Либеральное сознание
Библиотека › Бруно Леони

Бруно Леони

Закон и политика

1961 г.

Перевод с английского: В. Кошкин



Содержание

Введение
Глава 1. Закон как индивидуальное притязание
Глава 2. Процесс создания закона и экономики
Глава 3. Экономический подход к политическому
Глава 4. Голосование vs. рынок


Введение

Этот цикл лекций под общим названием «Закон как индивидуальное требование» был прочитан в Фронтистерии Школы свободы (Freedom School Phrontistery) в Колорадо-Спрингс, со 2 по 6 декабря 1963 года. Фронтистерий (от греческого слова, означающего «место для размышлений») – это экспериментальная полугодовая программа, которая продолжалась с ноября 1963 года по апрель 1964 года, предоставившая восемнадцати предварительно отобранным студентам возможность интенсивного индивидуального изучения вопросов человеческой свободы. Он был предназначен для сбора материала для программы планировавшегося курса гуманитарных наук в колледже Рэмпартс.

В разное время в фронтистерии прочли лекции 11 выдающихся исследователей. Кроме Бруно Леони, это были Гилберт Уоррен Наттер, Роджер Дж. Уильямс, Артур А. Экирч, Милтон Фридмен, Силвестер Пьетро, Людвиг фон Мизес, Оскар Кули, Джеймс Дж. Мартин, Флойд Харпер и Гордон Таллок.

Версия первой главы (с небольшими отличиями) была опубликована в 1964 году в Archives for Philosophy of Law and Social Philosophy, Hermann Luchterhand Verlag, Berlin, Germany.

Глава 3 написана в основном по мотивам двух более ранних статей: “The Economic Approach to Politics,” Il Politico, Vol. 26, No. 3, 1961, pp. 491-502; и “The Meaning of ‘Political’ in Political Decisions,” Political Studies, Vol. 5, No. 3, October 1957, pp. 225-239.

Глава 4 была основана на статье “Political Decisions and Majority Rule,” Il Politico, Vol. 25, No. 4, 1960, pp. 724-733. В оригинале лекций примечаний не было, они были добавлены в это издание.


Глава 1
Закон как индивидуальное притязание

Современные философские школы, занимающиеся анализом языка, несмотря на все свои притязания, скорее всего, научили нас не так уж многому. Тем не менее они напомнили нам о том, что мы хорошо знаем, но легко забываем. Слова – это «слова», и с ними нельзя обращаться так, как если бы они были «вещами», или, иначе говоря, как если бы они были объектами чувственного опыта, определения которых имеют смысл постольку, поскольку они более или менее прямо ссылаются на этот опыт. В частности, со словом «закон» нельзя обращаться так, как с некоей «вещью», тем более что у него нет значения, которое бы прямо или однозначно отсылало к чувственному опыту.

Любой анализ «закона» сначала представляет собой лингвистический анализ, то есть попытку преодолеть вышеуказанную трудность, выяснив реальное значение этого слова в языке. Это нелегко, потому что люди могут использовать слово «закон» с разных точек зрения и в значениях, которые не просто меняются в соответствии с разными типами людей, употребляющих это слово, но могут меняться также в речи одних и тех же людей. Можно заметить, что даже профессора-юристы употребляют это слово не в одном и том же значении. В этой связи можно сослаться на хронические споры специалистов по международному праву и конституционалистов, с одной стороны, и цивилистов – с другой.

Эта трудность обычно утомляет и приводит в уныние, так что те, кто начинает анализировать значение слова «закон», могут поддаться соблазну и рано или поздно отказаться от решения этой задачи, согласившись с одним из следующих утверждений: a) закон – это то, что так называю я и мои коллеги X, Y и Z, а что думают другие, нам всё равно; б) закон – это то, что подпадает под сформулированное мной определение, и мне, в общем, все равно, какие условные определения этого слова предлагают другие; в) закон – это все, что люди желают так называть, и не стоит продолжать исследование, которое не имеет конца.

В то время как третье утверждение ведет к скептицизму, первое и второе порождают большинство так называемых теорий права. Честно говоря, усталость – не единственный источник первого и второго утверждений. У них имеется также практическое основание. Юристов и преподавателей юриспруденции теоретический анализ значения слова «закон» волнует далеко не в первую очередь. Как любые участники процесса, они прямо или косвенно стремятся к практическим результатам, например, убедить судью или выиграть дело. Их устраивает любое традиционное определение, которое поможет им достичь их цели.

Тем не менее, если предположить, что у нас нет практических целей, но в то же время мы не хотим скатиться в скептицизм, то я полагаю, что у нас есть только один способ избежать произвольности первого и второго утверждений: по возможности учесть все употребления слова «закон», чтобы понять, сможем ли мы установить минимальное общее значение этого слова. Такой подход не следует смешивать с подходом лексикографа, который ограничивается тем, что фиксирует одно или несколько значений одного и того же слова, и при этом его не обязательно волнуют связи между всеми его значениями. Наш подход возможен только, если мы постулируем, что минимальное общее значение существует. Другими словами, мы должны исходить из предположения, что для целей нашего исследования язык, который используют как обычные люди, так и специалисты по судопроизводству, законодательству и прецедентам, достаточно однороден1.

1 Мне нет нужды подробно объяснять, почему я называю это «постулатом». Действительно, пока исследования не закончены, представить доказательства этого утверждения невозможно; в то же время очевидно, что материал практически неисчерпаем в силу большого количества существующих языков и значений, которые должны быть учтены.

Я рискнул бы утверждать, что поиск минимального общего значения слова «закон» – и есть, в конце концов, тяжелая судьба так называемых философов права.

Отсутствием предварительной теории определений и удовлетворительного лингвистического подхода к проблеме определения слова «закон» объясняется то, что язык, которым пользуется бульшая часть общих теорий права, просто позаимствован у юристов – или у некоторых юристов. Таким образом, он перенесен из сферы, в которой люди преследуют более или менее прямым путем исключительно практические результаты, в совершенно иную сферу, где люди совершенно не обеспокоены практическими результатами, а пытаются выработать теоретические заключения.

Одно из обычных значений слова «закон», заимствованных общими теориями у профессиональных юристов, это значение «правовой нормы» или, в более широком смысле, «системы», или «последовательности», норм. Собственно, эта «система», или последовательность, норм, и есть теоретический предел не только для профессиональных юристов, но и для участников процесса в принципе, то есть для людей, которые стремятся решить какие-нибудь практические вопросы, например, заставить должника выплатить долг, развестись и т.п. Для этих целей им достаточно предположить, что закон – это просто последовательность тех норм, «применение» которых позволяет им достичь вышеупомянутых целей. Точно так же для участников экономической деятельности экономика – это просто рынок или, выражаясь точнее, «рынок», где они могут покупать и продавать по каким-либо ценам экономические блага или услуги. Людям, которые хотят развестись или взыскать долг, достаточно просто предварительно выяснить соответствующие нормы – точно так же, как людям, которые хотят купить или продать какие-либо товары на рынке, нужно предварительно выяснить цены на них. Если участники процесса лично не интересуются сравнительным законодательством или историей права, то их обычно не волнуют причины, по которым в каждой стране существуют определенные нормы (которые, возможно, отличаются от норм, существующих в других странах, или от норм, существовавших в той же стране, но в другое время), относящиеся к разводам или выплате долгов, обычно не волнуют участников процесса. Точно так же причины (часто относящиеся к давно прошедшим временам), по которым цены на определенном рынке в данный момент именно таковы, не волнуют покупателей и продавцов, если они не экономисты и не историки экономики.

Еще в меньшей степени участники процессов, относящихся к сфере права, с одной стороны, и участники рынка – с другой, интересуются причинами, по которым в сфере права существуют нормы как таковые, а на рынке – цены как таковые. Ни профессиональным юристам, ни экономическим советникам, совершенно не нужно знать эти причины, чтобы консультировать клиентов. В итоге все они относятся к нормам и, соответственно, к ценам, как к конечным данным, из которых они исходят, чтобы достичь своих целей.

Однако задача экономиста состоит в том, чтобы установить связь между действиями участников рынка и ценами на товары, которые они продают или покупают. Задача философа права состоит в том, чтобы реконструировать связи между участниками процесса и соответствующими нормами, к которым они могут обращаться в своих целях. Это означает, что для философа права нормы не являются конечными данными, точно так же как для экономиста цены не являются конечными данными об экономическом процессе.

Экономисты проследили источник цен как социального феномена до актов индивидуального выбора между редкими благами. Я полагал бы, что философы права также должны проследить связь правовых норм как социального феномена с какими-либо индивидуальными действиями или установками. Эти действия неким образом отражаются в нормах правовой системы, подобно тому, как акты индивидуального выбора из редких благ отражаются в рыночных ценах в финансовой системе.

Я предлагаю называть эти индивидуальные действия и установки «требованиями» (demand) или «притязаниями» (claim). Словари определяют притязание как «требование чего-то положенного». В связи с этим я предполагаю, что предъявлять претензии могут только индивиды, подобно тому, как только индивиды могут совершать акты выбора. Однако в то время как при совершении акта выбора им не обязательно ссылаться на других индивидов, им необходимо ссылаться на других индивидов в случае предъявления претензии.

Я прекрасно понимаю, что сведение норм закона к индивидуальным притязаниям может показаться парадоксом. Это может даже неприятно поразить людей, которые исходят из обычных представлений, находящихся в основании большинства современных теорий права. Разве норма – это не выражение «обязанности»? Разве норма «закона» прежде всего не является выражением «обязанности по закону»? Разве законные «права» (когда таковые имеются) не являются отражением соответствующих «обязанностей», зафиксированных в нормах закона? Разве логически норма не является «предписанием»? Разве природа «обязанности по закону», выраженной в виде нормы, не определяется «санкцией» и «мерами принуждения», которые содержатся в самих этих нормах закона? Вот некоторые из «очевидных» возможных возражений против моего предложения. Мой скромный ответ состоит в том, что подобно тому как нормы не являются конечными данными юридического процесса, точно так же предписывающая, или обязательственная, природа норм закона не является для философа права их конечной природой.

На первый взгляд, аналогия между так называемой обязанностью по закону и «нравственной обязанностью» выглядит действительно соблазнительно. В кантианской традиции нравственные обязанности рассматриваются как конечные данные этики. Почему мы не должны рассматривать обязанности по закону как окончательные данные права? К несчастью, если выбрать этот путь, мы немедленно столкнемся с препятствием, потому что сначала нам будет нужно отделить нравственные обязанности от обязанностей по закону, чтобы концептуально определить последние. Мне неизвестно об успешных попытках в этом направлении. Обычно утверждают, что обязанности по закону отличаются от нравственных обязанностей тем, что в отличие от последних их формулировка предполагает связь с какого-либо рода «принуждением» или по крайней мере с потенциальной возможностью принуждения. Это объяснение меня не очень устраивает. Как можно игнорировать то, что множество норм, которые обычно считаются нормами закона (и в особенности те, которые считаются основой любой правовой системы), совершенно не предполагают принуждения, и в той форме, в которой они выражены, упоминание о принуждении также отсутствует?

Конечно, для этого есть хорошее объяснение, хотя многие теоретики упускают его из виду. Если бы соблюдение норм закона действительно зависело в основном от принуждения или даже от страха перед принуждением, то во всем этом процессе было бы столько трений и он был бы настолько сложным, что не работал бы. Любопытно отметить, на какое количество людей особые свойства принуждения как якобы типичного компонента правовых норм производят такое глубокое впечатление, что они совершенно пренебрегают тем, что в любой действующей правовой системе роль принуждения в целом чрезвычайно незначительна.

Санкции и принудительные меры не создают закона; они всего лишь содействуют ему в ограниченном числе случаев, и, кроме того, как я уже отметил, они могут распространяться только на те типы норм, которые мы оценили бы как «подчиненные» другим нормам. Основные нормы часто даже не упоминают о санкциях и принудительных мерах, по той простой причине, что никакие санкции и никакие принудительные меры не в состоянии способствовать их действенности; таковы, например, конституционные нормы каждой отдельно взятой страны или международные нормы, определяющие отношения между государствами.

Попытки провести различие между моральными нормами и нормами права по другим основаниям не более убедительны, чем попытки представить санкции и принудительные меры в качестве якобы типичного компонента правовых норм. По крайней мере мне не известно ни об одной успешной попытке сделать это.

В свою очередь, не менее соблазнительная аналогия между юридическими правилами, с одной стороны, и техническими правилами, с другой стороны, тоже оказалась неудачной. На первый взгляд кажется, что юридические и технические правила похожи потому, что они сформулированы в виде предписаний и обычно исходят из какой-то гипотезы. Общая формула этих двух типов правил приблизительно сводится к выражению: «если вы хотите А, то вы должны сделать В». Однако и здесь сложность состоит в том, чтобы установить границы области так называемых юридических правил, отделив их от технических. Любая попытка учесть одновременно якобы обязательственную природу правовых норм и их якобы техническую природу только еще больше усложняет задачу. Синкретические теории норм закона – не более чем метафоры, объясняющие очень немногое. Это относится и к теориям покойного Алесандро Леви, который считал, что норма закона должна быть шарниром, связывающим экономические и моральные правила, и к теориям покойного Гурвича, по мнению которого нормы закона, являясь смесью логики, этики, экономики и т.п., всегда будут отличаться «драматической напряженностью».

Ни одной нормативной теории права пока не удалось объяснить, что такое правовая норма, или, другими словами, по каким основаниям норма считается «правовой», а не «моральной», «технической» или «общественной». Понятие «власти» тоже не смогло ничем помочь в отделении юридических норм от других. Люди считаются с судебной «властью» только потому, что существуют некоторые «юридические» нормы, которые определяют и предписывают, кто должен считаться «властью» в соответствующей сфере. Достаточно важно то, что главное понятие, на котором построены самые знаменитые «нормативные» теории права, – это «норма», а не власть. С точки зрения этой теории, никакая реальная власть в юридическом смысле не создает фундаментальных норм правовой системы.

Неразборчивость в употреблении знаменитого немецкого слова Sollen, которое в одно и то же время означает «долг, обязанность» и глагол «быть обязанным», «быть должным», неспособно скрыть трудности построения общей теории права вокруг понятия юридической нормы и, в конечном счете, вокруг обязанности по закону, зафиксированной в виде юридической нормы. Для того чтобы мы поняли, что такое «обязанность по закону», совершенно недостаточно употребить этот глагол в инфинитиве. Когда я говорю «я обязан», это может значить три различные вещи: a) мой моральный долг состоит в том, чтобы...; б) я вынужден... если я хочу достичь желаемого результата; в) кто-то хочет, в соответствии с законом, обязать меня сделать...

Вполне возможно, что в конкретном случае имеет место более одного значения или даже все три. Но тем не менее это три различных значения, которые не следует смешивать друг с другом. Только третье представляет собой «юридическое» значение этого выражения. Но различие между этим юридическим значением и остальными двумя состоит как раз в том, что в юридическом значении я ссылаюсь на волю кого-то, кто хочет от меня, чтобы я сделал то, что я обязан сделать. Значение (а) ссылается на мое моральное чувство, которое, с кантианской точки зрения, может рассматриваться как окончательный параметр; значение (б) ссылается на гипотезу о том, что я желаю чего-то, что является следствием из посылки, которую я могу создать посредством своего действия. В отличие от значений (a) и (б) значение (в) относится в итоге к притязанию, которое предъявляют ко мне другие люди. Если бы никто не хотел от меня, чтобы я что-то сделал в соответствии с законом, у меня не было бы никакой обязанности по закону, и выражение «я должен» не имело бы никакого юридического значения. Говоря коротко, выражение «я должен», взятое в юридическом смысле, можно объяснить, только редуцировав его к (юридическому) притязанию со стороны другого индивида.

Разумеется, теперь необходимо определить, что такое притязание и что такое законное притязание. Это означает, что мы должны перенести наше внимание с людей, которые говорят «я должен» на людей, которые говорят «я претендую», «я требую», «я намерен» или «я прошу». Без этих людей «закона» не существует, даже если есть другие люди, которые так не говорят, даже если оставшиеся люди ощущают моральные обязанности или соблюдают технические правила. Это не означает, разумеется, что притязание удовлетворено, если люди, чье поведение является его объектом, не ощущают соответствующей моральной обязанности удовлетворить это притязание, или если они не понимают, что удовлетворение этого притязания с их стороны «технически» разумно. Но в то время как центральный компонент значения (a) – это «долг, обязанность», а центральный компонент значения (б) – это «целесообразность», то центральным компонентом значения (в) – в конце концов, оказывается притязание со стороны других людей.

Что означает «притязание»? С точки зрения психологии, притязание представляет собой комплексный акт. Во-первых, очевидно, что, согласно тем словоупотреблениям, которые мы должны учитывать в ходе нашего анализа, не все притязания являются юридическими, или законными, притязаниями. Грабитель поджидает меня ночью в укромном месте и «претендует» на мои деньги. В то же время мой кредитор претендует на мои деньги, если я должен вернуть ему какую-то сумму. Но если первое притязание повсюду в мире обычно считалось бы «незаконным», то второе обычно всюду считается «законным». Мне кажется, что самое очевидное различие между двумя этими притязаниями состоит в том, что каждый человек (в том числе грабители) обычно не планирует, чтобы его грабили. Каждый обычно планирует получить деньги, которые он одолжил, в том числе те мерзавцы, которые стараются не возвращать денег своим кредиторам. Притязание грабителя или мерзавца представляет собой «особое» притязание, которое противоречит «обычному» притязанию, то есть такому, которое они сами предъявили бы всем остальным потенциальным грабителям или нечестным должникам.

Сторонники «нормативной» теории права могут возразить, что как раз существование «нормы», а именно юридической нормы, и есть то, что позволяет нам говорить о противоречии между «обычными» и «особыми» притязаниями. На это я бы хотел ответить, что тем не менее совершенно не обязательно думать о «норме юридического типа» как о критерии упомянутого различия. Вполне достаточно классического понятия id quod plerumque accidit (о том, что обычно происходит) в конкретном обществе, чтобы мы отличали «законные» притязания от «незаконных». С точки зрения статистики, вероятность того, кто прохожий преобразится в грабителя, когда он повстречает другого прохожего в пустынном месте, сравнительно низка, и в любом случае, она всегда ниже, чем вероятность обратного. То же самое относится к человеку, который занимает деньги, и к вероятности, что он не собирается их возвращать. Известная русская пословица – там, где все грабят, нет грабителей – верна. Это значит, что там, где все грабят, отсутствуют предпосылки для того, чтобы определить, кто является грабителем, поскольку не существует организованного сообщества. Притязание, которое мы назвали «особым», статистически маловероятно в данном сообществе. Это, так сказать, исключение из правил, и я имею в виду под «правилом» не обязательно норму закона, а описание реальных событий в соответствии с какой-либо структурой.

Притязание кредитора, когда он хочет, чтобы должник ему заплатил, подразумевает прогноз (prevision), что его должник заплатит. Притязание прохожего не быть ограбленным или не стать жертвой нападения, в свою очередь, подразумевает прогноз, что его никто не тронет. В основе их притязаний лежат вероятностные суждения.

В отличие от этого в установке грабителя или недобросовестного должника, когда они хотят достичь своих целей, подразумевается прогноз, что в нормальных обстоятельствах их притязание не было бы удовлетворено жертвой. В этом состоит причина, по которой такой индивид пытается поставить себя и/ или жертву в особую ситуацию, чтобы увеличить обычно низкую вероятность удовлетворения своих «особых» притязаний.

Я предлагаю называть «законными» именно те притязания, которые имеют высокую вероятность быть удовлетворенными соответствующими людьми в данном обществе в данный момент времени, при том что в каждом конкретном случае причины, по которым они могут быть удовлетворены, различны и основаны на этических и/или технических правилах.

«Незаконные притязания», напротив, – это такие, которые имеют низкую вероятность быть удовлетворенными соответствующими людьми в нормальных обстоятельствах (или вообще не имеют такой вероятности). (Как если бы грабитель требовал денег у жертвы в полдень на оживленной улице.)

Явно «законные» притязания, с одной стороны, и явно «незаконные» – с другой, расположены на разных концах шкалы, включающей все притязания, которые люди могут выдвинуть в данном обществе в данный момент времени. Однако не следует забывать об огромном промежуточном секторе «почти законных» или «почти незаконных притязаний», чья вероятность быть удовлетворенными ниже, чем у явно «законных», но выше, чем у явно «незаконных».

Положение многих, если не всех, притязаний может меняться, и оно реально изменяется в любом обществе в любой данный момент времени. Этот процесс, по знаменитому выражению Юстиниана, semper in infinitum decurrit (продолжается всегда), и мы не могли бы понять его, не введя временного измерения. Новые притязания могут возникнуть в то время, как старые исчезают, а текущие притязания могут изменить свое положение на шкале. Поэтому весь процесс можно описать как постоянное изменение относительных вероятностей того, что все притязания должны быть удовлетворены в данном обществе в любой данный момент времени.

Как мы видели, притязания основаны на «прогнозах». Однако их нельзя просто свести к прогнозам. Положение участника юридического процесса – это не просто положение астронома, который предвидит (foresee) затмение. Оно напоминает положение астронома, если тот не просто предвидел затмение, но и по каким-то личным причинам хотел, чтобы оно произошло, а также мог повлиять на это событие с помощью собственных действий. Никакое притязание невозможно без элемента желания, на основании которого существуют интересы того, кто предъявляет притязание. В то же время никакое желание невозможно, если оно не основано на вышеупомянутом прогнозе. Конечно, необходимо различать виды прогнозов, относящихся к конечной цели, которой мы хотим достичь, когда выдвигаем притязание. Кредитор может предвидеть, что его должник заплатит ему, но, кроме того, кредитор хочет, что-бы должник заплатил ему, и чтобы заставить должника заплатить, намерен использовать определенные средства, имеющиеся в его распоряжении. Это не обязательно означает, что он хочет использовать какое-либо «принуждение» или что он не может без него обойтись. Может быть, должник заплатит добровольно, может, ему потребуется просто напоминание, может, он заплатит после короткого спора, если его пристыдить, и т.п. Даже когда кредитор прибегает к так называемому принуждению (или к угрозе принуждения), это понятие не имеет такого большого значения во всем процессе, как это может показаться на первый взгляд, потому что применение принуждения к должнику требует сотрудничества других людей, которые должны осуществить это принуждение. Эти люди могут, как в предыдущем случае, осуществить принуждение добровольно или после личного вмешательства кредитора, что не обязательно подразумевает потребность кредитора применять принуждение к этим людям, чтобы они осуществили принуждение в отношении его должника. Существенным понятием здесь является не принуждение, а желание кредитора добиться от других людей такого поведения, которое он считает статистически вероятным1.

1 В этих обстоятельствах я предлагаю называть «полномочиями» (power) нашу возможность удовлетворить свои притязания, вне зависимости от причин, по которым они удовлетворяются, а «законными полномочиями» – нашу возможность удовлетворить наши законные притязания, опять-таки вне зависимости от причин, которые побуждают других людей удовлетворять их или способствовать тому, чтобы их удовлетворили те люди, от кого это зависит.

Притязания переплетаются и могут даже вступать в конфликт, «законные» с «незаконными», а также «законные» с «законными» и «незаконные» с «незаконными»; при этом успех тех или иных притязаний будет зависеть от вероятности их удовлетворения другими людьми.

Интересно сравнить результаты нашего анализа с некоторыми основными понятиями, которые используют юристы и, следует добавить, все участники правового процесса. Я уже говорил, что обычно они исходят из понятия нормы закона, а не «законного притязания». Даже те юристы, которые пытались рассуждать о понятии законного притязания как о базовом понятии юридического языка, запутывались в противоречиях во всех случаях, когда продолжали цепляться за конечный характер понятия нормы закона, из которого следует исходить в качестве начального пункта.

Теперь необходимо подчеркнуть некоторые другие различия, которые мы можем заметить в языке и, соответственно, в мышлении юристов и вообще участников процесса, по сравнению с языком, типичным для философа права. Юристы не только «выводят» требования закона из норм закона, но и считают такой путь единственно возможным. С точки зрения юристов, притязания законны, если они «производны» от норм закона, и «незаконны» – если нет. В свою очередь, нормы считаются законными или незаконными в зависимости от того, принимают их упомянутые юристы и другие участники процесса, чтобы достичь собственных практических целей, или не принимают. Третьего не дано. Картина норм и, соответственно, притязаний участников процесса всегда, так сказать, черно-белая. Кроме того, у этой картины нет временного измерения: участников процесса волнуют сегодняшние, а не завтрашние и вчерашние нормы закона. Наконец, их интересует только та норма закона, которую они приняли в своих собственных практических интересах, а на все остальные они не обращают внимания. Им присущ крайне узкий взгляд на юридическое общество. На самом деле, их волнует только их собственное юридическое общество. Они могут также ссылаться на другие общества, но только чтобы принять или отвергнуть их на основании исключительно тех норм, которые они приняли. На практике участникам процесса нужно именно предъявлять определенные притязания, и их мышление и язык приспособлены к этой цели. Однако участник процесса не хочет предъявлять или поддерживать какое-то собственное притязание – он хочет использовать уже существующие притязания, чтобы восстановить их основные взаимосвязи друг с другом, а также с нормами закона в любом данном обществе в любой данный момент времени.

Философ права не просто исходит из понятия притязания, но и осознает, что притязания могут вступать в конфликт друг с другом. Более того, он осознает, что конфликтовать могут притязания, которые разные люди считают «законными» в один и тот же момент времени. Для философа права картина закона никогда не бывает черно-белой, потому что он должен учитывать целый сектор притязаний, которые не волнуют юристов. Он знает, что именно в этом секторе происходят события, которые могут изменить всю картину для участника процесса в любой момент времени. Философ права также знает, что существует не только одно юридическое общество, а именно, выбранное с практическими целями каждым из участников, но и другие «юридические» общества, которые могут конфликтовать с первым и которые другие люди, в свою очередь, выбрали в своих собственных практических целях. Итоговая картина, в представлении философа права, состоит из множества нюансов и деталей, а также разворачивается во времени, как японские картины, на которые можно смотреть, только развернув длинный свиток бумаги, на котором они написаны. В картине философа норма закона не только занимает другое место по сравнению с картиной участника процесса – она имеет другой смысл. Норма закона является правилом в статистическом смысле, в то время как, с точки зрения участника процесса, это просто описание притязаний, которые он считает законными, невзирая на все остальные, потенциально противоречащие им притязания.

Различие между двумя точками зрения не всегда просто увидеть. В конечном итоге и участник процесса, и философ права считают законным притязание, удовлетворение которого они оценивают как вероятное. В то время как участник процесса оказывает влияние на увеличение вероятности этого события, философ права не участвует в процессе, а наблюдает за ним. И участник процесса, и философ права рассматривают норму закона как формулу, выражающую притязания. В то время как участник процесса обращается к ней, чтобы поддержать свое собственное притязание, философ изучает норму закона как отражение притязаний, которые не обязательно являются его собственными. В результате участник процесса не сомневается в юридической действительности формулировки, потому что он не подвергает сомнению обоснованность собственных (основанных на ней) притязаний. Философ права всегда готов подвергнуть формулу анализу, чтобы установить, верно ли она описывает «законные», в статистическом смысле, притязания. Из этих двух различных точек зрения вытекают две различные точки зрения на нормы закона и на их значение в юридическом процессе в целом. Участник процесса предполагает, что у истоков процесса лежит фиксация норм закона, например, посредством законодательства. В то же время философ права должен рассматривать фиксацию норм только как один из факторов процесса, причем не тот, который является решающим.

Собственно говоря, законодательство не обязательно описывает законные в статистическом отношении притязания, хотя, разумеется, оно может повлиять на вероятность их удовлетворения в любой конкретный момент времени и в любом конкретном обществе. На самом деле, только несколько человек (представители народа) прямо участвуют в законодательном процессе, и их деятельность состоит в том, что они просто описывают те притязания, которые они сами выдвигают или поддерживают; эти притязания не обязательно совпадают с теми, которые, как правило, удовлетворяются, или, как правило, будут удовлетворяться на практике в этом обществе. Типично, что во все времена действовала ярко выраженная тенденция (и это особенно относится к нашему времени) переоценивать если не степень адекватности описания законодателями статистически «законных» притязаний, то по крайней мере их возможности влиять посредством законодательства на вероятность удовлетворения уже существующих законных притязаний.

Я полагаю, что в плане практики эта тенденция соответствует теоретическому предположению, считающему «нормы» источником всего юридического процесса и рассматривающему притязания исключительно как логическое следствие из нормативных «предписаний». Я предполагаю, что роль философа права состоит не только в том, чтобы реконструировать реальные связи между статистически законными притязаниями и нормами закона, но и в том, чтобы напомнить всем участникам процесса, что в любом юридическом процессе фиксация норм закона имеет ограниченное значение.

Законодательство можно рассматривать как более или менее успешную попытку описать статистически законные притязания, а не только «предписать» их. Законодатели могут описывать: а) то, что они считают реальными, статистически законными нормами общества; или б) те реальные статистически законные нормы этого общества, которые, как они считают, возникнут в результате их законодательных инициатив и использования имеющихся в их распоряжении средств (а именно, психологического или физического принуждения) с целью обеспечить этот результат. Однако в этом месте необходимо снова вернуться к тому, о чем уже говорилось: к принуждению и его значимости в юридическом процессе в целом. Законодательство, описывая ситуацию, которой законодатели желают достичь в будущем, сталкивается с трудностями, которые связаны с несущественной ролью принуждения в юридическом процессе. Конечно, законодательство может просто описывать текущую правовую ситуацию, не стремясь ее изменить или даже стремясь сохранить. Примером этого могут служить юридические кодексы, подобные тем, которые были приняты в Европе в прошлом веке. Законодательные акты и кодексы, которые принимаются по всему миру в нашем веке, как правило, представляют собой пример законодательства, которое стремится изменить существующую ситуацию. Во всех этих случаях законодательство – это одновременно выдвижение притязаний, которые поддерживают сами законодатели, и описание притязаний, которые упомянутые законодатели должны рассматривать как статистически законные для данного общества. Степень соотношения в законодательстве этих двух аспектов может существенным образом различаться.

Аналогичные замечания относятся к иным способам фиксировать нормы закона, помимо законодательства, например, к их фиксации судьями. Решения судьи или ответы юрисконсульта (как в древнеримские времена) всегда одновременно являются, с одной стороны, предъявлением притязаний, которые рассматриваются в качестве статистически законных, а с другой – предъявлением притязаний, которые также лично поддерживаются их авторами. Однако юристы и судьи, в то время как они описывают статистически законные притязания общества в данное время, еще в большей степени, чем законодатели, ограничены в попытках поддержать свои собственные притязания. Если работа законодателя, по крайней мере по определению, не должна ограничиваться, работа судьи или юрисконсульта по определению ограничена прецедентами, нормативными актами и собственно притязаниями сторон. Даже в большей степени, чем законодатели, судьи и юрисконсульты сталкиваются с незначительностью роли принуждения и других способов повысить вероятность удовлетворения притязаний людьми, к которым они предъявлены.

Юридический процесс всегда в конце концов восходит к индивидуальной жалобе. Индивиды создают закон и право в той мере, в какой они успешно предъявляют притязания. Они не просто делают прогнозы и предсказания, но и стремятся повлиять на успех этих прогнозов посредством собственного вмешательства в процесс. Судьи, юрисконсульты и, прежде всего, законодатели – это просто индивиды, особенности положения которых позволяют им посредством собственного вмешательства влиять на процесс в целом. Как я говорил, возможности такого вмешательства ограничены и не должны переоцениваться. Я бы хотел добавить, что при этом мы не должны переоценивать искажения, которые способно вызвать в процессе в целом вмешательство конкретно этих индивидов, прежде всего законодателей.

Нормы закона, вне зависимости от того, что является их источником: решения судей, ответы юрисконсультов или нормативные акты, – почти всегда в определенной степени влияют на этот процесс. Даже когда они просто описывают уже существующую ситуацию с законными притязаниями, они стремятся, как минимум, сохранить эту ситуацию, представив людям четкое изображение того, что происходит внутри уже существующего юридического процесса. Когда же нормы закона описывают будущую ситуацию, которой их авторы желают достичь посредством влияния на существующий юридический процесс, они вполне могут помешать людям добиться удовлетворения своих притязаний, даже если эти авторы не смогут добиться удовлетворения иных (противоположных) притязаний. Разумеется, у норм закона имеется негативный эффект, который является более действенным, чем любые позитивные эффекты, так как помешать людям сделать что-то, чего они хотят, легче, чем заставить их сделать что-то, чего они не хотят. Индивиды, которые находятся в особой позиции по отношению к юридическому процессу, могут воспользоваться своим преимуществом, но не в такой степени, как они того желают или, возможно, как они считают. Если я не заблуждаюсь, именно эту идею более или менее невнятно сообщали нам старые доктрины естественного права, а точнее, доктрина прав человека. Этой идее и следует обслуживать эти доктрины, хотя ей не хватает акцента на практической стороне дела, или именно в силу этого. Это не столько притязание участника юридического процесса, сколько теоретический вывод философа права.


Глава 2
Процесс создания закона и экономики

Общие исследования природы экономической науки – это, скорее, редкость. То же самое можно сказать и об общих исследованиях юридической науки. Вероятно, это хорошее объяснение того, почему нет достойных упоминания работ, сравнивающих особенности процесса создания закона с особенностями экономического процесса и, конкретно, с особенностями рыночного процесса. Однако это, определенно, не единственная причина. В нашу эпоху узких специалистов есть немного экономистов, которые были бы также и юристами, и наоборот. У нас есть несколько примеров выдающихся экономистов, получивших юридическое образование, например, Людвиг фон Мизес и Фридрих Хайек. Некоторые экономические или юридические консультанты крупных компаний или отраслевых ассоциаций – это юристы, получившие экономическое образование. (В этой связи я мог бы упомянуть моего доброго друга Артура Шенфилда: он одновременно юрист и экономист, а сейчас он работает главным экономическим советником Федерации промышленности Великобритании.) Люди, которые одновременно и подготовлены, и способны погрузиться в сравнительное исследование юридического и экономического процессов, – это очень большая редкость. Я не претендую на то, что я – один из них. Тем не менее, как профессиональный юрист, который живо интересуется экономической теорией и практикой, я всегда считал очень важным, чтобы у юристов и экономистов было ясное представление об этих процессах, об их сравнительных особенностях и, наконец, об их теоретической и практической взаимосвязи.

Значение такого исследования не является чисто теоретическим. То, считают ли политики себя уполномоченными принимать определенные меры для достижения определенных целей в экономической сфере, в большой степени зависит от их представлений о соответствующих особенностях каждого из этих процессов и об их взаимосвязи. Отношение обычного человека к этим мерам – то, требует ли он их, одобряет или просто терпит – в большой степени зависит от этих представлений.

Я не думаю, что представления политиков и обычных людей об отношениях между процессом создания закона и экономическим процессом неизбежно обусловлены их политической идеологией. Наоборот, я подозреваю, что во многих случаях их политическая идеология может быть обусловлена их более или менее ясными представлениями об особенностях и взаимосвязи процесса создания закона и, соответственно, экономического процесса.

Я начну с того, что попытаюсь описать основные типы известных нам, по крайней мере из истории стран Запада, процессов создания закона. Позже мы увидим, что все эти типы процессов можно свести к более общему, хотя и менее очевидному, способу получить закон, о котором я скажу в конце.

Я хотел бы сразу перейти к резюме и сказать, что можно выделить три главных способа, или метода, создания закона, которые проявляются, хотя и не исключая друг друга, а напротив, в сочетании, на протяжении всей истории Запада, от древних греков до сегодняшнего дня.

1. Получение закона посредством мнений особого класса экспертов, которых в Риме называли juris-consults (юрисконсульты), в Германии – Juristen (юристы), а в англосаксонских странах – lawyers (законники). Эти люди создали тип права, который называют, по источнику, «правом юристов», или, как говорят немцы, Juristenrecht.
2. Получение закона другим специальным классом экспертов, которых называют «судьями». То, что я имею в виду, говоря об этом типе закона, в точности отражает английское выражение «закон, созданный судьей» (judge-made-law).
3. Получение закона посредством законодательного процесса. В наши дни этот процесс стал настолько распространенным, что во многих странах обычные люди даже не в состоянии представить себе другой способ получить то, что мы называем законом. Законодательство воспринимается как продукт воли неких людей, которых называют «законодатели», а в его основе лежит представление о том, что воля законодателей в конечном счете должна считаться законом страны.

Законодательство весьма существенно отличается от двух других способов получения закона. Юристы и судьи создают закон, работая с определенными, предоставленными им материалами, которые ограничивают итоговый результат. Если воспользоваться удачной метафорой великого ученого наших дней Карлтона Кемпа Аллена, они «создают» закон в том же смысле, в каком человек, который рубит дерево на поленья, «создает» поленья1. Напротив, замысел законодателей состоит в том, чтобы создавать закон без каких-либо ограничений такого рода. Они не только «делают» закон, они также желают делать его из ничего, вне всякой зависимости от исходных материалов и даже от противоположных желаний и мнений других людей. То, что они имеют в виду, – это не просто получение закона; это, как выразился бы один из самых знаменитых современных теоретиков и защитников этого процесса, сотворение закона2. Специфическая природа этих особенностей законодательства осознавалась уже очень давно, а ученые выражали ее с помощью противопоставлений слов jus и lex, «закон» и «воля», «закон» и «король», «закон» и «суверен» и т.п. На протяжении истории это противопоставление часто окрашивалось метафизическими и религиозными оттенками и смыслами.

1 Carleton Kemp Allen, Law in the Making (5th ed.; Oxford: at the Clarendon Press, 1951), p. 288.
2 Позже мы увидим, что именно означает это «сотворение закона», по крайней мере на практике, и какие ограничения и ошибки связаны с этой идеей. Можно сказать, что процесс создания законов посредством законодательства имеет очень своеобразную специфику, которая не присуща или присуща в гораздо меньшей степени двум остальным процессам создания закона.

Тем не менее это противопоставление вполне можно понять, изложив его с помощью обыкновенных человеческих, светских терминов. Если предположить, что закон – это «творение» законодателя, следует также предположить, по крайней мере имплицитно, что закон – это результат действия неограниченной воли каких-то людей, например, королей, суверенов и т.п. В силу этого законодательство восходит, более или менее имплицитно, к неограниченной воле какого-нибудь суверена, кем бы он ни был. Сама идея законодательства внушает надежду всем тем, кто считает, что законодательство, являющееся результатом действия неограниченной воли каких-то людей, сможет достичь целей, которых невозможно достичь посредством обычных процедур, которые используют обычные люди, то есть судьи и юристы. Фраза, которую сегодня можно часто услышать от обычных людей, о том, что «нужен закон» для того или для сего, – это наивное выражение веры в законодательство. В то время как процессы, сводимые к праву юристов и к закону, созданному судьями, кажутся способами получения закона в рамках определенных ограничений, законодательный процесс представляется, или обычно представляется, в чистом виде вопросом [политической] воли, без каких-либо ограничений.

Саму идею о том, что возможно создание закона вне всяких ограничений, в разное время осуждали многие выдающиеся ученые. Например, в римские времена один из самых выдающихся государственных деятелей Рима, Катон Старший, сторонник традиционного, в противовес иностранному (то есть греческому), образа жизни, хвалился превосходством римской правовой системы по сравнению с греческой, достигнутым за счет того, что римская система создавалась веками и поколениями, по кусочку, длинной чередой людей, каждый из которых должен был исходить в своих трудах из опыта и прецедентов и всегда был ограничен условиями существующей ситуации. Позже, в Средние века, используя совершенно другой язык, соответствовавший его совершенно иным философским и религиозным взглядам, прославленный английский юрист Брэктон часто говорил, что сам король – подданный закона, потому что закон создает короля: «Пусть же король предоставит закону то, что закон предоставляет ему, а именно, господство и власть, потому что нет короля там, где господствует воля, а не закон». Если пересказать слова Брэктона в более современных выражениях, получится следующее: даже король со всей его властью не может создать закон; он может только обеспечить его санкцией. Не существует способа создания закона по чьему-либо желанию, без ограничений, даже если иметь большую власть над людьми.

В XIX веке другой юрист говорил то же самое другими словами. Я имею в виду Блэкстона, часто повторявшего, что суверен – это не источник, а лишь хранилище закона, из которого – по тысяче каналов – индивид получает закон и справедливость.

Это критическое отношение к мнимой возможности законодателя сотворить закон из ничего разделяли большинство знаменитых юристов Запада. Например, величайший германский юрист XIX века, Фридрих-Карл фон Савиньи, основатель так называемой исторической школы права, в начале того века написал, что нормы нашего поведения (включая сферу права) связывает в единое целое «общая убежденность людей, братское сознание внутренней необходимости, исключающее любое представление о случайном или произвольном источнике». Другой великий юрист, Ойген Эрлих, чье влияние в США в последнее время росло благодаря таким юристам, как Паунд, Тимашев, Кернс и Джулиус Стоун, уже в нашем веке решительно заявил: «Сегодня, как и в любое другое время, центр тяжести развития правовой системы находится не в законодательстве... но в самом обществе». К этим критикам идеи законодательного процесса как способа получить закон по собственной воле, без каких-либо ограничений, мы должны добавить многих экономистов классической и неоклассической школы. (Позже мы вернемся к законодательству и к той идее, которая лежит в основе любых попыток заменить им любые другие способы создания закона.)

Сейчас мы перейдем к рассмотрению двух других, упомянутых выше способов получения закона. Первый способ используется юристами. Возможно, за единственным исключением Древней Греции, во всех странах Запада, начиная с определенного уровня их развития, существовали юристы в качестве отдельного класса экспертов. Однако самый высокий статус за всю историю юристы, вероятно, имели в Древнем Риме. На протяжении веков древнеримские юристы профессионально создавали закон признанным публично и почти официальным способом. Верно, что сами они обычно не были склонны этого признавать. Вырабатывая правовые нормы, они обычно ссылались на какие-нибудь древние нормативные документы типа законов Двенадцати таблиц; тем не менее на самом деле они создавали эти нормы, а их сограждане вполне добровольно подчинялись им, в то время как их правительство обычно не вмешивалось в этот процесс. Конечно, за свою историю римляне приняли много законодательных актов, но эти акты в основном относились к функционированию их собственного правительства и крайне редко затрагивали частные взаимоотношения индивидов. До нас дошли упоминания только о 50 документах, введенных в действие римской законодательной властью и имеющих отношение к частным взаимоотношениям граждан – и это за всю более чем тысячелетнюю историю Рима.

Начиная со Средневековья и до начала прошлого века, а что касается стран немецкого языка, то до его конца, статус итальянских, французских и немецких юристов был почти таким же, как у юристов Древнего Рима. Способ, которым эти юристы создавали закон, отличался от того, которым пользовались в Риме. Они все еще «получали» собственный закон способом, который признавался публично и официально, хотя его время от времени и предъявляли [на утверждение] некоторым структурам – до введения кодексов в континентальных европейских странах в конце XVIII – начале XIX века. В книге «Свобода и закон» я уже попытался кратко описать особенности процесса, который использовали римские юристы. При этом я пользовался увлекательными исследованиями таких современных ученых, как итальянцы Ротонди и Винченцо Аранхио Руис, англичанин Баклэнд и немец Шульц.

Я писал так: «Римский юрист по сути был исследователем: объектами его исследований были решения дел, за которыми к нему обращались граждане, примерно так же, как сегодня промышленники могут обратиться к физику или к инженеру за решением технической проблемы, касающейся оборудования или производства. Поэтому римское частное право представляло собой целый мир реально существующих вещей, которые были частью общего достояния всех римских граждан – то, что можно было открыть или описать, но не принять и не ввести в действие. Никто не принимал этих законов, и никто при всем желании не мог их изменить. Это не означало, что изменений не было, но это определенно означало, что люди не ложились спать, строя планы на основании действующего закона, чтобы наутро обнаружить, что законодатели заменили этот закон другим.

Римляне выработали и применяли принцип определенности закона, который можно было бы описать так: закон не может быть изменен внезапно или непредсказуемым образом. Боле того, как правило, закон не мог быть представлен на рассмотрение какому-либо законодательному собранию или отдельному индивиду, включая сенаторов и других высших должностных лиц государства, и не зависел от их произвольных желаний или произвольных полномочий. В этом состоит долгосрочная, или, если вам так больше нравится, римская концепция определенности закона»1.

1 См. наст. изд., с. 102-103.

Я уже отмечал, что такое представление о законе было ключевым с точки зрения свободы, которой римские граждане обычно обладали в экономической деятельности и вообще в частной жизни. В связи с этим очень важно отметить, что процесс создания закона, который использовали римские юристы, привел к тому, что юридические взаимоотношения граждан очень напоминали экономические отношения на свободном рынке. Закон в целом был не менее свободным от принуждения, чем рынок. Или если использовать слова Фрица Шульца, частное право в Риме возникло и развивалось «на основе Свободы и Индивидуализма»1.

1 Fritz Schultz, History of Roman Legal Science (Oxford: at the Clarendon Press, 1946), p. 84.

Я воспользуюсь этой возможностью, чтобы ответить на одну из рецензий на книгу «Свобода и закон»2, в которой меня обвинили в чрезмерном энтузиазме по отношению к древнеримской правовой системе. Я с этим не согласен. Я никогда не утверждал, что римское право обеспечивало «рай свободы» и уж совсем никогда не заявлял, что римское право обеспечило этот «рай» в императорском Риме. Однако я полагаю, что можно сказать многое в пользу правовой системы древних римлян, даже в эпоху императоров, если сравнивать эту систему со многими, господствующими в наше время. Верно, что те древнеримские правители, которые были всесильны, иногда распоряжались жизнью и собственностью некоторых граждан по собственной воле. Но это всегда делалось в порядке исключения и рассматривалось как исключение – как ненадлежащее исключение из общего правила, согласно которому государство не могло распоряжаться жизнью и собственностью граждан. Сравните это общее правило с теми, которые господствуют почти во всех современных государствах, где практика конфискаций и другие ограничения свободного выбора индивидов на рынке действительно распространяются, по крайней мере, принципиально, на всех граждан. Сравнение между существующими правовыми системами и древнеримской системой очень лестно для римлян.

2 Murray N. Rothbard, “On Freedom and the Law,” in New Individualist Review, Vol. 1, No. 4, Winter 1962, pp. 37-40. Complete edition of New Individualist Review reprinted by Liberty Fund, Indianapolis, 1981, pp. 163-166.

Во времена старой республики римский тиран, например, Сулла, мог отомстить врагам, попытавшись казнить их или конфисковав их имущество. В более поздние времена римский император мог послать наемника убить какого-нибудь опасного соперника или претендента и издать указ о конфискации его имущества. Но современные нормы, даже в свободных странах вроде этой, включают принципиальные полномочия на то, чтобы при условии соблюдения некоторых юридических формальностей лишить всех граждан практически всей их собственности, если не жизни.

Если рассматривать римскую систему налогообложения по сравнению со многими современными системами, мы придем к похожим выводам. В упомянутой выше рецензии на мою книгу упоминалось о якобы «чудовищных» римских налогах. К сожалению, мы не знаем достоверно, как на самом деле функционировала римская фискальная система, поскольку до сих пор остаются некоторые белые пятна. Однако совершенно точно, что римские граждане, по крайней мере в классический период римской истории, в принципе не подлежали никакому реальному налогообложению. Единственно, что делало их правительство, – занимало у них деньги, необходимые для ведения войны. Когда в войне одерживалась победа, что происходило довольно часто, деньги, одолженные государством, возвращались гражданам. В свою очередь, завоеванные страны обычно облагались налогом (так называемым vectigal), который воспринимался как своего рода выкуп, выплачивавшийся покоренным народом римским завоевателям за право использования земли. Но даже этот налог, как правило, не превышал 10 процентов дохода людей, которые должны были его платить. Если учесть, что фискальные полномочия современных правительств, даже в свободных странах вроде этой, практически не ограничены и правительства могут поглотить почти все доходы некоторых налогоплательщиков, принадлежащих к так называемым высокодоходным группам, при сравнении с римской налоговой системой у нас должно захватывать дух от ее великодушия. Современные правительства так называемых свободных стран ведут себя по отношению к своим гражданам так, как ни одно римское правительство, по крайней мере в сфере налогообложения, не стало бы себя вести не только по отношению к собственным гражданам, но даже по отношению к гражданам покоренных стран.

Чтобы закончить с этим сравнением и вернуться к нашим рассуждениям, я должен, наконец, упомянуть о так называемой репрессивной сети экономического регулирования и социального обеспечения, которую, как утверждает автор рецензии, якобы использовали древние римляне. Даже здесь нам следует проводить четкое различие между классическим римским периодом и постклассическим периодом того, что мы называем упадком Римской империи. В классический период экономическое регулирование и социальное обеспечение были практически неизвестны. В более поздний период эти меры время от времени вводились некоторыми императорами, достигнув расцвета в IV веке н.э. при Диоклетиане, то есть к концу истории Западной Римской империи. Но даже если сравнить систему социального обеспечения и планирования при Диоклетиане с системой социального обеспечения, национализацией и планированием в современных государствах, то сравнение было бы в пользу древних римлян. Как правило, в Риме никогда не конфисковывали землю, находившуюся в частном владении, и правительство никогда не брало на себя управление частными предприятиями. Можно провести такое же сравнение применительно к инфляции и порче денег. Все, на что было способно римское правительство в этом отношении, – ничто по сравнению с неограниченной властью современных правительств развязывать инфляцию путем выпуска необеспеченных денег и т.п. Но давайте вернемся к нашей основной теме, к «получению» закона юристами. Теперь мы постараемся внимательнее посмотреть, как и откуда древнеримские юристы извлекали свои правовые нормы. Последние исследования позволяют нам сделать вывод, что они сами, вероятно, никогда не формулировали четко и ясно, как именно они работают. Тем не менее можно сделать вывод, что конечными данными, с которыми они работали, всегда были чувства и поступки их сограждан. Это видно по их обычаям и традициям заключения взаимных договоренностей, а также по их ожиданиям в отношении поведения других людей в свете этих договоренностей, или даже без всяких явно сформулированных договоренностей. Римские юристы включали эти данные в состав понятия «природа вещей», а также в состав другого, не менее важного понятия: «то, что случается чаще всего». Их собственная установка по отношению к этим «данным» состояла в истолковании их таким образом, чтобы выявить содержащиеся в них нормы. Конечно, во многих случаях это было сложной задачей, особенно тогда, когда старые обычаи и порядки явно слабели, а на их месте развивались новые и сравнительно необычные.

Задача юристов состояла в том, чтобы выработать норму, которая бы могла рассматриваться, настолько, насколько это возможно, в качестве расширения или аналога уже выявленной нормы или, по меньшей мере, новой нормы, соответствующей предшествующим и логично сочетающейся с ними. По мнению этих юристов, такой способ интерпретации данных был не только возможен, но и предполагал более или менее строгую процедуру. Действительно, с их точки зрения, было всегда возможно провести определенного рода расчеты, чтобы обнаружить причины поведения людей по отношению друг к другу и его скрытую логику. Римские юристы называли эту логику ratio («нормой») взаимоотношений людей и их неписаных правил. Эту норму они обычно называли «естественной», потому что она не зависела ни от чьих произвольных желаний и меньше всего – от произвольных желаний юристов, которые пытались ее обнаружить. Только когда римский юрист оказывался в полном тупике если не в отношении формулировки правила, то по крайней мере в обосновании своих выводов в отношении него, он ссылался на авторитет другого юриста, своего предшественника, который пришел к похожим результатам в похожих обстоятельствах.

Иногда, как это ни парадоксально, он ссылался на свой собственный авторитет, хотя такое случалось редко. В связи с римским понятием авторитета следует отметить, что обращение к нему со стороны юристов не предполагало никаких мистических обертонов. Совершенно точно, что в вопросах правильного решения какой-либо юридической проблемы римские юристы не ссылались на божественное откровение. Скорее всего, они предполагали, что их собственное решение верно, даже если они и не могли этого доказать. Даже в истории математики можно заметить похожую установку некоторых великих представителей этой науки. Есть теоремы, например, теорема Ферма, про которую мы не знаем, существовало ли когда-либо ее доказательство и может ли это доказательство быть найдено в будущем. Похожим образом обстоит дело с фундаментальными понятиями современной математики, например, с понятием функции, которое изобрел итальянец Лагранж, или с исчислением бесконечно малых, придуманным немцем Лейбницем или англичанином Ньютоном; сначала они использовались как промежуточные результаты рассуждений, которые не могли быть полностью обоснованы, потому что доказательства еще предстояло обнаружить.

Иными словами, сами римские юристы думали о своей работе, что они всегда или почти всегда могут полностью реконструировать и логику поведения своих сограждан, и логику их отношений в контексте этого поведения. Похожим образом современные экономисты, изучающие так называемую экономическую деятельность человека, подразумевают возможность реконструировать и подоплеку этих действий, и подоплеку их взаимоотношений с другими действиями и с другими людьми.

Давайте теперь коротко рассмотрим, в чем состояла работа и установки юристов в более поздние времена. Подобно своим римским предшественникам континентальные юристы Средних веков пытались выработать нормы закона. И они сами, и их современники считали, что к этой работе следует подходить логически, на основании фундаментальной логики, неявно содержавшейся в материалах этой работы.

Однако между работой средневековых юристов и римских юрисконсультов имелось существенное различие. В Средние века и в Новое Время, до эпохи кодексов, континентальные юристы вырабатывали юридические нормы, выводя их из данных иного рода. Вместо того чтобы рассматривать поведение людей в качестве исходных данных, они изучали их поведение опосредованно, рассматривая его через призму системы правил, уже выработанных до них римскими юристами и зафиксированных в так называемом «Своде гражданского права», великой юридической Библии континентальной Западной Европы, которую ввел в действие император Юстиниан в первой половине VI века. Таким образом, юристы этой новой эры не занимались толкованием поведения своих сограждан. Вместо этого они употребляли слова, которые использовали римские юристы для толкования поведения римских граждан и для того, чтобы сформулировать нормы закона для них. Способ, которым пользовались юристы новой эры, чтобы вырабатывать нормы закона, рассчитанные на современников, действительно воспринимается как парадокс и анахронизм, но он работал; возможно, это доказывает, что основания человеческого поведения в той области, которую обычно называют правовым полем, являются не настолько случайными и условными, чтобы быть привязанными к конкретному историческому периоду или к конкретной стране.

Здесь в мою задачу не входит объяснение причин, по которым европейские юристы Средних веков и более позднего времени использовали такую парадоксальную процедуру. Я просто хочу еще раз подчеркнуть, что на самом деле эти юристы занимались не совсем тем, чем делали вид, что занимаются. На самом деле, они гораздо больше занимались толкованием поведения своих современников и его подоплеки, чем значением слов своих древнеримских предшественников. В то же время мы выяснили, что их римские предшественники, в свою очередь, делали вид, что занимаются не тем, чем занимались на самом деле; они делали вид, что интерпретируют не факты, а слова, статьи писаного закона (Закона Двенадцати таблиц), а не реальное поведение живых людей.

По сути средневековые и современные юристы, с одной стороны, и древнеримские юристы – с другой, занимались одним и тем же. Все они интерпретируют поведение своих современников и реконструируют его подоплеку и содержащиеся в нем по умолчанию правила.

Давайте теперь посмотрим на категорию производителей закона, о которой я уже упоминал: на судей. Процесс создания закона посредством судей, вероятно, так же стар, как западная цивилизация. Когда Гомер в «Одиссее» хочет подчеркнуть варварство циклопов, он говорит, что у них не было даже двух основополагающих вещей: собраний, чтобы принимать коллективные решения, с одной стороны, и судебных решений – с другой. Циклопы, как добавляет Гомер, просто жили семьями, не имея никакой политико-правовой системы, как мы сказали бы сейчас.

Вероятно, решения судей действительно были главным способом найти и явно сформулировать нормы закона, господствовавшие в Древнем Риме до эпохи законодательства. Еще раз: решения судей в Древнем Риме были обычным способом найти нормы закона посредством так называемого Jus honorarium, то есть с помощью решений главного судебного авторитета римлян, претора. Процессы обнаружения закона с помощью юристов и обнаружения закона с помощью судей успешно существовали в Риме в течение нескольких столетий. Они не были несовместимы друг с другом, более того даже дополняли друг друга во всех тех случаях, когда новые нормы закона усваивались гражданами или возникали по их требованию. Претор делал вид, что не занимается содержанием вопросов, которые потенциально возникали в связи с согласованностью новых и старых норм. Он делал вид, что высказывается только по процедурным вопросам, в то время как на самом деле он заботился о том, чтобы добиться одобрения новых норм и их обеспечения санкцией. Это действительно была своего рода уловка, которую претор использовал, вероятно, в силу своего уважения к старым обычаям и работе профессиональных юристов. Подобно тому как древнеримские судьи получали закон, делая вид, что они занимаются исключительно процедурными подробностями, римские юристы получали закон в замаскированной форме, делая вид, что они истолковывают древние слова, а не новые факты. Древнегреческие судьи, как и английские судьи эпохи Средневековья и Нового времени, получали закон более открытым путем, хотя нам известно о том, что по крайней мере английские судьи любили прибегать к различным уловкам. Но я опять повторяю, что и в Древней Греции, и в Древнем Риме, и в Англии судьи имели в виду поведение своих сограждан, его подоплеку и основы их взаимоотношений. Все они могли прибегать – и так и делали – к понятиям, похожим на «природу вещей» у римских юристов, к понятиям, общий смысл которых состоял в том, что проблемы, с которыми они сталкивались, не позволяли им придумывать решение по своему усмотрению, без каких-либо ограничений. Именно это имели в виду древнегреческие судьи и ораторы, когда говорили, что они просто следуют советам богини Фемиды или Дельфийского оракула. То же самое подразумевал римский претор, когда делал вид, что занимается не самой материей права, а исключительно процедурными тонкостями. И это же имели в виду английские судьи, когда говорили о законе страны как о чем-то, что выше их собственного произвольного выбора.

До сих пор мы отмечали базовое сходство между двумя способами получения закона: посредством юристов и посредством судей. Давайте немного подробнее рассмотрим отношения между данными, которые они используют для работы, и их работой как таковой. Анализировать эти отношения нелегко; и неудивительно, что мнения ученых на их счет сильно расходятся. Правоведы сформулировали и выдвинули две основные концепции по этому поводу.

Одна из концепций, главным представителем которой является упомянутый выше Савиньи, состоит в том, что толкователи закона выполняют в основном пассивную задачу, связанную с восприятием. Они отражают привычки и обычаи людей, описывая их на своем профессиональном языке, точно так же, как физик описал бы на своем профессиональном языке взаимоотношения физических сил. Согласно этой теории, в итоге работы профессиональных интерпретаторов не происходит никакого особенного воздействия на привычки и обычаи людей. Иными словами, сами они не влияют на привычки и обычаи посредством своей работы. Они представляют собой своего рода трубы, по которым течет жидкость, которая от этого не меняется. Разумеется, чтобы работать как следует, трубопроводы должны быть сделаны из хорошего материала и по правильным чертежам. Соответственно, профессиональные толкователи закона должны быть образованными, умными и хорошо подготовленными; однако, согласно этой теории, они создают закон в основном в том смысле, что они исследуют его.

Противоположная теория состоит в том, что обычаи и привычки должны выводиться из работы юристов и судей. Некоторые ученые, скажем, Генри Мэн в знаменитой книге «Древнее право» (Ancient Law), утверждали, например, что именно так произошло с древними греками, обычаи которых были созданы решениями судей. Другой исследователь, француз Эдуар Ламбер, настаивал на так называемой творческой силе юриспруденции, то есть судебных решений, которая, по его мнению, была ключевым элементом права и одним из самых продуктивных его факторов. Промежуточная теория, разработанная Эрлихом, полагает, что следует строго различать нормы права, применяемые судом, с одной стороны, и правовые договоренности, существующие в обществе, – с другой.

Соответственно, функцию толкователя следует рассматривать в двух аспектах: с одной стороны, он должен выявить существующие в обществе правовые убеждения и описать их; с другой стороны, он должен оформить универсальные обобщения, отражающие эти убеждения, и применять их во всех делах. Последний вид деятельности включает технические аспекты, которые следует рассматривать как отличные от убеждений и самосознания людей. Исключительно применительно к этой деятельности необходимо различать право юристов и право людей, а также следует признать, что, хотя право юристов возникает из права людей, первое может оказывать воздействие на второе. Однако все теории, вне зависимости от того, на чем они делают акцент – на привычках и обычаях или технических приемах и обобщениях юристов – признают, что без общей почвы обычаев, привычек и убеждений людей не было бы никакого права юристов и права судей. Даже Ламбер, который был одним из самых убежденных защитников теории о том, что право юристов сильнейшим образом влияет на привычки и обычаи людей, признавал, что в конечном счете право юристов – это кристаллизация в виде норм того, что римляне и канонисты Римской Католической Церкви назвали бы общим согласием людей, на которых распространяются эти нормы (communis consensus utentium). Каждая из этих противоположных теорий может обратиться к историческому опыту и извлечь из нее примеры, подтверждающие ее доводы. То, что в Древней Греции обычай был результатом длинной череды судебных решений, как утверждал Мэн, неверно; однако верно то, что судебные решения, скорее всего, оказали влияние на обычаи греческой цивилизации исторического периода до появления писаного права. То, что, как утверждал Ламбер, люди, живущие в странах обычного права, и права, созданного судьями, просто подчиняют свое поведение решениям судей, неизбежно покоряясь ему, неверно; однако верно то, что история обычного права в Англии раскрывает существенное влияние, которое оказали на него выдающиеся личности отдельных юристов и судей и даже ныне утраченные акты парламента.

История никогда не бывает простой и никогда не укладывается целиком в логические представления об истории. Однако есть одна серьезная причина, по которой следует, я полагаю, очень серьезно отнестись к утверждению Савиньи о том, что не юристы создают закон для народа, а народ создает юристов. Как заметил в этой связи выдающийся современный исследователь, вне зависимости от возможного влияния и значения толкователей, кроме того, что существует исконный закон сообщества, величайший толкователь закона, какого только можно вообразить, может работать только с тем материалом, «который предоставляет ему окружающая среда, и может говорить только на таком языке и только на те темы, которые понятны для современных [ему] умов». В связи с этим необходимо также вспомнить одно из самых интересных сравнений, сделанных Савиньи в его знаменитой статье о призвании нашего времени к законодательству и юриспруденции: сравнение закона и языка. Закон, как он выразился, так же как и язык, это стихийное выражение мыслей людей, которые им пользуются. Нужно добавить, что грамматики могут оказать на язык большое влияние, и выработанные ими правила вполне могут подействовать на реальное словоупотребление, но грамматики не могут создать язык – он просто дан им как данность. Люди, которые создают языки, обычно терпят поражение. Искусственно сконструированные языки не работают, вне зависимости от их подразумеваемой полезности в качестве простого и потенциально универсального способа коммуникации между различными людьми. Только полуобразованным людям могут внушать доверие попытки ввести эсперанто или подобные ему языки в качестве готового универсального средства коммуникации. За этими так называемыми языками не стоят люди, которые были бы их носителями. Точно так же нельзя было бы создать универсальный или даже конкретный закон, если бы за ним не стояли люди, их убеждения, привычки и чувства. Как и язык закон – это не техническое устройство, которое человек может изобрести по своему вкусу. Разумеется, можно попытаться это сделать. Однако весь наш опыт говорит о том, что такая попытка закончится либо чрезвычайно скромным успехом, либо провалом.


Глава 3
Экономический подход к политическому

В начале этого цикла лекций я уже говорил, что нам все еще не хватает достойных упоминания исследований об особенностях процесса создания закона по сравнению с особенностями рыночного процесса. Однако это утверждение нуждается в уточнении. В последние годы появилось несколько работ, сравнивающих рыночный выбор, с одной стороны, и политический выбор посредством голосования – с другой. Сам по себе закон может восприниматься как объект выбора, то есть политического выбора. В той степени, в какой мы отождествляем закон и законодательство, можно воспользоваться сравнительными исследованиями политического и рыночного выбора, чтобы провести сравнение между рынком и законом в смысле законодательства.

Как правило, теории принятия решений или совершения актов выбора рассматривают акт выбора в индивидуалистической перспективе. Обычно считается, по крайней мере по умолчанию, что каждое решение должно быть чьим-то решением. Однако теоретики также осознают, что решения индивидов находятся не только в состоянии конкуренции между собой (например, когда индивиды решают каждый за себя), но могут предполагать и сотрудничество (например, когда индивиды стараются достичь одного решения для группы в целом). Некоторые авторы называют такие кооперативные решения «групповыми решениями» и пытаются разработать специальные системы, которые позволили бы разным индивидам (независимо друг от друга применяющим стандартные процедуры такой системы к данному множеству информации) прийти в сущности к одним и тем же выводам и, по возможности, в сущности к одним и тем же решениям. Те же авторы, однако, признают, что ценность их системы еще не доказана, по крайней мере для групповых решений, которые принимаются за пределами сферы науки. Очень жаль (как говорит один из них), потому что до сих пор было придумано очень мало механизмов групповых решений, и все они сомнительны, например, голосование (в частности, правило большинства) и устные переговоры. Действительно, все признают, что голосование «работает, (только) когда решения не касаются специальных вопросов и когда лояльность внутри группы достаточно сильна для того, чтобы избиратели меньшинства были согласны остаться в группе и подчиниться решению большинства»1. В отличие от этого возможности устных переговоров, которые, разумеется, могут сочетаться с голосованием, серьезно ограничены.

1 Irwin D. J. Bross, Design for Decision (New York: Macmillan, 1953), p. 263.

Так или иначе, я считаю, что групповое решение, как кооперативное решение группы индивидов в соответствии с какойлибо процедурой, – это одновременно полезная и понятная идея для специалиста по политическим наукам, хотя и не следует приравнивать друг к другу групповое решение и политическое решение. Мы, вероятно, не можем исключить некоторых индивидуальных агентов, чьи решения Макс Вебер назвал бы «монократическими». Мы также не можем утверждать, что все групповые решения являются политическими. Советы директоров корпораций принимают групповые решения, которые мы не должны называть политическими в обычном смысле слова. Таким образом, необходимо проявлять осторожность, соглашаясь с Дунканом Блэком, который рассматривает свою теорию решений, принимаемых комитетами, как теорию политических решений2.

2 Duncan Black, “The Unity of Political and Economic Science,” Economic Journal, Vol. 60, No. 239, September 1950.

Однако совершенно ясно, что очень многие решения, которые обычно называют политическими, например, решения групп населения, решения административных или исполнительных органов, законодательных собраний и т.п., на самом деле являются групповыми решениями, или кооперативными решениями в смысле, указанном Ирвингом Броссом: «едиными решениями, которые принимают несколько индивидов для всей группы».

Здесь следует отметить, что, когда речь идет о групповых решениях, индивидуалистическая перспектива несколько меняется. Решение «всей группы» может быть или не быть тем же решением, которое бы принял каждый индивид из группы, если бы он принимал решения за всю группу. Мне любопытно, как обстояло бы дело в сфере науки, о которой упоминает Бросс. Однако это именно так во всех случаях, когда между разными членами группы нет консенсуса, а отсутствие консенсуса внутри группы является скорее правилом, чем исключением. Обычно групповые решения не совпадают с каждым отдельным индивидуальным решением внутри группы.

Это отчасти объясняет популярность полумистических или полуфилософских конструкций, в которых такие общности, как государство, воспринимаются как независимые единицы, принимающие решения так, как если бы они были индивидами1. Но я полагаю, для того чтобы проанализировать следствия, вытекающие из отсутствия консенсуса внутри групп, нет необходимости цепляться за такого рода понятия о «лице, с которым нельзя встретиться» и «никогда нельзя поговорить» (как выразилась бы покойная Маргарет Макдональд)2.

1 Мне кажется, что одна из последних попыток вдохнуть жизнь в это предположение – это идея, что «функция общественного благосостояния» или «рациональный общественный выбор» могут быть обеспечены с помощью математических трюков вроде тех, которые анализирует Кеннет Эрроу в знаменитом эссе: Kenneth Arrow, Social Choice and Individual Values (New York: John Wiley and Sons, Inc., 1951). С этой точки зрения современным эквивалентом Volksgeist (народного духа) или Verhunft (разума) становятся вычислительные машины.
2 Margaret MacDonald, “The Language of Political Theory,” Logic and Language (First Series), ed. Antony Flew (Oxford: Basil Blackwell, 1955), pp. 167-186.

Однако когда политические решения являются групповыми решениями, нужно учитывать отсутствие консенсуса. И обычной процедурой для этого является голосование в соответствии с правилом большинства. Таким способом принимаются очень многие политические решения. Это отличает их от индивидуальных актов выбора на рынке, где не требуется никакого голосования, чтобы купить товар. Несмотря на это, то, что голосование также связано с индивидуальным выбором, побудило некоторых исследователей сравнить индивидуальный выбор в ходе политического голосования с индивидуальным выбором на рынке. Действительно, утверждалось, что «существенная часть анализа будет интуитивно знакома всем специалистам по общественным наукам, потому что она служит основанием значительной части политической теории, с одной стороны, и экономической теории – с другой»1.

1 James M. Buchanan, “Individual Choices in Voting and the Market,” Journal of Political Economy, LXII, 1954, p. 334. Статья перепечатана в: Fiscal Theory and Political Economy: Selected Essays (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1960).

Кажется, что все особенности процесса выбора присутствуют и в групповых, и в индивидуальных решениях: упорядочивание ценностей, оценка вероятности, расчет ожиданий, выбор стратегии и т.п. Считается, что голосование напоминает рыночный выбор, а рынок (не очень логично) трактуется как большая группа, принимающая решения, в которой каждый голосует, продавая и покупая товары, услуги и т.п. Эти аналогии заставили Дункана Блэка рассматривать свою теорию комитетов как «общую теорию экономического и политического выбора». Если воспринимать экономическую и политическую теории как теории решений, принимаемых комитетом, обе науки «на самом деле представляют собой две ветви одной и той же темы». «Каждая изучает определенного типа акты выбора», использует «один и тот же язык, одну и ту же степень абстрагирования, одни и те же приемы мышления и одни и те же способы рассуждений». Иными словами, и в той, и в другой науке индивид представлен своей шкалой предпочтений, и обе абстрагируются от технологических фактов. Хотя существует разница в уровне знаний о результатах различных стратегий поведения, которые потенциально могут быть выбраны, – обычно об этом больше известно экономической теории, нежели политической – принципиальной разницы «между экономическими и политическими оценками, на которые способны люди», нет.

Более того (по мнению Блэка), обе науки имеют общий инструмент – понятие равновесия2.

2 Здесь Блэк, возможно, воспроизводит мысль, которую высказал Пигу в двух статьях, опубликованных, если я правильно помню, в Economic Journal в 1901 и 1906 г., где он отметил аналогию между спросом и предложением на рынке в отношении товаров и спросом и предложением в сфере политики в отношении законов и постановлений. Можно также вспомнить идеи, высказанные 1 James M. Buchanan, “Individual Choices in Voting and the Market,” Journal of Political Economy, LXII, 1954, p. 334. Статья перепечатана в: Fiscal Theory and Political Economy: Selected Essays (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1960).

По мнению Блэка, в экономической теории, «несмотря на то, что эта концепция по-разному трактовалась разными авторами», в основе всегда лежало представление о том, что равновесие возникает в результате равенства спроса и предложения». «В сфере политических наук предложения, вынесенные на обсуждение комитета, всегда расположены в определенном порядке на шкале предпочтений каждого из членов. Равновесие будет достигнуто путем выбора одного предложения в качестве решения комитета посредством голосования. Сила, побуждающая выбрать одно конкретное предложение, зависит от степени, в которой конкретные предпочтения членов, рассматриваемых в качестве группы, ставят это предложение выше остальных...» Блэк признает, что на пути этого процесса существуют препятствия и одно из них состоит в конкретной форме принятой процедуры, поскольку можно доказать, что внутри данной группы шкал предпочтений «одна процедура приведет к выбору одного предложения, в то время как другая процедура приведет к другому выбору». Это не мешает Блэку сделать вывод о том, что, хотя каждая из этих наук использует свое определение равновесия, «лежащие в их основании концепции – одного и того же типа». Если определение равновесия относится к спросу и предложению, природа явлений будет экономической; если оно относится к равновесию, которое достигается с помощью голосования, они будут политическими, и для обеих наук наиболее общий тип теории равновесия «будет сформулирован на языке математики». Чистая теория позволит предсказывать последствия любого конкретного изменения в экономических обстоятельствах. Можно будет проанализировать первоначальное состояние равновесия до того, как произошло изменение, а когда данные изменятся так, чтобы включить данное изменение, новое состояние равновесия продемонстрирует последствия предполагаемого политического изменения. «Метод, с помощью которого будут устанавливаться последствия таких политических изменений, известен в экономической теории как метод сравнительной статики».

Я анализировал теории Блэка в моем курсе лекций о теории государства, которые я читал в Павии в 1953/54 учебном году; позже я был удивлен и обрадован тем, что некоторые из сделанных мной критических замечаний независимо от меня сформулировал Бьюкенен в опубликованной в 1954 году статье «Индивидуальные акты выбора в процессе голосования и на рынке». В это время Бьюкенен занимался общей проблемой сравнения рыночных актов выбора и политического голосования, не в обычном смысле – с точки зрения сравнительной эффективности централизованного и нецентрализованного способа принятия решений – а с целью достичь более глубокого понимания поведения индивидов в ходе этих двух процессов. Хотя он не упоминал теорию Блэка и мог быть незнаком с ней в это время, Бьюкенен сумел доказать, что между рыночным выбором и выбором в процессе голосования существуют очень важные различия, так что аналогия популярной поговорки «один доллар, один голос» верна только отчасти. В процессе выбора на рынке индивид одновременно является и выбирающей единицей, и единицей, для которой делается выбор, тогда как в случае голосования (по крайней мере применительно к тому, что мы обычно называем политическим голосованием) индивид является действующей, или выбирающей, единицей, в то время как единицей, для которой делается выбор, является общность всех остальных индивидов. Более того, акт выбора на рынке и его последствия однозначно соответствуют друг другу. В отличие от этого, избиратель никогда не может определенно предсказать, какой из вариантов будет выбран.

Бьюкенен указал на другие фундаментальные различия между этими двумя процессами. Индивид, выбирающий на рынке, «обычно ведет себя так, как если бы все социальные переменные были определены вне пределов его поведения, тогда как индивид на избирательном участке, наоборот, признает, что его голос оказывает влияние на определение финального коллективного выбора». В то же время «поскольку голосование подразумевает коллективный выбор, ответственность за принятие любого общественного или коллективного решения неизбежно разделена, и не существует никакой ощутимой пользы или издержек, которые относились бы непосредственно к избирателю на участке, являясь последствиями его личного выбора». Результатом, вероятно, является менее четкая и менее объективная оценка альтернативных издержек, чем та, которая происходит в умах индивидов, совершающих выбор на рынке. Следующее, причем крайне важное, различие, которое подчеркнул Бьюкенен, почти так же, как это делал я в упомянутом цикле лекций: «В нормальных условиях возможности рыночного выбора находятся в конфликте между собой только в том смысле, что действует закон убывающей отдачи... Если индивид желает приобрести больше конкретного товара или конкретных услуг, то в норме рынок требует от него только того, чтобы он приобрел меньше другого товара или других услуг». Напротив, «возможности электорального выбора носят исключительный характер», а именно: один выбор исключает другой. Групповые акты выбора, в той степени, в какой они затрагивают индивидуальных членов групп, обычно бывают «взаимно исключающими друг друга по самой природе вариантов выбора», которые регулярно оказываются (как признал Бьюкенен в 1954 году) типа «всё или ничего». Эта особенность возникает не только в силу скудного набора общепринятых схем, а также немногочисленности схем, потенциально подходящих для распределения электоральных предпочтений, но также оттого (как утверждали в 1954 году Бьюкенен и я), что многие варианты из тех, что мы обычно называем «политическими», не допускают сочетаний или составных решений, которые обеспечивают актам выбора на рынке такую высокую гибкость по сравнению с политическими актами выбора. Важное следствие из этого состоит в том, что голосование долларом на рынке никогда не бывает недействительным. Как писал Мизес, индивид никогда не оказывается в положении члена инакомыслящего меньшинства: «...на рынке не пропадает голос ни одного избирателя»1, по крайней мере в том, что касается существующих или потенциальных рыночных альтернатив. То же самое можно сформулировать иначе: в процессе голосования есть возможность принуждения, которого не происходит на рынке. Избиратель делает выбор только из предложенных ему вариантов: «Он может потерять свой голос и быть принужден согласиться, – я снова цитирую Бьюкенена, – с результатом, противоположным его выраженным предпочтениям».

1 Ludwig von Mises, Human Action (New Haven: Yale University Press, 1949), p. 271.

Мы видим, что во всех тех случаях, когда избиратели голосуют за проигравшую сторону, между актами выбора индивидуальных избирателей и итоговыми групповыми решениями нет соответствия (в том смысле, в каком мы говорили об этом раньше). Проигравший избиратель сначала делает один выбор, но впоследствии вынужден согласиться с другим, который он отвергал до этого. Его личный процесс принятия решений был разрушен. Верно, что для победившей стороны можно установить соответствие между актами выбора индивидов и групповыми решениями, но мы едва ли можем говорить о логичности всего процесса принятия групповых решений в том же смысле, в каком мы можем говорить о логичности процесса принятия решений индивидом. Возможно, можно пойти еще дальше и усомниться в том, есть ли смысл вообще говорить о рациональности процесса голосования, если не иметь в виду просто соблюдения правил, установленных для процедур принятия решений. Иными словами, в этом случае, вероятно, лучше говорить не о процессе, а о процедуре. Когда невозможно выявить последовательный процесс выбора, на худой конец вполне можно удовлетвориться последовательной процедурой. Некоторым ученым попытка сравнить две эти разновидности последовательности казалась столь же лишенной смысла, как попытка установить «действительно ли свинья толще, чем жираф выше»1.

1 Robert A. Dahl and Charles E. Lindblom, Politics, Economics and Welfare (New York: Harper and Brothers, 1953), p. 241.

Другой вывод из сказанного нами заключается в том, что понятие равновесия может использоваться в экономической теории и политической теории только по-разному. В экономической теории равновесие определено как равенство спроса и предложения; это равенство доступно пониманию, когда индивид может сформулировать свой выбор таким образом, чтобы каждый его доллар успешно проголосовал. Но о какого рода равенстве спроса и предложения на законы и постановления можно говорить в политике, где индивид может потерять свой голос, где он может попросить хлеба, а получить камень?

Тем не менее во всех тех случаях, когда вы можете представить, что все члены группы принимают какое-то решение единогласно, все-таки есть возможность использовать термин «равновесие» применительно к политике. Как однажды заметил Руссо, сообщество должно быть «единогласно» по крайней мере в том отношении, что все его члены согласны подчиниться правилу большинства. Это означает, что во всех тех случаях, когда имеет место групповое решение, все члены группы убеждены, что плохое решение лучше, чем никакое, или, выражаясь точнее, что коллективное решение, которое один из членов группы считает плохим, лучше, чем никакое. Единогласие не требует никакой специальной процедуры для принятия решения, которое члены группы считают приемлемым. Групповое решение, принятое единогласно, может считаться таким же последовательным, как любое решение, принятое на рынке выбирающим индивидом. Таким образом, здесь мы сталкиваемся с теми же свиньями, что и экономическая теория, и соответственно имеет смысл задать вопрос: какая свинья толще, «политическая» или «экономическая»? Соображения такого рода могут приводить и, действительно, привели Бьюкенена (в его недавно изданной работе (написанной совместно с Гордоном Таллоком) «Расчет согласия»1) и меня (в курсе лекций, которые я читал в 1958 году в г. Клэрмонт, штат Калифорния [которые стали книгой «Свобода и закон»]), независимо друг от друга, к выводу об исключительной важности некоторых сходных особенностей экономических и политических решений.

1 James M. Buchanan and Gordon Tullock, The Calculus of Consent (Ann Arbor: University of Michigan Press, 1962). Комментарии к этой и следующей лекции основаны на более раннем мимеографическом издании, которое было напечатано ограниченным тиражом.

Если мы рассматриваем сообщество как «единогласное» (unanimous), как минимум, с той точки зрения, что его члены согласны подчиняться какому-либо большинству или в более общей форме какому-либо правилу, которое не основано на единогласном принятии решений, то на более высоком уровне вновь возникает сходство между такими «единогласными» политическими решениями и экономическими решениями. Прежде чем решать конкретные политические вопросы, люди для начала решают, какими должны быть правила принятия всех политических решений, то есть политической игры.

На самом деле, выбор правил политической игры может быть результатом такого же рационального и свободного процесса, как и тот процесс, который приводит к выбору на рынке. На этом более высоком уровне люди могут сравнивать издержки и выгоды, связанные с любыми правилами, которые они выберут для принятия политических решений. Они могут решить, например, что в некоторых случаях некоторые правила будут более пригодными, чем другие, и, в частности, что правила консенсуса или квалифицированного большинства будут больше подходить для обеспечения защиты потенциальных инакомыслящих от потенциальных негативных последствий принудительных действий со стороны принимающего решения большинства.

В этом отношении сравнение между политическим и экономическим действием не ограничивается, однако, уровнем, на котором выбираются общие правила принятия решений. Несомненная заслуга Таллока и Бьюкенена заключается в том, что они расширили сферу своего анализа, включив в нее обычные политические решения, также при условии, что они принимаются в соответствии с процедурными правилами (авторы называют их «конституционными» правилами), которые единогласно одобрили все члены данной политической группы. Особенностью их подхода является признание того, что в рамках существующего политического процесса очень часто происходит торговля голосами (или оказание «взаимных услуг»), а также того, что в определенных условиях торговля голосами должна рассматриваться как выгодная всем членам данной политической группы, точно так же, как основатели экономической теории признали торговлю обычными товарами и услугами выгодной для всех членов общества, в котором принята рыночная система. Более того, условия, при которых торговля голосами может быть выгодна всем членам политического сообщества, похожи на те, при которых выгодна обычная торговля товарами и услугами, то есть на условия, при которых один или несколько членов сообщества не могут создать монополию и вступить в сговор с целью эксплуатации остальных.

«Продавая» свои голоса в ходе длительного и постоянного процесса переговоров до тех пор, пока не будет достигнет консенсус, все члены политической группы имеют много возможных вариантов поведения и способны воспрепятствовать в принятии решений, которые могут нанести ущерб остальным, любой коалиции, состоящей из членов группы. В итоге это должно привести к всеобщей договоренности, похожей на ту, которая делает возможным и эффективным конкурентный рынок. Эта теория может быть представлена и как дескриптивная, и как нормативная, в соответствии с обычными типами современных теорий выбора.

Однако следует задать вопрос, насколько далеко может зайти такой подход в отождествлении, с указанной точки зрения, политических решений с экономическими. Я предлагаю проанализировать здесь пределы концепции, которая допускает торговлю голосами в политике, просто предполагая, что голосование означает исключительно способ обеспечить данному индивиду некую полезность в соответствии с разделяемым им некоторым набором ценностей.

Для начала я хотел бы предложить вернуться к потенциально уязвимому пункту в этом, во всех остальных отношениях изящном и интересном анализе возможного сходства политических и экономических решений. Мне кажется, что в этом анализе, во всяком случае, в том виде, в каком мы можем его наблюдать на нынешней стадии работы его авторов, не хватает точных предварительных определений некоторых основных понятий, которые в нем используются. Проводится различие между «политическим», или «коллективным», выбором, с одной стороны, и «частным», или «добровольным», выбором – с другой. Согласно этой теории, частные акты выбора могут быть как индивидуалистическими, так и кооперативными. В свою очередь, кооперативные акты выбора, с одной стороны, и коллективные акты выбора, с другой стороны, всегда – и это совершенно справедливо – считаются типологически различными, даже если между ними имеется видимое сходство. Однако, если я не ошибаюсь, эта теория не дает удовлетворительно эксплицитного определения «коллективного» действия. Причина этой слабости проницательного и корректного в других отношениях анализа, вероятно, носит психологический характер. Теория в целом основана на индивидуалистической точке зрения, которую я всячески поддерживаю. Но чем больше авторы стараются подчеркнуть роль добровольного согласия в политическом сообществе и на «конституционном», и на обычном уровне, тем меньше, кажется, они склонны признать открыто – хотя имплицитно они с этим и согласны – что на индивидуальном уровне «коллективное» решение делает «коллективным», а не просто «кооперативным», то, что коллективное действие, в конечном счете, всегда может быть навязано силой всем членам группы – вне зависимости от отношения конкретного индивида к этому решению в любой данный момент времени. Решения, которые можно навязать силой, – это, в конечном счете, принудительные решения. В то время как принуждение – это то, чего экономистам не нужно учитывать, когда они занимаются добровольным предложением товаров и услуг на рынке, а это также то, чего нельзя не учитывать, переходя от анализа рынка к анализу политической сцены.

В связи с тем, что авторы этой теории отказываются открыто признать важность понятия «принуждение» (что бы оно ни значило) для их анализа политической сферы, они явным образом отрицают и любой подход с точки зрения власти к проблемам, с которыми они сталкиваются при анализе политических решений. Они полагают, что такой подход безнадежно противоречит экономическому подходу. Они согласны с аргументом о том, что в то время как с помощью экономического обмена можно максимизировать полезности для покупателя и продавца на рынке, так чтобы в результате оба получили чистый выигрыш, такого же результата нельзя добиться, если максимизировать индивидуальную власть. Невозможно одновременно максимизировать власть человека, который побеждает в борьбе за власть, и человека, который в ней проигрывает.

Я уже говорил по другому поводу, что это сравнение, хотя оно и принимается как данность некоторыми экономистами, не является вполне корректным. Я бы не сравнивал власть с полезностью. Подобно товарам и услугам, которые берут в расчет экономисты, власть также имеет полезность для соответствующего индивида. Но это не единственное сходство власти с товарами и услугами. В определенном смысле власть можно обменивать так же, как обмениваются товары и услуги. Обмен властью тоже может приводить к максимизации полезностей для индивидов, участвующих в обмене. Если я гарантирую вам власть, которая помешает мне причинить вам вред, при условии, что вы гарантируете мне аналогичную власть, которая помешает вам причинить вред мне, то в результате этого обмена мы оба выигрываем, причем мы оба выигрываем с точки зрения полезности. Иными словами, каждый из нас максимизировал полезность собственной власти. (Похожая максимизация явным образом происходит, когда два или большее число индивидов соглашаются объединить свою власть, чтобы помешать другим людям нанести им какой-либо ущерб.)

Я осмеливаюсь предположить, что политическое сообщество возникает в тот же самый момент тогда, когда происходит такой обмен властью, обмен, который предшествует любому обмену товарами или услугами. Собственно говоря, подход с точки зрения власти никак не новый инструмент специалистов по политическим наукам. Вы найдете его в классической политической литературе, и вся теория Аристотеля может рассматриваться как построенная на этом подходе, поскольку Аристотель в самом начале своего трактата о политике признал, что есть люди, по природе предназначенные властвовать над другими людьми (arkoi), и люди, по природе предназначенные, чтобы подчиняться власти других (arkomenoi). Теория Аристотеля содержит признание того, что и arkoi, и arkomenoi извлекают выгоду из сотрудничества, хотя Аристотель не смог ясно осознать того, что любое сотрудничество между arkoi и arkomenoi всегда подразумевает существование какой-то минимальной власти (по крайней мере негативного типа), которая гарантирована arkomenoi в качестве своего рода компенсации более явной и более позитивной власти, которая гарантирована arkoi.

Такой взгляд на проблему, вероятно, совсем не исключает экономического подхода. Он объединил бы его с тем подходом (подходом с точки зрения власти), который, как представляется, все в большей степени используют современные специалисты в области политических наук.

Однако, если я не ошибаюсь, для концепции, которая допускает торговлю голосами в политике, явно утверждая, что голосование означает просто способ обеспечить некоторые полезности для участвующих в нем индивидов, а также подразумевает, что эти полезности относятся к тому же типу, что и полезности, с которыми индивиды имеют дело на рынке, существуют некоторые ограничения.

1. Как мы видели, авторы этой теории не утверждают, что торговля голосами будет выгодна асолютно во всех случаях. Они настаивают на условиях, соответствующим правилам Парето, при которых такая торговля могла бы быть действительно выгодна для всех ее участников, а именно, на условиях, в которых один или несколько членов сообщества не могут создать монополию или вступить в сговор с целью удовлетворения своих «коварных желаний» за счет некоторых или всех остальных.

Однако список условий, которые мы должны учитывать, не исчерпывается этими ограничивающими условиями. Начнем с того, что существует стадия, на которой торговля голосами не имеет никакого смысла, а именно – конституционная стадия. По мнению авторов теории, именно в этот момент решается, какие правила больше всего подходят для того, чтобы успешно принимать любые решения, включая те, которые достигаются посредством переговоров того типа, который приводит к торговле голосами. Причина, по которой торговля голосами на этой стадии не имеет никакого смысла, состоит не только в том, что в данный момент еще не существует никаких процедурных правил, в соответствии с которыми можно голосовать. Есть одна еще более важная причина. Процесс установления правил – это теоретический процесс. Конечно, существуют полезные способы установления таких правил, но вы не можете обменивать их полезности, как если бы они принадлежали исключительно вам, на полезности других способов установления тех же правил, как если бы те, другие, полезности принадлежали исключительно другим людям. Нет смысла торговаться, когда речь идет о том, чему равняется 2+2 и чему равен квадрат гипотенузы прямоугольного треугольника в Евклидовой геометрии.

Если сформулировать это в более общих терминах, то можно сказать, что в тех случаях, когда встает вопрос о том, чтобы пренебречь суждением об истинности в отношении какой бы то ни было темы, в торговле или переговорах отсутствует рациональность. Аргументы, которые приводят к правильному выводу, не продаются.

В то время как авторы этой теории предполагают, по крайней мере неявно, что на конституционной стадии не может происходить разумной торговли голосами, они, как представляется, пренебрегают возможностью того, что на стадии более низкой, чем конституционная, голосование могло бы быть процессом, в ходе которого члены политического сообщества, как предполагается, высказывают суждения об истинности, вне зависимости от их личной заинтересованности в предмете. Если это так, то переговоры и торговля голосами были бы так же иррациональны на этой стадии, как и на конституционной.

Мы вполне можем представить себе вопросы, по которым от избирателей могут потребовать суждений об истинности, вне зависимости от их личной заинтересованности. Если предположить, например, что суд присяжных – это политический институт и, соответственно, голосуя, его члены принимают политическое решение, никто бы не утверждал, что они действовали бы рационально, продавая свои голоса другим присяжным в соответствии с какой-либо калькуляцией их индивидуальных полезностей. Конечно, можно представить себе коррумпированных заседателей, которые получили взятку от людей, заинтересованных в их решении. Такую торговлю голосами можно назвать «рациональной», хотя и достойной всяческого осуждения с этической точки зрения. Но если мы исходим из предположения, что заседатели неподкупны, то ситуация меняется, и в этом случае торговля голосами будет просто выглядеть иррационально с любой точки зрения. Похожие аргументы относятся к любым другим суждениям об истинности, которые члены политического сообщества высказывают в ходе процесса голосования.

Правда, авторы теории могут возразить, сказав, вполне резонно, что голосование – это неподходящая процедура для достижения правильных выводов, имеющих отношение к какой-либо объективной истине и в силу этого такие попытки в сфере политики рискуют оказаться чистой иллюзией. Тем не менее имеются случаи, когда суждения об истинности, высказываемые избирателями, полезны, чтобы узнать их мнение о данном политическом вопросе, если оно у них есть. В этих случаях процедура голосования может быть самым подходящим способом точно установить, в чем состоят эти мнения, независимо от того, что в свете каких-либо научных испытаний они могут быть истинными или ложными. Очевидно, что в таких случаях торговли голосами не будет.

2. Вероятно, является разумным подозрение, что применимость модели торговли голосами ограничена в тех случаях, когда возникают такие различия между выбором индивида на избирательном участке и выбором индивида на конкурентном рынке, которые достаточно бросаются в глаза, чтобы заставить нас пренебречь имеющимся сходством. Например, (a) как уже упоминалось, в отношении процесса выбора посредством голосования существует гораздо больше неопределенности и гораздо меньше информации о связанных с этим выгодах и издержках, чем в отношении процесса купли-продажи на рынке, и это делает торговлю голосами гораздо более сложным занятием, чем торговлю товарами и услугами на рынке. Более того, (б) торговля голосами представляется неизбежно менее выгодной, чем обычная торговля на рынке, потому что избиратель несет гораздо меньше ответственности за свой выбор, чем любой участник рынка. В то время как неуспешные участники вытесняются с рынка, а на их место приходят те, кто лучше их, ничего такого не происходит на политической сцене, с которой никогда не сходят избиратели, а новым, потенциально более успешным избирателям не разрешают занять их места, как это делают успешные участники рынка. На это можно возразить, что в ходе политического процесса неуспешные избиратели могут быть вынуждены покинуть политическую сцену в качестве избирателей в тех случаях, когда они позволяют тирану положить конец демократии. Однако этот довод не только не является убедительным доказательством сходства неуспешных избирателей, с одной стороны, и неуспешных участников рынка – с другой, но и заставляет нас признать важные различия между ними. В случае с неуспешными избирателями и тираном абсолютно все избиратели должны покинуть политическую сцену в качестве избирателей, в том числе потенциально успешные; итоговая ситуация – это не результат отбора самых лучших избирателей, а окончательное разрушение политического сообщества, основанного на системе голосования. (в) Похожее ограничение применимости модели торговли голосами, вероятно, возникает там, где варианты выбора в политике в большей степени исключают друг друга, чем те, которые предлагаются индивидам на рынке. Торговлю голосами в ситуации двух исключающих друг друга вариантов можно сравнить с торговлей товарами и услугами в ситуации, когда на рынке доминирует олигополия или олигопсония, то есть когда вероятность формирования рыночных цен ниже, чем в ситуации нормальной конкуренции. Наконец, (г) следует заметить, что в то время как отмеченные нами неудобства возникают при любых правилах меньшинства или большинства, связь между коллективным действием, предпринятым в условиях правила единогласия, с одной стороны, и чисто добровольным действием, таким, какие происходят на рынке, с другой стороны, не является настолько тесной, как это, вероятно, представляется авторам теории. В условиях консенсуса, избирателя, чье согласие необходимо всем остальным избирателям для принятия группового решения, только до известной степени можно сравнивать с индивидом, чье согласие необходимо другим людям, которые хотели бы купить у него товары и услуги на рынке или продать их ему. Ни того, ни другого не заставляют подчиниться решениям других людей без его согласия. Однако для существования конкурентного рынка это согласие определенно является необходимым, хотя и не достаточным условием.

На самом деле, в условиях правила единогласия избиратель находится в положении, сильно напоминающем положение дискриминирующего монополиста, который в состоянии оценить всю выгоду от обмена принадлежащих ему товаров или услуг и поэтому может приобрести весь, или почти весь, так называемый потребительский излишек. Теории, пытающейся обеспечить условия конкурентного рынка в политике, не следует пренебрегать этим явлением, которое иногда несправедливо называли потенциалом «шантажа» со стороны инакомыслящего избирателя. В тех случаях, когда в группе из 100 избирателей 99 выступают за данное решение, а один выступает против, стремление последнего не просто получить компенсацию за отказ от своего мнения, но получить от своих 99 сограждан-избирателей больше, чем компенсацию, – то есть чистую выгоду для себя – является абсолютно рациональным поведением с точки зрения той самой теории, которую мы обсуждаем. Если это происходит, то правило Парето может соблюдаться, однако положение избирателей нельзя сравнивать с положением индивидов на конкурентном рынке. Можно возразить, что в условиях правила единогласия любой избиратель может быть заинтересован дать согласие остальным 99 в обмен на маленькую выгоду, а не рисковать потерять эту выгоду, если остальные 99 избирателей решат, что цена, которую самый последний просит за свое согласие, слишком высока. Но это не влияет на то, что у инакомыслящего избирателя условия для торговли гораздо лучше, чем у остальных 99, – его вполне можно сравнить с монополистом, продающим одни и те же товары по разным ценам. Конечно, дискриминирующие монополии встречаются не только в сфере политических решений, но и на рынке. Но если на рынке, по крайней мере в долгосрочной перспективе, по мере того, как издержки и цены становятся эквивалентными, их роль уменьшается, то надеяться на это в случае групповых решений в условиях правила единогласия бессмысленно.

Сами авторы допускают, что их теория, возможно, предлагает только частичное объяснение процесса голосования в политике. Соответственно, нормативная ценность их теории ограничена. Если я не ошибаюсь, и для экономистов, и для специалистов по политическим наукам, вероятно, было бы полезно более корректное исследование границ применимости этого интересного экономического подхода к политике, чтобы достичь более глубокого понимания соответствующих дисциплин.


Глава 4
Голосование vs. рынок

В предыдущей лекции мы видели, что, несмотря на многие черты сходства, которые могут иметься между избирателями, с одной стороны, и участниками рынка – с другой, действия этих двух групп людей далеки от того, чтобы быть похожими друг на друга. Как представляется, ни одно процедурное правило не способно позволить избирателям действовать так же гибко, самостоятельно, последовательно и эффективно, как действуют участники рынка, совершая индивидуальные акты выбора. Верно, что и голосование, и операции на рынке являются действиями индивида, однако приходится признать, что голосование – это такой тип индивидуального действия, который в процессе осуществления испытывает почти неизбежные искажения.

«Законодательство», если рассматривать его как результат коллективного решения, принятого группой, – даже если в нем участвуют все заинтересованные граждане, как в прямых демократиях древних эпох и в некоторых маленьких демократических сообществах Средних веков и Нового времени – представляется такого рода процессом создания закона, который совсем не похож на рыночный процесс. С участниками рынка можно сравнивать только избирателей, принадлежащих к победившему большинству (если решение принимается большинством). Людей, принадлежащих к проигравшему меньшинству, нельзя сравнивать даже с самыми слабыми участниками рынка, которые, по крайней мере при условии делимости благ (которое обычно выполняется в реальности), всегда могут найти что-нибудь, что они могут выбрать и получить, если заплатят запрошенную за это цену. Законодательство – это результат решения типа «всё или ничего». Либо вы выигрываете и получаете в точности то, чего вы хотите, либо вы проигрываете и получаете ровным счетом ничего. Даже хуже, вы получаете что-то, чего вы не хотите, и вы должны заплатить за это точно так же, как в том случае, если бы вы этого хотели. В этом смысле по результатам голосования победители и проигравшие похожи на победителей и проигравших на поле боя. Вероятно, голосование – это не столько воспроизведение рыночной сделки, сколько символ борьбы на поле сражения. Если мы внимательно посмотрим на голосование, то увидим, что в нем нет никакой «рациональности», которую можно было бы сравнить с рациональностью на рынке. Конечно, голосованию могут предшествовать дискуссия и переговоры, которые могут быть рациональными в том же самом смысле, что и любые действия участников рынка. Но во всех случаях, когда в конце концов происходит голосование, вы больше не спорите и не торгуетесь. Вы оказываетесь на другом уровне. Вы собираете голоса так же, как вы собирали бы камешки или ракушки – я имею в виду то, что вы выигрываете не потому, что ваши аргументы основательнее, чем у других, и не потому, что их больше, а исключительно потому, что у вас больше голосов в количественном отношении. В ходе этого процесса у вас нет ни партнеров, ни собеседников – только союзники и враги. Разумеется, ваши собственные действия, так же как и действия ваших союзников и врагов, еще могут считаться рациональными, но конечный результат невозможно объяснить, тщательно исследуя и комбинируя ваши мотивы и мотивы тех людей, которые против них голосовали. Вполне естественно, что политический язык отражает этот аспект голосования. Политики охотно говорят о начале «кампании», о «сражениях» на избирательном поле, о борьбе с «врагами» и т.п. На рынке обычно так не говорят. У этого есть очевидная причина: в то время как на рынке спрос и предложение не просто совместимы друг с другом, но и дополняют друг друга, в политической сфере, к которой относится законодательство, выбор победителей, с одной стороны, и выбор проигравших – с другой, не дополняют друг друга и даже не являются совместимыми. Удивительно наблюдать, насколько эта простая – и, я бы даже сказал, очевидная – черта групповых решений (и в особенности голосования, которое является обычной процедурой их принятия) выпадает из поля зрения и теоретиков, и обычных людей. Голосование, и в особенности принятие решений большинством голосов, часто рассматривается как рациональная процедура не только в том смысле, что оно дает возможность принять решение при отсутствии консенсуса среди членов группы, но также и потому, что оно представляется наиболее логичной процедурой в данных обстоятельствах.

Люди действительно обычно считают, что идеальным было бы единогласное решение. Но поскольку консенсус внутри группы случается редко, они чувствуют себя управомоченными сделать вывод о том, что лучший вариант из оставшихся – принимать решения большинством голосов; при этом подразумевается, что принятые таким образом решения не только более целесообразны, но и более логичны, чем любые другие. По другому поводу мне уже приходилось анализировать позицию Энтони Доунса в защиту правила большинства1. Я считаю, что аргументацию Доунса стоит рассмотреть еще раз, поскольку она резюмирует все известные мне из политической литературы доводы в поддержку правила большинства.

1 См.: Bruno Leoni, “Political Decisions and Majority Rule,” Il Politico, Vol. XXV, No. 4, 1960, pp. 724-733.

По мнению Энтони Доунса, «главные аргументы в пользу правила простого большинства голосов вытекают из посылки о том, что голоса всех избирателей должны иметь одинаковый вес. Поэтому, если имеются разногласия, но принятие решения нельзя отложить до момента достижения консенсуса, лучше, когда большинство избирателей говорит меньшинству, что следует делать, чем наоборот. Единственный практический способ добиться этого – правило простого большинства. Любое правило, которое требует для принятия закона чего-либо большего, чем простое большинство, позволяет меньшинству помешать действиям большинства и тем самым придает голосу каждого члена меньшинства больше веса, чем имеет голос каждого члена большинства»2.

2 Anthony Downs, In Defense of Majority Voting (Chicago: University of Chicago, 1960). (мимеографическое издание, критический отзыв на статью: Gordon Tullock, “Some Problems of Majority Voting”. Статья Таллока представляла собой ранний вариант главы 10 в его книге The Calculus of Consent).

Продолжим наше любимое сравнение голосования с действиями на рынке: этот довод означает, что в условиях рынка мы должны дать каждому по доллару, чтобы у всех была равная покупательная способность. Но если отнестись к нашей аналогии внимательнее, то становится очевидно: предполагая, что 51 избиратель из 100 «политически» равен 100 избирателям, а остальные 49 (голосовавших против) избирателей «политически» равны нулю (а именно это происходит, когда групповое решение принимается большинством голосов), мы придаем гораздо больше «веса» каждому избирателю, находящемуся на стороне победивших 51, чем каждому избирателю, находящемуся на стороне проигравших 49. Было бы корректнее сравнивать эту ситуацию с такой ситуацией на рынке, когда 51 человек, каждый из которых имеет 1 доллар, складывается, чтобы купить какой-то прибор за 51 доллар, в то время как другие 49 человек, имеющие каждый по доллару, остаются ни с чем, потому что в продаже был только один такой прибор. То, что мы, вероятно, не можем предвидеть, кто войдет в состав большинства, не слишком меняет общую картину.

Совершенно очевидно, что некоторые исторические причины сыграли очень важную роль в том, чтобы помешать людям задуматься над противоречиями доктрины, которая провозгласила равенство политических возможностей для всех, одновременно лишив людей этого равенства с помощью правила большинства. Сторонники правила большинства обычно воспринимали его как единственно возможное средство противостоять неограниченной власти олигархии и тиранов над большими массами людей. «Вес», который имела воля или «идеальное голосование» тиранов в тех политических обществах, где они господствовали, казался настолько доминирующим по сравнению с волей всех остальных индивидов в таких обществах, что использование правила большинства представлялось единственным подходящим способом восстановить равенство «весов» всех индивидов. Мало кто заботился о том, чтобы выяснить, не перевесит ли другая чаша весов. Эта общая установка очень откровенно выражена, например, в письме Томаса Джефферсона Александру фон Гумбольдту от 13 июня 1817 года: «Первый принцип республиканской идеологии состоит в том, что lex majoris partie (закон большинства) – это фундаментальный закон любого общества, в котором индивиды имеют равные права: считать волю общества, выраженную большинством в один голос, столь же священной, как и в случае единогласия, – это первый и самый важный из всех уроков, однако он как следует усваивается самым последним. Если нарушить этот закон хотя бы однажды, то остается только закон силы, который неизбежно приводит к военному деспотизму. Такова была история Французской революции; и я желал бы нашим южным братьям в достаточной степени осознавать это и ясно видеть, что их судьба зависит от соблюдения этого священного закона [так пророчески добавляет Джефферсон]»1.

1 The Writings of Thomas Jefferson, vol. 15, Editor in Chief, Andrew A. Lipscomb (Washington, D.C.: The Thomas Jefferson Memorial Association of the United States, 1904), p. 127.

Только во второй половине прошлого века некоторые выдающиеся ученые и государственные деятели начали осознавать, что в числе 51 магии не больше, чем в числе 49. Например, французские «гарантисты», точно так же, как некоторые знаменитые английские мыслители, без колебаний выражали свое негативное отношение к неограниченному применению правила большинства для принятия политических решений и к лежащей в основе такой практики идее, которую Герберт Спенсер в 1884 году заклеймил как предрассудок, иронически назвав ее «божественным правом большинства»2.

2 См.: “The Great Political Superstition,” The Man Versus the State, Herbert Spencer (Indianapolis: Liberty Fund, Inc., 1981), p. 129. [Спенсер Г. Личность и государство]

Но вернемся к изложению Доунсом главных доводов в защиту правила большинства. «Если имеются разногласия, но принятие решения нельзя отложить до момента достижения консенсуса, лучше, когда большинство избирателей говорит меньшинству, что следует делать, чем наоборот. Единственный практический способ добиться этого – это просто правило большинства».

Мы можем согласиться, что гипотетические обстоятельства, на которые ссылается Доунс, «срочность решения» и «отсутствие консенсуса», могут более или менее часто иметь место во всех политических обществах. Однако и срочная необходимость принять решение, и отсутствие консенсуса могут, так сказать, быть созданы искусственно теми людьми, положение которых позволяет им принудить всех остальных членов политического сообщества принять какое-нибудь групповое решение вместо того, чтобы не принимать никакого. Я предлагаю вернуться к этому вопросу. Я хотел бы только подчеркнуть: даже если предположить, что применительно к данному решению и срочность, и разногласия действительно имеют место, все равно просто утверждать, как это делает Доунс, что «лучше, когда большинство избирателей говорит меньшинству, что следует делать, чем наоборот», это совершенно ложный вывод из данных посылок. Действительно, легко можно представить ситуацию, в которой только несколько человек обладают знаниями, необходимыми для того, чтобы принять данное решение, и в которых, соответственно, будет значительно менее разумно, если большинство избирателей скажет меньшинству, что они должны делать, чем наоборот.

Конечно, убежденные сторонники правила большинства, не ограниченного никакими условиями, могут возразить, что они выводят свое заключение не столько из гипотезы срочности и отсутствия консенсуса, сколько из неявной гипотезы равенства знаний, или даже равного невежества со стороны избирателей по отношению к рассматриваемым вопросам. Однако последняя гипотеза представляется не очень реалистичной, особенно в современных высокодифференцированных обществах. Тот же автор в другом месте признает, что «специализация создает группы меньшинства, чьи объективные интересы [и, я добавил бы, соответствующие им знания] сильно различаются». Таким образом, реальным основанием этой концепции все-таки является знаменитое представление о «равном весе» всех избирателей, или, выражаясь точнее, двусмысленное использование этого скользкого понятия.

Есть еще один тезис, изложенный Доунсом, который следует рассмотреть. «Любое правило, – утверждает он, – которое требует для принятия закона чего-либо большего, чем простое большинство, позволяет меньшинству помешать действиям большинства и тем самым придает голосу каждого члена меньшинства больше веса, чем имеет голос каждого члена большинства».

Давайте сначала проанализируем финальную часть этого утверждения. Кажется несомненным, что если используется правило квалифицированного большинства, то число голосов победителей, необходимое для группы из 100 избирателей, составит не 51, а, скажем, 60 или 70, а число избирателей проигравшего меньшинства будет не 49, а 40 или 30. Но это не означает, что голосу каждого члена меньшинства теперь придается «больше веса», чем голосу каждого члена большинства. На самом деле, в множестве из 100 избирателей те, кто выиграл, принадлежащие к подмножеству из 60 или 70 членов, попрежнему имеют больше веса, чем каждый из того подмножества избирателей, в которое входят 40 или 30 членов. В этом новом примере 60 или 70 избирателей считаются «политически» равными 100, в то время как остальные 30 или 40 считаются «политически» равными 0.

Единственное различие между новым и старым примером состоит в том, что если «магическое» число равно 60 или 70, то абстрактно каждый избиратель имеет меньше вероятности войти в подмножество проигравших, чем в примере, когда магическое число было равно 51. Но было бы неправильно выводить из этой посылки заключение о том, что «в силу этого» каждому избирателю из подмножества проигравших в новом примере придается больше веса, чем каждому избирателю из подмножества выигравших.

Теперь мы должны проанализировать первую часть утверждения Доунса.

Как мы видели, Доунс говорит о любом правиле, которое требует для принятия политического решения чего-либо большего, чем простое большинство, что оно позволяет меньшинству воспрепятствовать действиям большинства, вероятно, подразумевая также, что такое «воспрепятствование» всегда нежелательно в соответствии с принципом равного веса всех избирателей.

Однако очевидно, что «воспрепятствование» бывает разного типа, и перед тем, как делать какие-либо выводы, вероятно, необходимо более тщательно проанализировать это понятие.

В связи с этим было бы полезно вспомнить пример, который в начале нашего века привел в своей книге выдающийся американский ученый Лоуренс Лоуэлл, имя которого в наше время несправедливо забыто, в увлекательной книге «Общественное мнение и народное правительство»1. Я обращался к этому примеру по другому поводу, но он кажется мне настолько удачным, что я хотел бы вновь вернуться к нему. Банда грабителей, писал Лоуренс Лоуэлл, не составляет «большинства», когда она подстерегает одинокого путника в пустынном месте и лишает его кошелька. Точно так же нельзя назвать ограбленного «меньшинством». В США, как и в других странах, существуют конституционные гарантии и, конечно же, уголовный кодекс, которые направлены на то, чтобы предотвращать создание такого «большинства». Я должен признать, что в наше время многие коалиции большинства часто имеют много общего с тем специфическим «большинством», которое описал Лоуренс Лоуэлл. Несмотря на это, все еще возможно и, я сказал бы, очень важно отличать парадоксальное «большинство» описанного Лоуэллом типа от «большинства» в более ортодоксальном смысле. Лоуэлловское большинство запрещено во всех эффективно организованных обществах по той простой причине, что на практике каждый член этих обществ хочет, чтобы у него была возможность воспрепятствовать по крайней мере некоторым действиям со стороны любого большинства. Довод Доунса, что в этих случаях каждый избиратель меньшинства имеет больше веса, чем каждый избиратель большинства, не произвел бы ни на кого особого впечатления, даже если предположить, что он был бы справедлив.

1 A. Lawrence Lowell, Public Opinion and Popular Government (New York: Longmans, Green, & Co., 1913).

Утверждаем ли мы, таким образом, что те случаи, в которых каждый индивид хочет сохранить возможность воспрепятствовать большинству, вне зависимости от его размера, совершать действия типа убийства и грабежа, очень похожи на другие случаи, в которых капризный или испорченный диссидент мог бы воспрепятствовать согражданам достичь какихнибудь невинных и полезных целей? Кажется очевидным, что слово «воспрепятствовать» в каждом из этих случаев имеет разное значение и что было бы правильно провести различие между этими случаями до того, как мы придем к общему выводу относительно применимости правила большинства. Иными словами, даже если бы мы признали справедливость довода о «равенстве веса», мы должны были бы согласиться с необходимостью дополнительных уточнений, которые раскрывают непреодолимую ограниченность самой аргументации Доунса.

Есть еще один довод в пользу правила простого большинства, который следует рассмотреть. Как мы видели, Доунс не просто возражает против применения других правил, потому что они противоречат «равенству веса», но и довольно решительно утверждает, что «единственный практический способ» позволить большинству избирателей сказать меньшинству, что им делать, – это «правило простого большинства». Таким образом, если воспользоваться любым другим правилом (квалифицированного) большинства, то меньшинство будет в состоянии воспрепятствовать большинству сказать меньшинству, что ему делать. Или, другими словами, меньшинство скажет большинству, что большинство не должно говорить. К несчастью для сторонников неограниченного правила большинства, этот довод в пользу простого большинства является ничуть не более корректным, чем предыдущие.

Правило простого большинства не препятствует сильным и организованным меньшинствам говорить всем остальным членам политического сообщества, что им делать. Итальянская теория элит, представленная Гаэтано Моска, Вильфредо Парето и в известной степени Роберто Микельсом, всегда активно подчеркивала такую возможность. В недавно изданной книге «Расчет Согласия» (The Calculus of Consent) Джон Бьюкенен и Гордон Таллок, пытаясь отвергнуть теорию элит, бессознательно использовали ее при анализе торговли голосами как практического феномена, имеющего место в современных представительных демократиях.

Если я не ошибаюсь, Бьюкенену и Таллоку удалось представить неопровержимое доказательство того, что в тех случаях, когда меньшинство хорошо организовано и готово подкупить столько избирателей, сколько необходимо для того, чтобы получить большинство, которое примет желательное ему решение, правило большинства гораздо в большей степени работает на такое меньшинство, чем это обычно считалось. Если, например, только 10 избирателей из 100 получают всю выгоду в 100 долларов от решения группы, издержки которого в 100 долларов поровну распределяются между всеми членами группы, то эти десять избирателей могут быть заинтересованы в том, чтобы подкупить еще 41 человека – по меньшей мере, возместив им индивидуальные издержки этого решения, то есть по одному доллару на каждого. В результате 41 человек из большинства покроет свои расходы, 40 человек из официального меньшинства заплатят каждый по доллару, не получив никакой выгоды от решения, а каждый из настоящих победителей получит от решения группы по 10 долларов выгоды при издержках 5,1 доллара.

Разумеется, правило может сработать противоположным образом, когда в следующий раз проигравшие 40 объединятся и подкупят по крайней мере двоих членов большинства, чтобы превратить его в меньшинство и оставить 10 хитрецов с пустыми руками. Однако очевидно, что правило простого большинства может на практике в обоих случаях работать в пользу меньшинства.

Действительно, никто не может утверждать, что правило простого большинства – это единственное правило, кроме правил меньшинства, которое может работать в пользу меньшинств. Все остальные правила большинства могут работать в пользу некоторых меньшинств, если выгода от решения группы в достаточной степени локальна, а издержки в достаточной степени распределены, чтобы стимулировать хитрое меньшинство подкупить столько избирателей, сколько необходимо для того, чтобы сформировать большинство, предписанное действующим правилом. Однако издержки подкупа увеличиваются по мере увеличения числа избирателей, достаточного для формирования предписанного меньшинства. Вполне может случиться так, что издержки, связанные с процессом подкупа возрастающего числа избирателей, предотвратят попытки любого хитрого меньшинства максимизировать свои полезности за счет своих собратьев-избирателей или их части. Возможный вывод состоит в том, что правило простого большинства препятствует упомянутым меньшинствам меньше, чем другие правила большинства. Это звучит совсем не так, как утверждение, которое мы рассматривали до сих пор, а именно, что правило простого большинства было бы «единственным практическим способом» позволить «большинству избирателей сказать меньшинству, что им делать».

Одна из интересных возможностей, на которую также указывают Бьюкенен и Таллок в своем анализе возможных вариантов функционирования правила большинства, состоит в том, что новые макимизирующие меньшинства постоянно пытаются подкупить других избирателей, изначально равнодушных к данному вопросу, чтобы создать новое эфемерное «большинство» за счет менее информированных, менее хитрых или более беспечных меньшинств. Другой интересный возможный результат, на который указывают те же авторы, – что диспропорция между выгодами и издержками для максимизирующих меньшинств побуждает их пренебрегать возможностями минимизации общих издержек группового решения, которое они продвигают в собственных интересах.

Общую ситуацию можно назвать, как я делал по другому поводу, законодательной войной всех против всех или, если воспользоваться знаменитым выражением выдающегося французского экономиста и политического теоретика Фредерика Бастиа, громадной фикцией государства, «посредством которой все стараются жить за счет всех»1.

1 Fre-de-ric Bastiat, Selected Essays on Political Economy (New York: D. Van Nostrand Co., 1964), p. 144. [Бастиа Ф. Государство // Бастиа Ф. Что видно и чего не видно. Челябинск: Социум, 2006. С. 91.]

Постоянное чрезмерное инвестирование обычно происходит в политическом сообществе всякий раз, когда правила принятия решений таковы, что они стимулируют меньшинство хитрых максимизаторов получить что-то, не потратив ничего и предоставив меньшинству менее хитрых жертв оплачивать счет. Тем не менее Энтони Доунс попытался защитить правило простого большинства от обвинений в том, что оно благоприятствует инициативам максимизирующего меньшинства в ущерб другим членам группы. В своей работе, посвященной анализу статьи Таллока, которая в основных чертах воспроизведена в новой книге Таллока и Бьюкенена, Доунс делает уже упомянутое замечание о том, что все типы правил квалифицированного большинства могут работать примерно так же, как правило простого большинства, поощряя хитрые меньшинства максимизировать собственные прибыли за счет других избирателей. На самом деле, Доунс вынужден признать, что вышеупомянутая критика касается и правила простого большинства. Но он, как представляется, совершенно пренебрегает тем, что, как подчеркивают Таллок и Бьюкенен, правила квалифицированного большинства, вероятно, в большей степени, чем правило простого большинства, препятствуют разного рода хитрым максимизирующим меньшинствам. Также Доунс пытается защитить правило простого большинства и другие правила (квалифицированного) большинства от обвинения в том, что они обычно приводят к чрезмерным инвестициям посредством серии групповых решений, принятых эфемерным и меняющимся большинством. Он признает, что в реальном мире имеют место «взаимные услуги», но предполагает, что если бы издержки решений, принимаемых политическими сообществами, основанными на избранных народом представителях, действительно превышали бы выгоды, то эти представители были бы вынуждены раскрыть негативные результаты торговли голосами в конце срока действия полномочий законодателей. Это вызвало бы возмущение народа, который наказал бы их, назначив других представителей.

Однако этот довод представляется не очень убедительным. Одна из особенностей политической игры состоит в том, что в современных политических обществах «взаимные услуги» начинаются до стадии законодательных собраний. В реальности они начинаются в избирательных округах, когда избиратели в округах соглашаются на какие-то вредные (для них) требования какой-либо политической программы, чтобы получить выгоду от других, полезных для них, требований. Они могут рассматривать в качестве вредной в том числе и возможность того, что «взаимные услуги», которыми их представитель займется в парламенте, приведут к чистому убытку для них в какой-либо конкретный момент. Этот момент может совпасть или не совпасть с тем моментом, когда их представитель по истечении срока действия своих полномочий будет отчитываться перед своими избирателями о проделанной работе. Но даже если они совпадут, их представитель сможет утверждать, что, если его переизберут, у него появятся возможности исправить нынешнюю ситуацию посредством более удачных «взаимных услуг», которые он будет предоставлять в интересах избирателей. Поскольку политическая игра не имеет конца, у избирателей нет никакого мотива отправить в отставку представителя, который всегда может утверждать, что в какой-то конкретный момент или несколько таких моментов результаты его «взаимных услуг» были выгодны его избирателям, и который может также доказывать, что такую же или даже большую выгоду им принесло бы продолжение той же практики «взаимных услуг» в законодательном собрании следующего созыва.

Доунс пытается, тем не менее, выдвинуть другой аргумент в пользу своего тезиса. Он соглашается, что, если избиратели не в курсе некоторых издержек, связанных с серией групповых решений, они могут проголосовать за программу, которой предусматривается слишком большой государственный бюджет. Однако, по мнению Доунса, если мы вводим в наши рассуждения фактор незнания, то избиратели также могут быть не в курсе некоторых выгод, которые они получают, и такая ситуация может породить и государственный бюджет, который чересчур мал, а не только такой, который чересчур велик.

Мне кажется, что этот аргумент еще менее убедителен, чем предыдущий. Мы исходили из относительно реалистического предположения, что хитрое меньшинство лучше, чем избиратели, знает, каковы будут для него издержки и выгоды решения, принятия которого всей группой оно добивается, несмотря на возможное чрезмерное инвестирование, которого это решение требует от группы. Если такое решение пройдет, оно пройдет только потому, что оплачивать счет будут другие избиратели – что означает, что они беспечны, хуже организованы или не знают о реальных последствиях этого решения для них. Тем самым одной из причин, по которой происходит чрезмерное инвестирование, хотя и не единственной, может быть незнание. Но давайте представим себе, что незнание (со стороны проигравших избирателей) – это единственная причина. Доунс возражает, что незнание также может породить «слишком» маленький государственный бюджет. Однако это совершенно иной случай, который не имеет практически ничего общего с только что рассмотренным нами случаем чрезмерного инвестирования. Возражения Доунса можно было бы принять, только если бы мы могли предположить, что просто из-за невежества избирателей, оплачивающих стоимость решения, которого добилось хитрое меньшинство, выгоды для группы от этого решения могут быть не только меньше, но и больше издержек. Но это подразумевало бы, что инвестирование – разновидность азартной игры, в которой рациональные и хорошо информированные участники имеют не больше шансов на успех, чем иррациональные или невежественные. Если бы невежество могло случайным образом приводить к таким же благоприятным результатам, что и наличие информации, то экономическая активность была бы явно не такой, какая она есть. В мире, в котором мы живем, предположение, что невежество может оплачиваться так же, как информация, не кажется подходящим объяснением человеческих действий – не только в сфере экономики, но и в других сферах. В отличие от этого разумно предположить, что меньшинство, которое продвигает решение группы ради собственной выгоды, знает, что оно делает, лучше, чем другие члены группы. У членов меньшинства есть четкое представление о том, чего они хотят, и о возможных результатах, которые принесет им решение группы. Они могут также хорошо знать, что выгоды от решения для других членов группы будут меньше, чем издержки. Но они могут этим пренебречь. Весьма вероятно, что конечным результатом будут инвестиции, которые обойдутся гораздо дороже, чем они стоили бы в других условиях.

Мы видели, что правило простого большинства – это не единственное правило, которое может вызвать такие последствия. Подобные результаты может иметь любой другой вид правила (квалифицированного) большинства. Мы также видели, тем не менее, что правила квалифицированного большинства могут в большей степени, чем правило простого большинства, воспрепятствовать попыткам максимизирующих меньшинств навязать свою волю всей группе с помощью хорошо известной процедуры «взаимных услуг». В этот момент может показаться, что чем больше вы увеличиваете большинство, необходимое для принятия группового решения, тем больше вы защищаете инакомыслящие меньшинства от хорошо организованных максимизирующих элит. Однако это не так. Как показали в своей работе Бьюкенен и Таллок, в случае, когда правило квалифицированного большинства приблизительно равно правилу единогласия, издержки достижения договоренности между членами группы стремятся к резкому росту. Иными словами, каждый избиратель склонен считать свое согласие очень ценным, когда он знает, что число необходимых для принятия решения голосов является очень высоким. Если другие избиратели желают его согласия, он может впасть в соблазн поступить таким же образом, как дискриминационный монополист, чтобы получить преимущества от сделки полностью.

Ситуация, которая до известной степени является аналогом того, что происходит с хитрым меньшинством в условиях простого большинства, возникает и при квалифицированном большинстве или единогласии. Могут возникнуть новые максимизирующие меньшинства – не для того, чтобы максимально дешево скупить голоса других людей, а просто чтобы максимально дорого продать свои собственные голоса тем избирателям, которые хотят, чтобы решение было принято при существующих правилах, то есть при правиле высококвалифицированного большинства. Правило единогласия просто приведет к обострению этой черты, и это причина, по которой оно так редко используется – из-за высоких или даже запретительных издержек, которые оно может подразумевать для всех тех, кто стремится к принятию решения в соответствии с этим правилом.

Если теперь вернуться к понятию «равенства веса» избирателей, мы должны сделать вывод, что ни одно правило для принятия решений не способно обеспечить каждому избирателю равенство веса в смысле равенства возможностей. Тем не менее можно допустить, что некоторые правила квалифицированного большинства направлены на то, чтобы поставить всех избирателей в положение честного равновесия, в то время как правила меньшинства, правило простого большинства, правила высококвалифицированного большинства и, наконец, правило единогласия неизбежно приводят к нарушению равновесия для участников голосования.

Этот вызов напоминает нам о некоторых непреодолимых различиях, которые, как мы должны признать, существуют между процессом голосования и процессом купли-продажи на конкурентном рынке.

По сравнению с экономической политическая конкуренция, вероятно, по своей природе более ограничена, в особенности, если правила политической игры обычно работают на создание и поддержание неравновесия, а не в противоположном направлении.

Мы должны сделать вывод, что в похвалах правилу простого большинства как лучшему из возможных правил политической игры довольно мало смысла. Гораздо больше смысла в том, чтобы пользоваться разными видами правил в зависимости от целей, которых мы хотим достичь, например, применять правила квалифицированного большинства, когда принимаемые решения важны для каждого члена сообщества, или принимать решение консенсусом, когда оно является жизненно важным для каждого. Я полагаю, что почти все эти идеи были блистательно сформулированы в последних исследованиях, основанных на экономическом подходе.

Однако нужно иметь в виду, что ни одно из правил, которые используются или могут быть использованы для принятия политических решений, не может породить ситуацию, которая действительно похожа на конкурентный рынок. Для того чтобы поместить каждого индивида в то же положение, что и участников свободного процесса купли-продажи товаров и услуг на конкурентном рынке, торговли голосами недостаточно.

Если мы рассматриваем закон (право) как законодательство, мы можем ясно показать, что с точки зрения индивида, принимающего решения, закон и рынок принципиально различны.

Действительно, рыночный процесс и законодательный процесс неизбежно различаются. В то время как рынок позволяет индивидам делать свободный выбор, единственным условием которого является их готовность за него платить, законодательство такого не позволяет.

Теперь нам следует задать следующий вопрос и попытаться получить на него ответ: можем ли мы провести более удачное сравнение рынка и незаконодательных форм права?

Если вы являетесь правообладателем данного произведения, и не желаете его нахождения в свободном доступе, вы можете сообщить о свох правах и потребовать его удаления. Для этого вам неоходимо написать письмо по одному из адресов: root@elima.ru, root.elima.ru@gmail.com.