, с точки зрения книгопродавца и публики, спрос и потребление еще не начались. Неходкая книга не получает большого распространения оттого, что была обменена в Лейпциге, она не меньше будет залеживаться в лавках, потому ли, что никто ее не хочет приобрести, потому ли, что каждый уже приобрел ее. Книги, обмененные в Лейпциге, найдут сбыт лишь тогда, когда найдутся частные лица, которые не только хотят иметь эти книги, но которые согласны принести некоторые жертвы, чтобы извлечь их из обращения. Только спрос этих лиц и представляет подлинный спрос. Но пойдем дальше.
«Покуда пропорция вывезенных на рынок товаров такова, что предметы, предлагаемые для обмена друг на друга, равны по издержкам производства, а значит, и по стоимости, возрастание производства одного рода товаров даст эквивалент для покупки товаров другого рода, производство которых тоже будет увеличено».
Да, но, есть ли основание предполагать, что потребность в товарах и того и другого рода возрастет в одной и той же пропорции? Пример с лейпцигскими книготорговцами применим сюда в полной мере. Они, допустим, приехали на ярмарку со вторым изданием всех тех книг, первое издание которых было обменено в предыдущем году. Каждый представит прирост производства одного рода товаров и предложит его как эквивалент для покупки товаров другого рода, количество которых тоже будет увеличено. Но зачем этот обмен и равновеликое производство публике, которая уже насытилась этими книгами и не хочет их больше?
«Предположим для примера, – продолжает автор, – что сельский хозяин авансировал пищу и одежду сотне работников и что они произвели пищу, достаточную для двух сотен; в то же время хозяин мануфактуры, со своей стороны, авансировал пищу и одежду сотне рабочих, которые произвели одежду для двухсот. Фермер, возместив пищу своих ста работников, получит пищу для ста других; в то время как хозяин мануфактуры, возместив одежду своих рабочих, может еще сто штук отправить на рынок. В этом случае будут обменены друг на друга товары двух родов: излишек пищи дает спрос на одежду, излишек одежды – спрос на пищу».
Ни один способ рассуждения, может быть, не ведет к таким заблуждениям, как этот: рассуждающий создает себе гипотетический мир, совершенно отличный от мира реального и прилагает к нему свои выкладки. Запутавшись в нереальностях, которые составляют часть гипотезы, ум уже не различает тех нереальностей, которые содержат в себе противоречие и, следовательно, делают все рассуждение ошибочным. В приведенном нами примере таких противоречий несколько.
Прежде всего автор предполагает труд без прибыли (le travail sans bénéfice), воспроизводство, которое возмещает только потребление рабочих. Всего налицо двести рабочих, сто из них производят пищу для двухсот, другие сто производят одежду для тех же двухсот. Но если бы они произвели одежды или пищи больше чем на двести человек, кто будет потреблять? В то же время он предполагает разделение труда, которое всегда вводится только ради прибыли; он предполагает хозяев и рабочих, но он не оставляет ничего на долю хозяина. Между тем, если последний не получит никакой доли, никакой выгоды, он не может быть заинтересован в продолжении производства, он рассчитает рабочих, и, если рабочие не могут продолжать работу за свой собственный счет, всякое производство прекратится. Это ошибочное предположение порочит самую основу его рассуждений. Когда мы исследуем, чем становится излишек производства рабочих над их потреблением, не следует абстрагироваться от этого излишка: он составляет необходимую выгоду труда и необходимую долю хозяина.
Это не все. Рассуждение основано на необходимости обмена вещей, равно необходимых для жизни. Пахарь не может обойтись без одежды, ремесленник – без хлеба. Согласен. Но завершенный равный обмен без остатка с обеих сторон может последовать лишь постольку, поскольку пища и одежда человека – величины всегда равные и неделимые и поскольку они получаются тоже ценой всегда одинакового усилия или одинаковой жертвы, которую можно принять за единицу.
Чтобы по возможности приблизиться к рассуждениям и абстрактной гипотезе ученика г. Рикардо, предположим, что пища рабочих, их одежда и их работа может быть только троякого качества и что они точно соответствуют друг другу, между тем как на самом деле можно насчитать больше ста степеней различия между потреблением самого бедного рабочего и рабочего обладающего наибольшим достатком; и в каждом из этих ста случаев то, что рабочий тратит на питание, не соответствует точно тому, что он тратит на другие предметы первой необходимости.
Рабочий может питаться картошкой и молоком, как в Ирландии; он может питаться хлебом и супом – с мясом раз или два в неделю, – как французские крестьяне в прежнее время; может питаться самым лучшим мясом, как прежде английские крестьяне и теперь швейцарские.
Рабочий может одеваться так, чтобы только прикрывать наготу; в таком почти положении очутились сейчас промышленные рабочие. Рабочий может иметь чистую, здоровую, теплую и удобную одежду, – таково было их положение раньше. Он может, на конец, приобрести кроме ежедневной одежды еще и другую, более элегантную, для праздников. Это уже благосостояние, которое мы встречали в некоторых профессиях и у некоторых народов. Для того чтобы приобретать все эти вещи, рабочему приходится приносить большие или меньшие жертвы. Он может работать не больше шести часов и посвящать другие шесть удовольствиям, отдыху или своему умственному развитию. Он может работать двенадцать часов и если он при этом имеет еще возможность достаточно заботиться о своем теле, то интересами своего умственного и нравственного развития он вынужден пренебречь. Он может, наконец, приносить в жертву не только свое умственное развитие, но и самое здоровье, если он работает больше двенадцати часов, если напрягается сверх сил во время работы или если он работает во вредных условиях и над вредными материалами. Мы видим всюду слишком много примеров именно такого положения рабочих, видим также, что, как бы фатально оно ни было для индивидуумов, оно не является помехой к восстановлению рода; большая рождаемость компенсирует большую смертность, и ряды всегда заполнены.
Не ясно ли, что необходимость того обмена, который предположил учении г. Рикардо, чувствуется только тогда, когда рабочий во всех трех отношениях находится в самом жалком из трех возможных положений, что он отдает максимум труда за минимум пищи и одежды? Если же землепашец не дошел до такого бедственного положения, он, прежде чем решить, какой обмен ему произвести с ремесленником, соображает, какой обмен он хочет произвести с самим собой: хочет ли он довольствоваться скромной пищей и иметь свободное время для умственных занятий, как древние греки, или для покоя и развлечения, как дикари, или же он предпочитает постоянный труд и более существенную пищу. Ремесленник тоже будет выбирать между возможностью отдыха при грубой одежде и трудом, обеспечивающим праздничную одежду. И тот и другой подумают еще, сколько труда потратить для обмена. Землепашец может потребовать хорошей пищи и не интересоваться качеством одежды или наоборот. И каждый при этом решении будет совершенно независим от своего соседа. Сто ремесленников могут предпочесть выполнять работу высшего качества и получать такую же пищу и одежду, пахари же могут предпочесть выполнять только работу низшего качества и в то же время довольствоваться самой скромной жизнью, самой грубой одеждой. Что станет тогда с обменом, который ученик г. Рикардо считает необходимым?
Подобно тому как нельзя заранее знать, какой выбор сделает каждый из сотни ремесленников и сотни землепашцев, если ему, согласно предположению нашего журналиста, будет предоставлена полная свобода выбора, – трудно сказать, какой выбор лучше с точки зрения интересов общества. Не всякий труд есть выгода, не всякий отдых – убыток. Народ, хуже накормленный и хуже одетый, чем другой, может иметь преимущество перед последним, если он с пользой употребил время, урезанное от труда в поле и мастерской. Если даже он употребил время только на отдых и удовольствия, то, так как богатство предназначено доставлять именно только отдых и удовольствия, отнюдь нельзя с уверенностью сказать, что не эта нация более счастлива. Несомненно, есть какая-то средняя линия, которой следует держаться, но намечается она на основании соображений морального характера, ее нельзя определить при помощи цифр.
Г-н Мальтус в своей выпущенной недавно превосходной работе о принципах политической экономии отметил уже, что «Основной ошибкой этих рассуждений является то обстоятельство, что не принято во внимание влияние столь общего и важного начала человеческой природы, как беспечность и любовь к покою». Но еще с большим удовлетворением я убедился, что этот благожелательный философ выражает сомнения относительно социальной выгодности бесконечного возрастания труда рабочего класса1.
1 Спешу, пользуясь настоящим случаем, выразить сожаление, что в первом издании этой книги я судил о работе г. Мальтуса по вопросу о народонаселении по первому ее изданию, тогда как автор в последующих изданиях, которые не были мне известны, развил свое учение, разъяснил его и внес в него поправки. Я упрекаю себя также в том, что недостаточно подчеркнул, как я восхищаюсь проницательностью и характером, которые он проявил во всех своих работах.
«Предположим теперь, – продолжает ученик г. Рикардо, – что существуют тысяча фермеров, из которых каждый авансирует пищу и одежду для ста человек и получает взамен пищу для двухсот, что существует далее тысяча мануфактуристов, из которых каждый авансирует пищу и одежду для ста человек и получает одежду для двухсот. В этом случае каждый из тысячи фермеров почувствует ту же надобность в обмене излишков пищевых продуктов, как и изолированный фермер; каждый из тысячи мануфактуристов также ощутит надобность обменять излишек одежды. Пища и одежда для ста тысяч лиц взаимно купят друг друга так же, как пища и одежда ста человек в первом примере; как спрос на то и на другое, так и запасы того и другого увеличатся в тысячу раз».
Это предположение, хотя и является лишь повторением предыдущего, еще менее приемлемо. Вместо нескольких отдельных индивидуумов здесь уже фигурирует общество в целом; но такое, где одни рабочие получают средства к жизни взамен беспрерывного труда; общество, где этот труд никому не дает ни досуга, ни излишков; общество, где каждый вынужден обмениваться со своими ближними всем, что он может произвести под страхом остаться голодным или раздетым. Такое состояние всеобщей нищеты является необходимой предпосылкой этого предположения. Ибо если есть излишек, если каждый индивидуум не спешит совершить обмен, чтобы насытиться или одеться, то первый фермер, который пожелает сохранить свой хлеб на следующий год или отдохнуть, нарушит все равновесие; первый, кто предпочтет науку хорошей одежде или прогулку более питательному столу, оставит продукцию своего соседа без спроса. Но если, согласно предположению, таково вынужденное состояние общества, то как же в нем будут жить судьи, солдаты, врачи? Что они дадут, что получат в обмен? Что станет с мануфактуристом, который должен был взять у фермера хлеб в обмен, если этот фермер пойдет на войну или предпочтет тратить деньги на тяжбу или на свое здоровье, а не на красивую одежду?
«Но предположим теперь, – продолжает наш автор, – что при более искусном применении труда или с введением машин каждый из тысячи фермеров, авансируя пищу и одежду ста пахарям, получает взамен обычную пищу для двухсот и, кроме того, сахару, табаку и винограда на сумму, равную стоимости этой пищи; а каждый мануфактурист, авансируя пищу и одежду ста рабочим, получит обычную одежду для двухсот рабочих и кроме того ленты, кружева и батист, производство которых стоит столько же, а меновая стоимость их равна, следовательно стоимости двухсот костюмов».
Люди часто принимают глубокомысленный вид и приписывают себе большую способность к абстракции; перепрыгивая через промежуточные звенья в цепи рассуждений. Наш автор как будто даже находит удовольствие в том, чтобы вызвать удивление у читателя, скрывая некий абстрактный смысл в положении, которое, на первый взгляд, кажется абсурдным. Но восстанавливая опущенные им промежуточные звенья, почти всегда находишь, что здесь скрывается какая-нибудь логическая ошибка.
Так, мы очень хорошо знаем, что никакое более выгодное употребление труда или усовершенствование машин не приведет к производству сахара, бакалейных товаров и вина в Англии, для которой автор пишет. «Это само собой разумеется», скажут мне, «это допущено только для простоты изложения». Прошу извинения, это вовсе не само собой разумеется. Если бы улучшение труда и машин, о котором он говорит, удвоило производственные возможности тысячи фермеров, занимающих по сто рабочих, их земля дала бы вдвое больше хлеба, мяса и фуража, в чем, по предположению самого автора, ни фермеры, ни мануфактуристы не нуждаются. Эти последние, удвоив в свою очередь производительность труда благодаря усовершенствованию машин, в чулочном, суконном, полотняном производстве получат не кружева, ленты и вышивки, а те же чулки, то же сукно, те же полотна, но в количестве, вдвое превышающем потребности страны. Как же все эти вещи превратятся в те предметы роскоши, об использовании которых автор должен говорить в дальнейшем? При посредстве обмена, конечно, при посредстве внешней торговли. Но не значит ли это принять как уже данное то, что стоит еще под вопросом? Почему тропические страны, которые при меньшем труде производят больше предметов питания, будут нуждаться в обмене своего сахара и пряностей на английский хлеб, почему Франция будет обменивать свои вина на баранов, а Виргиния – свой табак на картофель? Или почему половина рабочих покинет изготовление чулочных, суконных, полотняных изделий, чтобы перейти к производству кружев, лент и батиста? Мы ищем средства против перепроизводства. Почему при столь ограниченном потреблении необходимых предметов, какое предполагает автор, их производители останавливались бы как раз там, где нужно, и отдавали остаток своего времени и сил на производство предметов роскоши?
Довольно странно, что наиболее дефективна именно та часть рассуждений нашего автора, которая покрыта в его изложении явной абсурдностью. Он, пожалуй, думал, что никто не решится указать на противоречия, когда он говорит об английском фермере, который, усовершенствовав свой плуг, принимается за производство сахара; никто не подумает, что он именно так и мыслит, никто не решится признаться, что не понял его. Но не приходится ли спросить его, понял ли он сам себя хорошо?
Первым последствием всякого увеличения количества труда, машин, капитала, употребляемых в какой-нибудь отрасли промышленности или земледелия, является увеличение продукции этой отрасли, превышающее прежние потребности; нужно, стало быть, чтобы расширились эти потребности или чтобы этот труд, – эти машины, эти капиталы были направлены в другое производство. Но как совершается это перемещение? Какой спрос вызывает его? Этого наш автор нам вовсе не сказал.
«В данном случае, – продолжает он, – очевидно, производство предметов питания и одежды и спрос на них останутся неизменны. Сахар же, табак, виноград, которые фермеры не хотят потреблять сами, будут предложены в обмен на ленты, кружева, батист, которые мануфактуристы не рассчитывают потребить сами. Эти различные предметы будут взаимно эквивалентны, будут покупать друг друга; спрос на товары возрастет в точном соответствии с производством».
Мы бы не раз попросили нашего автора не опускать промежуточных звеньев в своих рассуждениях. Кто предъявит спрос? Кто будет потреблять? Хозяева или рабочие, в деревне ли или в городе? В его новом предположении мы видим излишек продукта прибыль, созданную трудом. Кому же она достанется? Это важный вопрос, во-первых, со стороны моральной: кто пожнет плоды нового улучшения труда, что выиграет от этого благополучие нации? Далее, со стороны экономической, так как количество потребителей должно иметь решающее влияние на размеры потребления.
Так как он не разъяснил этого, мы должны рассмотреть и первое, и второе предположение. Прежде всего, если принять, что заработная плата рабочих подымается с увеличением продукта их труда, то отсюда следовало бы, что они могут за шесть часов работы заработать столько же, сколько раньше за двенадцать; они должны будут решать, хотят ли они посвятить отдыху, удовольствиям или самообразованию время, которое они не обязаны больше отдавать на добывание предметов первой необходимости, или же они, наоборот, хотят работать по-прежнему и покупать этой ценой блага роскоши. Вино, говорят, будет покупать кружево, табак купит шелк. Но какого рода соответствие можно установить между пьянством одной части потребителей и тщеславием другой? Что дает гарантию, что вкус к наслаждениям жизни, отвращающим от труда, вырастет в прямом отношении к увеличению труда; что люди готовы будут на все большие жертвы ради получения удовольствий, хотя каждый из предметов роскоши, последовательно получаемых, доставляет все меньше удовольствия? Кто доказал, что пахарь ради удовольствия ходить за плугом в батистовой рубашке с кружевами и шелковом плаще согласится работать в часы утренней, вредной для здоровья, росы, палящего солнца или в зимние морозы, если, отказавшись от этих пустяков, он может позже вставать, меньше утомляться, больше заботиться о своем здоровье, может, словом, сократить свое производство, не заботясь о соответствующем производстве мануфактуриста?
Но мы очень хорошо знаем, и история коммерческого мира нам достаточно хорошо показывает, что от увеличения продукции труда выигрывает не рабочий, его заработная плата отнюдь не увеличивается, г-н Рикардо сам сказал в другом месте, что она не должна увеличиться, если хотят, чтобы общественное богатство не переставало расти. Тяжелый опыт, наоборот, учит нас, что заработная плата почти всегда падает соответственно именно увеличению продукции. Но тогда каков результат роста богатств с точки зрения общественного блага? Наш автор предположил, что тысяча фермеров наслаждается жизнью, в то время как сто тысяч пахарей работают; тысяча предпринимателей обогащается, тогда как сто тысяч ремесленников находятся в их распоряжении. Радости, которые может дать увеличение суетных удовольствий роскоши, доступны, стало быть, только одной сотой нации, она должна потреблять весь излишек производства всего рабочего класса. Но справится ли она с этим, если благодаря росту количества машин и капиталов производство, будет безостановочно расти? Из предположения автора следует, что каждый раз, когда национальный продукт удваивается в количестве, хозяин фермы или мануфактурист должен увеличить в сто раз свое потребление; если национальное богатство теперь благодаря изобретению стольких машин увеличилось в сто раз по сравнению с тем временем, когда оно только покрывало издержки производства, каждый хозяин должен потреблять такое количество продуктов, которого хватило бы для поддержания жизни десяти тысяч рабочих.
Строго говоря, мы согласны, что богатый человек может потребить продукты промышленного труда десяти тысяч рабочих; сюда именно и уходят ленты, кружева, шелка, о которых говорил автор. Но один человек не может в такой же пропорции увеличить потребление продуктов земледелия. Вин, сахара и пряностей, которые г. Рикардо заставил произвести для обмена, слишком много для стола одного человека. Они не будут проданы или, вернее, не удержатся соответствие между количеством земледельческих и промышленных продуктов, которое является как будто основой всей его системы.
«Могут возразить, – продолжает автор статьи, – что, исходя из принципа возрастания спроса в зависимости от производства, невозможно объяснить загромождение рынков и застой, который создается неупорядоченной торговлей. Мы ответим без труда: загромождение есть возрастание производства какого нибудь определенного вида товаров, не сопровождающееся со ответствующим увеличением количества тех товаров, которые должны служить эквивалентом первым. Если в то время как наши тысяча фермеров и тысяча мануфактуристов обмениваются своими продуктами и представляют рынок друг для друга, тысяча новых капиталистов присоединится к ним, и каждый из них займет по сотне людей земледельческими работами, они, конечно, тотчас же создадут излишек земледельческих продуктов, потому что не будет одновременного увеличения промышленной продукции, на которую они могут быть куплены. Но если половина этих новых капиталистов уйдет в промышленность, они произведут достаточное количество промышленных изделий, чтобы покупать сырье у другой половины. Тогда равновесие восстановится, и тысяча пятьсот фермеров будут обмениваться продуктами с тысячью пятьюстами промышленников так же легко, как это делали раньше тысяча фермеров и тысяча промышленников».
Мы уже имели случай отметить в наших кратких ссылках еще лучше это обнаруживается в книге г. Рикардо, – что он и его ученик любят приводить невозможные примеры. Этот способ рассуждения имеет то крупное неудобство, что перестаешь замечать невозможность тех средств, какие они затем предлагают как выход из всяких трудностей. Капиталисты одним махом удваивают площадь культивируемой земли в цивилизованной стране и количество занятых в земледелии людей и вместе с тем откуда-то из-под земли выводят новый народ, который удваивает массу земледельческих продуктов. Все это, казалось бы, может происходить только в волшебном царстве. Когда же это принимается в порядке предположения, неудобно уже настаивать на том, что трудно восстанавливать равновесие, предлагая половине этих капиталистов и половине этих рабочих, созданных мановением волшебного жезла, покинуть земледелие для искусств и ремесел.
Между тем эта, казавшаяся химерой, революция в земледелии совершилась, и мы можем оценить то средство, которое должно служить коррективом в этом деле. Невозможно было удвоить посевную площадь в цивилизованных странах, но можно было заняться обработкой земли в странах варварских, и в результате политических революций, изменений финансовой системы, в результате мира, – в портах старых земледельческих стран появились хлебные грузы, почти равные по количеству всему их урожаю. Обширные русские провинции на Черном море, совсем недавно приобщенные к цивилизации, Египет, где изменилась государственная система, Берберия, которой запрещено теперь заниматься пиратством, очень быстро наполнили итальянские порты хлебом из Одессы, Александрии и Туниса; на рынках оказался такой избыток хлеба, что фермерский промысел стал убыточен по всему побережью. Остальная часть Европы не ограждена от подобного переворота, ввиду того что на берегах Миссисипи подверглись обработке обширнейшие площади новой земли, откуда экспортируются земледельческие продукты. Для английского хозяйства может оказаться когда-нибудь пагубным даже влияние Новой Голландии если не в отношении цен на съестные припасы, транспорт которых слишком дорог, то во всяком случае в отношении импорта шерсти и других продуктов сельского хозяйства, более удобных для перевозки. Конечно, придет время и к этому стремится человечество, – когда индустрия будет сопутствовать земледелию, и эти новые земли сами для себя будут служить рынком. Но это дело нескольких поколений, быть может, нескольких веков.
Как же советует поступить в данный момент ученик г. Рикардо, для того чтобы не было никакого избытка производства над спросом, нового загромождения рынков, никаких бедствий? Он рекомендует, чтобы половина этих новых капиталистов сделалась мануфактуристами. Этот совет не может же серьезно относиться к крымским татарам и египетским феллахам. Время еще не настало строить новые мануфактуры в трансатлантических странах или Новой Голландии. Стало быть, старые земледельцы должны очистить место и восстановить равновесие. Но легко ли и просто ли убедить сельского дворянина в Италии или Провансе, что унаследованное от отцов родовое имение ничего больше не стоит, абсолютно ничего, что ему приходится лишь оставить землю невспаханной, извлечь из нее все капиталы и основать мануфактуру? Он предпочтет ждать, пока этот капитал иссякнет до последнего су в результате пагубной конкуренции, и не откажется от земледелия, пока не станет погибать от нужды. А между тем, чтобы предложенная нам формула нашла применение, число покидающих земледелие европейских земледельцев должно было бы равняться половине числа тех новых земледельцев с Черного моря, из Америки И, Африки, которые посылают свой хлеб на европейские рынки. И все занятые у них рабочие также должны были бы переменить профессию.
Но чаще всего не земледельческая продукция превышает мануфактурную и создает загромождение рынков, на которое жалуется коммерция; по крайней мере в настоящее время больше вредят нам мануфактуры, которые, не справляясь с потребностями и спросом, выбрасывают на рынок продукты в таком количестве, которое бесконечно превышает покупательную способность публики, если бы даже было верно, что именно покупательная способность – без отношения к нуждам потребления – определяет спрос. А разве легко было бы восстанавливать равновесие во вполне цивилизованной стране перенесением в земледелие для новых распашек всех излишних в промышленности капиталов? Для столь решительного переворота во всей промышленности страны нужны едва ли не столетия может ли такой поворот подоспеть как раз во-время, чтобы оказать действие на годовые колебания? И когда в какой-нибудь отрасли промышленности переполнение рынка последовательно повторяется раз за разом, не равносильно ли это постоянному перепроизводству.
Впрочем, хотя обмен продуктов деревни на продукты города является основой торговли каждой страны, он далеко не исчерпывает ее, а предположение равенства при этом обмене не только упрощает сущность хозяйственного движения в какой-нибудь стране, взятого в целом, а извращает ее. Каждое отдельное производство должно соизмеряться с желаниями, потребностями и платежеспособностью определенного разряда покупателей. Но эти желания и потребности меняются беспрерывно; покупатели эти не только не находятся на виду у производителей, они рассеяны по всему миру. Ни одному мыслителю при помощи всех его изысканий, ни одному правительству при всем его могуществе никогда еще не удавалось точно определить емкость какого-нибудь рынка. Как же могут это сделать производители? Они даже и не пытаются. Они лишь стараются отбить друг у друга покупателей. Эта борьба, ведущаяся по всему пространству обитаемой земли, одна могла бы служить доказательством, что, производство превышает спрос. Пока эти так, коммерция, которая стремится произвести дешевле, а не меньше, не обнаруживает тенденции восстанавливать равновесие.
«Когда производство какого-нибудь товара или разряда товаров, – говорит, наконец, наш автор, – возрастет независимо от других, получается засорение рынка или затруднение сбыта. Но если возрастает одновременно производство всех товаров, различные виды товаров взаимно покупают друг друга и возрастание производства тождественно с возрастанием спроса».
Конечно, всеобщее переполнение рынка – явление гораздо, более редкое, чем частичное. Его, быть может, приберегли для наших дней, чтобы явить нам великий и тяжкий пример. Но, в сущности, если бы ученик г. Рикардо оглянулся вокруг себя, он увидел бы, что такое загромождение возможно. Из всех промышленных городов старого мира раздаются вопли отчаяния, и они находят отклик во всех деревнях нового мира. Коммерция по-всюду переживает одинаковый застой, повсюду она наталкивается на ту же невозможность продажи. Бедствие началось по меньшей мере пять лет назад; оно не только не ослабевает, а усиливается с течением времени. Во всех известных нам профессиях наблюдается излишек рабочих рук. Как может восстановиться равновесие, о котором нам говорят, раз нет ни одной отрасли производства, требующей увеличения количества рабочих рук?
Наиболее жестоко страдают мануфактуристы, так как в отличие от земледельцев их существование полностью зависит от обмена. Это бедствие сильнее всего в Англии, потому что в ней относительно больше мануфактур, чем где бы то ни было в Европе. Без содрогания нельзя читать обращение рабочих чулочных фабрик Ноттингэма. «Работая четырнадцать-шестнадцать часов в день, – говорят они, – мы зарабатываем только, от четырех до семи шиллингов в неделю на пропитание с женами и детьми. Мы заменили хлебом и водой или картофелем с солью более здоровую пищу, которой всегда обильно питались раньше англичане. Тем не менее мы заявляем, что после утомительной работы целого дня мы часто вынуждены ложиться и укладывать своих детей в постель без ужина, чтобы не слышать, как они кричат от голода. Мы торжественно заявляем, что в последние восемнадцать месяцев мы не знали, что значит не чувствовать страданий голода».
Неоднократно заявляли, что равновесие восстановилось, что работа вновь началась, но каждый раз спрос вызывал производство, превосходящее действительные потребности торговли, и результатом оживления бывал еще более тягостный застой. Патриотические ассоциации, образовавшиеся в Бельгии, Германии и других местах для борьбы с иностранным ввозом, являются также тяжким симптомом всеобщего бедствия. Система, имеющая в настоящее время наибольший успех в общественном мнении, создана не философами и не правительствами; ее успех объясняется бедствием, которое у всех перед глазами. Излишек сельскохозяйственных продуктов менее заметен, главным образом, потому, что земледелец, продающий только избыток своего хлеба, не так страдает, как рабочий, который начинает есть только тогда, когда продал весь свой труд; потому также, что земледелие не развивали так усиленно, как мануфактуры. Но и сельское хозяйство в общем в тяжелом положении. Цены на съестные припасы едва компенсируют издержки производства. Массовые банкротства среди фермеров Англии показали, что следовало скорее сократить, чем увеличить количество сельскохозяйственных предприятий. Вопреки утверждению г. Рикардо, вопреки основам всей его системы получился всеобщий застой, повсеместное увеличение производства, которое не только не увеличило, а уменьшило спрос.
Невозможно глядеть на это величайшее бедствие в Европе без того, чтобы всем сердцем, всем разумом не стремиться найти средства, могущие положить конец страданиям. Но средства, которые мы старались указать в предшествующей работе, на наш взгляд, косвенные средства и действовать могут лишь очень медленно. Мы во всяком случае верим, что сделали кое-что, если нам удалось показать, чего не следует делать и каким советам не надо следовать, если мы установили, что потребительная способность не возрастает непременно вместе с производительной; если наконец, нам удалось породить сомнение в умах тех, которые полагают, что служат родине и человечеству, активизируя труд в момент, когда этим они, быть может, только способствуют увеличению обременяющих нас ложных богатств, из которых мы не можем сделать употребления.
1 Эта небольшая статья впервые была напечатана в «Revue Encyclo pedique», Маi 1824, t. XXII.
Экономисты расходятся в настоящий момент по одному основному вопросу, решение которого должно в некотором от ношении повлиять на основные принципы их науки. В другом месте мы уже рассматриваем этот вопрос. Мы просим разрешения продолжать его обсуждение; возможно, что придется еще не раз возвращаться к нему. Несколько страничек не смогут ни поколебать одних в их установившихся взглядах, ни заставить других усвоить новую доктрину. Мы только обольщаем себя надеждой выявить всю значительность рассматриваемого вопроса и побудить тех, кто, может быть, слишком легко составил себе мнение, поразмыслить над ним снова. Вопрос заключается в следующем. Г-н Рикардо в Англии, г. Сэй на континенте поддерживают мнение, что экономисту достаточно заниматься вопросами производства богатства, так как для наибольшего благосостояния наций необходимо растущее производство. Они говорят, что производство, создавая средства обмена, создает потребление: сколько бы человек ни производил, не следует опасаться загромождения рынка богатством, ибо нужды и желания человека всегда готовы обратить все эти богатства на его потребу.
С другой стороны, г. Мальтус в Англии (как и я на континенте) поддерживал взгляд, что потребление отнюдь не является необходимым следствием производства, что хотя потребности и желания человека действительно неограниченны, но они удовлетворяются лишь, поскольку им соответствует наличие средств обмена. Мы утверждали, что недостаточно создать средства обмена, чтобы они перешли в руки тех, у кого есть эти желания и эти потребности; часто бывает даже, что средства обмена в обществе возрастают, а спрос на труд и заработная плата падают; тогда желания и потребности части населения не могут получить удовлетворения, и потребление также сокращается. Наконец, мы полагаем, что несомненным знаком благосостояния общества является не растущее производство богатств, а растущий спрос на труд или растущее предложение вознаграждающей его заработной платы.
Гг. Рикардо и Сэй отнюдь не отрицали, что растущий спрос на труд является симптомом благосостояния, но он утверждали, что он неизбежно вытекает из роста производства.
Г-н Мальтус и я отрицаем это: мы считаем, что рост в обеих этих сферах обусловливается различными, независимыми друг от друга причинами, иногда и противоположного характера. По нашему мнению, когда производству не предшествует и когда его не определяет спрос на труд, рынки переполняются, и новое производство является уже источником разорения, а не благополучия.
Большинство экономистов разделяет в этом вопросе взгляды гг. Сэя и Рикардо, но почти все деловые люди руководятся принципами, которые выдвинули г. Мальтус и я. Как в промышленности, так и в земледелии они считают сбыт непосредственным фактором своего преуспеяния или своих бедствий; они стремятся регулировать производство сбытом, хотя и не всегда в этом успевают.
Г-н Рикардо, недавняя смерть которого причинила глубокую скорбь не только его семье и друзьям, но и всем, кого он просвещал своими знаниями и согревал своими благородными чувствами, пробыл в последний год своей жизни несколько дней в Женеве. Мы два-три раза вели дискуссию по этому основному вопросу, по которому наши мнения расходились. Он вносил в это обсуждение отличавшие его учтивость, добросовестность и любовь к истине, а также ясность, которая показалась бы неожиданной для самих его учеников, поскольку они привыкли к усилиям отвлеченной мысли, которых он от них требовал в своем кабинете. Но устная дискуссия не могла исчерпать вопрос, требующий столь трудно осуществимого соединения положительных выкладок и – в некотором смысле – метафорических рассуждений. Поэтому-то я решил воспроизвести здесь – в не сколько большем порядке и более обдуманно – аргументы, выдвинутые иною в этих беседах, память о которых мне дорога.
Мы оба признали (и как не признать?), что во всех отраслях индустрии земледельческой и мануфактурной, во всех странах Европы слышим жалобы на переполненность рынков, на невозможность сбыта или невозможность продавать без убытка. Я видел причину в перепроизводстве, в диспропорции между производством и потреблением; но, по мнению г. Рикардо, излишек этот или диспропорция равно невозможны, и он объяснял эти обстоятельства недостатками социального строя, тем, что товарообороту чинят препятствия, и действием налогов.
Мы оба оставили в стороне тот случай, когда нация продает иностранцам больше, чем у них покупает, когда она для растущего производства внутри страны находит все расширяющийся рынок вне ее. Большинство государственных людей по сохранившейся отчасти приверженности к старой меркантильной системе ставили себе задачу, как это и советовали им гг. Рикардо и Сэй, безостановочно повышать производство в управляемых ими странах; но это делалось в целях экспорта, а не внутреннего потребления; эти две системы1, хоть и могут быть согласованы при некоторых операциях, в основе своей противоположны. Так, английское правительство хотело сделать из Англии мировую мануфактуру, хотело, чтобы народы Европы, Америки, Индии стали постоянными покупателями ее товаров, чтобы с каждым новым успехом в национальной промышленности связано было открытие нового внешнего рынка. Но, вместо того чтобы рассчитывать для потребления на обмен между возрастающей продукцией разного рода, английское правительство надеялось на постепенное вытеснение с иностранных рынков иностранных производителей, по мере того как англичане появятся там с продуктами лучшего качества или более дешевыми. При этой системе нации соперничают друг с другом; преуспеяние промышленности у одних ведет к гибели ее у других. Если бы все приняли эту систему одновременно, если бы все с каждым годом все больше вывозили на иностранный рынок, если бы все, предлагая по пониженным ценам свой товар, стремились отбивать друг у друга клиентуру и продавать больше, чем покупают, – их соперничество привело бы к переполнению мирового рынка и повредило бы всем; или же одна страна, преуспевала бы за счет других, одна пользовалась бы преимуществами свободной торговли; другие же были бы вынуждены защищать себя против индустрии, которая убивает их собственное производство. Поэтому те же министры, которые поощряли рост производства, оказались сторонниками протекционной системы.
1 [Меркантилизм и система, рекомендуемая Рикардо и Сэем.]
Г-н Рикардо, будучи, наоборот, сторонником абсолютной свободы обмена между нациями, должен был установить, что его система не предполагает никакой исключительности и может быть воспринята всеми нациями одновременно, что производители могли бы являться друг для друга покупателями, вместо того чтобы конкурировать. Вся его теория покоится на том принципе, что нация может продавать лишь, поскольку покупает, что существует необходимое равновесие между производством и потреблением. Последнее всегда возрастает вместе с первым, и внешняя торговля нисколько не расстраивает обмена, который совершается между этими величинами, она лишь удовлетворяет разнообразные вкусы потребителей, вводя в оборот равные, но более разнообразные ценности. Если, например, суконное производство в Англии увеличивается ежегодно на сто тысяч кусков, внешняя торговля только предоставляет англичанам возможность не потреблять этих ста тысяч кусков в натуре, а потреблять их стоимость в виде вина, пряностей или в каком-либо другом виде, в каком торговля может им представить. На взгляд гг. Сэя и Рикардо, кто создает предметы для обмена, создает обмен и, следовательно, потребление; равенство между потреблением и производством кажется им одинаково доказанным, все равно, имеется ли в виду мировой рынок или каждая нация предполагается изолированной.
Очень важно запомнить этот принцип, чтобы не делать ложных выводов в связи с революцией, которая совершилась в наши дни в состоянии индустриальных стран. Несколько лет назад мануфактуры всех наиболее промышленных стран Европы находились в ужасающе бедственном состоянии, по тому что не находили сбыт для своих продуктов; теперь (1824 г.) они оправились, и в тяжелое положение попало сельское хозяйство за отсутствием сбыта. Но улучшение в положении мануфактур не является доказательством в пользу теории: г. Рикардо; если бы в земледелии наступило такое же улучшение, его теория все же не стала бы более обоснованной. Мы знаем, что для европейцев открылся новый обширный рынок в испанской Америке. Но вопрос не в том, могут ли обстоятельства военного или политического характера дать той или иной нации новых потребителей; надо доказать, что она их создает себе сама, когда увеличивает производство. Есть большие основания предполагать, что улучшение в положении европейских рынков наступило в связи с обстоятельствами политического характера, а не вызвано естественным прогрессом богатства. Все крупные заказы приходят из испанской Америки, куда ввоз европейских товаров не встречает больше никаких препятствий, где ввиду вспыхнувшей во всех провинциях войны1 много продуктов поглощается и мало производится, где вследствие большого возбуждения народных страстей тратятся капиталы вместо доходов на покупку оружия и, товаров, которые поставляет Англия2.
1 [Речь идет о войнах за освобождение Южной Америки от власти Испании и Португалии.]
2 Мы уже видели (кн. IV, гл. IV), каковы результаты этой искусственной активности, как англичане сами доставляли деньги, на которые покупались и потреблялись их товары иностранцами, и как последние перестали покупать, когда им перестали ссужать деньги.
Не от колониальной войны, не от освобождения Америки, не от займов Колумбии и Чили ожидал г. Рикардо покупателей для английских фабрикантов; по его мнению, эти фабриканты сами создают себе покупателей. Он говорил: «Предположим, что сто земледельцев производят тысячу мешков хлеба и сто фабрикантов тысячу локтей шерстяной материи; отвлечемся от всех других полезных для человека продуктов, от всех посредствующих между ними звеньев (tous les intermédiaires), будем видеть во всем мире только это: тысяча мешков хлеба обменивается на тысячу локтей ткани. Предположим, что вследствие возрастающих успехов промышленности производительная сила труда возросла на одну десятую. Те же люди меняют одиннадцать сотен мешков на одиннадцать сотен локтей, и каждый из них лучше одет и лучше питается. В результате нового прогресса тысяча двести мешков обменивается на тысячу двести локтей, и так далее; возрастание продукта действует только в смысле увеличения количества благ для производителей».
На мой взгляд, степень абстракции, которой требует от нас это рассуждение, бесконечно превышает границы допустимого: нам предлагают пренебречь деталями. Но устранить из поля зрения все последовательные операции, в которых мы могли бы отличить истину от заблуждений, значит не упростить вопрос, а запутать его.
Вернемся к обмену, так кратко обрисованному г. Рикардо; нас поразит его сложность. Проследим все различные сделки, которые совершает производитель и которые совершаются из-за него другими, считая, как г. Рикардо, что одни и те же операции повторяются всеми, как мелкими, так и крупными, производителями. Будем брать факты, не вдаваясь в причины, и тоже оставив в стороне значительное количество посредствующих звеньев, посмотрим, чего недостает, чтобы производители половины богатств являлись потребителями второй половины.
Для того чтобы изучить этот социальный механизм мы возьмем для примера сельское хозяйство и в нем только хлебопашество, отвлекаясь от всех прочих видов. Возьмем хлебопашество в его младенческом состоянии, когда индустрия была еще очень неразвита, а производительность труда была такова, что за вычетом содержания работника оставалось очень мало излишков. При таком предположении выкладки представляют наименьшие трудности и не требуют от нас больших подробностей. Но вместе с тем мы возьмем общество в его нынешней организации, общество с рабочими, лишенными собственности заработная плата которых определяется конкуренцией, которых хозяин может рассчитать, когда перестанет нуждаться в их труде, ибо наши возражения имеют в виду именно такую социальную организацию. И, наконец, мы устраним из рассуждения деньги, как это делает и г. Рикардо.
Предположим, что земледелец на данном участке содержит десять членов семьи, слуг и рабочих, которые на него работают и производит ежегодно сто двадцать мешков хлеба. Чтобы не слишком усложнять расчеты, мы оставим в стороне все прочие продукты земледелия или выразим их в одном хлебе.
Предположим далее, что заработная плата каждого из его рабочих эквивалентна десяти мешкам хлеба; из этих десяти мешков рабочий ежегодно потребляет в натуре три, а семь обменивает а другие продукты промышленности или земледелия, которые необходимы для жизни после хлеба. Предпринимателю остается двадцать мешков. Для еще большего упрощения наших вычислений предположим, что он одновременно и собственник и фермер. Ему необходимо иметь десять мешков – три натурой и семь для приобретения необходимых предметов, – чтобы жить, как живут его рабочие; десять других мешков дадут ему при посредстве обменов блага, которые мы назовем предметами роскоши и которых не имеют другие работники.
Повторяем: владение производит сто двадцать мешков хлеба, из которых тридцать три съедаются на месте теми, кто его производит, семьдесят семь тратятся на предметы необходимости, съедаются, значит, теми, кто производит товары, покупаемые бедняками, десять обмениваются на предметы роскоши, стало быть, съедаются теми, кто производит товары, покупаемые богачами (мы называем богачом того, кто, удовлетворив свои нужды, может часть своих доходов потратить на удовольствия).
И вот техническое открытие, изобретение новой машины для обработки земли, или способ приручать животных и заставлять их выполнять труд человека увеличивает на 50 % продукцию человеческого труда. Если бы мы взяли для примера семью земледельца-собственника, все члены которой обладают приблизительно одинаковыми правами, все одинаково выиграли бы от изобретения. Восьми часов труда хватало бы, чтобы одиннадцать членов этой семьи могли достичь результатов, для получения которых раньше им требовалось двенадцать часов, и, если бы не оказалось какого-нибудь добавочного спроса на труд, который был им всем одинаково выгоден, они отдыхали бы лишних четыре часа в день.
Но мы имеем в виду современную организацию общества. С одной стороны, собственник, – он один направляет всю работу, ему одному достаются все ее плоды и он один выгадывает от открытия. С другой стороны, рабочие, – у них нет другой собственности кроме способности к труду и другого дохода кроме заработной платы. Каждый из рабочих нашего сельского хозяина производил для него двенадцать мешков хлеба, после сделанного открытия каждый может произвести восемнадцать. Между тем количество хлеба, которое наш сельский хозяин желал бы произвести, ограничено, во-первых, размерами его полей, во-вторых, размерами его сельскохозяйственного капитала, в-третьих, спросом рынка, для которого предназначается излишек его сборов. Он считает так: семь рабочих, производящих по восемнадцати мешков каждый, дадут ему сто двадцать шесть мешков, т. е. на шесть мешков больше, чем раньше. Чтобы их продать, он сделает, если это будет нужно, небольшую уступку в цене. Он рассчитает трех из своих рабочих и будет продолжать свое хозяйство на участке прежней величины с тем же капиталом, но с семью только рабочими вместо десяти, которым он сохраняет прежнее их содержание. Произведем подсчет и мы.
Поместье производит сто двадцать шесть мешков; мы имеем семь рабочих и одного хозяина, которые должны получить для покрытия всех жизненных надобностей по десяти мешков хлеба, всего восемьдесят мешков. Получается излишек в сорок шесть мешков; он достанется хозяину, который тратит его на предметы роскоши. По первому дележу будет съедено двадцать четыре мешка вместо тридцати трех, которые там потреблялись раньше; пятьдесят шесть мешков вместо семидесяти семи будут употреблены на покрытие жизненных надобностей и съедены теми, кто производит товары, покупаемые бедняками. При втором дележе сорок шесть мешков вместо десяти должны быть обменены на то, что мы назвали предметами роскоши; они, следовательно, будут съедены теми, кто работает в предприятиях, производящих предметы роскоши, но только в том случае, если эти новые предприятия, которые нужно еще создать, будут существовать. Мы имеем, стало быть, при незначительном увеличении продукта значительное понижение потребления предметов двух отраслей хозяйства – земледелия и мануфактуры, производящей для бедных, – с другой стороны, увеличится почти в пять раз предъявляющийся авансом спрос на продукцию только что нарождающейся промышленности, производящей для богатых.
Для того, чтобы сделать более ясным это изменение в потреблении, вытекающее из роста производства, который не вызван увеличением спроса, рассмотрим этот рост с другой точки зрения. Мы предположили, что десять мешков хлеба представляют для человека подходящую плату, что он съедает три, обменивает семь и что, таким образом, значительная часть его заработка вновь появляется затем в качестве заработной платы рабочих, работающих на него. Ферма в своем первоначальном состоянии, производя сто двадцать мешков хлеба, выдавала, значит, заработную плату десяти пахарям, их хозяину и одному производителю предметов роскоши. Восемьдесят четыре мешка, которыми эти двенадцать человек обмениваются с теми, кто доставляет им прочие необходимые для жизни предметы, кроме хлеба, предполагают наличие еще восьми и двух пятых рабочих, работающих на них. Понятно, что эти в свою очередь обменивают семь десятых хлеба, которых не потребляют в натуре, а те, кто на них работает, делают тоже, пока весь хлеб не будет распределен между сорока человеками по три мешка каждому. Среди этих сорока человек только один потребляет предметы роскоши и только один их производит.
Усовершенствование делает тогда первый шаг, о котором мы говорили. Благодаря некоему нововведению в области земледелия производительность труда пахарей увеличивается на 50%. Фермер рассчитал трех рабочих и довел продукцию до ста двадцати шести мешков. Его ферма платит заработную плату в размере восьмидесяти мешков ему и семи сельским рабочим. Все восьмеро предъявляют спрос на труд по производству предметов для бедных, оплачиваемый пятьюдесятью шестью мешками, или на труд пяти и трех пятых рабочих; эти последние обращаются к другим, пока все восемьдесят мешков, которые представляют труд, необходимый для получения урожая, не будут распределены между двадцатью шестью и двумя третями рабочих, занятых производством необходимых для жизни предметов. При сравнении с прежним окажется, что пострадало тринадцать с третью рабочих, не получивших еще хлеба. Правда, можно надеяться, что они получат его за производство предметов роскоши. Действительно, земледелец предлагает сорок шесть мешков хлеба в обмен на предметы роскоши или такие, которые должны быть источником его личных наслаждений, а так как такого производства нет еще, он должен в виде поощрения предлагать более высокую плату. Он предлагает двенадцать, четырнадцать, пятнадцать мешков хлеба вместо десяти тому, кто доставит ему наслаждения, к которым он стремится благодаря новому богатству. Все, что производитель предметов роскоши получает сверх необходимой платы, он в свою очередь употребляет на предметы роскоши. Остаток достается мануфактуристам, производящим для бедных, но все это лишь после того, как создана была мануфактура, производящая предметы роскоши, после того, как сорок шесть доставшихся хозяину мешков пройдут через руки рабочих, производящих предметы: роскоши, и излишек будет ими обменен. Только тогда, говорю я; хлеб будет предоставлен всем предлагающим труд. Когда это распределение будет завершено, из сорока двух лиц, которые отныне будут иметь долю в урожае, тридцать семь три пятых – вместо тридцати девяти – будут производить предметы первой необходимости, четыре две пятых1 – предметы роскоши и население увеличится на два лица2.
1 [66:15 = 42/5; 42 – 42/5=373/5.].
2 Мы предположили, что десять мешков представляют все предметы, необходимые для рабочих, работающих в условиях достатка, общего их классу в данную эпоху. Сорок шесть мешков прокормят тогда четыре и две пятых рабочих по производству предметов роскоши, каким бы образом они ни были распределены. Если их заработок подымается до пятнадцати мешков, – хозяин для себя лично использует только трех рабочих, этих трое – четвертого, четвертый – часть времени пятого.
Мы, как и г. Рикардо, нашли, что в конце оборота, если его, ничто не задерживало, производство создает потребление. Но при этом мы наподобие немецких метафизиков отвлеклись от времени и пространства, отвлеклись и от всех препятствий, которые могут задержать обращение. Однако чем ближе мы к этому обращению приглядываемся, тем больше мы видим препятствий
При предположенной нами перемене трое рабочих вытесняются из земледелия, и заработок десяти рабочих в промышленности, который был раньше обеспечен, становится более или менее ненадежным; он отныне зависит от случайности – от открытия новой мануфактуры.
Стало быть, восстановление равновесия зависит от быстрого появления рабочих, производящих предметы роскоши. Но сначала их нет, их надо еще создать. Собственник, получающий не больше десяти мешков со своей фермы, не будет предъявлять спрос на тот вид труда, который ему покажется нужным, лишь тогда, когда он будет получать сорок шесть мешков. Каретники, стеклоделы, часовщики, чьи изделия ему надобны, еще не родились; если он вынужден ждать их с момента их занятия до момента, когда они будут в состоянии зарабатывать свой хлеб, этот процесс покажется длинным тем голодным людям, которые ждут, пока те научатся работать... Терпение первых подвергается жестокому испытанию, как бы кратковременно ни было обучение взрослых людей, которые согласятся обучиться новому ремеслу.
Однако есть еще затруднение. Для основания новой мануфактуры, производящей предметы роскоши, нужен новый капитал, нужно построить машины, достать сырье, усилить торговлю с далекими странами, так как богачи редко удовлетворяются теми благами, которые производятся на их глазах. Откуда же возьмется этот капитал, быть может, гораздо более значительный, чем тот, которого требует земледелие? Изобретение плуга или способа впрягать в него животных было импульсом для всего социального механизма; но это изобретение не создало никакого нового капитала. Наши рабочие по производству предметов роскоши не только не питаются еще хлебом наших земледельцев, не носят еще одежды, сделанной в наших общих мануфактурах; их еще нет, они, быть может, еще не родились, их ремесло еще не существует, сырье, которое они должны обработать, не пришло еще из Индии. Все, кому они должны были дать хлеб, пребывают в тщетном ожидании.
Допустим, однако, что дело обстоит иначе. Наш сельский хозяин-собственник в момент, когда было сделано открытие, увеличивающее производительность труда, не увольняет троих рабочих, а оставляет всех десятерых. В самом деле, эти рабочие, которые живут только своим трудом, не могут скрестить рук и ждать голодной смерти. Они не знают другого дела кроме хлебопашества, и, пока в них есть искра жизни, они будут предлагать свои руки по более низкой цене, чтобы производить хлеб в условиях большей производительности, вызванной новым открытием. Эта конкуренция вызовет понижение заработной платы всех земледельческих рабочих. Предположим, что она понизилась на одну десятую; это, конечно, не слишком много, если принять во внимание, с одной стороны, количество безработных, с другой – трудности, с которыми связано для хозяина расширение эксплоатации на одну треть1.
1 Могут возразить, что, определив плату в десять мешков как необходимую, нелепо предполагать, что рабочие удовольствуются меньшим. Но мы не знаем, какое количество требуется для поддержания жизни рабочего, и не об этом идет речь. При всяком – более или менее благополучном состоянии общества существует некая обычная заработная плата, достаточная, чтобы обеспечить не только удовлетворение потребностей, но и удовольствия, совместимые с физическим трудом. Эту именно заработную плату я для кратности назвал необходимой: трудно сказать, до какой степени она может быть снижена, до какой степени рабочий может быть лишен всякого удовольствия в жизни.
Согласно этому новому предположению, ферма производит сто восемьдесят мешков, но десять рабочих на свою долю получат лишь девяносто, к ним прибавим десять, представляющих долю хозяина в необходимых для жизни вещах. Из этих ста мешков тридцать три потребляются на ферме в натуре, шестьдесят семь обмениваются на предметы, употребляемые бедными. До изобретения на эти предметы тратилось семьдесят семь мешков. Заработная плата, стало быть, снижена здесь в еще большей степени, чем в земледелии; тем не менее все живут, все работают, и каждый может рассчитывать на то, что у хозяина еще осталось восемьдесят мешков, предназначенных на поощрение новых мануфактур, производящих предметы роскоши.
Если действительно удастся создать восемь новых рабочих по изготовлению предметов роскоши, если они, располагая восемьюдесятью мешками, доставшимися на их долю, в свою очередь поощряют производство для бедных, когда оборот будет завершен, налицо будет увеличение населения на треть, и вместо сорока должны будут питаться хлебом предполагаемой фермы шестьдесят; но и при этой второй гипотезе мы отвлекаемся от условий времени и пространства.
Приходится отвлечься от условий пространства: новое изобретение привело к тому, что семь человек могут обработать участок, на котором раньше было занято десять. Для того чтобы не увольнять, этих троих рабочих, чтобы не осуждать их на голодную смерть, надо чтобы оказался другой годный для обработки участок, новые земли для расчистки, что бывает не всегда и не всюду. Впрочем, недостаточно, чтобы, существовала годная для обработки земля. Надо еще, чтобы она была в руках таких людей, которые сейчас же возьмутся за обработку, как только она окажется прибыльной. Посмотрим, однако, под какими запретами находятся невозделанные земли в Европе и как они недоступны вследствие этого для тех, кто хотел бы их обработать своими руками. Здесь неотчуждаемые общинные земли, там субституция, передающая землю в руки людей, которые не располагают капиталом и не могут дать никаких гарантий тем, кто мог бы их ссудить; в другом месте тщеславие, стремящееся сохранить все в прежнем состоянии. Права короны, церкви, знати, народа попеременно противодействуют тому влиянию рынка, на которое рассчитывают экономисты и силу которого они считают непреодолимой. В действительности англичанам легче отправиться расчищать пустыни в Канаде или Кафрской земле, чем общинные земли в окрестностях Лондона.
Надо отвлечься от условий времени, чтобы допустить, будто земледелец, который в силу нового открытия в механике или в сельском хозяйстве может увеличить на треть производительность труда своих рабочих, найдет также достаточный капитал для увеличения на одну треть эксплоатации земли, количества земледельческих орудий, скота, экипажей, амбаров и достаточный оборотный капитал, дающий ему возможность дожидаться выручки за урожай.
Надо отвлечься от условий времени, чтобы допустить наличие капитала и рабочих для предприятий по производству предметов роскоши в количестве, достаточном для потребления восьмидесяти мешков, предназначенных для них в текущем году, вместо десяти, которые предназначались в предыдущем. Необходимо отвлечься от условий времени, чтобы предположить наличие шестидесяти лиц, готовых потреблять хлеб этого нового сбора, в то время как для потребления предыдущего было только сорок.
Таким образом, когда открытие, влияющее на производительность труда, но не вызванное предшествующим спросом, применяется в земледелии, когда существующая общественная организация такова, что один только является собственником, а все прочие для поддержания жизни отбивают друг у друга работу, когда один лишь выгадывает от нововведения, внушенного ему прогрессом наук, – тогда не хватает капиталов, материалов, людей, предприимчивости, чтобы установить равновесие между всем остальным обществом и слишком быстро развивающимся земледелием.
Наши рассуждения могли бы быть применены ко всякой отрасли производства так же, как и к хлебопашеству, но мы имеем основание бояться, что и эти выкладки могут показаться слишком утомительными и слишком гипотетическими, а стало быть, мы еще более наскучим читателю, если возьмем пример из деятельности мануфактур, так как в мануфактурах потребление рабочим продуктов своего труда гораздо менее значительно, чем в сельском хозяйстве. Представим себе все же, что в мануфактурах, производящих одежду, утварь, мебель для бедных последовательно применяется открытие, сокращающее работу на одну треть. Выгадает от этого повсюду только хозяин мануфактуры: уволив трех рабочих из десяти, он будет производить несколько больше прежнего с меньшим количеством людей; понизится на три десятых потребление собственных продуктов, его собственными рабочими; в такой же мере сократится потребление тех, кто работает на его рабочих. Из этого следует, что всякое открытие при таких условиях сокращает спрос на продукты существующих производств и взамен порождает спрос на продукты производств, еще несуществующих. Каждое открытие создает зависимость части производства предметов для бедных от возникновения производства предметов роскоши, а между тем нельзя создать производство предметов роскоши без капиталов, без рабочих, без потери времени, невыносимой для тех, кто остается без заработка1.
1 Шляпный мастер со своими десятью рабочими фабрикует, по крайней мере, тысячу двести шляп в год: сам он вместе со своими рабочими потребляет не больше одиннадцати, а его обороты не завершены, пока он не покроет тысячи двухсот голов. Однако, если мы допустим, что он находится в тех же условиях, как и земледелец, то он предназначит тысячу сто шляп на покрытие тысячи ста голов, чтобы обеспечить себе и своим рабочим необходимую плату, а последние сто шляп употребит на приобретение предметов роскоши для себя. Но после открытия, которое увеличит на, одну треть производительность его труда, его мануфактура будет потреблять только восемь шляп. Для прямого обмена с мануфактурами, изготовляющими вещи для бедных, и с земледелием нужно теперь не больше семисот девяносто двух шляп, но мануфактурам, производящим предметы роскоши, он предложит четыреста шестьдесят: нужно будет шестьдесят новых голов, нуждающихся в его шляпах, а между тем окажется триста бедняков, которые должны обходиться без шляп, пока не будет в полном ходу производство предметов роскоши, поощряемое разбогатевшим шляпочником.
слышу уже возгласы, что я возражаю против совершенствования земледелия, совершенствования ремесел, против всех успехов, которых может добиться человек, что я наверное предпочитаю варварство цивилизации: ведь и плуг – машина, и заступ – машина, только еще более старая; значит, людям, согласно моей теории, следовало бы обрабатывать землю руками.
Ничего подобного я никогда не говорил, и я прошу разрешения заявить протест раз навсегда против приписываемых моей системе выводов, которых я никогда не делал сам. Я не был понят ни теми, кто на меня нападает, ни теми, кто меня защищает, и мне не раз приходилось краснеть за своих союзников, как за своих противников. Меня выставляли в политической экономии врагом общественного прогресса, партизаном учреждений варварских и принудительных. Нет, я не хочу того, что уже было, но я хочу чего-нибудь лучшего по сравнению с современным. Я не могу судить о настоящем иначе, как сравнивая его с прошлым, и я далек от желания восстановлять старые развалины, когда я доказываю посредством них вечные нужды общества.
Я просил бы обратить на это внимание. Я возражаю не против машин, не против изобретений, не против цивилизации, я возражаю против нынешней организации общества, лишающей трудящегося человека всякой собственности, кроме рук для труда, не дающей ему никакой гарантии против направленной во вред ему конкуренции, жертвой которой он должен пасть. Предположите, что все люди делят между собой поровну продукты труда, в котором участвовали; при таких условиях каждое техническое изобретение было бы благодеянием для всех и во всех случаях, потому что после каждого успеха в промышленности рабочие смогли бы выбирать: меньше труда и больше отдыха или тот же труд и больше удовольствий. В настоящее время не изобретение является злом, а несправедливое распределение продуктов труда.
Мы находимся – и это еще недостаточно отмечено – в совершенно новых общественных условиях, в отношении которых у нас нет еще никакого опыта. Мы идем к тому, чтобы совершенно отделить всякую собственность от всякого труда, разорвать всякую связь между рабочим и хозяином, лишить первого всякого участия в прибылях второго. Эта социальная организация так нова, что она и наполовину еще не установилась; только в странах наиболее промышленных, наиболее богатых и наиболее усвоивших ту систему, которая у нас едва намечается, земледельческий труд, как и мануфактурный, выполняется людьми, которых можно рассчитать в конце каждой недели. Вот к чему мы идем. Вот где опасность, которую я указываю, а не в открытиях науки.
Наши глаза так привыкли к этой новой организации общества, к этой всеобщей конкуренции, которая вырождается во вражду между богатым классом и классом трудящихся, что мы не представляем себе других форм существования, даже таких, остатки которых нас окружают со всех сторон. Мне указывают на пороки предшествующих систем и полагают, что такая несуразность может служить возражением. В организации низших классов общества, действительно, сменили одна другую две-три системы, но из того, что о них не стоит жалеть, что, будучи вначале в некоторой степени полезны, они навлекли затем на человечество страшнейшие бедствия, можно ли заключить, что мы достигли теперь истины, что мы не откроем основного порока в системе наемного труда (système des journaliers), как мы его открыли в системах рабства, феодализма, цеховых корпораций. Когда эти три системы были в силе, люди также не представляли себе, что будет после них; исправление существующего порядка тоже казалось невозможным или абсурдным. Придет, без сомнения, время, когда наши внуки будут считать нас варварами за то, что мы оставили трудящиеся классы без защиты, такими же варварами, какими они также как и мы будут считать нации, обратившие эти классы в рабство.
Каждая из этих систем в свое время казалась счастливым нововведением, прогрессом на пути к цивилизации. Даже рабство, как ни отвратительна память о нем, было прогрессом для общества: оно сменило дикое состояние всеобщей войны, когда человек никогда не расставался с оружием, не располагал ни временем для труда, ни гарантиями в отношении продуктов труда. Оно сменило систему убийства пленных, сделало возможным накопление богатств, стало – у греков и римлян – базой для цивилизации, почти равной нашей. Поскольку хозяева оставались бедными, жили и ели вместе с рабами, положение последних было сносно, и население возрастало. Но самый прогресс системы, обогащение господ, их роскошь, их пренебрежение к труду, их презрение к той части населения, потом которой они жили, их жестокость, их алчность, побуждавшая их урезывать беспрестанно что-нибудь из средств существования этого людского стада, – все это в конце концов привело к усилению смертности в трудящемся классе. Он исчез в эпоху наибольшего великолепия Римской империи, когда экономисты, если они тогда были, восхваляли, быть может, непрестанный рост богатств.
Язвой античного мира было рабство. Угнетение рабов и их бедственное положение привели к уничтожению населения Римской империи и покорению его варварами. Эти и последние по истечении нескольких веков ввели систему более великодушную: покровительственными отношениями сеньора к его людям они заменили кнут, который в течение долгого времени поддерживал дисциплину среди рабов.
Феодализм знал свой период блеска и расцвета, когда вооруженный вассал сражался рядом с господином. Когда же сеньор, разбогатев, стал стремиться ко все большему богатству и роскоши, бедный вновь оказался под ярмом, и феодальная система стала невыносима.
Народы завоевали систему свободы, в которую мы вступили; но в то время, когда они разрушили ярмо, которое они так долго носили, трудящиеся классы (les hommes de peine) не были лишены всякой собственности. В деревне они, в качестве половников, чиншевиков (censitaires), арендаторов, владели землей (ils se tгouvèrent associés à la pгopriété du sol). В городах, в качестве членов корпораций, ремесленных союзов (metiers), образованных ими для взаимной защиты, они были самостоятельными промышленниками (ils se tгouvèrent associés à la pгopriété de leur industrie). Только в наши дни, только в самое последнее время (c'est dans се moment même) прогресс богатства и конкуренция ломает все эти ассоциации. Но эта ломка (révolution) еще на половину не закончена. Но фермер, разбогатев, перестает сам работать, он отделяется от рабочего и нанимает его по самой дешевой цене. Хозяин мастерской, разбогатев, вместо того чтобы работать за одним станком со своим подмастерьем и учеником, перестает сам работать, собирает тысячи рабочих в свою мануфактуру и нанимает их по самой дешевой цене. Конечно, опыт наш очень невелик в этом социальном укладе, в силу которого все имущие ведут борьбу со всеми трудящимися, ибо этот социальный уклад только устанавливается.
Тот вид перепроизводства продуктов человеческого труда. Который я старался объяснить, вряд ли был возможен в предыдущие периоды. В состоянии варварства, когда каждый человек работал для себя, каждый человек знал свои нужды и нечего было опасаться, что он подвергнет себя излишнему утомлению дабы произвести блага, которые ему не нужны. В пришедшую на смену эпоху рабства, которая не препятствовала довольно значительному развитию цивилизации, хозяин также требовал от раба только таких продуктов труда, назначение которых он определял заранее. Его спрос предшествовал производству и обусловливал его; потребление непосредственно следовало за ним. Перепроизводство было возможно лишь в том случае, когда рабовладелец делался торговцем или мануфактуристом, каким сейчас является плантатор на Ямайке. При феодализме сеньор требовал от вассала услуг и участия в боях больше, чем прибыльного труда; промыслы не только не стимулировались, но им ставили препятствия, и обществу угрожал отнюдь не излишек производства. При системе ассоциаций, когда успехи производства шли на пользу тому, кто занят им, каждый соразмерял свои усилия с требованиями рынка, который он должен был снабжать; земледелец предпочитал отдыхать, чем производить хлеб, который не мог продать; городские корпорации часто упрекали, что их единственная политика состоит в том, что бы всегда сокращать производство, дабы сохранить господство над рынком, и они не удовлетворяют всего спроса, чтобы дороже продавать свою работу. Сейчас наступает совершенно новое положение: трудящееся население свободно, но его существование ничем не обеспечено; оно должно жить своим трудом, но оно не знает, не видит того, кто будет потребителем продуктов его труда; оно не имеет никакой возможности соразмерять свои усилия с вознаграждением, которого может ждать за них. Если жребий стольких миллионов людей зависит от теории, которая никаким опытом еще не оправдана, справедливо относиться к ней с некоторым недоверием.
Впрочем, не следует думать, что в древности никогда не размышляли над трудностями, которые нас занимают, что никогда не искали, никогда не находили их разрешения. Основной вопрос политической экономии заключается, как я думаю, в равновесии между потреблением и производством, а необходимое последствие прогресса техники, производства и цивилизации заключается в том, что каждый работающий человек производит более, чем стоит то, что он потребляет и, следовательно, одни производители не могут все потребить. Если это так, то всякое возрастание производительности труда необходимо должно сопровождаться соответственным повышением потребления такого класса людей, которые ничего не производят или продукция которых не может быть предметом купли-продажи. К этому выводу пришел г. Мальтус в своем последнем труде по политической экономии; он даже нашел основание утверждать, что самая расточительность правительства полезна иногда для общественного богатства, создавая класс праздных потребителей, без которых производство скоро остановилось бы из-за переполнения рынков.
Мне кажется, что древние пошли гораздо дальше, чем мы, в такого рода рассуждениях об общем ходе развития общества. Мы, конечно, не будем объяснять их политикой расточительность афинского правительства, точно так же, как расточительность правительства Англии мы не будем объяснять принципами, выдвинутыми г. Мальтусом в его последнем труде. Но древние признавали, что для поддержания равновесия между производством и потреблением есть три средства: первое – употреблять излишек рыночных продуктов на прокормление тех рабочих, труд которых не был предметом продажи, и строить на государственный счет общественные сооружения гражданского и религиозного характера; второе – поощрять роскошь богачей для того, чтобы они потребляли продукты труда бедных; третье – давать всей массе граждан умственное занятие, занятие государственными делами, чтобы наполнить время, сберегаемое ими благодаря прогрессу индустрии.
Первое средство в той или иной степени применялось всеми государствами древности, но наибольшее развитие получило оно в Египте. В этой стране жило земледельческое население, численность которого поражает наше воображение. Оно пользовалось преимуществами жаркого климата, плодородной почвы и обилия воды и благодаря этому извлекало из земли количество пищи, много превышавшее надобности потребления. Египтяне питали предубеждение – религиозного или политического характера – против мореплавания. Они старались поэтому довлеть самим себе, они вели очень небольшую торговлю с иностранцами, они не вывозили ни своего хлеба, ни продуктов своих мануфактур; последние никогда не достигали особенно блестящего состояния. Форма правления допускала лишь некоторое количество вельмож, которые, предаваясь роскоши, потребляли бы то, что их ближние создавали в поте лица. Действительно, развалины множества храмов покрывают Египет, но нет развалин дворцов. Был, правда, многочисленный класс могущественных жрецов, но религия предписывала им аскетизм, исключавший роскошь; их личное потребление немногим превосходило потребление рабочих. Эти жрецы искали способов сохранить в массе египтян привычки к постоянному труду и воздержность, равную их трудолюбию. Они хотели, чтобы масса оставалась всегда невежественной, всегда покорной, чтобы у нее не было досуга для развития умственных сил вместо телесных. Они дали населению гигантскую задачу разместить в своих храмах всех богов Олимпа. Верхний Египет покрыли памятники, подобных которым мир не увидит больше никогда; размеры их так огромны, что почти не верится, чтобы можно было их воздвигнуть человеческими силами; отделка их так тонка, что можно подумать, будто люди, расточавшие свое время на ее выполнение трудом последовательных поколений, имели в своем распоряжении вечность. Катакомбы, подземные ходы в горах, окаймляющих Нильскую долину, таят в себе не меньше чудес; обширность этих работ поражает наши чувства и разум. Нужен был постоянный труд многих миллионов рабочих в течение многих сотен лет, чтобы создать этот волшебный мир. конечно, это так, но эти миллионы нужны были, чтобы потребить хлеб с египетских полей. Нужно было целое племя каменщиков и каменотесов для потребления того, что трудолюбивые обитатели Нильской долины не переставали производить.
Древний Индостан также обладает памятниками, которые почти равны египетским по размерам и совершенству. И здесь религия распоряжалась бесполезным, но колоссальным трудом, потому что организация общества привела к умножению производителей и почти полному исчезновению тех, кто потребляет, ничего не делая. Этруски и все народы, у которых жреческие корпорации облечены были большой властью, придерживались более или менее такой же политики. В Риме можно видеть памятники, построенные в доисторическую эпоху. Их сооружение задолго до наступления эпохи богатства в Риме можно объяснить только властью коллегии жрецов над древнейшими обитателями страны. При такой политике все население могло работать, не переполняя рынок; оно сохраняло чистоту нравов и телесные силы; равенство не нарушалось, все в равной мере пользовались общественными зданиями, воздвигнутыми общим трудом всей нации. Но, с другой стороны, постоянный труд задерживал умственное развитие, поэтому нация оказывалась беззащитной перед лицом властолюбивой касты жрецов, управлявшей ею.
Вторая система древнего мира была приблизительно похожа на нашу. В Сибарисе, Коринфе, Сиракузах, Тире, Карфагене и позже в Риме, когда эта столица мира приближалась уже к упадку, торговля и промышленность были предоставлены естественному ходу; избыток производства над потреблением был огромен. Вначале он питал крупную внешнюю торговлю, но вскоре он создал класс роскошествующих богачей, единственное занятие которых состояло в том, чтобы бесконечно разнообразить свои удовольствия. Эти богачи жили для праздности, для потребления, для наслаждения, как остальная часть их сограждан жила для труда. Но так как труд почти целиком выполнялся рабами, не было места для борьбы, какую мы видим в наши дни, за дешевизну рабочих рук. Если предположить, что в некоторых отраслях было перепроизводство, страдания, которые от этого могли испытывать рабы, мало обращали на себя внимание современников, и потому от них не осталось никаких следов в истории.
Но законодатели древности, имевшие возможность сравнивать, большее число свободных государств, чем мы, больше размышлявшие о том, что правительство учреждается во имя блага народов, ему подвластных, для общего блага, а не для блага одного какого-нибудь класса, совершенно отвергали систему сибаритов. Они считали противным республиканскому равенству, чтобы одни работали, а другие наслаждались. Они считали, что с избытком богатства всегда связаны низость и раболепство, что нега расслабляет дух, что вихрь удовольствий так же мешает умственному развитию, как и постоянная усталость от физического труда. Они полагали, что, если они предоставят всем гражданам возможность пользоваться той долей отдыха, которая дается прогрессом производства, это облагородит их характер; если же они позволят небольшому числу граждан предаваться полной праздности, они их сделают рабами сладострастия. Итак, они сошлись со всеми философами и моралистами, со всеми благочестивыми людьми, в частности со всеми отцами христианской церкви в осуждении роскоши, которая необходимо ведет к порче нравов и гибели государств. Весьма странно, что единодушное убеждение людей, чьи суждения во всех прочих областях мы почитаем, не оказывает теперь ни малейшего влияния на наши мнения по данному вопросу.
На этом принципе была основана третья система, принятая в Афинах, Спарте, Риме, пока он сохранял свою мощь, и во всех наиболее прославленных республиках древности. Для того чтобы люди, не имеющие других источников дохода кроме труда, находили достаточный спрос на него, республика сама почти всегда давала занятие гражданам и препятствовала тому, чтобы они предлагали свой труд для продажи. Законодатели древности не только не поощряли, как наши, накопления богатств и роскоши, но следили всегда за тем, чтобы наследства делились поровну между детьми, чтобы сохранялось некоторое равенство имуществ; они стремились искоренить привычки к изнеженности и пышности, чтобы у граждан не было ни повода, ни желания тратить много на себя; они старались облечь почетом умеренность, простоту и воздержность; они хотели, чтобы каждый имел свою долю и в физической и в умственной работе и в радостях жизни. Для поддержания такого одинакового распределения они отвлекали граждан от ручного труда и позволяли посвящать только малую часть времени земледелию и ремеслам. Они звали их на площадь для обсуждения государственных дел, в трибуналы – для отправления правосудия, в академии и портики – для изощрения их ума и возвышения души благородным учением, в театр – для формирования их вкуса и внушения им чувства аттического изящества, в храмы, – чтобы пленить их воображение и побуждать их соединять с радостями жизни надежды на будущее.
Применение механики к ремеслам и индустрии постепенно уменьшило количество труда, необходимого для поддержания человеческой жизни, но это еще не основание для того, чтобы общество воспитывало индивидуума, – обязанного лишь отдыхать, потреблять, наслаждаться за двоих, за четверых, за десятерых, за сто, за тысячу людей, – индивидуума, который оставлял бы себе всю прибыль и стремился уменьшать долю рабочих по мере возрастания продукции. Общая экономия труда шла на пользу всем; афинский гражданин, несмотря на прогресс индустрии, довольствовался плащом из грубой ткани, хлебом и сушеными фигами. Но, конечно, отсутствие всякой роскоши не нарушало изящества его ума и тонкости вкуса. Изгоняя наслаждения в качестве законодателя он не лишался активности и силы характера в качестве частного человека, и, когда афинянин нуждался в богатстве – не для себя, а для отечества, – бесплодная почва Аттики давала достаточно, чтобы вооружить эту республику, наводившую трепет на Малую Азию и Сицилию, чтобы укрепить колонии, которые распространяли на самых отдаленных побережьях принципы истинной цивилизации. Единственной роскошью Афин были люди, которых создавала республика. Счастлива та страна, которая может создавать подобных людей! Счастлив мир, если освобождающаяся Греция1 вскоре даст ему, столь благородные образы!
1 [Писано в период борьбы Греции за освобождение от власти Турции.]
Читатель, быть может, подумает, что мы очень отдалились от вопроса, о котором мы дискуссировали с г. Рикардо, и что лучше было бы сказать, что нам надо делать, нежели говорить о том, что делалось в древности. Но вопрос о том, что нам следует делать, бесконечно труден, и мы не имеем никакого намерения обсуждать его в данный момент. Мы хотели бы передать экономистам наше глубокое убеждение, что их наука идет по ложному пути. Но мы не настолько доверяем себе, чтобы указывать им, где лежит истинный путь. Нам нужно величайшее усилие мысли, чтобы постичь современную организацию общества. Какой же силой должен обладать человек, чтобы представить себе организацию, которая еще не существует, чтобы увидеть будущее, когда нам так трудно видеть настоящее? И тем не менее, если все просвещенные умы согласились, наконец, искать решения вопроса, как общество должно обеспечивать классы, которые его кормят, возможно, что тогда соединенными усилиями умов было бы достигнуто то, что не под силу одному человеку.
Итак, закончим анализ той системы, в которую мы вступили, раньше, чем обдумывать ту, которая должна придти ей на смену; будем изучать ее движение, не увлекаясь сравнениями ее с чисто умозрительной теориею. Если я изложу то, что считал бы средством против зол современного общества, критика вместо изучения и оценки этих зол займется оценкой предлагаемых мною средств, с тем, вероятно, чтобы осудить их, и вопрос о равновесии между производством и потреблением совсем не будет обсуждаться.
Позволю себе заметить только одно. Предположим даже, что я настолько убедил умы, что мог бы добиться желательных мне изменений в законодательстве; но и в этом случае я не помышлял бы о стеснении прогресса производства или задержки применения науки к ремеслам и изобретения машин. Я хотел бы только найти средства, чтобы обеспечить трудящимся плоды их труда, чтобы те, кто работает у машины, получали выгоду от ее применения. Если бы я достиг, наконец, такого результата, я был бы спокоен, зная, что для производителя не представляет интереса изготовить вещь, на которую не предъявлен спрос. Покуда производитель может рассматриваться как одиночка, движимый одним своим интересом, он будет руководиться общеизвестным правилом, что лучше отдыхать, чем работать впустую. Таким образом, как бы ни облегчен был его труд, это не побудит его производить больше, чем спрашивают; он будет отдыхать, – будет развлекаться, когда закончит свою работу, – сделает ли он ее в два часа или в двенадцать. Обратное получается при противоположности интересов между производителями, участвующими вместе в одном и том же производстве, между хозяевами и рабочими; только она одна создает переполнение рынков. Вопрос о равновесии между хозяевами и рабочими отвлекает внимание от другого равновесия, имеющего более важное значение, – от равновесия между производителями и потребителями. Хозяева основывают какое-нибудь предприятие не потому, что потребители предъявляют спрос, а потому, что рабочие предлагают сделать работу, дешево.
Задача соединить снова интересы тех, кто участвует вместе в одном и том же производстве (qui concourrent à la même pгoduction), а не ставить их в оппозицию, есть дело законодателя. Задача эта, без сомнения, трудна, но я не думаю, чтобы эта трудность была так велика, как предполагают. Много было бы уже сделано, если бы законодательство только перестало действовать в направлении, диаметрально противоположном общественным интересам; если бы были упразднены все законы, препятствующие разделу наследства, поощряющие образование и сохранение больших состояний и мешающие распределению по мелким частям капитала или земельной собственности между теми, кто трудится собственными руками; если бы были упразднены законы, покровительствующие коалициям хозяев против рабочих, лишающие рабочих естественных средств сопротивления1. Рассмотрение этих законов, равно как и тех, которые могли бы заставить предпринимателя обеспечить существование занятых у него рабочих, было бы слишком трудно, потребовало бы много времени, и в данный момент мы не будем этим заниматься. Достаточно сказать, что именно в этой области мы ищем средства и против тех зол, от которых страдает общество, и против тех, которые ему угрожают.
1 В момент, когда печатались эти строки – в 1824 г., – в газетах можно было прочитать, что в Маккльсфильде рабочие в шелковом производстве работали только одиннадцать часов в день: когда же они работали двенадцать часов, лишний час оплачивался. В субботу, 3 апреля, фабриканты приняли решение, чтобы работа, начиная с понедельника, продолжалась двенадцать часов при обычной поденной плате. Рабочие оказали сопротивление и за то были преданы военному суду. Каков был мотив хозяев? Снижение цен. У них уже было очень много товаров и им захотелось произвести еще по более дешевой цене.
В ожидании того, быть может, очень далекого времени, когда экономисты, движимые одним стремлением, смогут указать высшей власти желательные изменения в законодательной системе, мы полагаем, что начатая нами дискуссия: может и теперь уже иметь практические результаты. Мы полагаем, что растущий в человеческом обществе спрос на труд есть постоянный, регулярный, ежегодный результат прогресса. Этот спрос в свою очередь является благодетельным источником, всякого развития производства и всех усовершенствований. Когда появится спрос на новый труд, т. е. найдутся новые средства его оплатить и окажутся новые потребности в его продуктах, все успехи общества в удовлетворении этого спроса будут выгодны для всех. Тогда, с одной стороны, будет дан толчок росту населения, число браков возрастет, детская смертность уменьшится, обучение детей работе пойдет интенсивнее, прилежнее будут работать взрослые. Все эти результаты достигаются, однако, только постепенно, в течение долгого времени, чтобы. не нарушить равновесия, не вызывать перепроизводства, чтобы новое поколение, которое через десять-пятнадцать-двадцать лет вступит в активную жизнь, не выполняло тех работ, которые требуются теперь, а работало на тех, кого сегодняшний труд впоследствии обогатит.
С другой стороны, будет дан толчок росту технической мощи, человека. Труд, на который есть спрос сегодня, может быть, выполнен только ныне живущими людьми. Нужно, стало быть, чтобы они или посвящали каждый день больше часов труду, или пользовались всеми средствами науки, чтобы производить больше прежнего. Всякое возрастание производительности труда, если оно не превышает платежей и потребительной способности тех, кто предъявляет спрос, создаст новое богатство которое в свою очередь вызовет новый спрос. Заработная плата этих рабочих, более способных или более продуктивно работающих, повысится; с их доходом увеличится и количество доступных им удовольствий; они тоже в свою очередь потребуют, чтобы на них работало большее количество рабочих или чтобы, эти рабочие производили больше, так как у них будут средства для оплаты этого прироста. Та самая сумма, которая создала спрос и послужила для оплаты нового труда, вновь будет фигурировать в ряде сделок и активизировать старые производства. Несмотря на успехи техники, наличное количество людей не сможет произвести все, на что будет спрос: новые существа, которые появятся на свет в эту эпоху, найдут, выросши, ждущее их занятие; население возрастет, и вместе с тем должно будет расшириться сельское хозяйство, чтобы прокормить это население.
Движения, которые совершает общество, находятся во взаимной связи; одно вызывает другое, как различные движения колес в часах; но так же, как и в часах для связи этих движений, необходимо, чтобы движущая сила действовала там, где ей действовать надлежит. Если, вместо того, чтобы ожидать импульса от запроса труда мы будем думать, что его дает предшествующее производство, – то мы сделаем почти тоже, что сделали бы с часами, если бы вместо того, чтобы повернуть назад колесо с цепочкой (la гoue qui porte la chaînette), отодвинули бы назад другое колесо, – мы сломали бы тогда и остановили всю машину.
А между тем общество обладает такой же жизненной силой, акая присуща человеку; она помогает ему преодолевать частичные расстройства и излечивать собственными средствами свои болезни. Если в какой-нибудь отрасли хозяйства продукция превысила спрос и рынок переполнен, рабочие стремятся переменить профессию, переменить местожительство и приспособиться к новому положению. Они в этом почти всегда успевают в больший или меньший промежуток времени, лишь бы только не ускоряли этот переворот во имя меркантильных интересов. При подобном кризисе предрассудки, являющиеся препятствием для нововведений, трудности сношений или позаимствований, всякого рода помехи, которые как будто задерживают успехи прикладной науки, – все это полезно для человечества: это дает выигрыш времени, дает возможность жизненной силе действовать, дает потерпевшим время оправиться от крушения, излечиться от ран. Предрассудки эти во многих случаях являются самой верной гарантией для общества: обычно они ставят частным интересам препятствия, достаточные для восстановления равновесия. Случается, конечно, что предприниматель, знающий или открывший полезное применение науки или узнавший за границей выгодный способ производства, создает новую индустрию и вырабатывает продукты, на которые нет спроса. Он тешит себя тогда надеждой, что отобьет покупателей у какой-нибудь старой мануфактуры, что он создаст «подрыв профессии» – техническое выражение, – но подрыв у других – в свою пользу. Существует некоторого рода равновесие между индивидуальными интересами; оно препятствует тому, чтобы интересы одних полностью нарушили все прочие интересы. Этот изобретатель сделает все от него зависящее, чтобы сохранить свой секрет и использовать его для себя одного. Но он встретит сопротивление со стороны своих коллег, которым он старается повредить; со стороны всех рабочих, которые хорошо видят, что он стремится снизить их заработок; со стороны народных и местных предрассудков, которые всегда враждебны новому; со стороны капиталистов, которые не дают денег на непонятное и неизвестное производство. Он преодолевает все эти сопротивления, но постепенно, не вызывая потрясений и давая время тем, кого вытесняет, оправиться и найти другой заработок, а потребителям создать новый спрос на труд.
Итак, переполнение рынков вызывается в общем не естественным прогрессом экономики в результате действия личных интересов, и не он обрекает на безработицу и голод тысячи рабочих. Влияние, чуждое личным интересам, систематически и значительно «подрывает профессию». Иногда это делали правительства, создававшие тепличные условия для промышленности, желавшие, чтобы нация производила все, что производят другие, и заставлявшие выделывать то, на что нет спроса; иногда это делали ревностные патриоты и ученые, полагавшие, что наибольшую пользу они принесут родине только в том случае, если помогут ей сразу использовать все изобретения, создавшие богатства других стран, если объявят войну всем предрассудкам, если уничтожат все обычаи, если будут быстро распространять изобретения, где только возможно, если будут призывать капиталистов к тому, чтобы основывать мануфактуры, если не ради своих интересов, то во имя патриотизма.
На этот раз мы оставим в покое те правительства, политика которых была предметом не одной дискуссии. Мы обращаемся к тем, кого вводит в заблуждение их филантропия, когда она их заставляет поощрять всеми силами производства, на которые нет никакого спроса и в которых они сами не заинтересованы. Если бы нам удалось убедить их, что создать производство не значит еще вызвать потребление, они, быть может, стали бы внимательнее относиться к принципу, на котором покоится их собственная система политической экономии. Они требуют абсолютной свободы для индустрии, потому что личные интересы, по их мнению, компенсируя друг друга, объединяются в общем интересе. Они должны понять, что они сами нарушают это равновесие личных интересов; основывая мануфактуру из любви к искусству или науке, не руководясь указаниями рынка, они часто приносят людей и реальные интересы в жертву абстрактной теории. Дело ученых быть всегда наготове, чтобы на все требования рынка можно было ответить прогрессом механики, химии, естествознания; их обязанность быть во всеоружии, чтобы оказывать мощное содействие человеку в его труде в момент, когда на этот труд является больший спрос. Но пока существует современная организация, пока существование бедняка зависит от действия свободной конкуренции, они не должны класть добавочных гирь на чашу весов в пользу предпринимателей и против рабочих. Они должны помнить, что основное положение экономистов – lаissеz faire et laissez passer; что, надо, следовательно, дать время пройти (passer) также и тем поколениям, которые оказались излишними. Иначе они, ускоряя с неблагоразумным рвением применение каждого изобретения, бьют беспрестанно то по одному, то по другому классу, и вследствие этого общество в целом постоянно страдает от перемен, вместо того, чтобы пользоваться выгодами от улучшений.
Г-н Сэй не счел возможным оставить без возражения теорию, которая противоречит его собственной. Он установил, что продукты покупают друг друга и что увеличение их количества не имеет другого результата, как увеличение наслаждений человека и рост населения страны». Он ответил мне в июле 1824 г. в «Revue Encyclopédique»; он сделал это со всей учтивостью, которой, следовало ждать от его характера, со всей благожелательностью, которой я ждал на основании наших дружеских отношений. Но с ним случилось то же, что всегда случается с человеком, который слишком нанят своей собственной темой, чтобы терпеливо выслушивать противника. Он думал, что понял меня, но он меня вовсе не понял, во всяком случае, он возражал против теории, которую я отнюдь не считаю своей.
Допустив, что можно произвести какой-нибудь отдельный продукт в количестве, превосходящем потребность, он добавляет: «если бы возразили, что каждое человеческое общество благодаря разуму человека и выгодам, которые он умеет извлекать из факторов природы и техники, может производить всякого рода вещи, годные для удовлетворения его потребности и увеличения наслаждений, в количестве, превышающем то, что данное общество может потребить, я спросил бы, почему же мы не, знаем ни одной нации, вполне достаточно снабженной съестными припасами, ибо даже у тех, кого принято считать процветающими, семь восьмых населения лишены продуктов, считающихся необходимыми не только в богатой семье, но и в скромном хозяйстве, и т. д. стр. 20 и сл.».
Конечно, моя беда, если плохо выслушано было то, что я столь определенно высказал (кн. II, гл. VI): «Даже тогда когда в обществе есть очень много людей, ощущающих недостаток в пище, одежде жилище, общество производит только то, что может быть куплено, а как мы видели, оно покупает только на свой доход». Вот что я повторяю в статье, на которую отвечает г. Сэй: «Когда появится спрос на новый труд, т. е. найдутся новые средства его оплатить и окажутся новые потребности в его продуктах, все успехи общества в смысле удовлетворения этого спроса будут выгодны для всех» (стр; 451). Что потребление требует увеличения производства, это, по-моему, не доказывается потребностями и желаниями тех несчастных, число которых и в наиболее богатых странах беспрестанно увеличивается, которые страдают от нужды при наличии накопленных, но совершенно для них недоступных продуктов. Наоборот, если вещи в которых они нуждаются, продаются дешевле только потому, что производство их было хуже оплачено, я вижу здесь лишнюю причину того, что эти несчастные не в состоянии удовлетворить свои нужды.
Правда, г. Сэй говорит потом: «В стране существует недостаток не в потребителях, а в покупательной способности. Г-н де Сисмонди полагает, что покупательная способность будет больше, когда продуктов будет меньше, когда они, следовательно, будут дороже и когда их производство обеспечит более высокую заработную плату рабочим». Прошу извинения, это вовсе не моя мысль. Я думаю, что наибольшего числа потребителей следует искать среди производителей; думаю, кроме того, что производители будут лучшими потребителями, что они будут обладать большей покупательной способностью, когда они будут получать выгоду от того производства, участниками которого они являются, а не тогда, когда они будут терять. Я вовсе не требую, чтобы продуктов было мало, а чтобы их было достаточно в сравнении со спросом, дабы тот, кто их выносит на рынок, получал от их продажи законную прибыль.
Свое мнение по обсуждаемому нами вопросу г. Сэй сводит к следующему: «Если производство более активно, если усовершенствованных приемов работы становится больше, словом, если налицо большее обилие продуктов, снабжение нации будет лучше и полнее». Затем он приводит в пример «страны, где усовершенствованные приемы более известны и продукция больше, например, наиболее промышленные провинции Англии, Соединенных штатов, Бельгии, Германии, Франции, которые в то же время являются и наиболее богатыми или, если угодно, наименее бедными местностями». Конечно, я никогда и не отрицал, что Франция могла увеличить свое население вдвое, а потребление в четыре раза со времени Людовика XIV, что он и приводит, возражая мне на стр. 25. Я только полагал, что увеличение количества продуктов благо, когда на них есть спрос, когда они оплачиваются, когда они потребляются; что оно, наоборот, зло, когда на продукты нет спроса и производитель возлагает все надежды на отнятие потребителей у конкурентов. Я старался показать, что естественное развитие наций выражается в прогрессивном росте их благосостояния, следовательно, в росте у них спроса на новые продукты и в росте их платежеспособности. Но наши установления и наше законодательство ведут к тому, что трудящихся лишают всякой собственности и всякой гарантии и в то же время их вынуждают работать без толку (à un travail désordonné), вне соответствия со спросом и покупательной способностью, что, следовательно, лишь усиливает их нужду. Уже семь лет назад я сигнализировал эту болезнь. общественного организма, а за все эти годы она не переставала усиливаться. Столь длительные страдания я не могу рассматривать лишь как трения, которые сопровождают всякое переходное состояние, и, думается, что исследовав происхождение дохода, я доказал, что испытываемые нами бедствия являются неизбежным следствием пороков нашей организации и что бедствиям этим не видно конца.
Г-н Сэй упрекает меня далее в том, что я требую вмешательства власти, тогда как – в чем я с ним согласен – она редко вмешивается в управление частным богатством, не причинив зла. Все-таки ее вмешательство нужно для того, чтобы устранить уже причиненное ею зло. А законодатель, установивший собственность, регулирующий раздел наследства, защищающий разного рода монополии, не позволяющий брать силой, но позволяющий брать ловкостью, не остается нейтральным. Если я прошу его действовать, то лишь для изменения того, что он сделал.
Заканчиваю словами самого г. Сэя: «Эти вопросы огромны, они охватывают все стороны социальной экономии, которая, до сих пор мало исследована, но все говорит за то, что эта область знаний сделает большие успехи в будущем». Особенно, если человек такого сильного и верного ума, как. он, по святит себя изучению нового явления, – которое представляют богатые страны, где общественная бедность беспрестанно возрастает вместе с материальным богатством, и где класс, который все производит, с каждым днем все ближе к тому, чтобы ничем не пользоваться.
1 Параграфы, добавленные к новому изданию настоящего труда, напечатаны курсивом.
Целью науки об управлении является рост благоденствия людей и распространение этого благоденствия на все классы общества. Наука законодательства – самая возвышенная теория благодеяния. Стремление к равенству наставляет терять из виду, что часть граждан должна возвышаться над другими благородством духа и характера. Стремление к этому благородству заставляет терять из виду общее благополучие. Общество зиждется только на уверенности, что объединение обеспечит всеобщее благополучие.
Правительство заботится о моральном и физическом благополучии человека. Духовное благополучие – цель высшей политики. Физическое благополучие, представленное богатством. Правительство должно всем обеспечить участие в выгодах, доставляемых богатством. Богатство и народонаселение выгодны стране лишь постольку, поскольку они обеспечивают всеобщее благосостояние. Законодатель должен ставить себе целью не равенство положения всех людей, а счастье людей, независимо от положения, занимаемого каждым из них. Политическая экономия собственно и есть наука, которая показывает нам природу и причины народного богатства.
Управление публичным имуществом под именем финансов стало изучаться прежде всего. Защита частного имущества – предмет юриспруденции. Лишь впоследствии возвысились до теории сельского хозяйства, промышленности и торговли. Древние в своих теоретических работах не касались вопросов народного богатства. Экономическая теория абсолютно игнорируется римскими законами. Некоторые греческие философы весьма поверхностно затрагивают их. «Экономика» Ксенофонта имеет своим предметом искусство извлекать пользу из частного имущества. Аристотель в «Республике» бегло касается вопросов хрематистики, или науки о богатстве. Его «Экономика» содержит беспорядочный перечень финансовых советов. Платон в своей «Республике» посвящает несколько слов экономическим вопросам. вы сказываясь почти в духе Адама Смита. Древние, рассматривая богатство отнюдь не абстрактно, никогда не забывали, что оно ценно лишь постольку, поскольку обеспечивает людям счастье.
В средние вена политическая экономия совсем не изучалась. Правители же вольных городов получали начатки знаний в этой области путем изучения своего домашнего хозяйства. Войны XVI в. подчинили почти все вольные города абсолютному монарху, Карлу V, после того как он их предварительно разрушил. Абсолютные государи назначали в качестве министров людей, которые совсем не изучали своего собственного хозяйства и которые жили в благородной праздности. Искусство взимать налоги заставило министров заняться политической экономией.
Политическая экономия стала изучаться министрами финансов. Новые идеи Сюлли и Кольбера. Так как Кольбер особенно покровительствовал коммерции, меркантильную систему иногда называют кольбертизмом. Автором этой системы был не Кольбер, а купцы, – которые внушили ему эту систему. Негоцианты, располагавшие всеми, деньгами государства, заставили правительства считаться с ними. Государи предоставляют торговцам возможность покупать дешево и продавать дорого, с тем чтобы самим участвовать в барышах. Рождение меркантильной системы. Накопление денег – единственная цель меркантильной политики. Внутренняя торговля представлялась отраслью, которая не может обогатить нацию. Внешняя торговля доставляет деньги посредством торгового баланса. Меркантилисты требуют от правительства, чтобы оно неустанно регулировало личные интересы. Они являются авторами запрещений ввоза готовых изделий и вывоза сырья национальной промышленности. Практически влияние меркантилизма пережило его теорию.
Возникновение сельскохозяйственной, или экономической, школы доктора Кенэ. Кенэ доказывает, что деньги вовсе не являются богатством. Он изображает торговлю как взаимный обмен равных величин, который не может обогатить нацию. Мануфактура, по его мнению, есть обмен настоящих стоимостей на будущие, обмен, который не приносит выгоды. Труд земледельцев, на его взгляд, тоже лишь обмен произведенных ими авансов на суммы, возмещающие эти авансы. Но этот самый труд, как ему кажется, оставляет место для нового созидания, которое выражается в земельной ренте, и он превращает этот труд в единственный источник богатства. Выводы экономической системы были диаметрально противоположны выводам меркантилистов. В области политики экономисты учат, что суверенитет должен принадлежать землевладельцам. В области финансов они требуют, чтобы налоги платили только землевладельцы. В области управления они отстаивают принципы свободы, привилегий и конкуренции. Брожение, вызванное во Франции взглядами экономистов.
Адам Смит рассматривал политическую экономию как отрасль экспериментальной философии. Он усматривал в труде источник богатства, а в бережливости причин его накопления. Богатство складывается, по его мнению, из земли, капитала и труда, которые производят ренту, прибыль и заработную плату. Общество предъявляет преимущественный спрос на тот труд, в котором больше нуждается, и лучше его оплачивает. Смит требует от государства, чтобы оно предоставляло промышленности полную свободу и полагалось на действие конкуренции. Изложение его взглядов является первой целью настоящей работы. Однако некоторые из наших заключений диаметрально противоположны его выводам. На наш взгляд нет иного роста богатства кроме возрастания довольства нации в целом. Рост довольства зависит от соотношения между богатством и народонаселением. Опыт показал вредные последствия для народонаселения неограниченной конкуренции. План и деление остальной части настоящего произведения. В Англии наука погрузилась в абстракции. «Начала политической экономии и податного обложения» г. Д. Рикардо. «Элементы политической экономии» г. де Готерива.
Деятельность человека является источником его богатства, посредством которого удовлетворяются его потребности и желания. Продукт труда, сохраняемый до момента его потребления, образует богатство. Изолированный человек, хозяин необитаемого острова, может быть беден, но может обогатиться. Он обогащается: посредством труда, который подчиняет ему приручаемых им животных; подчиняя самую землю, которой его труд придает ценность; обеспечивая себе при помощи этого труда одежду и жилище. Создание богатства проходит одни и те же стадии и в обществе и в хозяйстве индивида. Всякое богатство должно пройти через стадию труда, который его создает, стадию сбережения, которое его накопляет, и стадию потребления, которое его уничтожает. Труд иногда создает богатство тем, что делает доступными для человеческого потребления предметы природы, не изменяя их субстанции. Труд, не приносящий наслаждения, – бесполезный труд; труд, плоды которого не могут накопляться, – непроизводительный труд. Пустынник тоже должен различать труд бесполезный и труд непроизводительный, хотя он и не отказывает себе в таком труде.
В обществе человек, создающий продукты, не всегда сам пользуется продуктами своего труда. Обмен между двумя людьми, находящимися в равном положении, возник из избытка. Чтобы проследить назначение богатства, нужно отвлечься от всех меновых сделок, предметом которых оно было. Обмен вещей на труд был назван заработной платой. Заработная плата не меняет природы труда; даже будучи оплаченным, труд может остаться бесполезным или непроизводительным. Обмен увеличил производительные силы труда посредством разделения его на ремесла. Каждый убедился в том, что он делает хорошо то, что делает часто, плохо – то, что делает редко, и поэтому все придерживаются какого-либо одного занятия. Благодаря этому одним и тем же количеством людей может быть произведено гораздо больше изделий и притом произведено лучше. Введение машин возникло из разделения труда. Знание машин в свою очередь способствовало человеческому труду и облегчило его посредством производительной силы науки.
Возрастание количества продуктов в обществе гораздо больше, чем рост потребностей. Общественный человек, после того как он удовлетворил свои естественные потребности, создает себе искусственные потребности и потребности в роскоши. Большая ошибка – увеличивать производство в расчете на безграничное потребление. Изолированный человек работает для того, чтобы отдыхать, общественный человек работает для того, чтобы отдыхали другие. Отдых при физическом труде необходим для духовного развития человека. Потребности трудящегося человека ограничены, и если бы все работали, потребности уменьшились бы, а производство бы увеличилось. Как только обнаруживается излишек продуктов, избыточный труд должен быть направлен на производство предметов роскоши, потребляемых праздными. Рабочий предпочитает отдых легкомысленным удовольствиям роскоши. Прогресс промышленности имеет тенденцию увеличивать неравенство наслаждения. Правительство должно ставить себе целью приближение к равенству их даже за счет роста богатства. Богачи при помощи обмена приобретают продукты чужого труда. Часть богатства воспроизводится ежегодно, для того чтобы питать этот обмен; и эта часть есть доход.
Так как всякое изделие производится для того, чтобы быть потребленным, то совокупное производство должно быть ограничено совокупным потреблением. Со своей стороны общее потребление должно соразмеряться с общим доходом. Одно и то же богатство представляется одному в абстрактном качестве капитала, другому в абстрактном качестве дохода; но смешивать их-ошибка. Богач, сделавшись благодаря своему богатству мало пригодным к труду, облегчает труд бедняка, из которого он извлекает свой доход. Он доставляет ему или землю, или основной капитал, или оборотный капитал, с помощью которых бедняк создает доход. Бедняк получает свой доход в виде заработной платы, которую он получает в обмен за труд. Пустынник отличает свой потребительный фонд от капитала, предназначенного для воспроизводства. Капитал пустынника заставлял работать вместе с собою землю, капитал общественного человека заставляет работать бедного человека. Часть дохода от земли была обращена в капитал, который авансируют бедняку, и здесь – источник возникновения капиталов. То, что богатый сберег, чтобы обратить в капитал, беспрестанно меняя форму, все же остается для него капиталом. Тот же предмет, который был капиталом для богача, переходя к бедняку, становится доходом. Характер капитала, или дохода, зависит от того, кому принадлежит предмет, а не от самого обмениваемого предмета. Всякий: капитал предназначен для того, чтобы косвенно или непосредственно привести в движение труд. Бедное население находится в абсолютной зависимости от капиталистов. Капиталист, вместо того чтобы извлекать доход из труда, иногда присваивает себе доход бедняка, урезывая его заработную плату. Авансированная рабочему заработная плата производит то же действие, что и семена, вверенные земле. Основной капитал – часть капитала, занятая тем, чтобы сделать более производительным труд рабочего. Деление богатства на основной капитал, на оборотный капитал и на доход. Все три части богатства равно предназначены для потребления. Земледелец распределяет свой урожай на личные расходы, постоянные авансы и семена. Границами производства земледельца являются нужды потребления. Постоянные авансы или основной капитал, необходимые для всякого производительного труда. Годичные авансы каждого предпринимателя, которые потребляются, чтобы быть с лихвой воспроизведенными; оборотный капитал. Необходимыми границами всякого производительного труда являются нужды потребления. Потребительный фонд включает домашние запасы, предметы, предназначенные для того, чтобы их отдать в пользование, и даже запасы розничных торговцев.
Все три источника народного дохода равно проистекают из труда. Аналогия между землей и основным капиталом как источниками дохода. Но производительная сила основного капитала зиждется только на труде, тогда как земля обладает спонтанной силой. Совместный продукт жизни, дающей способность к труду, и капитала, оплачивающего труд. Борьба, происходящая между капиталистом и рабочим, которого он заставляет работать. В этой борьбе землевладельцы выступают совместно с капиталистами. Другое распределение народного дохода; прибыль от труда и способность к труду. Распределение годового продукта; прибыль от труда и капитал, оплачивающий способность к труду. Не существует твердого соотношения между капиталом и оплачиваемой им способностью к труду. Совокупность годового дохода обменивается на совокупность годовой продукции. Если богач съедает свой капитал, он, увеличивает доход бедняка в первый год, по потом уменьшает этот доход во все последующие годы. Если богач сберегает часть своего дохода, он тем самым увеличивает на следующий год сумму, предназначенную для оплаты труда. Но если он заставляет исполнять бесполезный труд, бедняк теряет от этого, потому что этот труд не находит покупателя, желающего возместить капитал, который его произвел. Расточительность правительства вначале стимулирует труд бедняка, а затем сдерживает его. Распределение продукта фермера на доли, посредством которых оплачивается доход различных классов общества. Подобное же распределение продуктов фабриканта. Никто никогда не получает дохода, иначе чем посредством труда – первоначального или текущего. Кто потребляет без дохода, тот разоряет общество и разоряется сам.
Национальное богатство совершает в своем возрастании круговое движение. Национальный доход должен регулировать национальные расходы. Богатый разоряет бедного, и бедный разоряется сам, если их расход превышает доход. Национальный расход должен поглощать совокупную национальную продукцию. Пустынник производит не иначе, как для того, чтобы потреблять самому или, самое большее, для того, чтобы создать себе уверенность в изобилии, после этого он перестает производить, общество также перестает производить, когда не ощущает больше потребностей, даже воображаемых. Оно перестает покупать, как, бы сильно пи было желание приобрести какие-нибудь вещи, когда нет дохода, чтобы эти вещи оплатить. Но производители, чтобы иметь возможность, продать, вынуждены понижать, цены до стоимости дохода покупателей. То, что в этом случае потребители выгадывают на покупке, то производители теряют из своего капитала и дохода; от этого страдают как бедные, так и богатые. Потребление, определенное по своим абсолютным размерам, может породить возрастающее воспроизводство. Это – тот пункт, где богатство делает исходный шаг к росту. Будущее производство оплачивается поступившим уже доходом, так что доход не растет так быстро, как производство. Хотя доход порождается производством, однако доход и производство – это не одно и то же. Всякое нарушение взаимного соотношения между производством, доходом и потреблением разорительно для нации. Нация может разориться и оттого, что тратит много, и оттого, что тратит слишком мало. К счастью в большинстве случаев равновесие поддерживается само собой. Согласно Рикардо, нация богатеет и оттого, что производство увеличивается больше, чем потребление, и оттого, что потребление сокращается больше, чем производство. Пример, доказывающий ошибочность этой теории. В этом случае условием существования прибыли является потребление всего излишка производства новыми потребителями, найденными на стороне. Но такая прибыль может существовать только в масштабе одного города или одной нации, применительно же к мировой торговле потребление и производство должны балансироваться.
Денежные знаки не создают богатства, они только упростили торговлю. Драгоценные металлы, к обладанию которыми равно стремятся все люди, в конце концов становятся представителями всякого богатства. Со своей стороны денежные знаки активизируют обмен, разбивая каждую сделку на две части. Как совершается при посредстве денежных знанов обмен продуктов на труд. Капитал, доход и заработная плата хотя и измеряются деньгами, однако состоят из потребительных богатств. Денежные знаки упростили торговые операции и усложнили философское рассмотрение, предметом которого эти операции являются.
Всякий обмен, представляющий выгоды для обоих участников сделки, увеличивает массу наслаждения для всей нации. Обмен становится еще более выгодным, когда он совершается между отдаленными друг от друга странами, продукты которых весьма различны. Функция оптового торговца заключается в обмене продуктов различных стран. Функция банкира заключается в балансировании платежей по меновым сцепкам. Функция розничного торговца заключается выжидании, пока потребитель переведет товар в свой потребительский фонд. Капитал всех негоциантов косвенно занят в годовом производстве. Капитал, который должен совершить все обращение между производителем и потребителем, распределяется к общей выгоде между фабрикантом, оптовиком и розничным торговцем.
Общество столь же нуждается в населении, занятом охраной, как и в производительном населении. Доход лиц, охраняющих общество, состоит из стоимости их труда, но свой труд они обменивают не на капитал, а на доход других лиц. Как охраняющие участвуют в доходе богатых и в доходе бедных. Охраняющие общество оплачиваются общиной, а не теми, кому они непосредственно оказывают услугу. Представители нации должны от имени нации договориться с теми, кто охраняет ее, чтобы они не требовали за свои услуги слишком дорого. Работники, создающие наслаждения для души, ума и вкуса. Общество поступает плохо, устраняя свободу граждан в оплате труда, имеющего своим предметом религию или воспитание. Богатства нации, заключающиеся в ее писателях и художниках. Труд по уходу за телом и оплата этого труда. Все работники, которых Адам Смит назвал не производительными, обменивают свой труд на доход, а не на капитал общества.
Население, создающее земельное богатство, имеет наибольшее значение для государства: в то же время забота о нем представляет наименьшую трудность. Деление земельных продуктов на ренту, прибыль фермера и заработную плату вовсе не существенно для эксплоатации земли. Разделение интересов по отношению к собственности вовсе не имеет таких результатов, как разделение труда на отрасли ремесла. Интересы землевладельцев вовсе не тождественны с интересами общества; они добиваются только чистого продукта; общество же интересует только валовой продукт. Рост чистого продукта за счет валового может явиться крупным национальным бедствием. Возрастание валового продукта тоже может явиться источником страдания, если оно обусловливает еще большее возрастание населения. Деление этой книги. Прогресс земледелия; распределение его продуктов; пределы прав землевладельцев.
В эпоху варварства человек не решается вложить труд в землю, которую он, быть может, будет вынужден вскоре покинуть. Обработка и обсеменение земли, которые являются не чем иным, как передоверием земле своего достояния на двенадцать месяцев, представляют собой уже признак роста безопасности. В эпоху цивилизации владение землей представляется наиболее обеспеченным из всех, и непомерные затраты труда, результаты которых вечны, повышают тогда ценность земли. Совокупная продукция сельского хозяйства растет в соответствии с гарантией, которую общество предоставляет узурпации первого захватчика. Эта узурпация, которой не допускают некоторые народы, отнюдь не является правом, а является только общественной уступкой, сделанной ради общей выгоды. Общество, сделавшее такую уступку, может ее ограничить, чтобы обеспечить эту выгоду. Богатство нескольких собственников земли не более свидетельствует о хорошей системе земледелия, чем богатство нескольких купцов – о хорошей системе коммерции. Татары истребили население, чтобы обеспечить земли для скотоводства. Неаполитанский король в тех же целях запретил земледелие в Tavoliere di Puglia (Апулийской равнине). Шотландские сеньоры в тех же целях изгнали своих вассалов, которые погибли от нужды или переселились в Америку. Между тем, когда страна возвращается к скотоводству, земля должна быть общинной собственностью.
Первые собственники возделывали свою землю при помощи своих детей и домочадцев. Постоянная заинтересованность земледельца в своей собственности заставляет его производить максимум улучшений земли. Привязанность земледельца удваивает заботы, которые он уделяет своей собственности. Опытность и умелость земледельца значительно выше, когда он является собственником. Очевидное благосостояние населения в местностях патриархальной эксплоатации земли, где земледелец является собственником. Патриархальная эксплоатация поддерживает добрые нравы, уменьшая количество меновых сделок и поводов к обману. Исключение в тех случаях, когда земля, как в Америке. является предметом ажиотажа. Патриархальная система быстро увеличивает население до его естественных пределов. Но рост населения задерживается, когда отец семейства сознает, что он не может более путем увеличения труда извлекать прежний доход из меньшего участка земли. Наличие многочисленного класса крестьян-собственников дает наилучшую гарантию существующему порядку. Разница между революциями в стране, где бедный лишен всего, и революциями в стране, где он участвует в распределении всего. Огромные выгоды, которые Франция извлекла и еще извлечет из дробления земельной собственности. В древности патриархальная эксплоатация сочеталась с рабством. Римляне в начале республики щадили раба, которого угнетали их потомки.
Полная перемена в положении рабов, с тех пор как хозяева перестали работать сами. Труд свободных земледельцев обходится дешевле, чем труд рабов. Упадок земледелия н уменьшение народонаселения Италии благодаря применению системы рабства. Восстание рабов; страх, который оно внушило римлянам. Торг, производившийся римскими армиями в целях вербовки рабского населения. Рабы римлян присоединяются к неприятелю во время нашествия варваров. Население почти полностью исчезло, и земля приняла дикий вид. Основанная на рабстве эксплоатация земли, в колониях Мексиканского побережья. Эксплоатация земли посредством рабов оказалась настолько дорогою, что колонии не могут продолжать применять эту систему иначе, как с помощью монополии па свою продукцию. Раб, работающий без вознаграждения, ежедневно обкрадывается своим господином, но это воровство, которое не наказывается законом. Только молчание закона обеспечивает безнаказанность прошлых преступлений рабовладельцев, безнаказанность, несмотря на то что преступления эти противоречат как естественному праву, так и закону его родины. Законодатель не должен, предоставлять хозяину никакого возмещения за собственность, которая является нарушением справедливости и вместе с тем лишена ценности. Собственность эта пала бы сама собой, если бы метрополия увела из колоний своих солдат или упразднила монополию колоний. Когда рабы целиком доверены управителю, интересы собственника не обеспечены. Закон, допускающий рабство, должен предоставлять рабу в качестве гарантии сострадание хозяина, находящегося всегда при своем рабе. Закон должен освобождать раба, хозяин которого переезжает в Европу.
После нашествия варваров землевладельцы-воины нуждались в людях еще больше, чем в богатствах. Три введенные ими системы: обработка исполу, обработка посредством барщины и обработка на началах оброка. Испольщина – одно из самых счастливых новшеств средневековья. Счастливое положение половника, который без капитала получает все удовольствия собственности. Высокое состояние земледелия в некоторых местностях Италии, применяющих систему половничества. Испольщина, будучи введена на острове Гаити, способствовала приучению освобожденных негров к труду. Результаты этой системы были менее удачны во Франции, где она задержала прогресс крестьян. Причина этого заключается в том, что в Италии на деревню оказывали влияние города, в то время как во Франции в районе применения половничества городов мало. Слишком быстрый рост количества половников в некоторых частях Италии. Половники, потерявшие свой участок, оказывают пагубную конкуренцию тем, кто его сохраняет. Закон должен охранять половников от системы «сбивания цены», которую они могут применять в отношении друг друга, к выгоде хозяев. Заблуждение экономистов, возражающих против какого бы то ни было вмешательства правительства. Общество, поставившее людей в условия неравной борьбы, должно защищать наиболее слабых. Английское и римское законодательства были вынуждены взять под защиту рабочих от их собственной уступчивости. Присвоение земли порождает монополию, а по всюду, где есть монополия, законодатель должен ее регулировать.
Условия обработки земли на началах барщины. Страны, где она практиковалась. Она делает крестьян наиболее зависимыми и отвращает их от труда. Она почти всегда связана с прикреплением крестьян к земле. Принцип ее тот же, что и принцип половничества, но он дурно применен. Улучшение положения крепостных путем фиксации повинностей. В Польше барщина всегда взимается натурой. Обязательство цензивы во Франции и копигольд (copyhold) в Англии. Гарантирование собственности простолюдинов австрийским законодательством. Население достигло в Австрии своих естественных границ, но не перешло их. Устойчивость австрийской монархии зависит от благоприятного положения крестьян.
Хозяин раба может отдать его труд внаймы самому же рабу; это capitation, или оброк, как его называют русские. Государственные рабы платят единообразный оброк, хотя сами их земли вовсе не одинаковы. Преимущество рабов государственных перед другими видами рабов; все же с этим видом рабства связаны опасности. Государственные рабы, переданные мануфактурам. Государственные рабы, отданные частным помещикам. Положение рабов, принадлежащих дворянству и платящих оброк. Улучшение их судьбы в некоторых старинных фамилиях. В остальной части Европы оброк, упраздненный вместе с рабством, уступил свое место цензивам и другим формам держания земли, о которых мы говорили в предыдущей главе.
Договоры об аренде применяются у наиболее зажиточных наций. Эта система не может практиковаться в момент отмены рабства. Первые фермеры вместе со своими домашними возделывали землю своими руками. Положение фермера и его слуг в то время было довольно благоприятным. Перемена в положении фермеров в Англии; из простых пахарей они превратились в земельных предпринимателей. Двоякий смысл слов мелкое и крупное землевладение. Примечание. Создается новый класс крестьян – крестьян, работающих на фермеров. Бедственное положение земледельческих поденщиков. Лишения располагают их к обжорству и пьянству. Невозможность для поденщика изменить свое положение при помощи сбережений. Политические потрясения в Ирландии, вызываемые положением коттэров. Там, где существуют крупные фермы, мелкие фермеры не могут выдержать их конкуренции. Чем больше размеры ферм, чем сильнее сокращается количество фермеров, тем легче им посредством монополии диктовать законы: прежде всего потребителям, закрепленным за их фермами, затем рабочим, для которых они одни являются нанимателями. Они выгадывают кроме того всю разницу между потреблением поденщиков и потреблением мелких фермеров. Наконец, землевладельцу, который не может выбирать между двумя системами, после того как он позволил разрушить все обзаведение мелких ферм. Выгоды фермеров в этом случае отнюдь не являются доказательством национальной выгоды. Экономия, которую может производить крупный фермер и не может мелкий. Крупная ферма способствует замене человеческих сил капиталами. Несчастье нации, в которой население лишается всяких занятий. Последствия такого изгнания в Римской Кампании, где вся земля провинции обрабатывается сорока фермерами или mercanti di tenute. Собственники согнали население с земли. Зло усугубляется существованием законов, запрещающих разделы наследства. Парцеллярные адмодиации, введенные во Франции. Прогресс класса крестьян после революции. Преимущество крупной или мелкой культуры не зависит от величины земельных владений. Собственник часто стремится, к чрезмерному дроблению участков как чрезмерному объединению их. Крупное фермерство в Англии привело к значительному сокращению населения. Крупные фермеры отказались от всех второстепенных продуктов, умножающих наслаждения. Они не желают культивировать ничего кроме хлеба, а между тем нуждаются, в монополии, чтобы его продать. Земледелие в Англии усовершенствовано, но от этого не выигрывают ни рабочий, пи земледелец, ни фермер, пи землевладелец, ни потребитель.
Вечная аренда, обеспечивая земледельцу непрерывность аренды, дает ему всю заинтересованность собственности. С другой стороны, она умножает тяжбы между представителями собственности и представителями непрерывного владения на началах аренды. Выгода, которую извлекла Тоскана из применения долгосрочной аренды или livelli. Этот договор, выгодный для государства, не выгоден для земельного собственника. Вечными арендаторами в Англии являются free-holders, которые пользуются избирательным правом в графстве. Неудобство, представляемое таким политическим предпочтением. Эта форма договора мало распространена во Франции, где она именуется abergement.
В каком отношении законы о торговле хлебом касаются земельного богатства. Усилия, которые в свое время делали законодатели, чтобы установить низкие цены на хлеб. Признанная в настоящее время необходимость возмещающей, или восстановительной, цены. Законы Англии, имеющие целью поднять цены на хлеб. Английские фермеры отказались бы от культуры хлеба, если бы не получали за хлеб возмещающей цены. Восточная Европа, Африка и Америка предлагают хлеб бесконечно дешевле этой цены. Возмущение промышленного населения, которое заставляют платить за хлеб дороже его цены. Свобода торговли хлебом разорила бы землевладельцев, которые не имеют никакого права на монополию. Но она лишила бы работы девять десятых сельскохозяйственных поденщиков, которые погибли бы от нищеты. Исчисление возмещающей цены не может быть применено к странам, ввозящим хлеб в Англию. Труд, производящий хлеб в странах, где существует барщина, оплачивается только палочными ударами. Крестьянин этих стран, не продает пи одной части своего хлеба и мало заботится о рыночной цене. Работа на земле помещиков-крепостников была оплачена авансом за много поколений. Страна крупных ферм не может выдержать конкуренции помещиков-крепостников, которым производство хлеба не стоит ничего. Значительная трудность поддерживать баланс между интересами сельскохозяйственного и интересами промышленного населения. Опасное положение Англии основано главным, образом на системе крупных ферм. Все ее существование зависит от спекуляций крупных ферм и лишь на одну треть от мелких ферм. Выгоды и невыгоды от распространения обмена на все предметы. Даже в том случае, если это поведет к удорожанию производства хлеба, важно освободить средства существования, от спекулятивной цены. Столь усовершенствованное земледелие англичан не может выдержать конкуренции земледелия варварских стран. Это результат отнюдь не одних только налогов. Соображения, которые приходится учитывать при изменении законов о хлебной торговле. В ближайшем будущем ввоз шерсти из Австралии вызовет те же явления, которые теперь связаны с ввозом иностранного хлеба.
О формах эксплоатации в странах, снабжающих хлебом цивилизованную Европу по дешевой цепе.
Общественные интересы иногда требуют, чтобы земельная собственность перешла в другие руки, которые дадут ей самое лучшее употребление. Личного интереса вообще достаточно, для того чтобы средство производства перешло к тому, кто может или кто умеет им пользоваться. Земля является таким средством производства, которое может служить только тому, кто обладает также и оборотным капиталом. Ни одна из форм эксплоатации земли не может побудить земледельца, не являющегося собственником, производить долгосрочные авансы. Какова бы ни была продолжительность договоров, при приближении срока их окончания фермер всегда стремится извлечь свой капитал из земли. Итак, целью законодателей всегда должно быть содействие переходу недвижимого имущества в руки тех, кто имеет достаточно денег, для того чтобы придать ему стоимость. Желательно, чтобы каждый собственник находящийся в стесненном положении, вместо того чтобы закладывать свою землю, продавал ее. Залоги при ипотечных ссудах невыгодны ни для занимающего, ни для общества. Было бы лучше допускать продажу земли, чем арест должника. Облегчение отчуждения земель увеличило бы валовой доход от них, так как земли перешли бы в руки тех, кто может придать им стоимость.
Одинаковое желание всех законодателей сохранить имения в руках старинных фамилий вопреки прогрессивному интересу общества. Влияние пут, связавших собственность, на рост благосостояния и на сохранение фамилий. Право свободного распоряжения частью поместья, установленное основателем майората, сохраняется только до третьего поколения. Субституция мешает наследнику-заместителю предпринимать что-нибудь в целях получения дохода. Он не может улучшать землю, которая передана ему без капиталов. Живущее поколение приносится в жертву как поколению уже умершему, так и поколению, еще не родившемуся. Субституция располагает наследника-заместителя к роскоши и расточительству. Наследник всегда обязан образовать небольшой капитал для своих братьев или сестер. Он вынужден делать долги, которые держат его в стесненном положении до конца жизни. Он испытывает всю тяжесть бедности, хотя и не отказывается от роскоши, свойственной богатым. Субституция дает богатым фамилиям привилегии банкротства. Субститутивное имущество фактически отнюдь не переходит полностью и наследнику. Земля, капитал которой не воспроизводит беспрерывно своей стоимости, постепенно разрушается. Римская Кампания представляет собой субституцию, но земля не стоит и двадцатой части того, что она некогда стоила. Часто владелец старается расточить стоимость майората из зависти к далеким потомкам, иногда даже к собственному старшему сыну. Неудачные старания английских судов уничтожить субституцию. В Англии субституции не так вредны, потому что для младших сыновей открыты разнообразные карьеры. Субституция отдаляет землю от оборотных капиталов. Она успела лишить богатство того доверия, которое предоставляет в его распоряжение чужие капиталы. Субституция совершенно не достигает своей цели; она вредит обществу и в то же время на деле не способствует сохранению старинных фамилий. Родовые богатства, сохранявшиеся во всех аристократиях посредством равного дележа наследства. Дворянство, разоренное при режиме субституции в монархиях. Дворянские фамилии более склонны угасать, чем размножаться.
Теория Рикардо так далека от нашей, что у нас даже не было возможности оспаривать ее в ходе изложения наших идей. Он утверждает, что между всеми прибылями, в частности между прибылями всех фермеров, устанавливается равновесие. По его мнению фермеры уплачивают арендную плату только как сверхстоимость с их участка по сравнению с наихудшей из обрабатываемых земель. Мы отрицаем наличие равновесия между прибылями различных профессий. Собственник чаще диктует законы фермерам, чем наоборот. Так как вся земля, даже в западной Америке, является собственностью, то невозможно обрабатывать землю, не покупая права пользоваться ею. Следовательно всякая земля приносит ренту. Чистый продукт – это та часть, которая поступает собственнику, после того как он покрыл все издержки по обработке. Но этот чистый продукт имеет четыре различных источника. В каждом продукте следует различать внутреннюю стоимость и стоимость относительную. Вне всякого обмена земледелец получает со своего поля больше чем двойную компенсацию своих семян и своего содержания во время всей работы. Этот сверхпродукт выражает работу природы, он есть внутренняя стоимость чистого продукта. Относительная же стоимость того же самого продукта определяется потребностью, которую в нем испытывают те, кому земледелец предлагает его в обмен. Соотношение между капиталами, направленными в земледелие, и количеством предлагаемой земли устанавливает высоту арендаторской прибыли. Рыночная стоимость чистого продукта есть результат тройной борьбы фермера: борьбы его с потребителем, с собственником земли и с поденщиком. Чистый продукт, рассматриваемый в его внутренней стоимости, может распределяться между этими четырьмя классами неравномерно. Сверхстоимость наиболее плодородной земли занимает лишь четвертое место в определении цены аренды. Вековые улучшения земли, производимые собственником, смешиваются с ценою самой земли. В городах чистый продукт, который дает природа, иссякает, в то время как тот, который дает монополия, возрастает. Арендная плата отнюдь не причиняет убытков потребителю; чистый же продукт является положительной величиной, которая поступает в распределение не всегда между одними и теми же лицами. Опасность, которую представляют абстракции в политической экономии.
коммерческое богатство включает в себя все те предметы, которые, для того чтобы удовлетворять потребность людей, должны становиться предметами обмена. К коммерческому богатству относятся сырые материалы, товары, оборотный капитал мануфактур и основной капитал. Коммерческое богатство, как и богатство земельное, должно всегда оцениваться сообразно с тем благополучием, которое оно доставляет свою производителям. Коммерческое богатство приносит счастье лишь постольку, поскольку оно возрастает соразмерно с потребностями: с того момента как оно превышает спрос, оно не причиняет ничего кроме страданий. Нация действительно благоденствует, когда ее капитала хватает для удовлетворения ее потребностей, но когда он вместе с тем всегда находит спрос и хорошо оплачивается. Когда капиталы растут, не достигая однако уровня потребностей, все на личное население благоденствует, как в Америке. Когда уничтожается часть уже существовавших капиталов, те, кто был вызван ими в жизни, испытывают страдания. Если капиталы превышают потребности в них, процент падает, изделий производится больше, чем на них есть спрос, прибыль и заработная плата также падают. Так, накопление капиталов может стать и злом и благом. Застойная нация должна быть таковою во всем; если она не может прогрессировать, она не должна делать сбережений. Рост богатства должен начинаться с земледелия; коммерческое богатство завершает здание нации, но не конституирует его. Если в средние века и были нации, основой существования которых служила торговля, то существовали они только с помощью соседних сельскохозяйственных стран. Рост дохода с земли необходим для роста потребления.
Существование производителя коммерческого богатства зависит от неизвестной публики, вкусы которой он должен угадывать. Каждый человек, работающий для того, чтобы снабдить все общество, после того как старые вкусы он уже удовлетворил, пробуждает новые вкусы. Но производитель не может быть столь же уверен во вкусах публики, как пустынник в своих собственных. Рынок меняется в зависимости от количества и вкуса потребителей, от их потребностей и доходов. Причины, влияющие на количество потребителей. Причины, влияющие на их вкусы. Причины, влияющие на их потребности. Причины, влияющие на их доходы. Разница между ценою производителя и ценою покупателя дает понятие о состоянии рынка. Если цена производителя ниже цены покупателя, первый расширяет свое производство. Но не так же легко сократить производство в случае, если цена производителя выше цены покупателя. Работники не могут менять ремесло, и уменьшение их заработка заставляет их усиленно работать. Если люди оставляют производство, для которого были предназначены известные основные капиталы, то эти основные капиталы теряются. Сам предприниматель не хочет отказаться от своего опыта и переменить ремесло. Только в пределах одной и той же мануфактуры производство быстро следует за изменениями моды. Равенство прибыли различных производств существует только в тех производствах, которые без труда можно оставлять и возобновлять. Уменьшение цены покупателя иногда является перманентной причиной расширения производства. Покупатель устанавливает предлагаемые им условия не иначе, как путем конкуренции. Производитель направляет свои товары повсюду, где устанавливаемые конкуренцией средние цены оказываются не ниже его цены.
Как только покупательская цена поднимается, производитель расширяет производство. Но эта активность оказывается благодетельной только в тех случаях, когда она вызвана новым способом. Как только производитель отмечает рост своего капитала, он торопится начать новое производство. Процветание коммерции настолько связано со сбытом, что невозможно понять тех, кто побуждает производить, не учитывая сбыта. Общество хочет сбыта для всех, торговец желает сбыта только для себя и хотя бы в ущерб своим собратьям. Стало быть правительство больше должно ограничивать конкуренцию, чем поощрять ее. Стремление торговца продавать дешевле всегда ведет к сбережению труда. Если, несмотря на экономию труда, торговец оставляет прежнее количество рабочих, его собратья распустят своих рабочих. Выгоды потребителей никоим образом не будут пропорциональны потерям производителей. Фабрикант не стал бы вводить новых способов производства, если бы был уверен, что его примеру немедленно последуют другие. Производитель стремится расширить свой сбыт главным образом в ущерб иностранным производителям. Выгода, которую он таким образом получает, всегда весьма временна. Если он получает это преимущество перед иностранными производителями в своей собственной стране, успехи его более законны и более прочны. Изобретение машин само по себе всегда есть благо, зло приносит то распределение, которое мы даем плодам богатства. Всякое увеличение механической мощи должно вызывать увеличение продукции, если на нее есть спрос, и застой, если на нее спроса нет. Наши установления, наоборот, заставляют рабочего работать тем больше, чем производительнее его труд. Но когда есть спрос на труд, который не может быть выполнен человеком, – счастье, что его выполняют посредством машин. Огромные выгоды, которые извлекла Северная Америка от пароходов. До какого предела снижение цен увеличивает потребление, в случае если нет нового дохода. Новые классы начинают удовлетворять такие потребности, которых прежде они удовлетворять не могли, Софизм, заключающийся в предположении, будто сама по себе дешевизна расширяет число покупателей. Продавец может увеличить свой сбыт, довольствуясь меньшими прибылями. Влияние на национальное процветание низкой прибыли, которою довольствуются евреи.
Увеличение дохода не зависит от производителя: но производитель всегда выигрывает от общего повышения дохода. Как новый доход, представленный в прибыли и в труде, рождается от подходящего помещения нового капитала. Доход, который только переменил владельца, не является новым доходом. Равный доход не влияет на потребление обязательно одинаково, каким бы образом он ни распределялся между своими собственниками. Равенство состояний порождает большее домашнее потребление. Неравенство их оставляет без спроса многие продукты национального производства. В то же время богачи потребляют значительно больше иностранных продуктов. Рост капиталов поощряет крупные мануфантуры; но он вычеркивает их продукты из потребления богачей. Общее устремление растущей промышленности к иностранному рынку. Как внутренний, так и мировой рынок ограничены мировым доходом. Только прогресс довольства и цивилизации может расширить мировой рынок. Обманутые надежды Европы на страны, которые могли подвергнуться влиянию цивилизации. Все коммерческие отчеты говорят в настоящий момент о загроможденности рынков. Товары, от которых отказалась Европа, наводнили Индию, Южную Америку и Новую Голландию. Загромождение всех рынков Северной Америки. Ошибка экономистов основана на том, что они смешивают годовое производство с доходом. При их гипотезе становится необъяснимым факт, наиболее бьющий в глаза. Появившиеся после первого издания этой книги доказательства того, что производство часто определяется исключительно обилием капиталов. Возродившееся процветание английской коммерции в 1819-1826 гг. и какими причинами его нужно приписывать. Начавшееся развитие коммерции в Южной Америке было вначале неизмеримо выгодно для фабрик. Но так как англичане предоставили американцам капиталы, то за реальным спросом последовала иллюзорная активность. Англичане сами оплачивали отправляемые американцам товары, в то же время поставляли им капитал, и товары. Всеобщее загромождение рынков; удвоение бедствия; возможности выхода Англии из бедственного положения, заложенные в опытности и умелости ее министров.
Обзор различных элементов, из которых складывается цена производителя. Рабочие руки; их низкая цена позволяет устанавливать дешевые цены на товар. Эта цена остается низкой лишь номинально, если дешевы сами предметы питания. Она оказывается низкой реально, если рабочий за свой труд совсем не получает наслаждений или едва получает самое необходимое. Увеличение производства и уменьшение наслаждения не означают роста богатства. Когда цена низка только номинально, от открытия новой мануфактуры выигрывают все. Несправедливость доведения заработной платы до реально низкой цены. Постоянно невыгодное положение рабочего в его борьбе с тем, кто дает ему занятие. Тирания, проявляемая в репрессиях против рабочих, оставляющих работу. Богатство, добытое хозяевами за счет их рабочих, не обогащает нацию. Заработная плата должна обеспечить рабочему содержание не только на время, пока продолжается работа, но и на время перерывов в работе. Общественный фонд, предназначенный для оказании регулярной помощи бедным, скоро превращается в дополнение к заработной плате. В Англии хозяин сберегает на заработной плате рабочих большую часть той платы, которую землевладелец выплачивает в качестве налога в пользу бедных. Заработная плата родителей уменьшается, когда их детей заставляют работать в раннем возрасте. Если бы был упразднен день отдыха, заработная плата за остальные шесть дней уменьшилась бы. День отдыха – благотворное установление, которое дает возможность бедному классу участвовать в радостях жизни. Запрещать воскресные развлечения значит извратить это установление. Софизм утверждения, будто богатство нации выиграет, если у всех рабочих будут отняты все дни отдыха. Человек работает для того, чтобы человек же и отдыхал, а в обществе богатый человек отдыхает за многих бедняков. Заставляя рабочего работать больше, вы лишь заставляете богатого больше потреблять в его праздности. Увеличение труда является социальным благом лишь тогда, когда оно вызывает увеличение достатка того, кто трудится.
Распадение дохода от капитала на плату за пользование им, или процент, и на вознаграждение за его умелое использование – купеческую предпринимательскую прибыль. Торговцы считают выигрышем все то, что они прибавляют к прибыли и отнимают от процента. Понижение процента означает или умножение общего числа капиталов, или уменьшение числа занятых капиталов. Стремления фиксировать ставку процента несправедливы и неразумны. Выгода, извлекаемая коммерцией из обилия оборотных капиталов. Когда новый капитал, порождает новый труд, на продукты которого есть спрос, это выгодно для общества в целом. Понижение процента расширяет сбыт за счет конкурирующих народов; но прибыль одного компенсируется убытком другого.
Накопление капиталов ограничивает рост разделения труда и применение машин. Разделение труда наталкивает на изобретение машин. Применение машин отупляющим образом действует на людей, приводящих эти машины в движение. Часть капиталов вложена специально в дело обучения рабочих. Между тем рабочие мануфактур редко зарабатывают столько, сколько необученные рабочие. Наблюдение показывает, что в Англии рабочий мануфактур развитее земледельческого рабочего; причина этого исключения из общего правила. В эпоху перехода от варварства к цивилизации требовалось столько труда, что каждое изобретение машины представляло выгоду. И в настоящее время выгода является всеобщей и мировой, если новое разделение труда или применение машин порождены новым спросом. Применение изобретения может быть выгодным для нации, если перемена вызвана ростом капиталов. Наоборот, для нации является потерей, если старый оборотный капитал отнимают у рабочих, чтобы вложить в машины. Эти три обстоятельства комбинируются, и редко можно определить, какое из них преобладает. Мануфантуры, требующие много труда, подходят бедным странам; мануфактуры, требующие много капиталов, – странам богатым.
Борьба за более дешевое производство создает новый доход, но доход этот не равен новому производству. Этот расчет в применении к рабочему. К капиталисту и фабриканту. К использованию основного капитала. Но, если производство возрастает больше, чем доход, сбыт становится невозможным. Следовательно свободная конкуренция не соответствует общим интересам, так как интерес более сильного не уравновешивается интересом более слабого. Интересы и рабочего и капиталиста требуют, чтобы они лучше согласились понизить свои доходы, чем потерять все. Деятельность каждого отдельного индивидуума имеет тенденцию ускорить движение общественной машины; правительство же, для того чтобы регулировать ее ход, должно его замедлять. Когда применение наук и промыслам не оборачивается против рабочих. Естественные или приобретенные преимущества одних наций перед другими. Они теряют вое свои преимущества, если отбивают друг у друга клиентуру путем снижения цен.
Воздействие правительства на развитие богатств было бы весьма полезным, но оно редко осуществлялось с пониманием дела. Правительства хотели покровительствовать торговцам и посредством монополии помочь им покупать дешево и продавать дорого. Некоторые из их покровительственных мер, которые должны были стимулировать промышленность, могли быть полезны лишь в качестве сдерживающего начала. Прямые, предоставляемые за деньги, монополии в настоящее время встречают общее осуждение. Монополии торговых компаний. Теория торговых компаний после Адама Смита не нуждается в дальнейшем развитии. Монополии, полученные в силу торгового договора, включающего освобождение от пошлин благоприятствуемой страны. В отношении торговых договоров вернулись к принципу равенства. Монополии метрополии в колониях. Колонии открыли выход для капиталов промышленности метрополии. Премии за производство, заменяющие фабриканту прибыль. Премия может быть оправдана только тогда, когда она служит поощрением для производства того, что необходимо для безопасности страны. Не следует смешивать премии с возвратом налога, или drawback.
Деление ремесел на цехи. Мастер, подмастерье, учении. От мастера зависело закрыть молодому человеку доступ к ремеслу. Учении, сделавшись подмастерьем, начинает пользоваться плодами монополии, от которой раньше страдал. Этими регламентами хотели обеспечить воспитание ремесленников. Часть ремесел была изъята из цехов еще до упразднения цехов. Цехи заслуживают интереса как препятствие к росту населения. Родительская любовь и чувство чести должны удерживать от того, чтобы производить на свет детей, которые обречены на деградацию. Только поденщики, не имеющие возможности учесть своих средств, поставляют избыточное население в города и деревни. Интерес общества заключается в том, чтобы у рабочего не оспаривали беспрестанно его насущный хлеб путем сбивания платы. Цеховая организация сокращала и число браков и число детей от каждого брака. в настоящее время, наоборот, существует своего рода премия за рождение детей мастеровых. Нищенское положение, до которого было доведено рабочее население. Цехи лишь случайно и с большими трениями делали то, что следует попытаться делать более непосредственно.
Правительства, отменившие другие монополии, все-таки сохраняют пошлины. Разграничение между сырыми материалами, вывоз которых запрещен, и обработанными материалами, которые запрещаются к ввозу, исчезает, как только пытаются это разграничение применить. То, что является обработанным материалом для одного ремесла, является сырым материалом для другого. Запрещение вывозить сырые материалы основано на заблуждении, на стремлении обеспечить прибыль за счет производителя, а не за счет потребителя. Всякое запрещение вывоза нарушает интересы какой-нибудь отрасли промышленности и заставляет ее терять доход. Затем оно ударяет и по самому продукту этой отрасли и еще больше уничтожает количество дохода. Запрещение ввоза является могущественной премией, поощряющей зарождающуюся мануфактуру. Быть может, нет ни одной мануфактуры, которая заслуживала бы столь дорогого поощрения. Запрещение отнюдь не поощряет мануфактуры, уже работающей на вывоз. Пошлины явились причиной значительного умножения количества мануфактур. Они явились причиной большого превышения потребления производством. Потребители в результате снижения цен получают неожиданный барыш, который однако отнюдь не является реальным. Государства оказываются обремененными нищим населением, существование которого они не знают как поддерживать. Правительства, изменяя систему, сохранили внутренний рынок для своих производителей. Ни на какой ступени изобилия нет выгоды сохранять собственные капиталы лишь для собственной промышленности. Кроме того близкие соседи, хотя бы и иностранцы, являются более выгодными покупателями, чем отдаленные соотечественники. Страшно разрушать барьеры, существование которых, быть может, необходимо для многих семейств. Но усилия, которые делаются для продолжения ложной системы, делают ее с каждым днем все более гибельной. Насильственное уничтожение всех барьеров в конце концов будет произведено силой вещей.
Входит ли в задачи правительства способствовать развитию коммерческого богатства? Процветание американцев, у которых коммерческое богатство пришло в последнюю очередь. Само это процветание по-видимому слишком быстро выросло. Доклады г. Фирона весною 1818 г. Быть может, сам этот автор не лишен предрассудков. Американцы больше, чем другие народы, навались склонными производить без учета потребления. Избыток товаров над потреблением во всей Америке. Американские мануфактуристы требуют в свою очередь протекционной системы пошлин. Моральное влияние мировой конкуренции; необузданная погоня за прибылью. Америка испытает большие страдания, когда ей придется задержать собственный рост, однако многие добродетели там не разовьются раньше, чем это случится. Правительство может ускорить действие прогресса коммерческого богатства. Нации нуждаются иногда в том, чтобы их встряхнули и вывели из оцепенения. Национальные предрассудки могут породить неуважение к труду и бережливости. Этот импульс заставит найти новые капиталы в доходах, остававшихся праздными или расточавшихся на нужды роскоши. Прогресс промышленности в Луккском государстве, вызванный деятельностью принцессы Элизы. Правительство, полагая, что покровительствует коммерции, часто ошибается, но оно может ей принести и реальную пользу.
Деньги являются посредником во всех меновых сделках и облегчают их. Не деньгами желают воспользоваться, а вещами, знаком которых они являются. Деньги являются эквивалентом представляемых ими стоимостей, так как затраты на их производство равны их стоимости. Деньги являются общей мерой величин, неподдающихся сравнению. Примеры раздельного существования у некоторых народов каждой из трех функций денег.
Никакая собственность не переходит от продавца к покупателю без того, чтобы соответствующая сумма в деньгах не перешла от покупателя и продавцу. Но стоимость денег далеко не равна стоимости перемещаемых при их помощи товаров. Частота меновых сделок зависит больше от природы богатств, чем от их стоимости. Для обращения земельного богатства нужно меньше денег, чем для какого-либо другого. Половина предметов питания переходит от земли и потребителю без всякого обмена. Земельная собственность становится предметом обмена очень редко. Оборотный капитал фермера также становится предметом лишь небольшого числа меновых сделок. Чисто земледельческие страны, как бы богаты они ни были, удерживают лишь небольшое количество денег. Они не удерживают также больших оборотных капиталов: почти весь капитал, употребляющийся в земледелии, становится основным. В чисто земледельческой стране очень трудно сразу собрать большое количество денег или оборотных капиталов. Мобилизация земельной собственности – выражение; лишенное значения. Землю всегда трудно продать в силу именно этого недостатка земледельческих капиталов. Коммерческое богатство обусловливает гораздо более быстрое обращение денег. При помощи денег беспрерывно обмениваются как капитал, так и доход коммерческого богатства. Коммерческое богатство восстанавливается благодаря обмену между различными оборотными капиталами, и для того же дохода оно требует гораздо большее количество денег.
В обыденной речи капиталом всегда считают деньги, однако это две совершенно различные вещи. В голодное время говорят, что не хватает денег, а не продовольствия. Между тем не денег не хватает, а капитала, который мог бы занять рабочих, не хватает спроса на труд. Денег не становится меньше, когда уменьшается капитал, предназначенный для заработной платы, или когда этот капитал медленнее обращается. Когда останавливается фабрика, фабрикант говорит, что не хватает денег. Не денег не хватает, а дохода потребителя, который недостаточно быстро возмещает капитал. Обороты какой-либо мануфактуры могли бы совершаться с помощью суммы денег, равной одной сотой части ее капитала. Мощным поощрением труда является рост капитала, а не увеличение количества денег. Капитал мануфактуры заключается, главным образом, в выработанных ею предметах, а не в деньгах. Если обороты этой мануфактуры совершаются с помощью суммы денег, равной четверти, а не сотой части ее капитала, производство от этого не становится более активным. Но барыш, наоборот, будет благодаря этому менее значительным. Для коммерции безразлично, получает ли покупатель свой доход в деньгах или натурой. Точно так же и нация не становится богаче от того, что получает свой доход в деньгах, а не натурой. Государством управляют в обычное время за счет дохода, во время кризисов за счет капитала, но не посредством денег. Деньги служат лишь для перемещения предметов потребления из рук частных лиц в руки агентов правительства, которые употребляют эти предметы для общей защиты. Государственные займы реализуются владельцами предметов потребления, а не денег. Какие предметы потребления заимствует государство и как их возвращает. Заем предметов потребления стоимостью в 400 млн. фр. может реализоваться при помощи 8 млн. наличных денег так же, как при помощи 400 млн. Между государственным долгом или какой-либо его частью и массой денег в стране нет никакого рода равенства. Банкиры, которые размещают заем, вовсе не обладают деньгами. В чем заключается их богатство, которое принимают за деньги. Как они, имея это богатство в портфеле, покупают в случае надобности часть обращающихся денег для осуществлении своей ссуды.
Тот, кто ссужает капитал, ссужает первое условие труда. Запрещение лихвы со стороны казуистов основано, стало быть, на грубой ошибке, состоящей в мнении, будто деньги непроизводительны. Деньги непроизводительны, пока их хранят, но капиталист ссужает производительную вещь, на которую деньги обмениваются. Влияние церковного запрещения на экономику католических стран. Если бы количество существующих в мире денег было удвоено, ничто не изменилось бы, кроме количества и наименования монет. Процент на капитал фиксируется отношением между количеством требуемого труда и средствами, предлагаемыми для его выполнения. Посредством удвоения количества денег, являющихся знаком этих средств, совершенно нельзя изменить ни этой пропорции, ни размера процента на ссужаемые деньги. Ввозом купленных денег тоже ничего нельзя изменить. Торговец всегда может, поступившись чем-нибудь, обратить любой капитал в деньги. Нация может произвести ту же операцию: она тогда покупает деньги, не делаясь от этого богаче. Убыль или прибыль денег влияет на норму процента в том лишь случае, если они не даны в обмен; а выгаданы или потеряны. Золотые рудники не больше обогащают страну, чем любое другое производительное предприятие. Золотоискатели почти всегда теряют свои первоначальные затраты, и только таким образом рудники делаются прибыльны для других. Правительства, копящие деньги, не вредят этим коммерции. Они в дни благоденствия запасаются для будущих нужд, тогда как, другие правительства прибегают во время бедствий к займам. Если швейцарские правительства не должны копить, то не по соображениям политической экономии, а из соображений безопасности и свободы.
Каждое правительство гарантирует посредством чеканки монет вес и пробу драгоценных металлов, служащих общим мерилом (qui servent d'étalon commun). Чеканка монеты есть мануфактурное производство, монополию которого правительство сохраняет за собой. Иногда эта монополия дает неумеренную и разорительную для страны прибыль. В иных случаях правительство неизвестно почему дарит публике расходы по чеканке. Небольшой сбор за чеканку следует считать справедливым. Некоторые правительства предполагали удержать или привлечь драгоценные металлы упразднением этого сбора. Естественная пропорция между драгоценными металлами; свойства золота, серебра и платины. Если бы спрос на драгоценные металлы не зависел от производства, цена на них устанавливалась бы соответственно издержкам эксплоатации рудников. Меньший спрос на платину определяет более низкую цену на нее. Спрос на золото и серебро для изделий только отчасти регулирует эксплоатацию рудников. Общество не предъявляет спроса на драгоценные металлы для чеканки монеты, но оно может принять их в неограниченном количестве. Новая добыча понижает цену всей денежной массы; но всегда находит сбыт. Новая продукция равно превращается в деньги, будь то золото или серебро. Необходимо избегать всяких колебаний той стоимости, которая является мерой всех других стоимостей. Для того чтобы их устранить, необходимо остановиться1 на какой-нибудь средней в колебаниях, которые испытывает производство обоих металлов. Если коммерция пользуется одинаково обоими металлами, то ежегодно будет употреблено для чеканки больше того металла, которого больше производится. Если один из двух металлов объявляется товаром, то для другого будут более чувствительны колебания, происходящие от перемен в работе рудников. Когда оба металла имеют законное хождение, равновесие между ними поддерживается изменениями в чеканке. В качестве подсобной монеты мажет употребляться и медь, но с гораздо меньшим удобством. Медная, или биллонная, монета есть по существу только банковый билет, несколько более дорогой, но и несколько более прочный. Удобства и неудобства, которые представляет медная монета, содержащая серебро. Порча медной монеты правительством.
1 [При определении отношения между ними.]
Векселя были изобретены ввиду запрещения вывоза монеты, опасности и дороговизны ее перевозки. При помощи аккредитива торговец уплачивает своему кредитору, переводя ему долг своего дебитора. Вексель есть такой аккредитив, передаваемый держателем любому лицу при помощи индоссамента. Вексель является представителем денег лишь в силу кредита, которым пользуются акцептант, трассант и индоссатор. Вексель стал деньгами мирового рынка. Вексель является также удобным способом займа у капиталиста. Между количеством векселей и количеством денег, необходимых для их погашения, нет обязательной зависимости. Если бы все векселя были уничтожены, богатство человеческого рода все-таки осталось бы неизменным. Держатель векселя является совладельцем того, кто должен по векселю платить. Векселя обращаются как товары, продаваемые за деньги и как деньги, уплачиваемые за товары. Обращение векселей в качестве денег не отличается быстротой, так как их держатели получают проценты, пана хранят вексель.
Злоупотребления банков и бумажные деньги являются результатом смешения двух понятий – деньги и капитал. Экономия наличных денег посредством взаимного погашения платежей в Лионе. Расчетные банки давали возможность производить взаимное погашение платежей в любое время на любую сумму. Лондонские банкиры как кассиры негоциантов. Депозитные банки Амстердама, Гамбурга и т. д. Общественные депозитные банки отказывались от прибылей на деньги, лежавшие без движения в их кассах. Амстердамский банк не сдержал слова. Эмиссионные банки еще более упрощают взаимное погашение платежей. Эмиссионные банки стали получать проценты с фондов, которые пускали в оборот, а не хранили в кассах. Собственно говоря, они ссужали деньги, которые уже принадлежали держателям их билетов. Они сохранили в кассе лишь некоторый резерв для экстренных нужд. Крупные билеты более удобны, чем металлические деньги, но мелкие билеты никогда не остаются в обращении без принуждения. Англия составляет исключение. Билеты не могут служить для оборотов фабриканта, рабочего или землевладельца, который тратит свой доход. Они входят только в обороты банкиров и крупных торговцев. Они входят частично также в оборот публичного дохода. В обороты двух последних категорий билеты естественно вводятся учетом векселей. Резерв в банках составляет от трети до половины их банкнотной эмиссии.
Банки создают иллювию, будто они увеличивают национальный капитал. Кредит дает лишь то, что уже существует: он не создает никакого нового богатства. Аннулирование долгов не уменьшило бы богатства общества. Банк ссужает только то, что он сам взял взаймы: какого рода гарантии банк дает для того, чтобы создать себе кредит.Банк может кредитоваться лишь за счет недробящихся сумм крупного оборота. Официальные данные о шотландских банках; они заимствуют как сберегательные кассы из 4% и ссужают из 5%. (Примечание.) Чем объясняется, что вся шотландская нация отстаивала свои банки против парламента. Английский банк никогда не мог заимствовать таким путем больше, чем 5 млн. стерлингов. Французский банк заимствует от 50 до 60 млн. фр. Мания создавать ссудные банки не исчезает. Неизбежность разорения банка, дающего авансы фабрикантам. Неизбежность краха земельного банка1. Правительство не должно позволять, чтобы деньги, являющиеся общественной собственностью, ссужались несостоятельным должникам. Какова бы ни была состоятельность банкиров, не следует полагаться на их обязательство обменивать банкноты на деньги, так как выполнение его от них не зависит. Опасности, которым подвергает себя государство, остающееся без наличных денег. Бесполезно задерживать звонкую монету на границах: не следует вытеснять ее из страны посредством билетов. Билеты форсируют экспорт денег, которые они замещают. По мнению г. Рикардо, денежная система тогда находится в наиболее совершенном состоянии, когда обращается только бумага, считающаяся равной золоту. Картонные пушки китайцев, которые тоже как будто экономно замещали пушки до возникновения опасности. Какие последствия имело это опасное обстоятельство для Соединенных штатов Америки. Колоссальное размножение банков в Америке и совершенное исчезновение звонкой монеты. Беспрестанное изменение стоимости американских банковых билетов и всеобщий ажиотаж в результате этого. Правительство должно препятствовать узурпации денег частными лицами, как оно препятствует узурпации общественных дорог. Американские банки в роли ссудных касс развивают вкус к рискованным спекуляциям. Банки, которые успешно действовали как ссудные кассы, теряли на своей эмиссии и выгадывали как ломбарды. Все другие судные банки, которые действовали только при помощи выпуска билетов, разорялись. Полезность благоразумного банка как регулятора учета. Но банк еще в большей степени является орудием в руках правительства. И оттого именно, что правительство им пользуется, оно иногда своими услугами банку способствует разорению самого государства.
1 [Подразумевается земельный банк, дающий кредит за счет банкнотной эмиссии.]
Правительство, видя, что ему приносят обратно билеты его банка, предписывает, чтобы их принимали в качестве платежного средства, и превращает их в бумажные деньги. Обязательное равенство между массой продаваемых стоимостей и суммой заплаченных за них денег, умноженной на скорость обращения. Нигде не существует точных данных относительно этой скорости. Какова бы ни была денежная масса, она не влияет ни на стоимость продаваемых вещей, ни на скорость обращения. Эмиссия бумажных денег не меняет указанного равенства: количество званной монеты до и после эмиссии находится всегда в одном и том же отношении к проданной массе. Каждая эмиссия создает излишек металлических денег, которые экспортируются. Правда, денежное обращение замедляется в моменты падения кредита: тогда в коммерческом мире говорят, что деньги «припрятываются». При упадке доверия чисто торгового характера припрятываются и деньги и бумага, в случаях упадка доверия к правительству только звонкая монета. В этом втором случае банк должен отказаться от кредита, в котором ему отказывают, и приостановить учет. Банк не может продолжать ссужать другим капитал, который требуют от него обратно его владельцы. Прекращение учета представляет гораздо меньше затруднений для действительных потребителей коммерции, чем это думают. В этих случаях жалуются, главным образом, те, кто рассчитывал получить деньги путем махинаций. Хотя векселя1 таких лиц могут быть достаточно надежны для капиталиста, но они не так надежны для банка. Билеты, выпущенные для реализации государственного займа, очень скоро возвращаются для обмена на деньги. Благоразумие Французского банка, который сократил учетные операции в первый момент кризиса. Правительство должно следить, чтобы банки никогда не теряли возможности размена банкнот. Оно не должно разрешать ни большого количества эмиссионных банков, ни выпуска билетов мелкого достоинства, которые вытесняют звонкую монету. Стоимость билетов, которые пришлось бы выкупить Французскому или Английскому банку не очень велика. Если бы Английский банк проявил добросовестность в 1797 г., английские купцы, пользуясь своим кредитом, предоставили бы в его распоряжение все деньги, в которых он нуждался. Потеря банка при выкупе всех денег не превысила бы 500 тыс. ф. ст. Операция усложняется для банка необходимостью приостановить в то же время учетные операции. Искусство директора банков заключается в правильной оценке коммерческих кризисов, чтобы иметь возможность соразмерять свои учеты со своим кредитом. Кризисы английских банков в 1826 г. Решение правительства вернуться к металлическим деньгам. Обращение 28 млн. ф. ст. в бумаге совершенно вытеснило металлические деньги из Англии. Банки представляют удобство; в то нее время они поощряют неблагоразумную спекуляцию. Кризис ажиотажа: у банкиров потребовали обратно золото, которое они не в состоянии были выплатить. Огромные потери банкиров как устоявших, так и разорившихся. Общее потрясение нации, убытки банкиров, собственников, мануфактуристов и рабочих. Какую пользу может принести нации экономия на деньгах, если благодаря ей все достояние нации теряет устойчивость. Металлические деньги нации представляют наиболее полезную из всех затрат общества и наиболее разумную его роскошь. О том, как цель приносится в жертву средствам, когда рост богатства рассматривается как задача общества.
1 [Речь идет о так называемых «дружеских» векселях.]
Бумажные деньги отличается от всех прочих государственных бумаг принудительным обращением. Оплата медью по представлении не меняет природы бумажных денег. Бумажные деньги представляют скорее опасность, чем зло, пока масса их не превышает массы замещаемых ими металлических денег. С момента, когда не оказывается звонкой монеты для вывоза, всякая новая эмиссия является налогом на прежних держателей билетов. Обращение бумажных денег превращается всегда во всеобщее банкротство. Бумажные деньги создают ложное оживление коммерции, так как вывозится все, что имеет какую нибудь стоимость. Вероятно, это обстоятельство послужило для английского правительства основанием сохранить бумажные деньги. От системы бумажных денег можно освободиться только в результате потрясения: упраздняя бумажные деньги, следует превратить их в консолидированный долг. Закон должен установить шкалу обесценения, для того чтобы фиксировать реальную стоимость обязательств, заключенных в бумажных деньгах. Положение к Англии, когда ее бумажные деньги почти вернулись к паритету. Тяжелые потери, которые понесло благодаря этому сельское хозяйство.
Цель правительств, когда они изучают образование богатств, заключается в том, чтобы получить в свое распоряжение долю их. Термины «прямые» и «косвенные» налоги не имеют уже смысла вне системы экономистов1. Нет средств установить прямой налог на труд, который является источником всякого дохода. Социальные установления покровительствуют больше богатому, чем бедному: справедливо поэтому, чтобы богатый платил больше чем бедный. Общество тратит для владельцев недвижимости больше, чем для владельцев движимости: справедливо поэтому, чтобы первые платили больше. Каждый должен вносить на поддержание общества в меру дохода, который общество обеспечивает ему. Он должен платить соответственно своему доходу, а не капиталу. Налог есть расход, который каждый гражданин производит в целях общего блага. Налог перестает быть злом, если приносит столько же благ обществу, сколько требует жертв. Но не следует стремиться и этим благам за счет капитала, необходимого для самого существования.
1 [Кене и его последователей.]
Облагаться должна только та часть богатства, которая может потребляться без воспроизводства. Часть годового продукта, которая должна потребляться, а не авансироваться. Однако доход представляет нечто иное, чем чистый продукт земли и капиталов. Всякий доход порождается трудом, но он делится на ренту, прибыль и заработную плату. Наемный рабочий, который пользуется благами, должен платить за обеспечение этих благ: если же он лишен всяких благ, – плох тот социальный строй, который его лишает их. Налог не должен урезывать необходимого у плательщика, будь то наемный рабочий или собственник. Но всякий доход, обеспечивающий блага, должен оплачивать благо, которое представляет общественный порядок. Всякого рода доход заключает часть, необходимую для его сохранения: налог не должен ее касаться. Меньше всего разрушается обложением земельный доход. Каждый доход, возникающий из капитала, необходимо щадить, чтобы предупредить вывоз капиталов. Каждый доход от заработной платы следует еще больше щадить, чтобы предохранить наемных рабочих от гибели. Фиск теряет источник доходов, если социальный порядок сводит жизненный уровень наемных рабочих к самому необходимому. Резюме принципов обложения доходов.
Человеческому разуму свойственно искать во всем единообразных правил. При едином налоге нет возможности щадить те виды дохода, которые в этом нуждаются. Единый налог должен падать или на доходы при их возникновении, или на расходы. Налог на расходы или потребление рассматривается нами в другом месте. Как одинаковый подоходный налог будет настигать каждый вид дохода? Налог на земельные доходы не встретил бы никакого затруднения, налог на основной капитал – лишь незначительные затруднения. Доход от оборотных капиталов очень трудно настигать. Процент на деньги, хотя очень подходит для обложения, ускользает от контроля фиска. Прибыль не может быть обложена прямо без нарушения справедливости и без публичности, разорительной для коммерции. Наиболее значительный доход слагается из сумм, выплачиваемых за труд. Прямое обложение заработной платы было бы несправедливо и неосуществимо. Необходимо умножить формы обложения, так как единый налог недостаточно гибок для всех случаев. Принципы, выдвинутые Адамом Смитом, по вопросу обременительности взимания налогов.
Налог на землю взимается в натуре или в деньгах: десятина и поземельная подать. Легкость взимания десятины вследствие простоты и кажущейся равномерности этого налога. Десятина взимается духовенством по иудейским законам и упорно им отстаивается. Притеснения, связанные со взиманием малых десятин в Англии. Десятина как государственный налог была бы мало стеснительная, но она очень неравномерна. Мнение г. Рикардо относительно удобства и равномерности десятины. Он полагает, что десятина выплачивается не земледельцем, и как это мнение вытекает из его учения об обработке земли в порядке убывающего плодородия. Он думает, что и фермер не платит, – это вытекает из его учения о равномерности прибыли во всех областях индустрии. Невозможность для фермера переменить род деятельности. Г-н, Рикардо, по-видимому забывает, что земледелие не ограничивается хлебопашеством. Результат взимания, десятины с фермера, капитал которого она затрагивает. Он стремится, переложить ее на поденщика, на потребителя и на землевладельца. Семена, удобрение, дни труда, создавшие урожай, подвергаются обложению десятиной, а они не всюду одинаковы. Десятина удерживает земледельца от затрат на землю, так как эти затраты будут ею обложены. Опровержение учения г. Рикардо о поземельном налоге. Поземельный налог – гораздо меньшее препятствие к производству улучшений. Он часто взимается в неудобное для земледельца время. Тогда он является причиной продажи хлеба по низким ценам и загромождения рынков. Если даже вначале земельный налог не оказывается неравномерным, он становится таковым через некоторое время. Земельный налог передает фиску часть земельной собственности. Исправление обложения может привести к несправедливости в отношении землевладельца, хотя бы это было и правильно в отношении земли. Исправить неравномерность поземельного налога можно только постепенно, а не путем общей реформы.
Владельцы недвижимых имуществ одни только платят налог и на доход и на передвижение собственности; кроме того они платят, как прочие, налоги на потребление. Крупные государства даже и не пытались облагать доходы с оборотных капиталов. Мелкие государства делали такие попытки, полагаясь на добросовестность плательщиков. Но и при этом условии налог на доход остается очень неравномерным. Кажущиеся легкость и справедливость вычетов из ренты. Но этот способ может привести и банкротству законодателя, который им пользуется. Можно предоставить все права налогоплательщиков тем, кто, согласясь на такое удержание, платит таким путем достаточно, чтобы быть избирателем или избираемым. Рента была бы легче размещена и государство приобрело бы, таким образом, активных и заинтересованных в сохранении порядка граждан. Прямое обложение коммерческой прибыли при посредстве патентов неравномерно и недостаточно. Доходы от заработной платы невозможно облагать прямо. Прямое обложение перемещения собственности. Объектом его является капитал, а не доход. Гербовый сбор есть налог на долги и тяжбы, которые вызываются нищетою, а не богатством.
Преимущества, какие предоставляют, на первый взгляд, налоги на потребление. Каковы подлежащие обложению расходы каждого гражданина, если сохранить принцип равенства. Квартирная плата. Жалованье прислуге и не производительным работникам. Экипажи, лошади, мебель и произведения искусств. Потребляемые товары национального и даже домашнего производства, как и иностранные. Продукты питания, производимые на дому, как и покупаемые. Обычные налоги – габелла, пошлины внешние и внутренние и акциз – затрагивают далеко не все виды потребления. Богач ускользает от уплаты всех почти налогов на потребление. Свести все обложение к обложению потребления значит вернуть феодальные порядки, когда знать и богачи не платили ничего. Предложение ввести единый налог на потребление хлеба. Расчеты при этом были ошибочны; налог свелся бы к подушной подати в 30 фр. Уже соляной налог был несправедливостью и представлял подушную подать. Пять шестых населения Франции не покупают хлеба: как можно было бы с них взыскивать этот налог? Почти все, кто покупает хлеб, так бедны, что их существование стало бы невозможно, если бы их обложили еще двумя су в день. Налоги на потребление могут быть только дополнением к другим налогам. При введении налога на потребление никогда не знают, кто будет его выплачивать. Часть его выплачивается обыкновенно производителем, потому что потребление сокращается. Иногда, наоборот, рабочий-потребитель заставляет возместить себе весь налог в виде заработной платы. По мнению г. Рикардо, земледельцы, приостанавливая свое производство, заставляют потребителей возвращать им весь налог на земледельческие продукты. Наиболее многочисленный класс не может приостановить свое производство. Городские рабочие должны были бы также, как и сельские, отказаться от своей профессии, если бы хлеб был подвергнут обложению: но им это также было бы не возможно сделать. Равновесие между профессиями устанавливается для капиталов только при наступлении банкротства, для поденщиков – только вследствие смерти. После введения налога на хлеб равновесие могло бы установиться только в результате больших жертв капиталами и людьми. Опасность абстракций, когда речь идет о человеческих жизнях. Обманы и притеснения, связанные со взиманием налога на потребление. О некоторых нерегулярных налогах, которые не облагают ни доход, ни расход.
Экономное правительство очень важно для благосостояния нации. Конституционные монархии как будто менее способны к экономии, чем все другие формы правления. Расточительность, в которую вовлечена была английская нация. Займы представляют злополучное изобретение, которое делает возможным всякого рода расточительство. Увеличение сил, которыми располагают правительства, делает войны между ними более ожесточенными, причем угнетенные не получают большей возможности сопротивления. Государственные бумаги не представляют богатства, которое могло бы пережить займы. Они представляют лишь ассигновку на доход, который будет создан трудом и предприимчивостью. Каждый рантье является совладельцем фермера или ремесленника, которые своим трудом выплачивают ему в форме налога его ренту. Из государственных фондов невозможно извлечь напитал, можно только поменяться местами с капиталистом. Некоторые знаменитые государственные люди смотрели на государственные бумаги как на капитал, которым нация может располагать. Не государственные бумаги представляют капитал, которым можно располагать: располагать можно только капиталом банкиров, готовых покупать государственные бумаги. Верно, однако, что государственные бумаги облегчают производство займов у иностранцев. Но это преимущество покупается дорогой ценой, которую представляют издержки по взиманию налога и размещению займа. Все частные и государственные кредиты ни чего не прибавляют к национальному богатству и ничего не отнимают от него. Считалось усовершенствованием займов переложние их бремени на последующие поколения. Пожизненные займы заставляли платить по займу то поколение, которое пользовалось выгодами от него. Неосновательность возражений против пожизненных займов. Изобретение займов с погасительным фондом; их преимущества и опасность. Перекладывание тяжести займов на последующие поколения разорительно, так как налоги лишают каждого плательщика необходимой части его дохода. Положение Англии является серьезным уроном для других свободных народов. Несмотря на благоразумие правительства, проявленное им после мира, опасность еще существует. Быть может, есть такие эпохи, когда накопление капиталов является источником бедствия. Таким образом, бедствия, разрушающие время от времени капиталы, имеют в отдаленном будущем благие результаты. Но человек никогда не должен стремиться но злу, даже если из него может возникнуть благо.
Цель политической экономии – найти пропорцию между размерами населения и богатством, которая обеспечивала бы людям наибольшее благополучие. Человеческий род размножается в периоды процветания, поэтому стали смотреть на размножение как на признак процветания. Если бы все обстоятельства были благоприятны, он размножился бы быстро. Но его воля к размножению не равна его способности к размножению. Симпатия и привязанности побуждают человека но вступлению в брак: эгоизм и расчет отвращают от него. Из симпатии человек не желает подвергнуть свою жену и детей страданию бедности: из расчета он не хочет самого себя подвергнуть этим страданиям для них. Таким образом, население регулируется и должно регулироваться доходом. Если размеры населения оказываются ниже дохода, они быстро его догоняют. Если из нескольких братьев в брак вступает один, его семья тем более многочисленна, что его братья не женятся. Когда в стране количество рождений превышает доход, это является для нее ужасным бедствием.
Доход представляет ту часть богатства, которая может быть потреблена полностью без того, чтобы в богатстве образовалась брешь. Но земледелец, капиталист, рабочий могут своим потреблением создать такую брешь. С момента, когда капитал уменьшается, обнаруживается диспропорция между доходом и населением, и от этого страдает рабочий класс. Если при неизменном капитале и доходе увеличивается предложение труда, рабочий класс также страдает. Итак, хотя бедные получают доход, но установить его размеры заранее они не могут. Если они сами располагают какой-нибудь собственностью, им легче определить размеры спроса на их труд. Ремесленник, имеющий мастерскую, знает спрос своего рынка: рабочий мануфактуры не может его знать. Земледелец также знает спрос своего рынка, сельский рабочий не может знать размеров спроса на свой труд. Чем человек беднее, тем более он склонен создавать семью. Пролетарии. Люди богатых классов не готовят своих детей к тому, чтобы занимать низшее положение, чем они сами. Но те, которые живут со дня на день, рассчитывают, что их дети проживут таким же образом. При крайней нищете дети не только не служат бременем, а иногда как будто даже служат источником дохода.
Мальтус оказал большую услугу обществу, обратив его внимание на рост населения. Он полагает, что размеры населения определяются производством средств существования, что, может быть, было бы верно в эпоху, наступление которой нельзя предвидеть; до сих пор это никогда не имело места. Население, говорит он, растет в геометрической прогрессии, а средства существования – в арифметической. Это значит противопоставлять возможное возрастание одного действительному возрастанию другого. Размножение растений и животных могло бы происходить в еще более быстрой прогрессии, чем размножение человека. Но размножение человеческого рода, растений и животных подчинено только воле человека. Не было периода, когда бы размеры человеческого рода превысили средства существования и вследствие этого люди были бы обречены на недостаточный рацион. Знать, которая не испытывает недостатка в хлебе, не только количественно не возрастает, но даже сокращается. Стационарность численности населения у охотничьих народов, благодаря воле каждого индивидуума. Населяемые ими местности могли бы прокормить пастушеское население, в двадцать раз большее, и их стада размножались бы гораздо быстрее, чем люди. Предрассудки, фамильная гордость, войны задерживают рост населения у пастушеских народов задолго до того, как они исчерпали все возможности увеличить средства существования. Тридцать земледельческих семейств могли бы жить на пространстве земли, которое кормит одну татарскую семью. Земледельческие народы остерегаются обрабатывать все свои земли. Они всегда оставляют какой-нибудь запасный фонд, где средства существования могли бы возрастать в геометрической прогрессии. Воля земледельческих народов, выраженная в их законах о собственности, приостанавливает рост населения до того, как достигнут предел средств существования.
Земледельцы, приостанавливая производство новых средств существования, приносят обществу чаще пользу, чем вред. Человеческий род оказался бы в бедственном положении, если бы вынужден был выполнять самый большой труд за самое малое количество средств существования. В каких случаях земледелие предъявляет опрос на увеличение населения. В каких случаях – промышленность. В каких случаях – охранительные профессии. Необходимо, чтобы закон давал возможность возросшему населению утраиваться в тех профессиях, которые предъявляют спрос на труд. В Риме население вытесняется из земледелия, в других местах – из мануфактур и индустрии. Как только появляется предложение заработка, появляется и население, которое создает или ввозит средства существования. Необходимая связь между возрастанием населения и всех частей богатства. Все народы страдают, когда одно какое-нибудь правительство противодействует прогрессу цивилизации. Нации иногда имеют право вмешиваться в дела управления соседнего народа, потому что и они страдают от тирании, которую последний переносит. Многие нации Европы страдают от того, что их правительства поощряли рост населения в то время, когда спрос на труд уменьшался.
Религии, отделяя предписание от его первоначальных мотивов, продолжали поощрять рост населения даже тогда, когда он представлял бедствие. Обязанности отца по отношению к своим детям – обстоятельство гораздо большего морального значения, чем чистота нравов. Существование монашеских орденов не является помехой росту населения. Влияние казуистов в вопросах брака сказывается в каждодневной жизни. Те же самые принципы сохранились в англиканской церкви. Благоразумный человек желает, чтобы семья его детей повторила его собственную. Раз он создал семью, обязанность его в отношении его детей и других людей брачного возраста жить целомудренно. Мораль требует, чтобы все люди вступали в брак и рождали мало детей. Достаточно, если этот принцип будет соблюдаться не особенно строго.
Денежные награды и всякого рода отличия, предоставляемые отцам многочисленных семейств. Препятствия, чинимые эмиграции бедняков, которую следовало бы поощрять. Поощрение предприятий, которые не могут держаться. Колебания спроса на труд обрекают на нищенство тех, кто был вызван к жизни. Бедняки подчиняются самым тяжелым условиям, лишь бы им дали возможность жить. Социальный порядок, который лишает бедняка всякой собственности, отнимает у него возможность учесть, какой доход он может оставить своим детям. Поощрение роста населения общественной благотворительностью. Дети бедняков являются для них источником дохода, так как родители ими пользуются для попрошайничества. Когда количество поденщиков сильно ограничено, стыд, связанный с нищенством, предохраняет от него общество. Но этого стыда не может быть тогда, когда бóльшая часть нации живет в столь ненадежных условиях что человек может быть лишен всякого дохода без всякой вины с его стороны. Общественная благотворительность не имеет возможности взять на себя то бремя, которое было бы на нее переложено в случае упразднения налога в пользу бедных. Примечание касательно препятствий к браку бедняков. Нерегулярное возрастание населения в странах, которые теряют много мужчин в войнах. Необеспеченное положение детей охранительных сословий.
Если спрос на труд уменьшается, в то время как численность населения остается неизменной, заработная плата рабочих становится мизерной. Бедствие охотника-дикаря не похоже на бедствие рабочего мануфактуры, когда оба они умирают с голоду. Но и помимо голодной смерти страдания бедноты ужасны. Потеря свободы ведет к сокращению спроса на труд. Стремление к экономии на труде в земледелии и мануфактуре. Новое изобретение в области техники полезно, когда оно обеспечивает или бóльшую прибыль или больший досуг для рабочего. При нашем современном строе оно становится опасным, приводя к уменьшению заработной платы и увеличению труда. Если бы искусство книгопечатания было перенесено в Европу до возрождения вкуса к литературе, это привело бы к исчезновению переписчиков и слабых остатков знания. В эпоху изобретения книгопечатания спрос на книги возрастал быстрее, чем производство. Изобретение в области техники может сделать производимую вещь доступной более бедному классу и расширить, таким образом, рынок. Жизнь бедняка не улучшается от того, что он в силу обычая должен потреблять товар несколько высшего качества. Приличная одежда бедняков в Англии не является признаком достатка. Цена товара не падает в прямом отношении к сокращению рабочей силы, нужной для его производства. Экономия, которую делает потребитель при покупке чулок машинного производства, дает ему возможность занять едва лишь сотую часть рассчитанных рабочих. Оплата рабочей силы составляет лишь пятидесятую часть цены выработанных таким способом чулок. Усовершенствование машин сокращает число национальных потребителей. Бедствие населения, которое лишается всех своих заработков. Должно ли государство желать, чтобы одно и то же количество труда было выполнено при меньших размерах рабочего населения? Г-н Рикардо считает, что всякая экономия на количестве граждан так же выгодна, как увеличение дохода. Запрещение применения технических изобретений лишь создало бы исключительную привилегию для иностранцев. Контраст между богатством английской аристократии и бедственным положением рабочего. В момент, когда предложение труда ужаснейшим образом превышает спрос, странно предлагать награды тем, которые учат, как обойтись без людей. Не следует поощрять изобретений, исключительными привилегиями изобретателям. Опасности, которым всегда подвержено мануфактурное население.
Адам Смит высказывался против всякого вмешательства правительства во все, что имеет отношение к росту общественного богатства. Но работать возможно больше и по возможно более низкой цене значит отказаться от преимуществ богатства. Правительство, защитник населения, должно ставить пределы жертвам, которые человек может оказаться вынужденным приносить. В каком случае земледельческое население имеет надобность в подобного рода защите. Защищать надо, главным образом, мелких земледельцев от натиска крупных ферм. Земледельческое население легче защитить, чем городское. Крайне мелкие размеры земельных участков, прирезанных к каждому коттеджу в Англии, являются не результатом дробления наследств, а делом рук аристократии. Неосведомленность городских рабочих относительно размеров спроса на труд, который дает им средства к жизни. Не восстанавливая цехи, можно у них кое-что заимствовать в смысле покровительства, какое они оказывали рабочим. Необходимо, чтобы положение рабочего было лишь ступенью к другому, более прочному положению. Молодые люди всех состояний женятся лишь тогда, когда достигают той степени независимости, на которую имеют основание рассчитывать.
Один и тот же человек может обладать богатством в качестве капиталиста и применять его в качестве рабочего. Он может быть землевладельцем и сам обрабатывать собственную землю. Общество, допуская, чтобы один работал, а другой давал работу, не должно терпеть ущерба от этого. Крупные землевладельцы, крупные фермеры, вызывают к жизни поденщиков, без которых не могут обойтись. Но они же сами и должны их поддерживать во время безработицы так же, как и во время работы. Хозяева и сеньоры хорошо знали, что они одни должны поддерживать своих рабов и крепостных. Те, кто сам работает, не должны участвовать в содержании класса, созданного в интересах крупных фермеров. С другой стороны, фермеры не обязаны участвовать в содержании бедных мануфактурных рабочих. Каждый хозяин старается в настоящее время снизить заработную плату и перебросить на общество бремя забот о бедных, чтобы получать дополнительную прибыль. Если бы фермер знал, что он один обязан будет оказывать помощь рабочим, он не ставил бы их в необходимость получать ее. Он воспитывал бы в поденщике интерес к земле, вместо того чтобы все более увеличивать непрочность его положения. Эта система вспомоществования заставила бы предпочитать мелкое земледелие и мелкую собственность и привела бы к исчезновению бедноты в деревне. Обладание средним участком или фермой должно освобождать от уплаты налога в пользу бедных. Обладание мелкой фермой или участком должно лишать права на помощь. Справедливость такого закона в отношении к крупным землевладельцам. Разделив общинные земли между работниками, Англия дала бы пример ферм нормальных размеров. При возникновении ремесла производители каждой вещи имели общие интересы. Если предприниматель выгадывает на рабочем, а не на потребителе, он и обязан заботиться о рабочем, когда он бедствует. Борьба всех мануфактуристов за снижение заработной платы. Если бы каждая мануфактура должна была оказывать помощь собственным рабочим, эта борьба прекратилась бы. Но эту солидарность труднее осуществить в мануфактурах, чем в земледелии. Она положила бы конец всем страданиям, какие рабочие испытывают в настоящее время. Вводя в область ремесла корпоративные интересы, не следует подвергать его вновь всем притеснениям цеховой системы. Стремясь к установлению солидарности между хозяином и рабочим, испытываешь страх перед трудностями ее осуществления. Неблагоразумная, смелость авторов кооперативной системы, которые верят, что можно построить общество на совершенно новых началах. Я, наоборот, взываю только к медленному действию законов, которые будут безостановочно привлекать рабочих к пользованию благами собственности. Система оказания помощи каждой отраслью индустрии отдельно приведет к исчезновению некоторых из них, действительно убыточных. Критическое положение Англии должно служить примером всему миру.
Предисловие. Производство является благом лишь, поскольку оно cопpовождaется соответствующим потреблением. Эта теория противоречит теории г. Сэя. И еще больше теории г. Рикардо и г. де Сен-Симона. Она вызвала возражения, на которые я старался, ответить. Мотивы, по которым я воспроизвожу здесь эти ответы.
Новая школа политической экономии в Англии слишком предается абстракциям. Непонятность теории г. Рикардо. Переполнение рынков породило рискованные теории г. Оуэна. Один из учеников г. Рикардо (г. Maк-Кeллoк) считает это переполнение невозможным.
Мое положение он считает в корне ошибочным. Понятия спрос и производство, говорит он, соотносительны и переходят одно в другое. На мой взгляд, спрос является результатом не производства, а желания потребить и наличия средств для, оплаты товаров. Обмен может быть совершен коммерсантами, причем потребления может и не быть. Обмен книг на Лейпцигской ярмарке ведет к их размещению, а не к потреблению. Г-н, М... полагает, что обмен определяется равенством издержек производства, и что вместе с обменом осуществляется потребление. Сто земледельцев, говорит он, производят пищу для двухсот, а сто ремесленников – одежду для двухсот, и они обмениваются излишком. Но это означает труд без прибыли, вынужденный необходимостью обмен. Так как рабочие могут жить в большем или меньшем достатке, излишки, которыми они обмениваются могут оказаться неравны. Рабочие дают и требуют в обмен неодинакового рода одежду, пищу, труд. Если одни хотят работать много, другие мало, или если одни хотят потреблять много, а другие мало, предположительное равенство их обменов нарушается. Рабочий может иметь основание желать меньше работать и получать больше удовольствия. Г-н М... предполагает далее, что тысяча фермеров совершает одинаковый обмен с тысячью мануфактуристов. Это опять-таки значит предположить невозможное: общество без досуга и без избытков. Он предполагает, что впоследствии, с усовершенствованием производства, общество начнет производить предметы роскоши. Но усовершенствованные машины будут производить в большем количестве предметы необходимости, которые они производили раньше, а не предметы роскоши. Как эти излишки будут обмениваться на предметы роскоши? Как и когда перестанут производить эти излишние предметы, чтобы производить предметы роскоши? Предметы роскоши будут ли потребляться хозяевами или рабочими? Если заработок рабочих увеличится, они предпочтут больше отдыха и меньше роскоши. Если все выгоды достанутся хозяевам, они не смогут потребить все производимые материальные вещи. Г-н М... полагает, что рынки переполняются только тогда, когда производство одного рода возрастает быстрее, чем другое. Что, если бы половина новых производителей переменила род производства, равновесие восстановилось бы. Опасно рассуждать, исходя всегда из невозможных положений. Загромождение рынка хлебом, вызванное ростом земледелия в новых странах. Предположенное средство неосуществимо. Как превратить половину земледельцев в мануфактуристов. Переполнение мануфактурного рынка наблюдается чаще. Коммерция заключается не только в обмене сельскохозяйственных продуктов на городские. Г-н М... отрицает возможность всеобщего переполнения рынка. Между тем оно сейчас налицо повсюду. Наша цель сейчас сигнализировать зло, а не указывать лечение.
Необходимость по разным поводам возвращаться к этому вопросу. Экономистов разделяет следующий вопрос: могут ли понизиться спрос на труд и заработная плата, когда возрастает количество обмениваемых вещей? Этот вопрос мы устно обсуждали с г. Рикардо. Мы признали, что во всех отраслях индустрии поочередно жалуются на переполнение рынков. Мы устранили из обсуждения тот случай, когда нация больше продает иностранцам, чем покупает у них. Погоня за прибылью, получаемой в таких случаях, диктуется системой меркантилистов, а не системой г. Рикардо. Последний полагает, что у изолированной нации потребление всегда равно производству. Одинаковый прогресс в двух отраслях индустрии в равной степени, по его мнению, усиливает обмен между ними. Попеременные бедствия в промышленности и земледелии, временно устраненные открытием американских рынков. Предположенный г. Рикардо обмен между промышленностью и земледелием. Промежуточные звенья, опущенные г. Рииардо; более подробный разбор социального механизма. Пример из области земледелия в его самом примитивном состоянии: распределение произведенного хлеба между фермером и его рабочими в тех случаях, когда прибыль минимальна. Первое повышение производительности труда на 50%. Если фермер хочет производить только прежнее количество хлеба, он увольняет часть рабочих. Потребление всеми рабочими необходимых для жизни вещей сокращается, потребление фермером предметов роскоши увеличивается. Все рабочие, значит, страдают, пока не открывается мануфактура, производящая предметы роскоши. Если фермер сохраняет всех своих рабочих и производит в полтора раза больше хлеба чем раньше, заработная плата даже и в этом случае падает. Кроме того откуда возьмет он новую землю для обработки и новые капиталы? Половина валового продукта земли должна будет обмениваться на предметы роскоши. Для организации производства этих предметов нужно много времени; пока эти мануфактуры не будут открыты, рабочие будут всюду бедствовать. То же затруднение вызывает несвоевременный рост какой-либо мануфактуры. Я не требую восстановлении того, что было; я хочу, чтобы улучшили то, что есть. Я возражаю не против введения машин, а против отчаянной конкуренции, жертвами которой становятся рабочие. Враждебность между богатыми классами и классом трудящихся – совершенно новое явление в обществе. Три системы труда бедных сменили друг друга до той, которая устанавливается сейчас. Система рабства, которая сама по себе была шагом вперед по сравнению с более варварским состоянием. Феодальная система, которая была смягчением рабства. Система ассоциации рабочих и хозяев. Переполнение рынка невозможно ни при одной из этих трех систем. Система, которая начинается в наше время – борьба за то, чтобы заставить работать как можно дешевле. Г-н Мальтус считает, что расточительность богача необходимо должна соответствовать увеличению количества труда бедных. Три средства, которые употреблялись, в древности, чтобы сохранить равновесие между потреблением и производством. 1. Практика египтян: требовать от населения огромных работ, не имеющих целью потребление. Строители египетских храмов были нужны, чтобы потребить излишек хлеба. Жрецы, таким образом, одновременно обеспечивали содержание населения и его постоянную зависимость. 2. Практика сибаритов: роскошь богачей в целях потребления излишка продуктов труда бедных. Осуждение этой системы моралистами, законодателями и отцами христианской церкви. 3. Практика афинян: воздержанная жизнь граждан и свободное время для умственных занятий. Все время, которое у афинян сберегалось благодаря прогрессу техники, они посвящали духовной культуре. Чрезвычайно трудно представить себе другую общественную организацию, отличную от той, которую мы внаем. Законодатель может оказать рабочим защиту лишь косвенными средствами. Законодательство должно прежде всего уничтожить ложный импульс, который оно дало обществу. Естественный прогресс общества при возрастании доходов и спроса на труд. Как рост доходов способствует росту населения. Форсируя колеса общественного механизма, их ломают. Жизненная сила общества ослабляет действие перемен, замедляя их. Неурядица всегда вызывается также поощрительной политикой правительства. Филантропы со своей стороны подстрекают к производству, на которое общество не предъявляет спроса. Они, таким образом, отклоняются от собственного принципа полагаться на хорошо понятые интересы всех.
Г-н Сэй возражает мне вежливо и благожелательно, но теория на которую он нападает, вовсе не моя. Лишения, испытываемые бедными, вовсе не указывают на необходимость усилить производство, если им не обеспечивают дохода для приобретения товаров. Естественный прогресс трудолюбивых наций не может служить доказательством преимущества беспорядочного прогресса. Вмешательство власти необходимо по крайней мере для того, чтобы уничтожить причиненное ею зло.