Либеральное сознание
Библиотека › Бруно Леони

Бруно Леони

Свобода и закон

1961 г.

Перевод с английского: В. Кошкин



Содержание

Предисловие к третьему изданию
Введение
Глава 1. О какой свободе идет речь
Глава 2. «Свобода» и «принуждение»
Глава 3. Свобода и верховенство права
Глава 4. Свобода и определенность закона
Глава 5. Свобода и законодательство
Глава 6. Свобода и представительство
Глава 7. Свобода и общая воля
Глава 8. Анализ некоторых трудностей
Заключение
Глоссарий


Предисловие к третьему изданию

Вся жизнь Бруно Леони была служением либеральным идеалам. Бруно Леони исключительно был талантливым, умным, работоспособным, обладавшим даром убеждения и чрезвычайно разносторонним человеком, которого вполне можно было бы назвать «ренессансной личностью», если бы эти слова не употреблялись к месту и не к месту.

Бруно Леони родился 26 апреля 1913 года и прожил динамичную, насыщенную, мужественную и яркую жизнь ученого, юриста-практика, коммерсанта, архитектора-любителя, музыканта, знатока искусств, полиглота и прежде всего – защитника принципов личной свободы, в которую он так страстно верил. Он был деканом факультета политических наук и профессором теории права и теории государства Университета Павии, директором Института политических наук, а также основателем и редактором ежеквартального журнала Il Politico («Политик»). Как ученый он был востребован во всем мире: он читал лекции, например, в Оксфорде и Университете Манчестера (в Англии), в Вирджинском университете и Йеле (в США). Его адвокатская контора находилась в Турине, где он жил. Он принимал активное участие в работе туринского Центра методологических исследований. Иногда он находил время, чтобы писать колонки для миланской экономической и финансовой газеты «24 часа» (24 Ore). Его усилия по спасению жизни военнопленных союзников во время немецкой оккупации Северной Италии принесли ему не только золотые часы с гравировкой «Бруно Леони за доблестную службу союзникам, 1945», но и вечную благодарность людей, которых слишком много, чтобы упоминать здесь их имена. В сентябре 1967 года он был избран президентом Общества Мон-Пелерен на съезде Общества во французском городе Виши. Это произошло после того, как он долгие годы работал секретарем Общества, посвящая ему значительную часть своего времени и энергии.

Бруно Леони трагически погиб ночью 21 ноября 1967 года – на пике карьеры, в расцвете своих жизненных и творческих сил. От того, что ему не было дано завершить начатое им, стало беднее все мировое сообщество ученых.

Любому, кто хочет оценить глубину и широту интересов Леони, лучше всего начать со знакомства с двумя источниками. Избранные труды Бруно Леони, а также воспоминания его друзей и коллег можно найти в сборнике под названием «Памяти Бруно Леони» (Ommagio a Bruno Leoni), составленном и изданном доктором Паскуале Скарамоццино (Ed. A. Giuffre, Milan, 1969). Даже поверхностное знакомство с текстами Леони убедит скептиков в широте его интересов и научной эрудиции. Другой источник – это составленный с большой тщательностью профессором Скарамоццино полный указатель к Il Politico, междисциплинарному ежеквартальному изданию, которое Леони основал в 1950 году.

***

С 1954 по 1959 год я имел честь, обязанность и удовольствие быть администратором шести программ под названием «Институт свободы и конкурентного предпринимательства», которые проходили в мужском колледже Клэрмонт (ныне – Клэрмонт Маккенна Колледж) в городе Клэрмонт, штат Калифорния. Цель ежегодных семинаров Института состояла в том, чтобы представить программу лекций по экономической теории и политическим наукам, рассчитанную на преподавателей смежных дисциплин в американских колледжах и университетах. Для каждой программы мы приглашали в качестве лекторов трех известных исследователей, так чтобы каждый из них представил свой анализ свободы как источник экономических и политических принципов, анализ развития механизмов свободного рынка и его функционирования, а также исследование философских оснований, особенностей, достоинств и недостатков системы частного предпринимательства.

Ежегодно в программе принимали участие примерно по 30 человек, отобранных из длинного списка кандидатов – большинство были профессорами и преподавателями экономической теории, политических наук, бизнес-администрирования, социологии и истории. Некоторые были сотрудниками исследовательских центров, писателями, время от времени среди участников встречались даже деканы. Всего в работе программы за шесть лет приняли участие 190 человек из 90 различных колледжей и университетов, расположенных в сорока разных штатах США, Канаде и Мексике.

Кроме Бруно Леони, лекции читали Армен Алчиан, Гётц Брифс, Рональд Коуз, Херрелл Де Графф, Аарон Директор, Милтон Фридмен, Фридрих Хайек, Герберт Хитон, Джон Джукс, Фрэнк Найт, Феликс Морли, Жак Рюэфф и Дэвид Маккорд Райт.

Каждый год, как минимум, один из лекторов был представителем европейской научной традиции, чтобы увеличить количество и улучшить качество международной интеллектуальной коммуникации.

***

Впервые я встретился с Бруно Леони в сентябре 1957 года на конференции Общества Мон-Пелерен в Сант-Морице (Швейцария). Мы оба были относительными новичками в Обществе и оба выступали с докладами на одном из заседаний. Вернувшись в США, я убедил моих коллег в том, что нужно пригласить Леони читать лекции на предстоящем семинаре Института свободы. Леони с готовностью согласился. В 1958 году Леони – вместе с Милтоном Фридменом и Фридрихом Хайеком (которые делали это во второй раз) – прочитал курс лекций в ходе пятого семинара Института свободы и конкурентного предпринимательства, проходившего с 15 по 28 июня. Это был впечатляющий состав преподавателей. Лекции Хайека впоследствии стали частью его книги «Конституция свободы», лекции Фридмена – книгой «Капитализм и свобода», а лекции Леони превратились в «Свободу и закон».

Те, кто имел возможность слушать эти лекции, вряд ли забыли их. Стимулирующая интеллектуальная атмосфера, дискуссии, продолжавшиеся далеко заполночь, дух товарищества – все вместе это было почти совершенством. Леони, великолепно владевший английским, французским, немецким и, конечно же, своим родным итальянским, читал свои лекции по-английски, пользуясь рукописными заметками. Я подозреваю, что он делал эти заметки, когда выдавалась свободная минута, и точно знаю, что он пользовался для этого теми клочками бумаги, которые попадались ему под руку. По мере того, как он больше узнавал аудиторию, он вносил в свои заметки поправки. Он даже привез с собой книжечку, которая принадлежала его отцу, – словарь американского сленга 20-х годов. Лекции и часть обсуждений были записаны на магнитофон.

Подгоняемый Флойдом (Болди) Харпером, при финансовой поддержке Фонда Уильяма Волкера (William Volker Fund), я подготовил черновой вариант «Свободы и закона» на основе этих заметок и магнитофонных записей. Позже с рукописью работал также профессиональный редактор. Эта работа велась с согласия автора, и мы пытались, насколько это возможно, сохранить соответствие оригиналу. Содержание этого тома настолько близко к курсу лекций, насколько позволяет письменное воспроизведение устной речи.

Исходные заметки, рукопись и аудиозаписи первоначально хранились в Институте гуманитарных исследований (Менло-Парк, Калифорния). Когда архив Института был перемещен в Университет Джорджа Мейсона, эти материалы поступили в архив Гуверовского института войны, революции и мира Стэнфордского университета.

Первое издание «Свободы и закона» было опубликовано D. Van Nostrand Company (Принстон, Нью-Джерси) в 1961 году в издававшейся Фондом Уильяма Волкера серии по гуманитарным наукам. Второе издание, отличавшееся от первого новой версией написанного мной предисловия, было издано Nash Publishing Company (Лос-Анджелес) при поддержке Института гуманитарных исследований в 1972 году. Для настоящего издания я добавил к предисловию часть моего выступления, посвященного наследию Бруно Леони, на общем собрании Общества Мон-Пелерен в Сент-Винсенте (Италия) 1 сентября 1986 года.

Хотя большая часть работ Леони написана по-итальянски, это не относится к «Свободе и закону». На одной из встреч Общества Мон-Пелерен какой-то человек из Италии спрашивал меня: можно ли получить разрешение на итальянский перевод? Я с большим энтузиазмом согласился, но, насколько я знаю, из этого ничего не вышло*. Книга дважды переводилась на испанский: издательством Centro de Estudios Sobre La Libertad в Буэнос-Айресе в 1961 году и издательством Biblioteca de la Libertad, Union Editorial в Мадриде в 1974-м. Оба варианта носят название «La Libertad y La Ley».

* В 1995 г. книга вышла в итальянском переводе в издательстве Liberilibri под названием La libertа e la legge. – Прим. перев.

Со времени первого издания «Свобода и закон» привлекла к себе значительное внимание специалистов по юриспруденции и экономической теории. Например, в 1986 году «Фонд Свободы» (Liberty Fund, Inc.) провел две посвященные ей конференции. Одна состоялась в мае в Атланте, а другая – в сентябре в Турине. Большой доклад, подготовленный для конференции в Атланте Питером Эренсоном, – «Бруно Леони: оглядываясь назад» впоследствии был опубликован в летнем выпуске Harward Journal of Law and Public Policy в 1988 году вместе с текстом Леонарда Лиджио и Томаса Палмера «“Свобода и закон”: заметка по поводу статьи профессора Эренсона».

По мнению многих читателей, «Свобода и закон» – это наиболее оригинальная и самая смелая из всех работ Леони, которая обещала, как писал Ф. А. Хайек, проложить мост «над пропастью, образовавшейся между теорией права и теориями общественных наук... Возможно, обилие идей, которые содержит эта книга, будет полностью очевидно только для тех, кто и сам уже работает в том же направлении. Сам Бруно Леони был бы последним, кто стал бы отрицать, что его книга только намечает путь и что остается еще много работы до того времени, как семена новых идей, которых в ней так много, смогут расцвести во всем своем великолепии».

Этот многообещающий мост, к сожалению, так и не был построен. В связи с публикацией третьего издания «Свободы и закона», а также некоторых лекций 1963 года мы искренне надеемся, что многочисленные ученики, коллеги, друзья и почитатели Бруно Леони продолжат его так внезапно оборвавшиеся труды, развивая и дополняя идеи и гипотезы, которые содержатся в этой книге.

Бруно Леони был выдающимся исследователем права и политической науки, который прекрасно разбирался в ключевых понятиях экономической теории. Я вспоминаю разностороннюю личность Бруно Леони – человека, которым я восхищался, которого я любил, общение с которым приносило мне наслаждение – со смешанным чувством скорби и радости.

Артур Кемп,
почетный профессор экономической теории, Клэрмонт Маккенна Колледж,
Клэрмонт, Калифорния. Июнь 1990 г.

Введение

В наше время личную свободу защищают в основном экономисты, а не юристы и не специалисты в области политических наук.

Что касается юристов, то причина, возможно, в том, что они, можно сказать, вынуждены высказываться, используя свои профессиональные знания, то есть в терминах современных правовых систем. Как сказал бы лорд Бэкон: «Они говорят так, как будто они связаны». Современные правовые системы, с которыми они связаны, оставляют для свободы пространство, постоянно сокращающееся, подобно шагреневой коже.

Специалисты в области политических наук, с другой стороны, часто склонны думать о политике как об определенного рода технологии, подобной инженерным технологиям; такой подход включает представление, что специалистам по политической науке следует обращаться с людьми приблизительно так же, как инженеры обращаются с машинами и с заводами. Инженерный подход к политическим наукам действительно имеет очень мало общего с идеей личной свободы.

Конечно, отождествление политических наук с технологиями – это не единственная точка зрения. Политические науки можно также воспринимать как средство дать людям возможность вести себя так, как им нравится, а не так, как это считает правильным горстка технократов. К сожалению, такой подход сегодня встречается все реже и реже.

В свою очередь, знание законов можно рассматривать не только с точки зрения адвоката, который, защищая клиента, должен говорить так, как будто он связан. Если юрист достаточно хорошо знаком с законом, он очень хорошо знает, как работает правовая система в его стране (а иногда и как она не работает). Более того, если он знаком с историей вопроса, ему нетрудно сравнить между собой различные правовые системы, которые последовательно сменяли друг друга в одной и той же стране. Наконец, если ему известно, как работают или работали другие правовые системы в других странах, он может провести много ценных сравнений, что обычно недоступно ни экономисту, ни специалисту в сфере политических наук.

В действительности, свобода – это не только экономическое и политическое понятие; прежде всего, это понятие правовое, потому что из него с неизбежностью следует целый комплекс правовых последствий.

В то время как политический подход в указанном выше смысле является дополнительным по отношению к экономическому с точки зрения любой попытки переопределить понятие свободы, правовой подход является дополнительным по отношению к ним обоим.

Как бы то ни было, для успеха такой попытки не хватает еще чего-то. В течение столетий было сформулировано множество определений свободы, и не все из них были совместимы друг с другом. В результате однозначного определения свободы не существует.

Каждый человек может дать определение тому, что он считает свободой, но если он хочет, чтобы с его формулировкой согласились, он должен привести в ее пользу какие-нибудь действительно убедительные доводы. Разумеется, эта проблема не ограничивается определением свободы; она возникает применительно к любому определению, и, с моей точки зрения, несомненная заслуга современной аналитической философии состоит в том, что она указала на значение этой проблемы. Таким образом, для анализа понятия свободы, кроме экономического, политического и правового, потребуется еще и философский подход.

Достичь сочетания всех этих подходов – непростая задача. Дополнительные сложности связаны со спецификой сферы общественных наук и с тем, что их данные, по сравнению с данными так называемых естественных наук, нельзя однозначно подтвердить.

Несмотря на это, анализируя свободу, я попытался, насколько это возможно, рассматривать ее как некий параметр, а именно как психологическую установку. Я поступил так же с принуждением, которое, в некотором смысле, противоположность свободы, но также является психологической установкой: и со стороны тех, кто пытается осуществить принуждение, и со стороны тех, кто ощущает, что их принуждают.

Вряд ли можно отрицать, что в ходе изучения психологических установок обнаруживаются различия между ними, а также их возможные вариации, поэтому построенную на подтверждаемых фактах универсальную теорию свободы и, соответственно, принуждения сформулировать затруднительно.

Это означает, что люди в политической системе, где свобода всех и каждого защищается от принуждения, все равно не могут избежать принуждения, как минимум, из-за того, что их собственная интерпретация свободы и, соответственно, принуждения не совпадает с доминирующей в этой системе интерпретацией.

Тем не менее было бы разумно предположить, что разные интерпретации разных людей в общем случае не различаются настолько, чтобы любая попытка создать теорию политической свободы была обречена на неудачу. Логично предположить, что по крайней мере внутри общества люди, которые пытаются принудить к чему-то других, и люди, которые пытаются избежать принуждения со стороны других, примерно одинаково понимают, что такое принуждение. Отсюда следует, что они примерно одинаково понимают, что такое отсутствие принуждения. Это предположение очень важно для теории свободы, понимаемой как отсутствие принуждения, которую мы развиваем в этой книге.

Чтобы избежать недопонимания, следует добавить, что теория свободы как отсутствия принуждения не проповедует отсутствия принуждения абсолютно во всех случаях, хотя это может показаться парадоксом. Есть такие ситуации, когда людей нужно принудить к чему-то, чтобы сохранить свободу других людей. Это совершенно очевидно, когда людей надо защитить от убийц и грабителей, хотя это совсем не так очевидно, когда такая защита распространяется на меры принуждения и, попутно, на свободы, которым не так просто дать определение. Так или иначе, непредвзятое изучение происходящего в современном обществе показывает не только то, что принуждение неразрывно переплетается со свободой в попытке ее защитить, но, к несчастью, и то, что, согласно некоторым доктринам, по мере увеличения принуждения увеличивается и свобода. Или я глубоко заблуждаюсь, или это не просто явное недоразумение, но и зловещее предзнаменование для судьбы личной свободы в наше время.

Люди часто понимают под «свободой» (freedom, liberty) не просто отсутствие принуждения, но еще что-то – например, как сказал бы один уважаемый американский судья, «надежное состояние, позволяющее его обладателю получать удовольствие от жизни». Именно такие люди очень часто не осознают противоречий между этими двумя различными значениями слова «свобода» и отказываются признавать неприятный факт, который заключается в том, что нельзя обрести свободу во втором смысле, не пожертвовав до известной степени свободой в первом смысле, и наоборот. Их синкретический взгляд на свободу основан на терминологической путанице.

Люди другого типа, те, кто борется за то, чтобы в обществе увеличилось принуждение ради увеличения «свободы», умалчивают о том, что «свободу» они имеют в виду свою собственную, а принуждение, которое они хотят увеличить, распространяется исключительно на других. В итоге «свобода», которую они проповедуют, заключается в том, чтобы принудить других людей делать то, чего бы они никогда не сделали, если бы у них была свобода выбора.

Сегодня свобода и принуждение все в большей степени вращаются вокруг законодательства. Обычно люди хорошо понимают исключительную роль технологий в происходящих в современном обществе переменах. С другой стороны, они плохо представляют себе роль законодательства в происходящих переменах, при том что часто изменения в законодательстве не связаны с технологическим прогрессом. Еще меньше они осознают, до какой степени эти перемены в современном обществе зависят от тихой революции, которая произошла в современных представлениях о функции законодательства. Действительно, растущее значение законодательства почти во всех правовых системах мира составляет, вероятно, самую яркую особенность нашей эпохи наряду с технологическим и научным прогрессом. Пока в англосаксонских странах обычное право и суды ординарной юрисдикции теряют влияние по сравнению со статутным правом и административной юстицией, в странах с континентальной системой гражданское право переживает параллельный процесс и медленно тонут под грузом массового принятия законодательных актов, ежегодно пополняющих своды законов и собрания законодательства. Спустя всего 60 лет после принятия Гражданского кодекса в Германии и через 150 лет после принятия Кодекса Наполеона сама идея, что закон может не совпадать с законодательством, кажется странной и правоведам, и непрофессионалам. Сегодня быстрое, рациональное и далеко идущее средство против всех зол и неудобств видят именно в законодательстве, по сравнению, скажем, с судебными решениями, частным арбитражем, обычаями, кутюмами и другого рода стихийными приспособительными реакциями индивидов. Почти никогда не замечают, что законодательное лекарство, возможно, действует слишком быстро, чтобы быть эффективным, слишком непредсказуемо, чтобы не иметь побочных последствий; кроме того, оно чересчур непосредственно связано с мнениями и интересами мизерной кучки людей (законодателей), кто бы они ни были, чтобы быть лекарством для всех. Даже когда это замечают, критика обычно направлена против конкретных законодательных актов, но не против законодательства как такового, а новое средство всегда ищут в новых, «улучшенных», законах, вместо того чтобы обратиться к чему-нибудь, совсем непохожему на законодательство.

Сторонники законодательства – имеются в виду сторонники законодательства как панацеи – оправдывают полное отождествление законодательства и права в современном обществе указаниями на непрерывные изменения, связанные с развитием технологий. Промышленное развитие, говорят нам, приносит огромное количество проблем, которые не в состоянии были бы решить ранее существовавшие в истории общества с их правовыми идеями.

Я полагаю, что у нас до сих пор нет доказательств того, что множество новых проблем, на которые указывают адвокаты раздутого законодательства, действительно связано с развитием технологий1, а также того, что современное общество, считающее законодательство панацеей, имеет лучшие инструменты для их решения, чем предшествовавшие общества, которые никогда не отождествляли так нагло право и законодательство. Внимание всех сторонников раздутого законодательства как якобы неизбежного спутника технологического и научного прогресса современного общества следует привлечь к тому, что развитие науки и технологий, с одной стороны, и развитие законодательства – с другой основаны на двух совершенно разных и даже противоречащих друг другу идеях. В самом деле, развитие науки и технологий в начале современной эпохи стало возможно именно потому, что стали применяться совсем не такие процедуры, как те, которые обычно приводят к изменениям в законодательстве. Научные и технические исследования нуждались и продолжают нуждаться в личной инициативе и личной свободе, которые позволяют мнениям и идеям индивидов восторжествовать, часто над противостоящей им властью. С другой стороны, законодательство – это конечный пункт процесса, в котором власть всегда торжествует, часто над индивидуальной инициативой и свободой. В то время как научные и технические открытия всегда совершает относительно небольшое меньшинство конкретных людей, которые часто, если не всегда, противостоят невежественному или безразличному большинству, законодательство, особенно сегодня, всегда отражает волю сложившегося большинства в собрании законодателей, которое совсем не обязательно состоит из более просвещенных и образованных людей, чем его оппоненты. Там, где торжествуют власти и представители большинства, например, в законодательстве, индивиды должны покориться – вне зависимости от того, правы они или нет.

1 Например, вполне разумно утверждение, что всеобщее избирательное право породило такое же множество проблем, как и технологическое развитие, если не больше, хотя можно признать, что между технологическим прогрессом и всеобщим избирательным правом существует взаимосвязь.

Другая характерная черта законодательства в современном обществе (кроме нескольких примеров прямой демократии в маленьких политических общинах типа швейцарских Landsgemeinde) состоит в том, что законодатели в процессе законотворчества как бы представляют граждан. Что бы это ни значило – а что это значит, мы постараемся выяснить в этой книге – совершенно очевидно, что представительство, как и законодательство, не имеет ничего общего с процедурами, установленными в интересах научно-технического прогресса. Сама мысль о том, что ученого или изобретателя в ходе научных или технологических исследований должны «представлять» другие люди, не менее нелепа, чем мысль, что научные исследования следует доверить не конкретным индивидам, которые действуют как отдельные люди, даже когда объединяются в команду, а какому-нибудь законодательному собранию, уполномоченному принять решение большинством голосов.

Тем не менее тот способ принятия решений, который был бы немедленно отброшен в сфере научных и технологических исследований, все больше и больше применяется в сфере права. В итоге современное общество находится в ситуации своего рода шизофренической раздвоенности, которую, однако, не только не осуждают, но даже почти не замечают.

Люди ведут себя так, как если бы их потребности в личной инициативе и в праве лично принимать решения почти полностью удовлетворялись фактом их личного доступа к плодам научно-технического прогресса. Как ни странно, их потребности в личной инициативе и праве лично принимать решения в правовой и политической сфере удовлетворяются с помощью церемониальных и чуть ли не магических процедур вроде выборов «представителей», которые, как предполагается, видимо, по наитию, обладают знанием о том, чего действительно хотят их избиратели, и в состоянии принимать решения, исходя из этого знания. Действительно, отдельные люди, по крайней мере на Западе, еще имеют возможность во многих отношениях принимать решения и действовать как личности: в торговле (как минимум, в значительной степени), в разговорах, в личных отношениях и во многих других видах социального взаимодействия. Однако они как будто бы раз и навсегда согласились с тем, что горстка людей, с которыми они, как правило, лично не знакомы, может решать, что должен делать каждый из них, причем границы компетенции этих людей либо неопределенно широки, либо практически отсутствуют.

То, что законодатели, как минимум, на Западе, пока не вмешиваются в такие области жизни людей, как их высказывания, выбор брачного партнера, путешествия или манера одеваться, обычно позволяет не обращать внимания на то, что на практике у них есть полномочия, чтобы вмешаться в любую из них. Однако другие страны, которые уже представляют собой картину совершенно другого рода, демонстрируют, насколько дальше в этом отношении могут зайти законодатели. С другой стороны, сегодня все меньше и меньше людей осознает, что, подобно тому как язык и мода возникают в результате стихийных действий и решений огромного числа отдельных людей, законы тоже могут быть результатом похожего процесса в других сферах.

Сегодня то, что нам не нужно доверять другим людям право решать, например, как нам разговаривать или проводить свободное время, мешает нам понять, что то же самое должно быть верно для огромной области других действий и решений, которые мы относим к сфере права. Наше нынешнее представление о законе находится под большим влиянием того, насколько огромное значение мы придаем законодательной функции, то есть воле других людей (кто бы они ни были) в отношении нашего повседневного поведения. Далее в этой книге я попытаюсь объяснить одно из главных последствий этого образа мыслей. Собственно, мы далеки от того, чтобы с помощью законодательства достичь идеальной определенности закона, в том практическом смысле, который этот идеал должен иметь для каждого, кто планирует свое будущее и в силу этого обязан считаться с юридическими последствиями своих решений в будущем. Законодательство почти всегда является четко определенным до тех пор, пока оно «действует», но люди никогда не могут быть уверенными, что действующее (на сегодняшний день) законодательство будет действовать завтра или даже завтра утром. Правовая система, в центре которой находится законодательство, не просто включает возможность того, что другие люди (законодатели) имеют право каждый день вмешиваться в наши действия; эти люди также имеют право каждый день менять способ своего вмешательства. В результате люди не только не могут свободно решать, что им делать, они не в состоянии даже предвидеть юридических последствий своих действий.

Невозможно отрицать, что причины сегодняшнего положения дел – в раздутом законодательстве и в огромном росте квазизаконодательной или псевдозаконодательной деятельности со стороны правительства. Нельзя не согласиться с такими исследователями, как Джеймс Бернем из США, Дж. У. Китон из Англии и Ф. А. Хайек, которые в последнее время с горечью констатировали ослабление традиционных законодательных полномочий конгресса США и «смерть» британского парламента в результате расширения квазизаконодательных полномочий исполнительной власти. Однако нельзя упускать из виду того, что в основе непрерывно увеличивающихся полномочий чиновников исполнительной власти всегда лежит какой-нибудь законодательный акт, позволяющий им, в свою очередь, действовать в роли законодателей, а также вмешиваться в этом качестве, почти без ограничений, в любые частные действия и нарушать любые интересы частных лиц. Парадокс нашего времени состоит в том, что нами управляют люди, но не потому, что, как утверждала бы классическая теория Аристотеля, нами не управляют законы, а потому что как раз законы нами и управляют. В этой ситуации было бы практически бесполезно апеллировать к закону для защиты от таких людей. Сам Макиавелли не придумал бы более хитроумного устройства, чтобы облагородить волю тирана, который притворяется простым чиновником, действующим в рамках совершенно законной системы.

Тот, кто ценит личную свободу действий и решений, не может избежать вывода, что в системе что-то не в порядке.

Я не утверждаю, что следует вообще отказаться от законодательства. Вероятно, такого никогда не случалось ни в одной стране. Однако я настаиваю на том, что с того момента, когда оно достигает некоторого предела, за который современное общество вышло уже давно, законодательство практически несовместимо с личной инициативой и правом принятия решений.

Я вполне серьезно полагаю, что те, кто ценит личную свободу, должны пересмотреть место индивида внутри правовой системы как таковой. Это более не вопрос защиты той или иной конкретной свободы – торговать, высказываться, объединяться с другими людьми и т.п.; это более не вопрос о том, какое «хорошее» законодательство мы должны принять вместо «плохого». Это вопрос о том, совместима ли в принципе личная свобода с нынешней системой, в которой законодательство является центром правовой системы, а правовая система практически отождествляется с законодательством. Такая точка зрения может показаться радикальной. Я не отрицаю этого. Но иногда радикальные взгляды более продуктивны, чем синкретические теории, которые гораздо лучше скрывают проблемы, чем способствуют их решению.

К счастью, нам не нужно искать убежище в Утопии, чтобы найти правовые системы, отличающиеся от современных. Например, история Древнего Рима и Англии учит нас совсем не тому, что проповедуют современные сторонники раздутого законодательства. Сегодня на словах все превозносят законодательную мудрость древних римлян и англичан. Однако мало кто понимает, в чем заключалась эта мудрость, а именно, насколько независимы от законодательства были их системы в том, что касалось повседневной жизни людей, и насколько обширна была сфера личной свободы и в Древнем Риме, и в Англии в те века, когда их правовые системы переживали максимальный расцвет. Даже удивительно, для чего продолжать изучать историю римского и английского права, если не обращать внимания на эту ключевую особенность.

И римляне, и англичане разделяли мысль о том, что закон – это нечто, что нужно открыть, а не ввести в действие, и что в обществе нет никого настолько могущественного, чтобы он мог отождествить свою волю с законом всей страны. В этих странах задача «открытия» закона была доверена юрисконсультам и судьям, соответственно; эти две категории людей сопоставимы, до определенной степени, с современными экспертами в области права. Это кажется особенно поразительным в свете того, что римские магистраты, с одной стороны, и британский парламент, с другой стороны, в принципе обладали (а второй обладает и поныне) почти деспотической властью над гражданами.

В течение столетий даже на континенте правовая традиция совершенно не сводилась к законодательству. Принятие Свода гражданского права Юстиниана в странах континентальной Европы стало вызовом для местных юристов, перед которыми в очередной раз встала задача выяснить, в чем состоит закон, причем в значительной степени без оглядки на волю правителей этих стран. Таким образом, континентальное право вполне обоснованно получило название «права юристов» (Juristenrecht) и никогда не теряло своего характера, даже в эпоху абсолютизма, предшествовавшего Французской революции. Даже новая эпоха законодательства в начале XIX века началась с очень скромной мысли о том, что надо бы пересмотреть и переформулировать право юристов, переписав его заново в форме кодексов, но ни в коем случае не извратив его с их помощью. Считалось, что законодательство будет представлять собой компиляцию предшествовавших судебных решений, а его сторонники постоянно подчеркивали, что его главное достоинство – четкость и особенно краткость, по сравнению с хаотической массой отдельных юридических сочинений, принадлежащих перу разных юристов. В качестве параллельного феномена, писаные конституции были приняты на континенте в основном для того, чтобы зафиксировать на бумаге принципы, по частям уже сформулированные английскими судьями в отношении основ законодательства Англии. В континентальных странах Европы XIX века и кодексы, и конституции воспринимались как средство выразить закон, который никоим образом не совпадал с волей большинства людей, которые вводили эти кодексы и конституции.

Тем временем возрастание значимости законодательства в англосаксонских странах в основном имело ту же функцию и воплощало ту же идею: переформулировать и сократить тот закон, который сложился на основе многовековой практики судебных решений.

Сегодня и в англосаксонских странах, и на континенте картина изменилась почти до неузнаваемости. Обычное законодательство и даже кодексы с конституциями все в большей и большей степени представляются в качестве прямого выражения воли большинства людей, которые их вводят, в то время как в основе часто лежит мысль о том, что роль этих актов в фиксации не тех законов, которые являются итогом многовекового развития, а тех, которые должны появиться в результате совершенно нового подхода и решений, не имеющих прецедента.

По мере того как человек с улицы постепенно привыкает к новой роли законодательства, он все больше и больше приучается к мысли о том, что оно соответствует не «общей» воле, то есть воле, которая по умолчанию присутствует у всех граждан, а выражению конкретной воли совершенно определенных людей и групп, которым повезло иметь на своей стороне в данный момент большинство законодателей.

Таким образом, законодательство претерпело весьма специфическую эволюцию. В результате оно все больше и больше напоминает диктат победившего большинства законодательных собраний по отношению к меньшинству; результатом этого часто бывает то, что привычные ожидания людей опрокидываются, а на смену им приходят совершенно новые. Проигравшее меньшинство, в свою очередь, приспосабливается к своему поражению только потому, что оно надеется раньше или позже стать победившим большинством и получить возможность относиться как к меньшинству к людям, которые пока составляют большинство. На самом деле, в законодательных собраниях большинство может создаваться и разрушаться в соответствии с регулярной процедурой, которую в наши дни методично анализируют некоторые американские исследователи; американские политики называют ее «взаимными услугами», а мы бы назвали «торговлей голосами». В каждом случае, когда группы представлены в законодательном собрании в недостаточной степени, чтобы навязать свою волю какой-либо не согласной с ними группе, они начинают торговлю голосами с максимально большим количеством нейтральных групп в законодательном собрании, чтобы группа-«жертва» оказалась в меньшинстве. Каждая из «нейтральных» групп, которая получает взятку сегодня, в свою очередь готова дать взятку другим группам, чтобы завтра навязать свою волю другим запланированным «жертвам». С помощью этой процедуры большинство законодательного собрания меняется, но всегда имеются «жертвы» и бенефициары, получающие выгоду за счет «жертв».

К несчастью, это не единственный серьезный недостаток раздувания, то есть инфляции, современного законодательного процесса. Законодательство всегда предусматривает определенного рода использование силы и неизбежное принуждение по отношению к индивидам, которые являются его объектами. Попытка рассматривать акты выбора, совершаемые индивидами в качестве членов группы, принимающей решения (например, избирательного округа или законодательного собрания), как эквивалент актов выбора, совершаемых в других областях человеческой деятельности (например на рынке), которую предприняли в последнее время некоторые ученые, игнорирует фундаментальное различие между двумя этими типами выбора. Это правда, что успех как акта выбора индивида на рынке, так и актов выбора индивидов в качестве членов группы, зависит от поведения других людей. Например, если никто ничего не продает, то никто ничего не может купить. Индивиды, выбирающие на рынке, так или иначе, всегда вольны отказаться от своего выбора целиком или частично в каждом случае, когда им не нравятся его возможные результаты. Хоть это и не бог весть что, но у индивидов, которые пытаются сделать выбор в качестве членов группы (избирательного округа, законодательного собрания или какой-нибудь другой), нет даже такой возможности. Решение, которое принимает часть, победившая внутри группы, считается решением, принятым группой; и проигравшие члены не вольны даже отбросить результат выбора, если он им не нравится, до тех пор пока они не покинут группу.

Сторонники раздутого законодательства могли бы утверждать, что все это – необходимое зло, если группы должны принимать решения и их решения должны иметь силу. Альтернатива состояла бы в том, чтобы разбивать группы на уменьшающиеся части, вплоть до отдельных индивидов. В этом случае группа не могла бы больше принимать решения как единое целое. Таким образом, потеря личной свободы – это цена, которая платится за подразумеваемые выгоды от того, что группа работает как единое целое.

Я не отрицаю, что часто групповые решения могут быть приняты только ценой утраты индивидом свободы выбора и одновременно свободы индивида отказаться делать выбор. Я хочу подчеркнуть только то, что групповые решения стоят такой цены гораздо реже, чем это могло бы показаться поверхностному наблюдателю.

Замена законодательством стихийного применения не введенных законодательными актами правил поведения оправдана только в том случае, если доказано, что правила поведения либо являются неопределенными и недостаточными, либо приводят к какому-то злу, которого законодательство позволит избежать, одновременно сохраняя преимущества предшествующей системы. Современным законодателям такая предварительная оценка просто не приходит в голову. Наоборот, они как будто считают, что законодательство – это благо само по себе, а бремя доказывания лежит на людях, которые выступают против него. Мое скромное замечание состоит в том, что подразумеваемый ими тезис «закон (даже плохой) лучше, чем ничего» должен быть в несколько большей степени, чем сейчас, подтвержден доказательствами.

В то же время вопрос о том, насколько далеко можно заходить с введением какого-либо законодательства, пытаясь одновременно сохранить личную свободу, можно решить только в том случае, если мы полностью осознаем, в какой степени самим процессом законодательства подразумевается принуждение.

Представляется бесспорным, что на этом основании необходимо отказаться от законодательства во всех тех случаях, когда его используют исключительно как средство подчинить меньшинства и обращаться с ними как с проигравшими. Также представляется бесспорным, что необходимо отказаться от законодательного процесса во всех тех случаях, когда люди могут достичь своих целей вне зависимости от решений какой-либо группы и не принуждая других людей делать то, чего они никогда бы не сделали без принуждения. Наконец, представляется совершенно очевидным, что во всех тех случаях, когда возникает хотя бы тень сомнения относительно преимуществ законодательного процесса по сравнению с каким-либо иным процессом, имеющим целью определение правил нашего поведения, обращение к законодательному процессу должно быть итогом очень тщательной оценки.

Интересно, что осталось бы от существующего законодательства, если бы его подвергли испытанию в соответствии с этими правилами.

Как провести такое испытание – совершенно иной вопрос. Я не утверждаю, что это легкая задача. Очевидно, что истеблишмент готов встать на защиту инфляции законодательного процесса в современном обществе; не следует забывать и о предрассудках. Однако, если я не заблуждаюсь, рано или поздно каждый из нас столкнется с печальным результатом, который не обещает ничего, кроме постоянной нестабильности и общей подавленности.

Кажется, что в современном обществе нарушается очень древний принцип – принцип, который есть уже в Писании и, задолго до него, в конфуцианской философии: «Не делай другим того, чего ты не хотел бы, чтобы другие сделали тебе». Я не знаю ни одного принципа в современной философии, который был бы таким же ярким и кратким. Он может показаться примитивным по сравнению со сложными, иногда с украшениями в виде непонятных математических символов, формулами, которые так нравятся людям сегодня и в экономической теории, и в политических науках. Тем не менее принцип Конфуция и сегодня подходит для возрождения и сохранения личной свободы.

Несомненно, сложно обнаружить то, чего люди не хотели бы, чтобы с ними сделали другие. Но это все-таки легче, чем определить, что люди хотели бы сделать сами совместно с другими. Общую волю, то есть волю, общую для каждого члена общества, гораздо легче определить в плане ее содержания «негативным» способом, как в конфуцианском принципе, чем любым из «позитивных» способов. Никто не стал бы оспаривать то, что опрос любой группы с целью установить, что ее члены не хотели бы претерпеть в результате прямого действия других людей, дал бы более ясные и более точные результаты, чем любой опрос людей относительно их желаний. В самом деле, знаменитое правило «самозащиты» (self-protection) Джона Стюарта Милля не просто можно свести к конфуцианскому принципу – только в таком виде его и можно применять, потому что никто не смог бы окончательно решить, что опасно, а что нет, для каждого отдельного индивида в данном обществе, не узнав в конце концов мнения каждого члена общества. Они все должны решить, что является опасным, и это на самом деле то, чего каждый не хотел бы, чтобы другие с ним сделали.

Опыт показывает, что в каком-то смысле в любой группе не существует меньшинств по отношению к целой серии того, что «нельзя делать». Даже те люди, которые, вероятно, готовы сделать это с другими, не хотят, чтобы другие делали это с ними. Указать на эту простую истину – это не то же самое, что сказать, что в этом отношении разницы между группами или между обществами не существует; и совсем не то же самое, что утверждать, что любая группа или общество на протяжении всей своей истории сохраняет одни и те же чувства и убеждения. Но никакой историзм и никакой релятивизм не могут помешать нам признать, что в любом обществе чувства и убеждения, относящиеся к действиям, которых нельзя делать, являются гораздо более однородными, чем любые другие чувства и убеждения, и что их гораздо легче идентифицировать. Законодательство, защищающее людей от того, что они не хотят, чтобы с ними делали другие люди, вероятно, будет легче определяемым и в большей степени успешным, чем любое законодательство, основанное на иных, «позитивных», желаниях тех же самых людей. Действительно, такие желания обычно не только куда менее однородны и совместимы друг с другом, чем «негативные», но, кроме того, их часто очень трудно определить.

Конечно, как подчеркивают некоторые теоретики, «всегда есть какая-то взаимосвязь между государственным аппаратом, который производит изменения в законодательстве, и общественным мнением сообщества, в котором планируется их применять»1. Единственное затруднение состоит в том, что эта взаимосвязь может очень мало значить относительно «общественного мнения сообщества» (что бы это ни значило) и даже меньше – относительно выражения реальных мнений людей, которых эти изменения затрагивают. Во многих случаях такой вещи, как «общественное мнение», не существует; нет никаких оснований удостаивать титулом «общественного мнения» частные мнения групп и индивидов, которые случайно оказались в положении, позволяющем им принять закон, часто с ущербом для других групп и индивидов.

1 W. Friedmann, Law in a Changing Society (London: Stevens & Sons, 1959), p. 7.

Утверждение, что законодательство «необходимо» во всех тех случаях, когда другими средствами не удается «обнаружить» мнение заинтересованных лиц, было бы просто одним из способов уклониться от решения проблемы. Если другие средства не действуют, нет оснований предполагать, что подействует законодательство. Мы либо предполагаем, что «общественного мнения» по данному вопросу не существует, либо предполагаем, что оно существует, но его очень сложно обнаружить. В первом случае обращение к законодательству подразумевает, что законодательство является хорошей альтернативой отсутствию «общественного мнения»; во втором случае обращение к законодательству подразумевает, что законодатели знают, как обнаружить то «общественное мнение», которое нельзя обнаружить другими способами. И в том, и в другом случае следует тщательно проверить соответствующее предположение до того, как прибегать к законодательному решению, но абсолютно очевидно, что как раз этого никто и не пытается делать, и уж меньше всех – законодатели. То, что альтернативный вариант (то есть законодательство) является пригодным или даже необходимым, просто принимается как данность, в том числе теоретиками, которым следовало бы быть разумнее. Им нравится заявлять, что «то, что некогда считалось более или менее техническим правом юристов, сегодня может быть основанием для насущных экономических и политических мер», то есть для нормативных актов1. Так или иначе, и способ определить, что является «насущным», и критерии, которые требуются для того, чтобы признать нечто насущным, включая ссылки на «общественное мнение» по этому поводу, остаются не проясненными, в то время как возможность достичь удовлетворительного результата с помощью законодательного акта воспринимается как данность. Нужно только принять законодательный акт – и всё.

1 Ibid., p. 30.

Исходя из рационального предположения о том, что у разных обществ не бывает одинаковых убеждений и, более того, многие чувства и убеждения трудно различить внутри одного и того же общества, нынешние сторонники раздутого законодательства приходят к поразительному заключению, что вследствие этого теми решениями, которые принимают живущие в обществе реальные люди, можно вообще пренебречь и заменить их решениями, которые принимает вместо них та кучка законодателей, которая в данный момент находится в большинстве.

С этой точки зрения, законодательство воспринимается как надежное средство сделать однородным то, что не было однородным, и установить правила там, где их не было. Таким образом, законодательство кажется рациональным или, как выразился бы Макс Вебер, является «одним из характерных компонентов процесса рационализации... проникающим во все сферы коллективного действия». Однако и Вебер позаботился о том, чтобы подчеркнуть это, с помощью расширения сферы законодательства и угрозы применения силы, которая обеспечивает его эффективность, можно достичь только ограниченного успеха. Это объясняется не только тем, что, как отмечал Вебер, «самые жесткие меры принуждения и наказания обречены на неудачу там, где субъекты отказываются подчиняться», и тем, что «власть права над экономическим поведением субъектов во многих отношениях ослабла, а не выросла по сравнению с более ранними условиями». Сегодня во многих случаях законодательство может оказывать и оказывает негативное влияние на эффективность правил и на однородность чувств и убеждений, уже господствующих в обществе. Дело в том, что законодательство может также намеренно или случайно разрушить однородность, уничтожив традиционные правила и отменив существующие конвенции и договоренности, которые до его принятия действовали и сохранялись по добровольному согласию. Еще более разрушительное влияние оказывает то, что сама возможность отмены договоренностей и обычаев с помощью законодательного вмешательства в долгосрочной перспективе обычно приводит к тому, что люди перестают опираться на любые существующие конвенции и соблюдать любые согласованные договоренности. При этом постоянное изменение правил, вызванное раздутым законодательством, не позволяет последнему успешно и на длительное время заменить собой те не оформленные законодательно правила (традиции, обычаи, договоренности), которые разрушаются по ходу процесса. Таким образом, то, что можно было бы в начале назвать «рациональным» процессом, в конце оказывается процессом саморазрушения.

И это невозможно игнорировать, просто сказав, что идея «ограниченной» сферы государственного нормотворчества «утратила юридическую действительность и значение в современном обществе, все более индустриализирующемся и обретающем голос для выражения собственных интересов»1.

1 Ibid., p. 4.

Можно констатировать, что прозвучавший в начале прошлого века протест Савиньи против тенденции к кодификации и письменным нормативным актам в целом растаял в облаках истории. Можно также заметить, что в начале нашего века похожая судьба была уготована идее Ойгена Эрлиха об опоре на «живое право народа», а не на законодательство, принятое «представителями» народа. Тем не менее и по сей день не прозвучало серьезных возражений на критику Савиньи и Эрлиха в адрес законодательства; более того, те проблемы, которые они подняли в свое время, в нашу эпоху становятся все сложнее, а не замечать их становится все тяжелее.

Несомненно, одна из причин этого – в конвенциональной вере нашего времени в добродетели «представительной» демократии, которой не мешает то, что «представительство» кажется крайне сомнительным процессом даже тем экспертам, которые не рискнули бы повторить за Шумпетером, что современная представительная демократия – это «обман». Эта вера может препятствовать признанию того факта, что чем больше количество людей, которых пытается «представлять» законодатель в законодательном процессе, и чем больше количество вопросов, по которым он пытается их представлять, тем меньше слово «представительство» сохраняет связь с волей реальных людей, а не с волей людей, которые называются их «представителями».

Доказательство того, что централизованная экономика под управлением комитета директоров, который подавляет рыночные цены и действует без оглядки на них, не работает, оттого что в отсутствие непрерывной работы рынка директора не могут знать, какими будут спрос и предложение, полученное в начале двадцатых годов экономистами Максом Вебером, Б. Бруцкусом и, в более полном виде, Людвигом фон Мизесом, до сих пор выдержало все доводы оппонентов, в частности Оскара Ланге, Фреда Тейлора, Х. Д. Дикинсона и других сторонников решения проблемы посредством псевдоконкуренции*. На самом деле, это доказательство можно назвать самым существенным и долговечным вкладом экономистов нашего времени в дело личной свободы. Тем не менее выводы из него можно рассматривать как частный случай более общего утверждения о том, что ни один законодатель не смог бы самостоятельно, без постоянного сотрудничества со всеми людьми, которых это касается, установить правила, регулирующие реальное поведение каждого человека в тех бесконечных отношениях, которые связывают каждого с каждым. Никакие опросы общественного мнения, никакие референдумы, никакие консультации не смогут обеспечить законодателям возможность устанавливать эти правила, точно так же, как аналогичная процедура не смогла дать директорам в плановой экономике возможность обнаружить, какими будут спрос и предложение всех товаров и услуг. Реальное поведение людей состоит в том, что они постоянно приспосабливаются к меняющимся условиям. Более того, реальное поведение людей не следует путать с их мнениями, полученными, например, в результате социологических опросов; это не более разумно, чем отождествление словесного выражения желаний потребителей с «реальным» спросом на рынке. Отсюда следует неизбежный вывод: для того, чтобы вернуть слову «представительство» его исходное значение, следует радикально сократить или количество тех, кого «представляют», или количество вопросов, по которым якобы осуществляется «представительство», или и то, и другое.

* См.: Уэрта де Сото Х. Социализм, экономический расчет и предпринимательская функция.

Однако сложно допустить, что сокращение количества тех, кого представляют, можно совместить с личной свободой, если исходить из предположения, что они имеют право выразить свою волю, по меньшей мере как избиратели. С другой стороны, сокращение количества вопросов, по которым люди должны иметь представительство, определенно приводит к соответствующему расширению круга вопросов, по которым они могут свободно принимать решения в качестве индивидов, без всякого «представительства». Таким образом, последний вариант – это, по-видимому, единственный путь, который остался для личной свободы в наше время. Я не отрицаю, что те, кто привык пользоваться преимуществами процесса представительства в качестве представителей или членов представленных групп, после такого сокращения кое-что потеряют. Тем не менее очевидно, что они также должны выиграть от него во всех тех случаях, когда они стали бы запланированными «жертвами» неограниченного законодательного процесса. Конечный результат будет так же благоприятен для дела личной свободы, как, по Гоббсу, благоприятно для него эффективное ограничение, которое лишает все человеческие существа возможности посягать на жизнь и собственность других, тем самым освобождая их из достойного жалости состояния, которое он описывает как «войну всех против всех».

Действительно, то, с чем мы часто сталкиваемся сегодня, это не что иное, как потенциальная законодательная война всех против всех, которая ведется с помощью законодательства и представительства. Единственной альтернативой ей может быть такое положение дел, при котором эту войну невозможно было бы вести или по крайней мере не в таких масштабах или не настолько опасными способами, как те, угроза которых существует сейчас.

Конечно, просто сокращение законодательной сферы не разрешило бы полностью проблему правовой организации нашего общества в пользу сохранения личной свободы; не в большей степени, чем законодательство сегодня разрешает эту проблему, шаг за шагом подавляя эту свободу.

Обычаи, неписаные правила, подразумеваемые условности, общие критерии, относящиеся к уместным решениям частных правовых проблем, с учетом изменений во мнениях людей в любой данный момент времени и в материальном фоне, на котором эти мнения сложились, – все это еще ждет открытия. Конечно, можно сказать, что этот процесс чрезвычайно сложен, иногда мучителен и очень часто обладает большой временной протяженностью. Да, он всегда был таким. Согласно опыту наших предков, обычный способ преодоления этих трудностей, как мы уже отмечали, – не только в англосаксонских странах, но повсюду на Западе – состоял в том, чтобы доверить этот процесс специально обученным людям, например, юристам и судьям. Сам по себе характер деятельности таких людей и степень их персональной инициативы в сфере выработки правовых решений – это до сих пор открытые вопросы. Невозможно отрицать, что юристы и судьи – тоже люди и их ресурсы ограничены, так же как нельзя отрицать, что они могут подвергаться искушению подменить непредвзятость ученого личной волей во всех тех случаях, когда дело неясное и касается их собственных заветных убеждений. Более того, можно сказать, что деятельность таких типов honoratiores («почтенных людей»*) в современном обществе, как представляется, с точки зрения истинной интерпретации воли народа, так же лишена основания, как и деятельность законодателей.

* Возможно, автор употребляет этот термин в знак признательности Максу Веберу, который использовал его в качестве синонима для слова «нотабли», поскольку сравнение с римской знатью звучит все-таки чересчур радикально. – Прим. перев.

Однако положение юристов и судей в странах Запада, так же как и других honoratiores в подобных обществах в прошлом, фундаментально отличается от положения законодателей, как минимум, в трех очень важных аспектах. Во-первых, судьи, юристы или другие лица, находящиеся в том же положении, обязаны вмешиваться только тогда, когда их просят об этом заинтересованные в их вмешательстве люди, а их решение должно достигаться и вступать в силу только в процессе постоянного сотрудничества между сторонами и в рамках соответствующих ограничений, как минимум, в гражданских делах. Во-вторых, решение судей вступает в силу только по отношению к сторонам дела, и лишь иногда – по отношению к третьим сторонам, и практически никогда – по отношению к людям, которые никак не связаны с участниками дела. В-третьих, такие решения со стороны судей и юристов в очень редких случаях могут быть достигнуты без обращения к решениям других судей и юристов в похожих делах, в силу чего участники процесса находятся в состоянии косвенного сотрудничества со всеми заинтересованными сторонами, и в прошлом, и в настоящем.

Все это означает, что у авторов этих решений нет реальной власти над другими гражданами, за исключением той власти, которую сами эти граждане готовы предоставить им своим требованием вынести решение по конкретному делу. Это также означает, что их власть дополнительно ограничена необходимостью для каждого решения ссылаться на решения, принятые по похожим делам другими судьями1. Наконец, это означает, что весь процесс можно описать как непрерывное, широкое и в основном стихийное сотрудничество между судьями и судимыми, с целью в ходе судопроизводства обнаружить, в чем состоит воля народа в конкретном вопросе; сотрудничество, которое во многих аспектах можно сравнить с тем, которое существует между всеми участниками свободного рынка.

1 Особая позиция верховных судов в этом отношении – это только разновидность описанного выше общего принципа, и мы вернемся к этому позже.

Если мы сопоставим положение судей и юристов с положением законодателей в современном обществе, нам будет легко понять, насколько большей властью над гражданами обладают последние и насколько менее верными, непредвзятыми и надежными являются их попытки «истолковать» волю народа, если они вообще пытаются это сделать.

В этом отношении юридическая система, в центре которой находится законодательство, в свою очередь, напоминает, как мы уже отметили, централизованную экономику, в которой все существенные решения принимает кучка директоров, чьи знания об общей ситуации фатально ограничены и чье уважение к желаниям народа, если они вообще уважают его желания, страдает от последствий этой ограниченности.

Никакие торжественные титулы, пышные церемонии и энтузиазм аплодирующих масс не в состоянии скрыть того, что и законодатели, и директора в централизованной экономике такие же отдельные люди, как вы и я, не имеющие понятия о 99% того, что происходит вокруг них – о реальных сделках, договоренностях, установках, чувствах и убеждениях людей, которых все это затрагивает. Один из парадоксов нашей эпохи состоит в непрерывном отступлении традиционной религии перед наступлением науки и технологий, перед подразумевающейся требовательностью холодного и практического образа мыслей, которое сопровождается не менее непрерывным отступлением от этой установки и образа мыслей в правовых и политических вопросах. Мифология нашего времени – не религиозная, а политическая, и ее главные мифы – это «представительство» народа, с одной стороны, и харизматические претензии политических лидеров на обладание истиной и право действовать в соответствии с ней – с другой.

Парадокс также в том, что те самые экономисты, которые в настоящее время поддерживают свободный рынок, не включают в рассмотрение вопрос о том, может ли свободный рынок существовать на практике внутри правовой системы, центром которой является законодательство. Экономисты очень редко бывают юристами, и наоборот; вероятно, это объясняет, почему анализ экономических систем, с одной стороны, и анализ правовых систем – с другой, происходит отдельно друг от друга и почему в процессе редко учитываются взаимосвязи двух систем. Вероятно, в этом состоит причина, по которой жесткая взаимосвязь между рыночной экономикой и правовой системой, основанной на судьях и/или юристах, а не на законодательстве, осознается настолько хуже, чем следовало бы, хотя не менее жесткая связь централизованной экономики и законодательства является слишком очевидной, чтобы ее, в свою очередь, могли не замечать и специалисты, и публика.

Если я не заблуждаюсь, между рыночной экономикой и прецедентным правом, или правом юристов, существует нечто большее, чем аналогия, так же как нечто гораздо большее, чем аналогия, существует между плановой экономикой и законодательством. Если принять во внимание, что рыночная экономика была наиболее успешной в Риме и в англосаксонских странах в рамках, соответственно, права юристов и прецедентного права, представляется разумным вывод, что дело не в совпадении.

Все это, конечно, не означает, что законодательство не приносит пользы – за исключением тех случаев, когда оно сводится к определению того, чего «нельзя делать» в соответствии с общими чувствами и убеждениями людей, – в делах, по отношению к которым может иметься широкая заинтересованность в том, чтобы существовали какие-то определенные правила поведения, даже если те люди, которых они затрагивают, еще не пришли ни к каким выводам относительно того, каким должно быть содержание правил. Хорошо известно, что иногда люди предпочитают наличие хоть какого-нибудь правила его отсутствию. Это может происходить, например, в некоторых непредвиденных ситуациях. Именно потребность в каких-нибудь определенных правилах, возможно, является причиной, по которой, как говорил Карл Гильдебранд об архаических правовых установлениях древних римлян или как говорил Ойген Эрлих по поводу Свода гражданского права Юстиниана в Средние века, люди иногда склонны соглашаться терпеть негибкое, устаревшее или неудовлетворительное в других отношениях правило до тех пор, пока они не найдут более подходящего.

Проблема нашего времени, как представляется, является диаметрально противоположной; она заключается не в том, что приходится удовлетвориться неподходящими правилами из-за их фундаментальной нехватки и «нормативного голода», а в том, как избавиться от множества вредных или, как минимум, бесполезных правил из-за их гигантского перепроизводства и, так сказать, избытка правил, которые невозможно переварить.

В то же время невозможно отрицать, что право юристов или прецедентное право могут приобретать характеристики законодательства, в том числе нежелательные, во всех тех случаях, когда юристы или судьи правомочны принимать окончательное решение по делу. Что-то в этом роде, вероятно, произошло в постклассический период развития римского права, когда императоры даровали некоторым юрисконсультам полномочия принимать судебные решения (jus respondendi*), которые имели обязательную силу в данных обстоятельствах для всех судей. В наше время механизм судопроизводства в тех странах, где существуют «верховные суды», приводит к навязыванию личных мнений членов этих судов, или большинства членов такого суда, всем остальным людям, которых это касается, во всех тех случаях, когда имеются существенные разногласия между мнением первого и убеждениями последних. Однако, как я пытаюсь подчеркнуть в главе 8 этой книги, эта возможность не только не подразумевается с необходимостью природой права юристов или прецедентного права, но является скорее неким отклонением и несколько противоречивым случаем внедрения под невинной этикеткой законодательного процесса в право юристов или в прецедентную систему на их высшей ступени. Но этого отклонения можно избежать, и поэтому оно не представляет собой непреодолимого препятствия для удовлетворительного исполнения судебной функции, то есть установления воли народа. В конце концов, внутри сферы, предназначенной для исполнения судебной функции, а именно на высших ступенях правовой системы, вполне можно использовать сдержки и противовесы, точно так же, как они используются применительно к различным функциям и полномочиям нашей политической системы.

* Право давать заключения по судебным делам. – Прим. перев.

Необходимо сделать одно заключительное замечание. Здесь я имею дело в основном с общими принципами. Я не предлагаю конкретных решений для конкретных проблем. Однако я убежден, что найти такие решения гораздо проще, если пользоваться предложенными мной общими принципами, а не какими-нибудь другими.

Однако никакие абстрактные принципы не будут успешно работать сами по себе: чтобы они заработали, людям обязательно надо что-то сделать. Это относится к принципам, выдвинутым мной в этой книге, не меньше, чем к любым другим. Я не стремлюсь изменить мир, я хочу просто сформулировать несколько скромных идей, которые, если я не заблуждаюсь, следовало бы тщательно и без предвзятости рассмотреть перед тем, как сделать вывод, как делают сторонники раздутого законодательства, о том, что изменить ситуацию нельзя в принципе, и, хотя она не самая лучшая, но это неизбежная реакция на потребности современного общества.


Глава 1
О какой свободе идет речь

Выступая в Балтиморе в 1864 году, Авраам Линкольн признал и то, что понятие свободы трудно сформулировать, и то, что Гражданская война между Севером и Югом произошла, в каком-то смысле, из-за недоразумения, связанного с этим словом. «Мир, – сказал он, – никогда не имел хорошего определения слова “свобода”. ...Употребляя одно и то же слово, мы имеем в виду разные вещи»1.

1 Цит. по: Maurice Cranston, Freedom (London: Longmans, Green & Co., 1953), p. 13.

Действительно, дать определение «свободы» непросто; непросто и полностью осознать, что мы делаем, когда даем ей определение. Чтобы дать определение «свободы», нужно сначала решить, с какой целью мы это делаем. «Реалистический» подход снимает предварительные вопросы: «свобода» – это то, что просто «есть», и единственный вопрос состоит в том, чтобы найти правильные слова для ее описания.

Пример «реалистического» описания «свободы» можно найти у лорда Актона в начале его сочинения «История свободы»: «Под свободой я понимаю уверенность, что каждый человек, делающий то, что он считает своим долгом, должен быть защищен от влияния большинства, власти, мнения и обычая». Многие критики заметили бы, что нет оснований называть «свободой» только уверенность, что должен быть защищен каждый человек, делающий то, что он считает своим долгом (а не, например, своим правом или своим удовольствием); нет также оснований полагать, что ему должна быть гарантирована защита исключительно от большинства и власти, но не от меньшинства и не от отдельных граждан.

Собственно говоря, когда лорд Актон в 1877 году в Бриджнорте выступал со знаменитыми лекциями об истории свободы, уважение прав религиозных меньшинств большинством англичан и английскими властями продолжало оставаться одной из ключевых проблем политической жизни викторианской эпохи в Великобритании. Только что, с отменой таких дискриминационных законов, как Акт о корпорациях (Corporation Act) 1661 года и Акт о присяге (Test Act) 1673 года, а также с началом допуска с 1870 года протестантских диссентеров и католиков (папистов, как их называли) в Оксфорд и Кембридж, так называемые свободные церкви выиграли битву, которая длилась два столетия. До того эти университеты были открыты только для студентов, принадлежавших к англиканской церкви. Как известно, лорд Актон сам был католиком и по этой причине не смог, хотя и хотел, пройти курс в Кембридже. Та «свобода», которую он имел в виду, была свободой, которую Франклин Делано Рузвельт в самом знаменитом из своих лозунгов назвал «религиозной свободой». Лорд Актон, католик, принадлежал к религиозному меньшинству в то время, когда в Англии уважение к религиозным меньшинствам начинало побеждать враждебность англиканского большинства и законодательные акты властей, такие, как, например, «Акт о корпорациях». Таким образом, под «свободой» он имел в виду «религиозную свободу». Вполне возможно, что так понимали «свободу» и члены «свободных церквей» Великобритании и многие другие люди викторианской эпохи, когда этот термин был явным образом связан в том числе с такими нормативными документами, как «Акт о корпорациях» и «Акт о присяге». Однако в своих лекциях лорд Актон изложил свою идею «свободы» как идею свободы как таковой.

Такое случается довольно часто. История политических идей демонстрирует целую серию определений, подобных определению лорда Актона.

Более тщательный подход к проблеме определения «свободы» будет включать предварительное расследование. «Свобода» – это прежде всего слово. Я не рискнул бы утверждать, что это всего лишь слово, как могли бы заявить некоторые представители современной аналитической школы под флагом того, что им кажется философской революцией. Мыслители, которые начинают с утверждения, что нечто – просто слово, и заканчивают заключением, что нечто – ничего, кроме слова, приводят мне на ум поговорку о том, что не следует выплескивать ребенка вместе с водой.

Однако то, что «свобода» – это прежде всего слово, требует, я полагаю, предварительных замечаний лингвистического характера.

Лингвистический анализ вызывает возрастающее внимание в некоторых сферах, особенно после Второй мировой войны, но он пока не очень популярен. Многим людям он не нравится, или же они не обращают на него внимания. Ученые мужи, не посвятившие себя философии и филологии, смотрят на него в большей или в меньшей степени как на праздное времяпрепровождение. Пример современной аналитической школы в философии также не внушает воодушевления. После того как аналитические философы обратились к лингвистическим проблемам и поставили их в центр своих исследований, они стали в большей степени склонны не к анализу, а к абсолютному разрушению самого значения слов, принадлежащих к политическому лексикону. Кроме того, лингвистический анализ – это непросто, но я бы сказал, что в наше время с его терминологической путаницей он особенно необходим.

Когда мы пытаемся дать определение или просто имя тому, что обычно называется «материальным» предметом, мы обнаруживаем, что нам довольно просто найти понимание у наших слушателей. Если возникает неопределенность относительно значения наших слов, то во избежание недоразумения достаточно просто указать на тот предмет, которому мы даем имя или определение. Таким образом, можно доказать, что два разных слова, относящихся к одному предмету, одно из которых употребляем мы, а другое – наш слушатель, имеют одинаковое значение. Можно заменить одно слово другим и тогда, когда мы говорим на том же языке, что и наш слушатель (как в случае синонимии), и тогда, когда мы говорим на разных языках (как в случае перевода).

Этот простой метод указывания на материальные предметы является основой для разговора между людьми, говорящими на разных языках, или между теми, кто говорит на языке, и теми, кто еще не говорит на нем, например, детьми. Именно благодаря этому европейские путешественники и естествоиспытатели достигали понимания с жителями других частей света; сегодня этот метод позволяет тысячам американских туристов отдыхать, к примеру, в Италии, не зная ни слова по-итальянски. Несмотря на это, их прекрасно понимают итальянские официанты, таксисты и швейцары. Общий фактор в разговоре – это возможность указывать на материальные предметы, например, еду, багаж и т.п. Конечно, не всегда возможно указать на материальные предметы, к которым относятся наши слова. Но в каждом случае, когда два разных слова относятся к одному материальному предмету, они взаимозаменимы. Представители естественных наук без особых трудностей договариваются об употреблении слов для обозначения новооткрытых явлений. Обычно они выбирают греческие или латинские слова, и этот метод вполне успешен, потому что неопределенность можно устранить, указав на то, какие именно явления обозначаются этими словами.

На ум приходит мудрый ответ старого конфуцианского учителя своему небесному ученику, очень юному китайскому императору. Учитель попросил его сказать, как зовут животных, которые повстречались им во время прогулки. «Это овцы», – сказал крошка император.

«Сын неба совершенно прав, – вежливо сказал педагог. – Мне следует только добавить, что этих овец обычно называют “свиньи”».

К несчастью, возникает гораздо больше трудностей, когда мы пытаемся дать определение нематериальным предметам и если наш слушатель не знает значения слова, которое мы употребляем. В этом случае мы не можем указать ему на какой-либо материальный объект. Мы понимаем друг друга совершенно другим способом, и нужно прибегнуть к совершенно другим способам, чтобы обнаружить общий фактор (если он есть) между нашим и его языком. Это кажется настолько банальным и самоочевидным, что не замечается или по крайней мере недостаточно подчеркивается, когда мы рассматриваем использование языка. Мы настолько привыкли к словарям, что забываем, как важно для нас было указывать на предметы в начале процесса обучения. Мы склонны думать о наших лингвистических достижениях в основном в терминах определений, которые можно просто прочитать в книге. В то же время, поскольку многие из этих определений относятся к материальным предметам, мы часто ведем себя так, как если бы нематериальные предметы просто «имелись» и вопрос заключался бы исключительно в том, чтобы прикрепить к ним словесное определение.

Это объясняет метафизические склонности тех греческих философов, которые занимались нематериальными вещами – например, справедливостью – так, как если бы они были подобны видимым, материальным вещам. Это также объясняет более поздние попытки дать определение «закону» и «государству», как если бы они были вещами вроде солнца и луны. Как отмечает Гленвил Уильямс в своей недавно изданной (1945) статье о дискуссии вокруг слова «закон», английский юрист Джон Остин, прославленный отец юриспруденции, утверждал, что его определение «закона» соответствует «закону, определенному правильным образом», нимало не сомневаясь в существовании такого предмета, как «закон, определенный правильным образом». В наши дни очень близкий к взглядам Остина подход пропагандирует хорошо известный Ганс Кельзен, который хвалился в своей книге «Общая теория права и государства» (Hans Kelsen, General Theory of Law and the State; 1947) и продолжает хвалиться по сей день своим открытием: то, что «правильно» называть «государством», на самом деле представляет собой законный порядок.

Наивная вера в то, что можно легко дать определение нематериальным вещам, сразу кончается, как только мы пытаемся перевести, например, на итальянский или на французский, юридические термины, скажем, «траст» (trust), «право справедливости» (equity) или «обычное право» (common law). Во всех этих случаях мы не только не в состоянии указать ни на какой материальный предмет, который позволил бы итальянцу, французу или немцу понять, что мы имеем в виду; мы еще и не сможем найти такой итальянский, французский или немецкий словарь, в котором будут даны соответствующие слова этих языков. Таким образом, мы чувствуем, что при переходе от одного языка к другому что-то теряется. На самом деле, ничего не теряется. Проблема в том, что ни у французов, ни у итальянцев, ни у немцев нет таких понятий, которые обозначаются английскими словами trust, equity и common law. В каком-то смысле, trust, equity и common law – это вещи, но поскольку ни американцы, ни англичане не могут просто указать на них французам или итальянцам, им трудно достичь взаимопонимания.

Именно по этой причине до сих пор практически невозможно перевести английский или американский юридический текст на немецкий или итальянский языки. Многие слова невозможно перевести, потому что соответствующих им слов просто не существует. Вместо перевода следовало бы давать длинные, громоздкие и сложные объяснения исторического происхождения многочисленных институтов, их современного функционирования в англосаксонских странах и аналогичного функционирования похожих институтов (в случаях, когда они имеются) в странах континентальной Европы. В свою очередь, европейцы не могут указать американцам или англичанам на какой-нибудь материальный предмет, чтобы объяснить им, что такое conseil d’état (государственный совет), prefecture (префектура), cour de cassation (кассационный суд), corte constituzionale (конституционный суд) и т.п.

Эти слова настолько сильно укоренены в определенных исторических реалиях, что мы не можем найти им соответствия в языках с другими историческими реалиями.

Конечно, те, кто изучает сравнительное право, неоднократно пытались преодолеть пропасть между континентальной и англосаксонской правовыми традициями. Например, существует совсем недавно появившаяся статья в составе «Право Соединенного королевства: библиографический указатель» (Bibliographical Guide to the Law of the United Kingdom), который издается Лондонским институтом правовых исследований (London Institute of Advanced Legal Studies) и предназначен в основном для иностранных ученых, то есть для теоретиков «гражданского права». Но статья – это не словарь, что, собственно, я и хотел подчеркнуть.

Таким образом, взаимное незнание связано с тем, что в разных странах существуют разные институты, а незнание собственной истории – с изменением институтов внутри страны. Как напоминает нам в своей недавно изданной книге «Аспекты справедливости» (Carleton Kemp Allen, Aspects of Justice; 1958) Карлтон Кемп Аллен, большинство средневековых английских отчетов о судебных делах сейчас невозможно читать не только потому, что, как он выражается, они написаны на «собачьей латыни» и «сучьем французском», но еще и потому, что у англичан (и у всех остальных) сейчас нет таких институтов.

К сожалению, это не единственная трудность, вытекающая из невозможности объяснить юридические понятия, указав на материальные предметы. Слова, которые звучат одинаково, могут иметь совершенно разное значение в зависимости от места и времени.

Так часто происходит со словами, которые не являются терминами, или со словами, которые изначально употреблялись терминологически, но вошли в обычный язык и стали употребляться без учета их терминологического смысла или даже без учета того, что у них вообще есть такой смысл. Очень жаль, что термины в узком смысле слова, например, термины юридического языка, вообще нельзя перевести на другие языки, но еще больше жаль, что слова, которые не являются терминами или являются не только терминами, чересчур просто «перевести» на тот же самый язык, а также перевести их на другой язык родственными словами, имеющими схожее звучание. В первом случае начинают смешиваться слова, которые не являются синонимами, а во втором – люди, говорящие на другом языке, думают, что значение слова в их родном языке соответствует тому, на самом деле отличному, значению, которое имеет похожее слово в вашем языке.

С этой точки зрения, типичны многие термины, которые относятся и к языку экономики, и к языку политики. Немецкий философ Гегель однажды сказал, что каждый человек, не будучи юристом, может определить, является ли приемлемым институт права, так же как каждый человек может решить, подходит ему пара обуви или нет, и для этого не нужно быть сапожником. Этого нельзя сказать обо всех юридических институтах. Мало кого интересует подробное устройство таких юридических институтов, как контракты, доказательства в судебном процессе и т.п. Но многие люди считают, что политические и экономические институты – это как раз их дело. Например, они высказывают мнение, что правительства должны принять или не принимать такие-то и такие-то меры для того, чтобы улучшить, например, экономическую ситуацию в стране, или чтобы изменить условия международной торговли, или и то, и другое сразу.

Все эти люди используют то, что мы называем «обычным языком», в котором много слов, первоначально имевших терминологическое значение, скажем, в языке права или в языке экономической науки. В этих языках термины употребляются определенным и недвусмысленным образом. Но как только они начинают употребляться в обычном языке, они быстро становятся «не-терминами» или «недотерминами» (я употребляю приставку «недо» в том смысле, какой она имеет в слове «непропеченный»), потому что никому недосуг узнать, в чем состояло их терминологическое значение, или зафиксировать их новое значение в обычном языке.

Когда, например, люди говорят об «инфляции» в Америке, они обычно имеют в виду рост цен. Но до недавнего времени люди подразумевали под «инфляцией» (и в Италии это значение сохранилось) увеличение количества денег, находящихся в обращении в стране. Поэтому те экономисты, которые, как Людвиг фон Мизес, считают, что рост цен является следствием увеличения количества денег, находящихся в обращении, горько сожалеют об этой терминологической путанице. Эти экономисты рассматривают употребление одного и того же слова «инфляция» как стимул для того, чтобы путать причину со следствием и принимать неправильные меры.

Другим поразительным примером подобного рода путаницы является современное употребление слова «демократия» разными людьми в разных странах. Это слово относится к языку политики и к истории политических институтов. Сейчас оно вошло также и в обычный язык, что стало причиной множества недоразумений, возникающих от того, что люди – для примера, простой американец и политические руководители России – используют одно и то же слово в совершенно разных значениях.

Я бы предположил, что причина, по которой со словами-«недотерминами» часто возникает путаница, связана с тем, что в профессиональных языках (например, в языке политики) значение этих слов было изначально связано с другими терминами, которые не вошли в обычный язык по той простой причине, что их было трудно или невозможно «перевести». Таким образом, приложения, которые однозначно определяли слово в его исходном употреблении, были утрачены.

Например, «демократия» – термин, принадлежавший к политическому языку Греции времен Перикла. Мы не можем понять его значение, не обращаясь к таким терминам, как «полис», «демос», «экклезия», «изономия» и т.п., так же как мы не можем понять значение современного швейцарского «демократия», не обращаясь к таким терминам, как Landsgemeinde, референдум и т.д. Нужно заметить, что слова типа экклезия, полис, Landsgemeinde и референдум в других языках обычно цитируются, а не переводятся, потому что их нельзя перевести удовлетворительным образом.

Потеряв свою исходную связь с терминами, в обычном языке «недотермины» и «не-термины» приобретают чрезвычайно расплывчатое значение. Разные люди могут употреблять их в разном значении, хотя звучат они всегда одинаково. Что еще хуже разные значения одного и того же слова могут оказаться в определенных аспектах несовместимыми, и это постоянный источник не только недоразумений, но и ссор или даже более серьезных неприятностей.

Главные жертвы этой путаницы – политика и экономика, например, в случае, когда различные типы поведения, которые подразумеваются различными значениями одного и того же слова, оказываются несовместимыми друг с другом, и происходят попытки дать им всем место в одной и той же политико-правовой системе.

Я не утверждаю, что эта путаница, которая является одной из наиболее заметных особенностей современной истории стран Запада, относится исключительно к уровню языка, но она в том числе затрагивает и язык. Такие авторы, как Людвиг фон Мизес и Фридрих Хайек, неоднократно отмечали необходимость устранения терминологической путаницы не только в экономической науке, но и в политической. Специалисты должны сотрудничать в устранении терминологической путаницы в языке политики не в меньшей мере, чем в языке экономики; это очень важная задача. Конечно, эта путаница, как откровенно признает Мизес, не всегда случайна; иногда она связана со злонамеренными планами тех, кто стремится использовать знакомое звучание любимых людьми слов вроде «демократии», чтобы убедить других согласиться с новыми формами поведения1. Однако это, вероятно, не единственное объяснение сложного феномена, который проявляется повсюду в мире.

1 Доказательства запланированной терминологической путаницы такого рода можно найти в книге: R. N. Carew-Hunt Guide to Communist Jargon (London: Geoffrey Bles, 1957).

В связи с этим мне вспоминаются слова Лейбница об опасности, угрожающей нашей цивилизации в связи с тем, что после изобретения печатного станка слишком много книг можно будет написать и распространить и слишком мало книг действительно будут прочитаны, а в результате мир может погрузиться в пучину нового варварства.

Фактически, в дело терминологической путаницы большой вклад внесли многие авторы, в основном философы. Некоторые из них использовали слова обычного языка, придавая им произвольные значения. Во многих случаях, употребляя то или иное слово, они не удосужились сообщить, что они имеют в виду; кроме того, они давали словам совершенно произвольные определения, которые имели мало общего со словарными определениями, но были приняты их читателями и учениками.

По крайней мере в определенной степени, эта практика способствовала смешению значений в обычном языке.

Зачастую эти определения, якобы более верные и глубокие, чем обычные, были представлены как итог анализа свойств той таинственной «вещи», которой исследователи желали дать определение. Из-за взаимосвязи этической и политической сферы, с одной стороны, и сфер экономики и этики – с другой, некоторые философы способствовали, сознательно или бессознательно, возрастанию и так уже изрядной терминологической путаницы, а также возникновению внутренне противоречивых значений слов в обычном языке нашего времени.

Все, что я сказал по этому поводу, относится как к слову freedom (свобода), так и к его латинскому синониму liberty с производным последнего типа liberal (либерал, либеральный) и liberalism (либерализм).

Когда мы говорим о «свободе» на обычном языке или на профессиональных языках экономики и политики, к которым принадлежит этот термин, невозможно указать на материальный предмет. Более того, и в обычном языке, и в языках экономики и политики это слово имеет различные значения в соответствии с историческими обстоятельствами, в которых оно используется или использовалось. Например, мы не можем понять значения латинского термина libertas без обращения к таким терминам языка политики в Риме, как res publica и jus civitatis или к другим терминам, как то manus (которым обозначалась власть patres familias над их женами, детьми, рабами, землей, движимым имуществом и т.д.) и manumissio, которым обозначался правовой акт, или скорее правовая церемония, посредством которой раб менял свой статус и становился libertus. С другой стороны, мы не можем понять значения «свободы», freedom в языке политики современной Англии, не обращаясь к другим терминам, таким как habeas corpus и rule of law, которые, насколько мне известно, никогда не переводились на другие языки посредством точно соответствующих им слов.

Слово «свобода» (freedom) очень рано вошло в обычные языки западных стран, какой бы ни была его взаимосвязь с другими терминами. Раньше или позже, это привело к тому, что слово «свобода» оторвалось от связанных с ним терминов политического или экономического языка этих стран. Наконец, в течение последнего столетия слово «свобода» находилось в свободном плавании (как выразился бы современный автор). Множество разных людей в разных местах по своему желанию меняли его смысл. Много новых значений, отличающихся от значений, уже принятых в обычных языках Запада, предложили философы. Хитроумные люди пытались использовать благоприятные коннотации этого слова, чтобы убедить других изменить свои способы поведения на новые и даже противоположные. Возникла путаница, которая увеличивалась и становилась все более угрожающей по мере того, как умножались различные употребления слова «свобода» в философии, экономике, политике, этике и т.д.

Обратимся к банальному примеру. Само слово free (свободный), как оно употребляется в обычном английском языке, может и соответствовать, и не соответствовать французскому слову libre или итальянскому libero. Конечно, и итальянцы, и французы употребляют это слово в некоторых значениях, которые соответствуют английскому и американскому употреблению, например, когда говорится, что американские негры стали free (свободными), то есть больше не были рабами, после Гражданской войны. Однако ни итальянцы, ни французы никогда не употребляют libre и libero так, как англичане и американцы употребляют free в значении, например, «бесплатный».

Стало обычным, особенно в наше время, говорить о свободе как об одном из базовых принципов хороших политических систем. Значение слова «свобода», когда оно употребляется для определения или называния этого принципа, сильно различается в обычном языке разных стран. Когда, например, полковник Насер или алжирские феллахи* сегодня говорят о своих «свободах» или о «свободе» своих стран, они имеют в виду исключительно (или также) нечто очень отличающееся от того, что имели в виду отцы-основатели в Декларации независимости и в первых десяти поправках к американской Конституции. Не все американцы склонны признавать это. Я не могу согласиться с такими авторами, как Честер Боулз, который в своей последней книге «Новые измерения мира» (Chester Bowles, New Dimensions of Peace, London, 1956) утверждает, что в этом аспекте между политическими установками английских поселенцев в американских колониях британской короны и, например, африканцев, индийцев и китайцев, которые сейчас восхваляют «свободу» в своих странах, мало или вообще нет разницы.

* Крестьяне. – Прим. ред.

Все народы мира в определенной степени подражали и во многих отношениях продолжают подражать английской и американской политическим системам. Европейцы завели себе несколько очень хороших с виду имитаций этих систем, что, в частности, объясняется тем, что их история и их цивилизация были отчасти похожи на историю и цивилизацию англоговорящих народов. Многие европейские страны, которым, в свою очередь, подражают их бывшие колонии по всему миру, ввели в свои политические системы нечто похожее на английский парламент или на американскую конституцию и, таким образом, льстят себе, пребывая в убеждении, что у них есть политическая свобода того же типа, как та, которая есть или была в прошлом у англичан и американцев. К несчастью, даже в странах, которые, как Италия, относятся к древнейшей европейской цивилизации, «свобода» как политический принцип означает совсем не то, что означало бы это слово, если бы оно было действительно связано, как в Англии и США, с институтом habeas corpus или с первыми десятью поправками к американской Конституции. Правила могут показаться почти такими же, но работают они по-другому. Ни граждане, ни чиновники не интерпретируют их так, как англичане и американцы; соответственно, и практика во многих отношениях сильно отличается.

Чтобы проиллюстрировать свою мысль, я не могу найти лучшего примера, чем то, что в Англии и США решения по уголовным делам должны приниматься – и действительно принимаются – посредством «скорого и публичного суда» (как призывает шестая поправка к Конституции США). В других странах, в том числе в Италии, несмотря на существование таких законов, как специальные статьи (например ст. 272) итальянского уголовно-процессуального кодекса (Codice di Procedura Penale), которые содержат некоторые требования, относящиеся к лицам, подозреваемым в преступлении и ожидающим суда в тюрьме, человек, которого обвиняют в преступлении, может находиться в предварительном заключении целый год или даже два. И когда его наконец признают виновным и выносят приговор, то иногда сразу же освобождают, потому что он уже отсидел в тюрьме весь назначенный ему срок. Разумеется, если его оправдывают, никто не в состоянии возместить ему те годы, которые он потратил в тюрьме. Иногда объясняют, что в Италии мало судей и не слишком хорошо организовано судопроизводство, но очевидно, что общественное мнение недостаточно активно относится к этим недостаткам судебной системы, которые кажутся не настолько противоречащими принципу политической свободы, как это было бы для общественного мнения Англии или США.

Таким образом, «свобода», как термин, обозначающий общий политический принцип, может только на первый взгляд иметь одинаковое значение в разных политических системах. Следует также отметить, что это слово может иметь разные значения и разные подтексты в различные эпохи в истории одной и той же правовой системы, и, что еще более поразительно, оно может иметь разные значения в одно и то же время, в одной и той же системе в разных обстоятельствах и для разных людей. Пример первой ситуации – это история призывной системы в англосаксонских странах. Вплоть до относительно недавних времен система военного призыва, по крайней мере в мирное время, и английским, и американским народами рассматривалась как нечто несовместимое с политической свободой. В то же время народы континентальной Европы, например, французы и немцы (или итальянцы, со второй половины XIX века), считали почти само собой разумеющимся, что они должны согласиться с тем, что воинская повинность – это необходимая черта их политических режимов, даже не задумываясь, могут ли такие политические системы называться «свободными». Мой отец, итальянец, рассказывал мне, что когда он первый раз поехал в Англию в 1912 году, он спрашивал у своих английских друзей, почему у них нет воинской повинности, несмотря на военную угрозу со стороны Германии. Он всегда получал один и тот же гордый ответ: «Потому что мы – свободный народ». Если бы мой покойный отец мог бы снова поехать в Англию или в Америку, он бы не услышал от простых американцев и англичан, что их страны перестали быть «свободными» из-за введения призыва. Просто за это время содержание понятия «политическая свобода» в этих странах поменялось. Из-за этих изменений произошла утрата взаимосвязей, которые ранее существовали по умолчанию; в результате появились противоречия, довольно странные на взгляд специалиста, но приемлемые для других людей, которые бессознательно или, наоборот, с готовностью воспринимают их в качестве естественных ингредиентов своей политической или экономической системы.

В качестве хорошего примера того, что я имею в виду под «противоречиями», можно привести беспрецедентные законные полномочия, предоставленные в наше время профсоюзам в США и Великобритании. По выражению Главного судьи Северной Ирландии, лорда Макдермота, которое он употребил в недавних «Хамлиновских лекциях» (Lord MacDermott, Hamlyn Lectures, 1957)*, Акт о профессиональных спорах (Trade Disputes Act) 1906 года «поставил профсоюзы в такое же привилегированное положение, в котором до 1947 года находилась британская корона в отношении правонарушений, совершенных в ее интересах». Этот закон предоставил иммунитет от судебного преследования таким действиям, совершенным вследствие договоренности двух или большего числа людей в ходе или в начале трудового конфликта, которые до этого всегда были основанием для судебного преследования; это относилось, например, к действиям, побуждающим к разрыву трудового соглашения, препятствующим другим людям в их профессиональной или предпринимательской деятельности или нарушающим права какого-либо индивида распорядиться по своему желанию собственным трудом или капиталом. Как подчеркивает лорд Макдермот, это очень широкая норма, которая может распространяться на действия, совершенные за пределами профессиональной деятельности и службы, и которая неизбежно должна приводить к ущербу или вреду для сторон, не являющихся участниками спора. Другой закон, Акт о профессиональных союзах (Trade Union Act) 1913 года, отмененный Актом о профессиональных спорах и профессиональных союзах (Trade Disputes and Trade Union Act) в 1927 году и полностью восстановленный Актом о профессиональных спорах и профессиональных союзах (the Trade Disputes and Trade Union Act) в 1946 году после возвращения лейбористов к власти, дал британским профсоюзам огромную политическую власть по отношению к их членам, а также власть над всей политической жизнью страны, разрешив им тратить деньги своих членов на цели, не относящиеся прямо к их уставной деятельности, и без консультаций с членами по поводу того, на что они хотели бы потратить свои деньги.

* Ежегодный цикл публичных лекций, с которыми выступают выдающиеся юристы, адвокаты судьи, и др.; тексты лекций выходят в издательстве Sweet & Maxwell. – Прим. перев.

До принятия этих законов о профсоюзах не было никаких сомнений, что значение политической «свободы» в Англии было связано с равными правовыми гарантиями для всех на беспрепятственное распоряжение собственным капиталом или трудом. После принятия этих законов в Великобритании больше нет защиты от всех, кто покушается на это право, и нет никаких сомнений, что это привело к поразительному системному противоречию, которое касается свободы и значения слова «свобода». Если вы – гражданин Великобритании, вы можете «свободно» распоряжаться принадлежащими вам трудом и капиталом в сделках с индивидами, но вы больше не можете свободно распоряжаться ими в сделках с людьми, принадлежащими к профсоюзам, или с людьми, действующими в интересах профсоюзов.

В США в законе Адамсона 1916 года, как пишет Вернон Орвэл Уоттс в своей блестящей монографии «Монополия профсоюзов» (Orval Watts, Union Monopoly, 1954), федеральное правительство впервые использовало свои силовые полномочия, чтобы осуществить то, чего профсоюзы, вероятно, «могли бы добиться лишь в результате долгой и изнурительной борьбы». Последовавший за ним закон Норриса—Ла Гардиа (Norris—La Guardia Act) 1932 года, который в известном смысле был американским близнецом английского Акта о профессиональных союзах 1906 года, ограничил право федеральных судей выносить судебные запреты в трудовых спорах. В американском и английском праве судебные запреты – это судебные постановления о том, что определенные люди не должны делать каких-либо вещей, способных причинить убытки такого рода, которые невозможно возместить посредством иска о компенсации вреда. Как отметил Уоттс: «...судебные запреты не создают законов. Они лишь используют на практике принципы уже существующих законов, и профсоюзы часто используют их с этой целью против работодателей и против конкурирующих профсоюзов». Изначально федеральные судьи обычно выносили судебные запреты в пользу работодателей во всех тех случаях, когда большое количество неплатежеспособных людей могло причинить убытки, действуя незаконным образом с незаконными целями, например, уничтожая чужую собственность. Американские суды обычно поступали так же, как поступали английские суды до 1906 года. Английский закон 1906 года был задуман как «лекарство» для профсоюзов от решений английских судов, точно так же, как закон Норриса—Ла Гардиа 1932 года должен был защитить профсоюзы от постановлений американских судов. На первый взгляд может показаться, что американские и английские суды предвзято относились к профсоюзам. Об этом говорили многие и в США, и в Англии. На самом деле, суды применяли к профсоюзам исключительно те принципы, которые они всё еще применяют ко всем прочим людям, если они, скажем, вступают в заговор с целью повредить чужую собственность. Судьи не могли допустить, чтобы те самые принципы, которые охраняют людей от принуждения со стороны других, можно было не соблюдать, если на людей посягают члены или чиновники профсоюза. Выражение «свобода от принуждения» имело для судей четкое терминологическое значение, которым объяснялись судебные запреты, направленные на то, чтобы защитить работодателей, так же как и всех остальных, от принуждения со стороны других людей.

Несмотря на это, после принятия закона Норриса—Ла Гардиа каждый человек в стране стал «свободен» от принуждения со стороны всех остальных, кроме тех случаев, когда профсоюзные функционеры или члены профсоюза хотели принудить работодателей согласиться на их требования, угрожая причинить им вред или причиняя его на самом деле. Таким образом, с момента принятия американского закона Норриса—Ла Гардиа 1932 года выражение «свобода от принуждения» в конкретном случае судебных запретов изменило свое значение в Америке не в меньшей степени, чем в Англии после принятия Акта о профессиональных спорах 1906 года. В 1935 году американский закон Вагнера о трудовых отношениях (Wagner Labor Relations Act) дополнительно ухудшил положение, не только ограничив значение «свободы» для тех граждан, которые были еще и работодателями, но и явным образом изменив значение слова «вмешательство» и создав, таким образом, терминологическую путаницу, которая заслуживает упоминания в лингвистическом обзоре понятия «свобода». Как отметил Уоттс: «Никто не должен “вмешиваться” в легитимную деятельность любых других людей, если “вмешиваться” означает использовать силу, обман, угрозы, принуждение или оскорбления». Поэтому наемный работник не вмешивается в дела собственников «Дженерал Моторс», если он уходит работать в «Крайслер». Однако, как отмечает в своей книге Уоттс, нельзя сказать, что он не вмешивается, если применять к его поведению критерии, использованные в законе Вагнера, чтобы установить, когда работодатель «вмешивается» в профсоюзную деятельность своих сотрудников – например, во всех тех случаях, когда при найме он отдает предпочтение людям, не состоящим в профсоюзе. Таким образом, совершенно потрясающий результат такого использования слова «вмешательство» состоит в том, что, в то время как люди из профсоюза не вмешиваются, когда они посредством незаконных действий принуждают работодателей согласиться на их условия, работодатели вмешиваются, когда они никого ни к чему не принуждают1.

1 В недавно опубликованной статье «Правовые привилегии профсоюзов» (“Legal Immunities of Labor Unions”) Роско Паунд, декан Гарвардской школы права, предлагает подробное описание привилегий, которые предоставляют этим организациям закон США. Статья опубликована в сборнике статей: Labor Unions and Public Policy (Washington, D. C.: American Enterprise Association, 1958).

Тут вспоминаются некоторые другие удивительные определения, например, известный афоризм Прудона («Собственность – это кража») или история гоголевского Акакия Акакиевича, у которого разбойник отнимает шинель со словами: «А ведь шинель-то моя!» Если рассмотреть взаимосвязь в обычном языке слова «свобода» со словом «вмешательство», можно ясно представить себе, в какой степени изменения, подобные тем, которые мы только что описали, могут повлиять на значение слова «свобода».

Если мы зададимся вопросом, что на самом деле сегодня означает «свобода от принуждения» в политической и правовой системах Великобритании и США, то столкнемся с грандиозными трудностями. Если быть честными, то следует признать, что в зависимости от того, кого принуждают, существует более одного юридического значения термина «свобода от принуждения».

Вероятнее всего, эта ситуация связана с тем изменением смысла слова «свобода» в обычном языке, которое продвигают в настоящее время во всем мире чрезвычайно влиятельные лоббистские и пропагандистские группы. Мизес прав, когда говорит, что сторонники современного тоталитаризма попытались извратить слово «свобода», описывая с его помощью положение индивидов в такой системе, в которой они не имеют никаких прав, кроме права подчиняться другим.

Эта революция смысла, вероятно, в свою очередь, связана с рассуждениями некоторых философов, которые обожают определять свободу, в противовес всем традиционным значениям этого слова в обычном языке, как нечто подразумевающее принуждение. Так, Босанкет, английский последователь Гегеля, утверждал в «Философская теория государства» (Bosanquet, Philosophical Theory of the State, 1899): «...можно непротиворечиво утверждать, что нас принуждают к свободе». Я согласен с Морисом Крэнстоном, когда в своей недавно опубликованной статье он пишет, что такие определения свободы основаны по преимуществу на теории «раздвоенного человека», то есть человека как «психофизической единицы», которая одновременно является рациональной и «иррациональной». Таким образом, свобода будет подразумевать принуждение, которое рациональная часть человека осуществляет по отношению к иррациональной. Однако часто эти теории жестко связаны с понятием принуждения, которое самозванные «рациональные» люди могут применять от имени, но также иногда и против воли, якобы «иррациональных» людей. Наиболее известным из таких примеров мне представляется теория Платона. Его философская идея раздвоенности человека жестко связана с его политической идеей общества, в котором разумные люди должны править остальными, если это необходимо, то и без их согласия, – как хирурги, говорит он, которые режут и прижигают, не обращая внимания на крики пациентов.

Все трудности, на которые я указал, предупреждают нас, что нельзя использовать слово «свобода» и надеяться на понимание, если сначала не определить ясно то значение, которое мы в него вкладываем. Реалистический подход к определению «свободы» не принесет успеха. Вне зависимости от людей, которые о ней говорят, никакой «свободы» не существует; невозможно дать определение «свободы» тем же способом, каким мы даем определение материального объекта, на который каждый может указать.


Глава 2
«Свобода» и «принуждение»

Более тщательный подход к определению «свободы», чем отвергнутый нами реалистический, будет связан с предварительным анализом природы и цели такого определения. Обычно различают «условные» и «лексикографические» определения. Оба типа определений описывают значение слова, но первый относится к значению, которое использует для данного слова автор определения, а второй относится к тому значению, в котором это слово употребляют обычные люди.

После Второй мировой войны появилась новая школа философии языка. Она признает существование языков, чья цель является не только дескриптивной или даже не является дескриптивной, языков, которые так называемый Венский кружок осудил за неправильность и бесполезность. Сторонники нового движения признают также недескриптивные (иногда их называют «персуазивные» или «аргументативные») языки. Цель персуазивных определений – не в том, чтобы описать вещи, а в том, чтобы придать обычным значениям слов позитивные коннотации и побудить людей усвоить определенные мнения или определенные формы поведения. Очевидно, что некоторые определения «свободы» могли быть изобретены – и так часто происходило в реальности – с целью побудить людей, например, выполнять приказы некоего вождя. Ученый не должен заниматься формулировкой персуазивных определений. В то же время он имеет право давать условные определения «свободы». Поступая так, исследователь может одновременно избежать упрека в использовании нечетких определений с целью ввести кого-либо в заблуждение и избавить себя от необходимости разрабатывать лексикографическое определение; трудности последней задачи очевидны, если вспомнить о множестве уже упоминавшихся значений слова «свобода».

На первый взгляд, решением проблемы могут быть условные определения. То, что мы оговариваем, зависит только от нас или, в крайнем случае, от партнера, с которым мы договариваемся о том, что мы хотим определить. Когда лингвисты говорят об условных определениях, они подчеркивают их произвольный характер. Одним из доказательств этого служит энтузиазм, с которым сторонники условных определений ссылаются на авторитет человека, который не является или по крайней мере не считается философом. Этот авторитетный джентльмен – Льюис Кэрролл, великолепный автор «Алисы в Стране Чудес» и «Алисы в Зазеркалье», описывающий невозможных и безумно изощренных персонажей, с которыми Алиса встречается во время своих странствий. У одного из них, Шалтая-Болтая, слова означали то, что ему хотелось, и за это он даже выплачивал им жалованье.

– Когда я беру слово, оно означает то, что я хочу, не больше и не меньше, – сказал Шалтай презрительно.
– Вопрос в том, подчинится ли оно вам, – сказала Алиса.
– Вопрос в том, кто из нас здесь хозяин, – сказал ШалтайБолтай. – Вот в чем вопрос!1
1 Lewis Carroll (Charles Lutwidge Dodgson), “Through the Looking Glass,” in The Lewis Carroll Book, ed. Richard Herrick (New York: Tudor Publishing Co., 1944), p. 238. [Кэрролл Л. Приключения Алисы в Стране Чудес. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса, или Алиса в Зазеркалье.]

Когда аналитические философы говорят об условных определениях, они имеют в виду в основном логические и математические определения, то есть области, где каждый может начать с того места, где ему угодно, при условии, что он точно определяет термины, которые использует в своих рассуждениях. Не останавливаясь на сложных вопросах, связанных с содержанием логических и математических процедур, мы считаем себя обязанными предостеречь читателя от опасности, которая возникает, если не различать математические доказательства и рассуждения людей о «свободе» и подобных ей предметах. Разумеется, треугольник – это понятие, вне зависимости от того, является ли это понятие чем-нибудь еще, например, объектом опыта, интуитивным представлением и т.п. «Свобода» – это тоже понятие, но для многих людей это еще и смысл их жизни, то, за что, как они говорят, они готовы сражаться, то, без чего, как они говорят, они не могут жить. Я не думаю, что люди готовы сражаться за треугольники. Может, какие-нибудь математики. Но многие люди говорят, что они готовы сражаться за свободу – так же, как они готовы сражаться за свою землю и за жизнь своих близких.

Это не панегирик в честь свободы. То, о чем я упомянул, легко проверить; это подтверждает история многих стран; это легко наблюдать в обыденной жизни. То, что люди готовы сражаться за то, что они называют своей «свободой», связано с тем, что они говорят, что они «сохранили», «потеряли» или «обрели вновь» свою «свободу», хотя они никогда не говорят, что они «сохранили», «потеряли» или «обрели вновь» треугольники или какие-нибудь другие геометрические понятия. С другой стороны, на свободу нельзя просто указать; она не является материальным предметом. Даже если рассматривать «свободу» как материальный предмет, она не может быть одной для всех, потому что существуют разные значения «свободы». Несмотря на это, мы, вероятно, можем сказать, что, по крайней мере, для каждого человека, который о ней говорит, «свобода» – это реальность, это определенная вещь. «Свобода» может быть ситуацией, которая отвечает требованиям тех, кто ее превозносит; она может быть объектом нечувственного опыта, связанного с осознанием нематериальных вещей, ценностей, веры и т.д. Вероятно, «свобода» – объект психологического опыта. Это означает, что обычные люди не считают ее просто словом, номинальной единицей, о значении которой достаточно договориться посредством условного определения, как в математике и логике.

В таких обстоятельствах я не уверен, можно ли дать условное определение свободы. Конечно, любое определение в какой-то степени является условным, поскольку оно подразумевает некоторого рода соглашение о том, как должно использоваться данное слово. Даже лексикографические определения не исключают условных элементов; например, когда описывается, что люди обозначают каким-то словом из нейтральной лексики во Франции или в Англии, или в обеих странах, или во всем мире. Например, можно оговорить в условиях то, какие языки будут учитываться при формулировке лексикографического определения, или то, как будет делаться выбор из разных значений одного и того же слова, которые даются в словарях. Однако во всех этих случаях мы всегда помним, что существует зафиксированное в общих словарях словоупотребление, которое мы не можем изменить посредством специально оговариваемых условий, не проигнорировав те значения слов, в которых их действительно употребляют другие люди.

Специально оговариваемые условия – это просто инструменты, которые мы используем, чтобы передать другим нечто, что мы хотим им сообщить. Иными словами, это средство коммуникации и передачи информации; но саму информацию нельзя оговорить. Можно оговорить, что мы будем называть черное «белым», а белое «черным», но мы не можем оговорить конкретный сенсорный опыт, который мы передаем и которому мы произвольно даем имя «белого» или «черного». Оговорить условие возможно и даже полезно тогда, когда существует какой-то общий фактор, который и обеспечивает успешную коммуникацию. Таким общим фактором может быть непосредственное познание в математике или сенсорный опыт в физике, но сам этот фактор никогда не оговаривается. Во всех случаях, когда кажется, что оговоренное условие основано на другом оговоренном условии, это просто означает, что задача выявления общего фактора, который обеспечивает функционирование коммуникации, отложена; ее нельзя игнорировать. Будь Шалтай-Болтай не персонажем детской сказки, а реальным человеком, оговаривающим с другими людьми условия использования конкретного слова, здесь находился бы предел его власти.

Таким образом, давать условное определение «свободы», которое не передавало бы другим людям некую информацию, уже содержащуюся в значении этого слова, как его понимают люди, было бы практически бесполезно; и если бы, рассуждая об условных определениях, теоретики принимали бы во внимание такие вещи, как «свобода», то такое определение можно было бы подвергнуть сомнению.

Значит, чтобы условное определение «свободы» имело смысл, оно должно передавать какую-то информацию. Сомнительно, чтобы какая-либо информация, известная только автору определения, представляла интерес для людей, которые не имеют отношения к содержанию этой информации. Информация совершенно личного характера вряд ли заинтересовала бы других. Действительно, ведь было бы невозможно сообщить ее другим людям. Исключительно условное определение «свободы» не смогло бы избежать этого недостатка. Во всех тех случаях, когда политические философы предлагали условные определения «свободы», они хотели не только передать информацию о своих личных чувствах и убеждениях, но и напомнить другим людям о тех чувствах и убеждениях, которые, по их мнению, были общими для их аудитории. В этом смысле условные определения «свободы», которые время от времени предлагаются политическими философами, тоже в той или иной степени имеют отношение к обычному употреблению слова «свобода» и, следовательно, к его лексикографическому анализу.

Таким образом, в конечном счете действительно полезным определением свободы должно быть лексикографическое определение – вне зависимости от того, что с этим будут связаны трудности лексикографического анализа.

Итак, «свобода» – это слово, которое люди используют в обычном языке для обозначения психологического опыта особого типа. Этот опыт бывает разным в разное время и в разных местах; он связан с абстрактными понятиями и терминами, но его нельзя приравнять к абстрактному понятию или редуцировать до обычного слова. Наконец, вполне возможно и, вероятно, полезно или даже необходимо сформулировать условное определение «свободы»; но им нельзя ограничиться, потому что только лексикографические разыскания могут выявить те значения, которые люди действительно приписывают этому слову в обиходе.

«Свобода», между прочим, это слово с положительными коннотациями. Может быть, полезно добавить, что «свобода» стала «сладким словом» потому, что люди используют его для указания на свою позитивную установку по отношению к тому, что они называют «быть свободными». Как заметил Морис Крэнстон в своей процитированной выше книге «Свобода» (Freedom; London, 1953), люди никогда не говорят «я свободен», имея в виду, что у них нет чего-то, что они считают хорошим для себя. Никто, во всяком случае в повседневной жизни, не говорит «я свободен от денег» или «я свободен от здоровья». Чтобы выразить свое отношение к отсутствию чего-то хорошего, люди используют другие слова: они говорят, что испытывают нужду в чем-то, и, насколько я знаю, так обстоит дело во всех живых и мертвых европейских языках. Иными словами, быть «свободным» от чего-то означает «быть без чего-то, что не является хорошим для нас», тогда как, с другой стороны, нуждаться в чем-то означает «быть без чего-то хорошего».

Конечно, свобода означает не очень много, когда к ней добавлено только «от чего-то», и мы также ожидаем от людей, чтобы они сказали нам, чтó они могут делать свободно. Однако кажется несомненным присутствие негативной импликации в слове «свобода» и некоторых родственных словах, например, «свободный». Эта негативная импликация также присутствует в словах, родственных термину liberty, который представляет собой латинское соответствие «свободы-freedom» и не является словом с другим значением1. Например, «либерал» – это слово, с которым и в Европе, и в Америке связано негативное отношение к «принуждению», вне зависимости от свойств «принуждения», которое, в свою очередь, совершенно по-разному воспринимается американскими и европейскими «либералами».

1 Несмотря на противоположное мнение Герберта Рида (его приводит Морис Крэнстон: Maurice Cranston, op. cit., p. 44).

Таким образом, в обычном языке «свобода» и «принуждение» выступают как противоположные термины. Конечно, людям может нравиться «принуждение» или некоторые его виды, как нравилось оно офицерам русской армии, про которых Толстой сказал, что они ценили в военной жизни ее «обязательную и безупречную праздность»*. Гораздо больше людей в мире любят «принуждение», чем мы это себе представляем. Аристотель сделал глубокое замечание, когда он сказал в начале своего трактата о политике, что люди делятся на две категории: на тех, кто рожден для власти, и на тех, кто рожден, чтобы повиноваться властителям. Но даже если людям нравится принуждение, с точки зрения словоупотребления, было бы неправильно сказать, что «принуждение» – это свобода. Несмотря на это, мысль о том, что «принуждение» иногда очень тесно связано со свободой, как минимум, столь же стара, как история западных политических теорий.

* Толстой Л. Н. Война и мир. Т. 2. Часть 4 (I). – Прим. ред.

Я полагаю, что главная причина этого в том, что ни о ком нельзя сказать, что он «свободен от» других людей, если другие люди «свободны» каким-либо образом принудить его. Иными словами, каждый человек «свободен», если он может каким-либо способом принудить других людей не принуждать его к чему-либо. В этом смысле «свобода» и «принуждение» неизбежно связаны друг с другом, и, когда люди говорят о свободе, об этом, возможно, слишком часто забывают. Однако сама по себе «свобода» в обычном языке никогда не бывает принуждением, и то принуждение, которое неразрывно связано со свободой, это исключительно негативное принуждение, то есть принуждение, единственная цель которого состоит в том, чтобы другие люди, в свою очередь, отказались от принуждения. Все это не просто игра слов. Это очень краткое описание значения слов в обычном языке политических обществ во всех тех случаях, когда у индивидов есть какая-либо внушающая уважение власть, или, как можно было бы сказать, во всех тех случаях, когда у них есть власть негативного порядка, дающая им право называться «свободными».

В этом смысле можно сказать, что «свободный рынок» также неизбежно подразумевает идею «принуждения» в том смысле, что все участники рынка обладают властью применять ограничения против других людей, например, против грабителей и воров. И это не комбинация «свободного рынка» и какой-то дополнительной власти, осуществляющей принуждение. Основой свободного рынка является положение, при котором те, кто участвует в рыночных сделках, обладают властью осуществлять принуждение по отношению к врагам свободного рынка. Эту особенность в недостаточной степени подчеркивают те авторы, которые, сосредоточив свое внимание на «свободном рынке», в конце концов начинают трактовать его как чистую противоположность государственного принуждения.

Так, например, профессор Мизес, чья непреклонная защита «свободного рынка», основанная на ясной и убедительной аргументации в сочетании с великолепным владением проблематикой, вызывает мое глубокое восхищение, утверждает, что «политическая и личная свобода – это термины, употребляемые для описания социальных условий индивидов в рыночном обществе, в котором власть необходимой гегемонической связи, государства, ограничена, чтобы она не ставила под угрозу функционирование рынка»1. Отметим здесь, что Мизес характеризует гегемонические связи государства как «необходимые», но под свободой имеет в виду «ограничения, налагаемые на применение полицейской власти»2, при этом не оговаривая (что я считал бы разумным с точки зрения сторонника свободы торговли), что свобода означает также ограничения, наложенные на любого другого, кто вмешивается в функционирование свободного рынка. Как только мы признаем такое значение свободы, характеризующие государство гегемонические связи становятся не только тем, что следует ограничить, но также, и я бы сказал, прежде всего тем, что мы используем для того, чтобы ограничить действия других людей.

1 Ludwig von Mises, Human Action: A Treatise on Economics (New Haven: Yale University Press, 1949), p. 281.
2 Ibid.

Экономисты не отрицают, но и не учитывают непосредственным образом того, что каждый экономический акт, как правило, является также и юридическим актом, последствия которого могут быть принудительно обеспечены правительством в случае, если стороны сделки не будут вести себя так, как это ожидалось бы в соответствии с их соглашением. Лайонел Роббинс отметил в своей книге «Природа и значение экономической теории» (Lionel Robbins, The Nature and Significance of Economics, 1932), что и в наши дни экономисты редко исследуют взаимосвязи экономики и права, и хотя эту взаимосвязь никто не оспаривает, на нее обычно не обращают внимания. Многие экономисты спорили о различиях между производительным и непроизводительным трудом, но немногие исследовали то, что Линдли Фрезер в монографии «Экономическая мысль и язык» (Lindley Frazer, Economic Thought and Language, 1947) называет «контрпроизводительным» трудом, то есть трудом, который приносит пользу работнику, но не тем, на кого – или против кого – он работает. «Контрпроизводительный» труд, например, труд нищих, шантажистов, грабителей и воров, остается за пределами экономической теории; вероятно, потому что экономисты уверены в том, что «контрпроизводительный» труд обычно нарушает закон. Таким образом, экономисты признают, что обычно они учитывают только те полезности, которые совместимы с законом большинства стран. Итак, взаимосвязь экономики и права подразумевается, но экономисты редко рассматривают ее в качестве объекта, достойного их изысканий. Например, они изучают обмен благами, но не поведение в процессе обмена, которое делает обмен благами возможным и регулируется, а иногда – принудительно обеспечивается законом во всех странах. Поэтому свободный рынок иногда кажется чем-то более «естественным», чем государство, или, как минимум, чем-то независимым от государства, если не чем-то, что нужно поддерживать «вопреки» государству. На самом деле, рынок не более «естественен», чем государство, и оба этих института не более естественны, чем, к примеру, мосты. Люди, которые этого не знают, должны серьезно относиться к песенке, которую когда-то распевали на Монмартре:

Voyez comme la nature a en un bon sens bien profond
А faire passer les fleuves justement sous les ponts.

(Глянь, смысла здравого хватает у Природы
Недаром под мостом прокладывает воды.)

Конечно, экономическая теория не оставляет без внимания то, что именно государство обеспечивает людям практические полномочия, позволяющие им избежать на рынке принуждения со стороны других людей. Роббинс удачно подчеркнул это в книге «Теория экономической политики в английской политической экономии» (Lionel Robbins, The Theory of Economic Policy in English Political Economy, London, 1952), отметив, что «мы получим совершенно искаженный образ» значения той доктрины, которую Маршалл назвал системой экономической свободы, «пока мы не увидим ее в сочетании с теорией права и функций правительства, которую ее авторы, начиная с Адама Смита, также поставили на обсуждение». Как говорит Роббинс, «идея свободы в вакууме была им совершенно чужда». Однако Роббинс также отметил, в книге «Экономическое планирование и мировой порядок» (Economic Planning and International Order, London, 1937), что классики экономической теории уделили слишком мало внимания тому, что международная торговля не могла возникнуть просто как следствие теоремы сравнительных издержек, но потребовала определенной международной юридической организации, чтобы противостоять врагам мировой свободной торговли, которых, в определенной степени, можно сравнить с врагами свободной торговли в отдельно взятой стране, например, с грабителями и ворами.

С другой стороны, то, что во всех политических обществах принуждение неизбежно связано со «свободой», привело к появлению идеи о том, что в этих обществах «увеличение свободы» может быть каким-то образом совместимо с «увеличением принуждения», или, как минимум, создало для этой идеи благоприятные условия. В свою очередь, эта идея была связана с путаницей в значениях терминов «принуждение» и «свобода», которая возникла главным образом не в результате пропаганды, а из-за неопределенного значения этих слов в обычном употреблении.

Мизес говорит, что «свобода» – это человеческое понятие. Следует добавить, что характеристика «человеческий» верна в том смысле, что, когда мы употребляем этот термин в обычном языке, мы всегда подразумеваем некое предпочтение со стороны людей. Однако это не означает, что о человеке можно сказать, что он «свободен» только от власти над ним других людей. Можно также сказать, что человек «свободен» от болезни, от страха, от нужды, так как все эти выражения используются в обычном языке. Это поощрило некоторых людей рассматривать «свободу от принуждения со стороны других людей» и, например, «свободу от нужды», как аналогичные примеры, не замечая, что речь идет о совершенно разной «свободе». Путешественник может умирать от голода в пустыне, куда он пожелал отправиться в одиночку, без всякого принуждения со стороны других. О нем нельзя сказать, что он «свободен от голода», но он есть и был совершенно «свободен от принуждения и давления» других людей.

Некоторые мыслители, и в древности, и в наше время, пытались связать то, что некоторые люди не свободны от голода и болезней, с тем, что другие люди в том же обществе не свободны от принуждения со стороны своих собратьев. Конечно, взаимосвязь очевидна, когда кто-то находится в рабстве у тех, кто с ним плохо обращается и, скажем, доводит до голодной смерти. Но эта связь совсем неочевидна, когда люди не являются рабами других людей. Тем не менее некоторые мыслители ошибочно считали, что во всех случаях, когда кто-то нуждается в чем-то, что ему необходимо, или просто в чем-то, чего ему хочется, он был несправедливо «лишен» этой вещи теми людьми, у которых она есть.

История до такой степени полна примерами насилия, грабежа, вторжений и т.д., что это заставило многих мыслителей утверждать, что в основе частной собственности лежит просто насилие и в силу этого ее следует рассматривать как нечто неисправимо противозаконное – и в наше время, и в древние эпохи. Например, стоики считали, что первоначально вся земля была общей собственностью всех людей. Они называли эту мифическую ситуацию communis possessio originaria (исходным общим владением). Некоторые отцы Церкви, особенно в романских странах, разделяли такие взгляды. Так, св. Амвросий, знаменитый архиепископ Милана, в V веке н.э. писал, что Природа позаботилась о том, чтобы земля со всеми ее дарами и богатствами находилась в общем достоянии людей, а право частной собственности порождено человеческим насилием. Он цитирует стоиков, которые утверждали, что все на земле и на море было сотворено для общего пользования всех людей. Амвросиаст, ученик св. Амвросия, говорит, что Господь дал людям все в общее достояние, и это относится к солнцу и к дождю так же, как и к земле. То же самое говорит св. Зенон Веронский (в его честь названа одна из самых красивых романских церквей – Сан Дзено) о людях, живших в древнейшие времена: «У них не было частной собственности, но все у них было общее: солнце, дни, ночи, дождь, жизнь и смерть, и все эти вещи были даны божественным Провидением всем им в равной мере, без исключения». Он же добавляет, явно соглашаясь с идеей происхождения частной собственности из насилия и тирании: «Частный владелец, без сомнения, подобен тирану тем, что один имеет полную власть над вещами, которые были бы полезны другим людям». Почти ту же самую идею можно найти несколько столетий спустя в трудах некоторых канонистов. Например, автор первого свода канонического права, так называемого decretum Gratiani (декрета Грациана), пишет: «Тот, кто намерен удержать больше вещей, чем ему нужно, – грабитель».

Современные социалисты, включая Маркса, выступили просто-напросто с исправленной версией той же самой идеи. Например, Маркс различает несколько стадий в истории человечества: первая стадия, на которой производственные отношения были отношениями сотрудничества, и вторая, на которой некоторые люди впервые получили контроль над факторами производства, тем самым поставив меньшинство в положение, когда его кормит большинство. Древний архиепископ Медиоланский выразил бы то же самое менее замысловатым и более энергичным языком: «Природа породила право на общее достояние; насилие породило частное право».

Конечно, возникают вопросы: как можно говорить об «общем достоянии»? Кто установил, что все вещи находятся в «общем владении» всех людей, и почему? Обычный ответ стоиков, их последователей и отцов Церкви первых веков христианства состоял в том, что если луна, солнце и дождь общие для всех людей, то нет оснований считать, что и другие вещи, например земля, не являются общими. Эти сторонники коммунизма не удосужились изучить смысл слова «общий». Тогда они знали бы, что земля не может быть «общей» для всех людей в том же смысле, что солнце и луна, и что в силу этого обработка земли сообща – это совсем не то же самое, что прогулка при лунном или солнечном свете. Современные экономисты объясняют, что различие заключается в том, что, в отличие от дефицита земли, дефицита лунного света не существует. Несмотря на тривиальность этого утверждения, подразумеваемая аналогия между редкими вещами, вроде пригодной для земледелия земли, и вещами, имеющимися в избытке, вроде лунного света, для многих людей была убедительной причиной заявлять, что «неимущие» пали жертвами «принуждения» со стороны «имущих»; что последние незаконно лишили первых некоторых вещей, изначально бывших «общими» для всех людей. Терминологическая путаница вокруг использования слова «общий», свойственная стоикам и отцам раннего христианства и сохранившаяся у современных социалистов всех цветов и оттенков, как я полагаю, тесно связана с тенденцией, особенно ярко проявившейся в наше время, использовать слово «свобода» сомнительным образом, связывая по смыслу «свободу от нужды» со «свободой от принуждения со стороны других».

В свою очередь, этот случай путаницы связан с другим. Когда лавочник, врач или адвокат ждут клиентов, каждый из них может ощущать, что их возможность заработать на жизнь зависит от этих клиентов. Это верно. Но если клиент или покупатель не появляются, то нельзя, не выходя за рамки принятого словоупотребления, сказать, что клиенты (или покупатели), которые не приходят, принуждают лавочника, врача или адвоката к голодной смерти. Действительно, никто никого не принудил тем, что не пришел. Если предельно упростить ситуацию, можно допустить, что клиентов (или покупателей) вообще не было. Если теперь предположить, что клиент приходит и предлагает врачу или адвокату очень маленькую оплату, то невозможно сказать, что этот конкретный клиент «принуждает» врача или адвоката согласиться на эту оплату. Можно относиться с презрением к человеку, который, хорошо умея плавать, не бросается на помощь тонущему, но нельзя, оставаясь в рамках принятого словоупотребления, сказать, что, отказавшись от спасения утопающего, этот человек «принудил» его утонуть. В этой связи я должен согласиться со знаменитым немецким юристом XIX века Рудольфом Иерингом, возмущавшимся бесчестностью уловок, которые в шекспировском «Венецианском купце» использовала Порция против Шейлока, представляя интересы Антонио. Можно относиться к Шейлоку с презрением, но нельзя сказать, что он «принудил» Антонио или кого-либо другого заключить с ним соглашение – соглашение, которое в данных обстоятельствах предусматривало смерть последнего. Единственное, чего хотел Шейлок, – принудить Антонио исполнить обязательство по договору после того, как тот его подписал. Несмотря на эти очевидные обстоятельства, люди часто склонны судить Шейлока так же, как они судили бы убийцу, и осуждать ростовщиков, как если бы они были грабителями и пиратами, хотя ни Шейлока, ни обычного ростовщика нельзя правомерно обвинить в том, что он кого-либо принуждает занимать у него деньги под ростовщические проценты. Несмотря на различие между «принуждением» в смысле реальных действий, направленных на причинение кому-то вреда против его воли, и поведения, подобного шейлоковскому, многие люди, особенно европейцы в последнее столетие, пытались привить обычному языку терминологическую путаницу, в результате которой человека, который никогда не связывал себя обещанием совершить нечто ради других людей и который, соответственно, ничего ради них не делает, обвиняют в так называемом бездействии и осуждают, как если бы он «принудил» других что-нибудь делать против их воли. С моей точки зрения, это не соответствует нормальному словоупотреблению во всех тех странах, которые мне знакомы. Вы не «принуждаете» человека, если просто не делаете по отношению к нему чего-то, что вы не обещали сделать.

Все социалистические теории насчет так называемой эксплуатации работников работодателями – и шире, эксплуатации «имущими» «неимущих» – в конечном счете основаны на этой терминологической путанице. Во всех случаях, когда самозваные историки промышленной революции в Англии XIX века говорят об «эксплуатации» рабочих работодателями, они подразумевают именно то, что работодатели использовали против рабочих «принуждение», чтобы заставить их согласиться на низкую зарплату за тяжелую работу. Когда законы вроде Акта о профессиональных спорах 1906 года в Англии предоставили профсоюзам привилегию незаконными способами принуждать работодателей соглашаться на их требования, подразумевалось, что наемные работники были более слабой стороной и в силу этого работодатели могли «принудить их» согласиться на низкую, а не на высокую зарплату. Привилегия, установленная Актом о профессиональных спорах, была основана на хорошо знакомом европейским либералам того времени принципе, который полностью соответствовал значению «свободы» в обычном языке: вы «свободны», если вы можете принудить других людей отказаться от использования принуждения по отношению к вам. Неприятность состояла в том, что если принуждение, право на которое было предоставлено профсоюзам, было принуждением в обычном значении, соответствующим значению этого слова в обычном языке, то «принуждение» со стороны работодателей, для предупреждения которого вводилась привилегия, не соответствовало смыслу слова «принуждение» в обычном языке – ни в то время, ни сейчас. Если взглянуть на вещи с этой точки зрения, мы должны будем согласиться с Фредериком Поллоком, который написал в книге «Деликтное право» (Frederick Pollock, Law of Torts, 1888), что «юридическая наука, разумеется, не имеет никакого отношения к эмпирической силовой операции над страной», которую британские законодатели сочли возможным совершить посредством Акта о профессиональных спорах 1906 года. Следует также сказать, что обычное словоупотребление не имеет ничего общего с тем значением слова «принуждение», которое сделало его в глазах британских законодателей подходящим инструментом для того, чтобы совершить над страной такую силовую операцию.

Непредвзятые историки, например, Т. С. Эштон, доказали, что общее положение беднейшей части населения Англии после наполеоновских войн объяснялось причинами, не имевшими ничего общего с поведением в этой стране предпринимателей новой промышленной эры, а корни бедности следует искать в куда более ранних периодах английской истории. Более того, экономисты часто показывали – как приводя неоспоримые теоретические аргументы, так и анализируя статистические данные, что высокие ставки заработной платы зависят от соотношения между инвестированным капиталом и количеством работников.

Но не в этом состоит ключевой пункт нашей аргументации. Если вкладывать в слово «принуждение» настолько разные значения, как те, о которых мы только что рассказали, то можно легко прийти к заключению, что предприниматели времен Промышленной революции в Англии, например, «принуждали» людей жить в старых и дурно влияющих на их здоровье лачугах потому, что они не построили для своих работников достаточное количество хороших новых домов. Точно так же можно было бы сказать, что промышленники, которые не делают гигантских инвестиций в оборудование, вне зависимости от возможной прибыли, «принуждают» своих работников довольствоваться низкими ставками заработной платы. На практике этой терминологической путанице способствуют некоторые лоббистские и пропагандистские группы, заинтересованные в том, чтобы создавать персуазивные определения «свободы» и «принуждения». В итоге людей можно осудить за «принуждение», которое они якобы совершают по отношению к людям, с которыми они никогда не имели ничего общего. Так, пропаганда Муссолини и Гитлера перед Второй мировой войной и во время нее включала утверждение, что народы других стран, в том числе находящихся далеко от Италии и Германии, например, Канады и США, «принуждали» итальянцев и немцев довольствоваться своими скудными сырьевыми ресурсами и относительно небольшой территорией, несмотря на то, что ни Канада, ни США не захватили ни пяди итальянской или немецкой территории. Точно так же после последней мировой войны многие, особенно представители итальянской «интеллигенции», говорили нам, что богатые земельные собственники юга Италии несут ответственность за нищету бедных работников-южан и что жители Северной Италии непосредственно отвечают за депрессию на глубоком юге, хотя и не существовало никаких серьезных доказательств ни того, что богатство некоторых земельных собственников юга Италии было причиной бедности работников, ни того, что относительно высокий уровень жизни в Северной Италии был причиной низкого уровня жизни на юге. Исходный тезис, лежавший в основе всех этих идей, состоял в том, что «имущие» Южной Италии принуждали «неимущих» мало зарабатывать, а жители Северной Италии «принуждали» тех, кто живет на юге, не развивать промышленность, а довольствоваться доходами от сельского хозяйства. Нужно также отметить, что похожая терминологическая путаница лежит в основе многих требований и установок правящих элит некоторых бывших колоний, например, Индии или Египта, по отношению к народам Запада (включая США).

Время от времени это приводит к бунтам, беспорядкам и другого рода враждебным действиям со стороны людей, которые чувствуют себя «жертвами» принуждения. Другой, не менее важный результат – это законы, постановления и договоры как на национальном, так и на международном уровне, предназначенные для того, чтобы помочь якобы страдающим от «принуждения» людям противодействовать этому «принуждению» с помощью законодательно установленных процедур, привилегий, гарантий, иммунитетов и пр.

Итак, путаница в словах приводит к спутанным чувствам, и в результате возникает эффект резонанса, который запутывает все еще больше.

Я не так наивен, как Лейбниц, полагавший, что многие политические и экономические проблемы можно улаживать не посредством споров (clamoribus), а посредством каких-нибудь вычислений (calculemus), которые дали бы заинтересованным людям возможность согласиться хотя бы в принципе относительно предмета спора. Однако я настаиваю на том, что разъяснение терминологии, вероятно, принесло бы людям больше пользы, чем обычно считается, если бы только люди находились в том положении, когда они могут извлечь эту пользу.


Глава 3
Свобода и верховенство права

Не так легко понять, что англоговорящие люди имеют в виду под выражением rule of law*. За последние семьдесят или даже пятьдесят лет значение этих слов изменилось и это выражение стало восприниматься и в Англии, и в Америке как несколько устаревшее. Тем не менее некогда оно соответствовало идее, которая (как отметил Хайек в своей первой лекции о свободе и верховенстве права, с которой он выступил в Национальном банке Египта в 1955 году) «во всех западных странах если и не воплотилась в жизнь, то полностью завоевала умы», так что «мало кто сомневался в том, что эта идея предназначена для того, чтобы править миром»1.

* А. К. Романов определяет этот термин следующим образом: «...принцип англо-американского права, предусматривающий верховенство права над законом» (Романов А. К. Правовая система Англии.). – Прим. науч. ред.
1 F. A. Hayek, The Political Ideal of the Rule of Law (Cairo: Fiftieth Anniversary Commemoration Lectures, National Bank of Egypt, 1955), p. 2. Практически тот же текст был опубликован Хайеком в книге The Constitution of Liberty.

Написать полную историю этих изменений пока еще нельзя, потому что они еще продолжаются. Более того, это запутанная, фрагментарная, нудная история, которая, сверх того, скрыта от тех людей, читающих только газеты, журналы и романы, не имея вкуса к юридическим тонкостям, например, к таким подробностям, как делегирование судебной власти и законодательных полномочий. Но эта история касается всех западных стран, которые все еще объединяет не только юридический идеал, зафиксированный в словах «верховенство права», но и политический идеал, обозначенный словом «свобода».

Я бы не рискнул утверждать, как Хайек в упомянутой выше лекции, что «судьба нашей свободы решается в ходе технического спора о деталях административного права». Я бы предпочел сказать, что судьба свободы решается во многих местах: в парламентах, на улицах, в домах и, в конечном счете, в умах чернорабочих и хорошо образованных людей, например, ученых и университетских профессоров. Я согласен с Хайком в том, что в этом отношении мы сталкиваемся с тихой революцией. Но я не согласился бы ни с ним, ни с французским профессором Рипером, что эта революция – нет, государственный переворот – совершается либо исключительно, либо главным образом специалистами: юристами и государственными чиновниками. Иными словами, медленные, но непрерывные изменения в значении словосочетания «верховенство права» – это не результат «революции менеджеров», если использовать меткое выражение Бернема. Это гораздо более широкий феномен, связанный со многими событиями и ситуациями, подлинный смысл и значение которых трудно установить и о которых историки говорят в обтекаемых выражениях, вроде «общая тенденция нашего времени». Процесс, посредством которого в последние сто лет слово «свобода» стало приобретать разные, несовместимые между собой значения, был связан, как мы видели, с терминологической путаницей. Другой случай терминологической путаницы, менее очевидный, но не менее значимый, могут обнаружить те, кто достаточно терпелив, чтобы исследовать тихую революцию в использовании выражения «верховенство права».

Со времен Монтескье и Вольтера исследователи из континентальной Европы, несмотря на всю их мудрость, ученость и восхищение британской политической системой, были не в состоянии правильно понять значение британской конституции. Вероятно, из тех, на кого распространяется эта критика, самым известным является Монтескье, особенно его прославленное истолкование разделения властей в Англии – несмотря на то, что его толкование (многие назвали бы его «перетолкованием»), в свою очередь, оказало огромное влияние на сами англоговорящие страны. Выдающиеся английские ученые, в свою очередь, подвергались аналогичной критике за свои истолкования конституций стран континентальной Европы. Вероятно, самый знаменитый из этих ученых – Дайси, неверное истолкование которым французского droit administratif (административного права), по мнению другого известного английского исследователя, Карлтона Кемпа Аллена, было «фундаментальной ошибкой» и одной из причин, по которой развитие правового государства в современных англоязычных странах пошло по тому пути, по которому оно идет сейчас. Дело в том, что в Англии никогда не существовало разделения властей, хотя в это в свое время и верил Монтескье, а французское droit administratif, итальянское diritto administrativo или немецкое Verwaltungsrecht* нельзя отождествить с тем administrative law**, которое Карлтон Аллен Кемп и большинство современных английских исследователей имеют в виду, когда они говорят о последних изменениях в системе судебной и исполнительной власти Соединенного королевства.

* И то, и другое, и третье переводится как «административное право» и обозначает примерно то же, что «административное право» в российском понимании. – Прим. перев.
** Буквальный перевод с английского – «административное право»; имеет мало общего с тем, что мы на континенте обозначаем теми же словами. – Прим. перев.

После долгих раздумий над этим я склонен прийти к заключению, что даже более фундаментальное значение, чем ошибочные истолкования Дайси, с одной стороны, и Монтескье – с другой, имели ошибки тех исследователей и обычных людей, которые попытались воспроизвести в континентальной Европе британское «верховенство права» и вообразили себе, что континентальная имитация английской или американской системы (например, немецкое Rechtsstaat, французское état de droit или итальянское stato di diritto*) получилась действительно очень похожей на английское rule of law. Даже Дайси, который обладал трезвым взглядом на некоторые важные в этом отношении различия, а кроме того, как полагают некоторые, был предубежден по отношению к французам и к континентальным конституциям, считал, что в начале нашего века разница между английским и американским «правовым государством» и конституциями государств континентальной Европы была не очень велика: «Если ограничить наши наблюдения Европой ХХ века, вполне можно утверждать, что сегодня в большинстве европейских стран верховенство права почти так же укоренилось, как и в Англии, и что, во всяком случае, частные лица, которые не вмешиваются в политику, могут чувствовать себя в безопасности – как по отношению к правительству, так и ко всем остальным – до тех пор, пока соблюдают закон»1.

С другой стороны, некоторые континентальные исследователи, например, великие французские конституционалисты (garantistes) Гизо и Бенжамен Констан, а также германские теоретики правового государства (Rechtsstaat) Карл фон Роттек, К. Велькер, Роберт фон Моль и Отто фон Гирке полагали (я сказал бы, что ошибочно), что они описывают и рекомендуют гражданам своих стран такой тип государства, который очень похож на Англию. В наши дни Хайек попытался показать, что немецкая доктрина Rechtsstaat, до того как в конце XIX века ее извратили реакционные (reactionnaires) сторонники историзма и позитивизма, внесла большой вклад, если не практический, то теоретический, в идеал «правового государства».

* И то, и другое, и третье буквально переводится как «правовое государство». – Прим. перев.
1 Albert Venn Dicey, Introduction to the Study of the Law of the Constitution (8th ed.; London: Macmillan, 1915), p. 185.

Этот идеал и идеал Rechtsstaat до того, как его извратили, действительно имеют много общего. Почти все черты, которые так блистательно описал Дайси в указанной выше книге, объясняя, что представляет собой английское «правовое государство» («rule of law»), можно найти также в конституциях стран континентальной Европы, начиная с французской конституции 1789 года и до наших дней.

Верховенство закона (supremacy of the law) было главной характеристикой, которую выявил Дайси в своем исследовании. Он цитирует старый закон английских судов: «La ley est la plus haute inheritance, que le roi had; car par la ley il mкme et toutes ses sujets sont rulés, et si la ley ne fuit, nul roi et nul inheritance sera» («Закон выше короля, потому что и король, и все его подданные подчиняются закону, и без него не было бы ни короля, ни королевства»). Согласно Дайси, верховенство закона было, в свою очередь, принципом, который соответствовал трем другим представлениям и, соответственно, подразумевал три разных сопутствующих друг другу значения словосочетания rule of law: 1) отсутствие у правительства произвольных полномочий наказывать граждан или совершать действия, направленные против жизни и собственности; 2) подчинение любого человека, вне зависимости от его ранга и состояния, общему закону страны и судам общей юрисдикции; 3) господство духа законности (legal spirit) в английских институтах благодаря тому, что, как объясняет Дайси, «общие принципы английской конституции (например, право на личную свободу и право на свободу собраний) являются результатом судебных решений... в то время как во многих иностранных конституциях гарантии личных прав вытекают из общих (абстрактных) принципов конституции»1.

1 Ibid., p. 191.

Американцы могут сомневаться в том, относил ли Дайси американскую систему к тому же классу, что и системы континентальной Европы. Американцы выводят, или, возможно, выводят, свои личные права из общих принципов, сформулированных в их конституции и первых десяти поправках к ней. Собственно говоря, Дайси рассматривал США как типичный пример страны, живущей в условиях «верховенства права», потому что она унаследовала английские традиции. Он был прав; это видно, если, с одной стороны, принять во внимание то, что отцы-основатели сначала не считали необходимостью письменную фиксацию билля о правах – они даже не включили его в текст конституции – и, с другой стороны, то значение, которое судебные решения обычных судов в сфере прав индивидов имели и продолжают иметь в политической системе США.

Хайек, один из современных выдающихся теоретиков «верховенства права», рассматривает четыре его характеристики, которые в основном, хотя и не полностью, совпадают с описанием Дайси. Согласно Хайеку, всеобщий характер, равенство и определенность закона, так же как то, что дискреционные полномочия административных органов на применение мер принуждения (административное вмешательство по отношению к индивидам и их собственности) всегда можно оспорить в суде, составляют на практике «самую суть дела, ту решающую точку, от которой зависит, восторжествует верховенство права или нет»1.

1 F. A. Hayek, op. cit., p. 45.

На первый взгляд, теории Хайека и Дайси различаются только в мелких деталях. Действительно, Хайек подчеркивает разницу между законами и указами в связи со «всеобщим характером» закона и отмечает, что закон ни в коем случае не должен относиться к конкретным индивидам и вступать в силу в случае, если в момент его вступления в силу можно предвидеть, каким конкретным индивидам он поможет или повредит. Однако это можно считать особого рода развитием идеи Дайси о том, что «верховенство права» означает отсутствие у правительства произвольной власти. В свою очередь, равенство в описании Дайси воплощается во второй характеристике «верховенства права», а именно в том, что каждый человек, независимо от его ранга или состояния, подчиняется ординарному закону (ordinary law) страны.

В этой связи мы должны отметить разницу между интерпретациями равенства или, как минимум, между их прикладным использованием у Дайси и у Хайека. Хайек, подобно Карлтону Кемпу Аллену, упрекает Дайси за фундаментальную ошибку в интерпретации французского административного права (droit administratif). Дайси, согласно сэру Карлтону и профессору Хайеку, был неправ, когда считал, что французское и вообще континентальное административное право (droit administratif), по крайней мере в зрелой стадии развития, было более или менее произвольным правом, поскольку не было связано с обычным судопроизводством. Согласно Дайси, только суды ординарной юрисдикции – и в Англии, и во Франции – могли действительно обеспечивать защиту граждан, применяя ординарный закон страны. То, что полномочия рассматривать иски граждан к государственным чиновникам были предоставлены специальным судебным органам, например, conseil d’état во Франции, казалось Дайси доказательством того, что на континенте не уважают принцип равенства закона для всех граждан. Чиновники, выступая в этом качестве в процессе против обычных граждан, были «в известной степени выведены из-под действия ординарного закона страны». Хайек обвиняет Дайси в том, что тот оказал негативное влияние на создание и развитие институтов, способных посредством независимых судов контролировать новую бюрократическую машину, возникшую в Англии, находясь в плену ложной идеи, что особые административные суды всегда будут представлять собой отказ от ординарного права страны и тем самым отказ от «верховенства права». На самом деле, conseil d’état предоставляет рядовым гражданам во Франции, так же как и в большинстве стран Западной Европы, объективную и действенную защиту от того, что Шекспир назвал бы «чиновной наглостью».

Тем не менее честно ли считать Дайси ответственным за то, что институт, похожий на conseil d’état, пока не был создан в Великобритании? Возможно, созданию в Англии административного апелляционного суда (который соответствовал бы французскому conseil d’état или итальянскому consiglio di stato) препятствовало то, что, как заметил Аллен, в Англии «даже простое упоминание «новейшего импортного средства» сразу вызывает значительный протест противников «иностранных штучек»1. Действительно, враждебность по отношению к не-британским типам права и судопроизводства – это традиционная черта англичан. В конце концов, нынешние жители Британских островов – это потомки тех, кто много столетий назад гордо провозгласил nolumus leges Angliae mutari («мы не желаем что-либо менять в законах англосаксов»). Роль Дайси в сопротивлении импорту континентальных правовых форм в Англию была относительно незначительна. Сам Аллен хоть и осторожно намекает на то, что следовало бы использовать новые средства, чтобы защитить граждан от британских бюрократов, тут же поспешно добавляет, что «ни один человек в здравом уме не предлагает имитировать в Англии conseil d’état», а люди, которые еще верят, что «administrative law (да будет мне позволено так выразиться) это то же самое, что droit administrative, отстали от жизни»2.

1 Carleton Kemp Allen, Law and Orders (London: Stevens & Sons, 1956 ed.), p. 396.
2 Ibid., p. 396.

Самое забавное в этих призывах сэра Карлтона то, что он, вероятно, имеет в виду, что administrative law – это гораздо лучше, чем иностранное droit administratif, тогда как в начале своего труда он упрекал бедного Дайси за его «самодовольное сравнение [британской системы] с французским административным правом», то есть с «этой замечательной юридической системой, во всяком случае, на современном этапе развития», и даже обвинял Дайси в том, что он «создал у британской публики впечатление, что цель административного права во Франции состояла в том, чтобы создать для чиновников специальные привилегированные условия, а не в том, чтобы (как на самом деле) предоставить гражданам высокую степень защиты от противоправных действий государства»1. Можно добавить, что действующее английское административное право вообще не предоставляет такой защиты подданным британской короны, потому что, как недавно отметил другой английский исследователь, Эрнест Роу, «в то время, как французские административные суды являются судами и применяют четкие нормы права в соответствии с четко определенными процессуальными требованиями, в новой английской системе [возникшей в результате предоставления исполнительной власти судебных функций, той, которую бывший главный судья Англии называл «административным беззаконием» и «новым деспотизмом»] ничего подобного нет, потому что в ней споры между индивидами и государством разрешает государство, которое само является стороной в процессе, разрешает абсолютно произвольным способом, в отсутствие каких-либо установленных общепризнанных принципов и четко сформулированных процессуальных норм»2.

1 Ibid., p. 32.
2 Ernest F. Row, How States Are Governed (London: Pitman & Sons, 1950), p. 70. О ситуации в США, см: Walter Gellhorn, Individual Freedom and Governmental Restraints (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1956) и Leslie Grey, «The Administrative Agency Colossus», The Freeman (October, 1958), p. 31.

На первый взгляд, интерпретации равенства как характеристики верховенства права, предлагаемые Дайси и Хайеком, различаются только в деталях. Оба считают, что независимые суды необходимы для того, чтобы гарантировать гражданам равенство перед законом. Незначительная разница между двумя толкованиями функции судов, возможно, состоит в том, что Дайси выступал против существования раздельных судебных инстанций, одна из которых занимается только спорами между гражданами, а другая – спорами между гражданами, с одной стороны, и государственными чиновниками – с другой, в то время как Хайек полагает, что существование двух отдельных юрисдикций само по себе не вызывает возражений, если ни одна из них не зависит от исполнительной власти.

Вероятно, дела обстоят не так просто, как подразумевает вывод Хайека. Конечно, независимые административные суды – это лучше, чем просто передача исполнительной власти судебных функций в административных вопросах, как это сегодня происходит в Англии и, до определенной степени, в США. Но само существование «административных судов» усиливает убедительность тезиса о том, что в стране не один закон для всех (именно это не нравилось Дайси) и поэтому принцип равенства всех граждан перед законом уважается не в той мере, как было бы, если бы в стране был один закон, а не административное право наряду с общим правом (common law).

В книге, которую цитирует Хайек1, Дин Роско Паунд отметил, что современные тенденции в области публичного права подчиняют «интересы индивида интересам государственного чиновника», позволяя последнему «заявить о тождестве интересов одной стороны с интересами общества, тем самым придав ей особую ценность, а остальные точки зрения проигнорировать». Это в большей или меньшей степени относится к любым административным законам, вне зависимости от того, кто их применяет: суды или иные органы. Общий принцип, который лежит в основе любых взаимоотношений частных граждан с государственными чиновниками, выступающими в качестве представителей государства, состоит в том, что теоретики континентальной Европы (например, Еллинек в Германии, Ориу во Франции и Романо в Италии) назвали бы status subjectionis (подчиненным положением) индивида относительно администрации и, соответственно, «превосходством» последней над индивидом. Государственные чиновники, как представители государственной администрации, рассматриваются как люди, имеющие eminentia jura (преимущественные права) по сравнению с другими гражданами. Поэтому, например, чиновники уполномочены принудительно осуществлять свои постановления без какого-либо предварительного контроля со стороны судьи относительно законности этих постановлений, в то время как если бы частный гражданин потребовал что-нибудь от другого частного гражданина, такой контроль был бы обязателен. Действительно, континентальные теоретики тоже считают, что индивиды имеют право на личную свободу, которое ограничивает eminentia jura, или, как они еще говорят, «верховенство» (supremacy) администрации. Но принцип верховенства администрации сегодня присутствует в административном праве всех стран континентальной Европы и, в определенной степени – всех стран мира.

1 F. A. Hayek, op. cit., p. 57.

Именно с учетом этого принципа административные суды рассматривают дела между частными гражданами и чиновниками, в то время как судьи ординарной юрисдикции рассматривали бы всех участников дела как лиц, находящихся на совершенно одинаковом уровне. Эта черта, которая сама по себе не имеет никакого отношения к степени независимости административных судов от исполнительной власти и государственных чиновников, лежит в основе существования административных судов как отдельной юридической инстанции. Теперь, если мы согласимся с Дайси, что единственный закон, который должен приниматься во внимание при рассмотрении споров между гражданами (независимо от того, чиновники они или нет), это закон, который согласуется с верховенством права, как его понимает Дайси, то его заключение о том, что следует избегать системы административных судов (независимых или зависимых от правительства) и что должны существовать только суды ординарной юрисдикции, является абсолютно последовательным.

Заключение Дайси не обязательно является применимым в нынешних обстоятельствах, но оно логически следует из принципа равенства перед законом, то есть из одного из тех принципов, который содержится и в его, и в хайековской интерпретации «верховенства права».

В Англии, как писал Дайси, «идея равенства перед законом, или универсального подчинения всех классов одному закону, который применяют суды ординарной юрисдикции, была доведена до ее крайнего предела. У нас каждый чиновник, от премьер-министра до констебля и налогового инспектора, несет ту же ответственность за любые противоправные действия, что и любой другой гражданин. Не перечесть сообщений о случаях, когда суд приговаривал чиновников, действовавших в личном качестве, к наказанию или к выплате компенсации за действия, совершенные ими в качестве должностных лиц, но с превышением законных полномочий. Губернатор колонии, министр правительства, высшие чиновники и все их подчиненные, хотя и выполняют приказы вышестоящего начальства, несут ту же ответственность за любое запрещенное законом действие, как любое частное и нечиновное лицо»1.

1 Dicey, op. cit., p. 189.

Положение, которое Дайси описывал в 1885 году, определенно отличается от существующего сегодня, потому что типичная черта нового «административного права» в Англии заключается в том, что многие дела, в которых исполнительная власть является или может являться одной из сторон спора, исключаются из юрисдикции ординарных судов.

Нет оснований, по которым можно было бы критиковать Дайси с его осуждением административных судов за нарушение того принципа, который он так ясно сформулировал, а именно: универсального подчинения всех классов одному закону. В противном случае мы должны заключить, что хотя все люди равны перед законом, но некоторые «равнее других».

На самом деле, теперь мы знаем, насколько далеко интерпретация принципа равенства перед законом может зайти в политических системах, в которых принцип чисто формальной – нет, церемониальной – законности любых правил, вне зависимости от их содержания, был заменен на принцип Rechtsstaat и, соответственно, «верховенство права» в раннем значении этого термина.

Можно создать сколько угодно категорий людей, чтобы применить к ним одинаковые законы. Внутри каждой категории люди будут «равны» перед конкретным законом, который применяется по отношению к ним, вне зависимости от того, что к другим людям, из других категорий, будут применяться другие законы. Таким образом, можно создать «административное право», по отношению к которому все люди из какой-либо категории, определенной этим законом, будут рассматриваться административным судом одним и тем же образом, а параллельно можно признавать «общее право» (common law), по которому люди, сгруппированные в другие категории, будут не менее равным образом рассматриваться судами ординарной юрисдикции. Итак, в результате небольшой модификации значения принципа «равенства перед законом» мы можем притвориться, что мы его не разрушили. Все, что у нас будет в этом случае вместо «равенства перед законом», – это равенство перед каждой из двух правовых систем, действующих в одной и той же стране; или если воспользоваться формулировкой Дайси, то мы получим два закона страны вместо одного. Конечно, точно таким же образом можно получить три, четыре или тысячу законов страны: один для землевладельцев, другой для арендаторов, один для работодателей, другой для работников и т.д. Это как раз то, что сейчас происходит во многих западных странах, где на словах еще соблюдается принцип «верховенства права» и, следовательно, «равенства перед законом».

Можно также представить себе, что применять все эти «законы страны» по отношению ко всем категориям людей уполномочены одни и те же суды. В некотором приближении это еще можно назвать «равенством перед законом». Однако очевидно, что в этом случае не всем будет гарантировано равенство перед судом по закону страны, если рассматривать закон как единое целое. Например, третья статья конституции Италии провозглашает равенство всех граждан перед законом. Однако на самом деле существуют законы, которые принуждают арендодателей соглашаться на установленную законодательно крайне низкую арендную плату, несмотря на существование предшествующих соглашений об ином размере арендной платы, в то время как другие категории людей, которые заключили между собой договоры не в качестве арендодателей и арендаторов, по-прежнему могут – не могут, а обязаны – соблюдать заключенные ими договоры, в которые не вмешивается никакой особый закон. В моей стране действуют и другие законы, которые принуждают людей расставаться с частью своих земельных владений в обмен на сумму компенсации, установленную правительством, которую собственники во многих случаях считают смешной по сравнению с рыночной ценой. Другие люди – например, владельцы зданий, компаний, ценных бумаг – пока еще имеют право делать со своей собственностью все что пожелают. В своем недавнем решении Конституционный суд Италии подтвердил конституционность закона, позволяющего правительству выплачивать номинальные компенсации землевладельцем, у которых в ходе земельной реформы экспроприируются участки – на том основании, что такая цена была установлена с учетом общих национальных интересов (разумеется, точно определить, что такое «общие интересы» очень сложно). Вероятно, теоретики смогли бы выработать принципы для объяснения всего этого и, например, говорить о jus subjectionis (подчиненном положении) землевладельцев и о jura eminentia (преимущественных правах) или «верховенстве» арендаторов и государственных чиновников, которые устанавливают сумму компенсации, выплачиваемой экспроприируемым землевладельцам. Однако это не меняет ситуации: люди не равны перед законом страны, рассматриваемым как единое целое, в том смысле, в котором об этом писал Дайси в своей знаменитой книге.

Возможность того, что в одной стране одновременно имеют силу разные законы для разных категорий граждан, ставящие эти категории в неравное положение (самый распространенный пример – это прогрессивное налогообложение в зависимости от дохода гражданина, которое стало уже общим свойством фискальных систем всех западных стран), в свою очередь, связана с принципом «всеобщего характера закона». Действительно, сложно установить, что делает «всеобщим» один закон, но не другой. Существует много ухищрений, позволяющих говорить о «всеобщем» характере закона, действительно всеобщего для определенной категории людей; кроме того, всегда можно сослаться на то, что в рамках «всеобщего» необходимо учитывать «специфическое».

Дайси считал «дух законности» особым свойством английских институтов. С его точки зрения, вся британская политическая система была основана на общих принципах, вытекающих «из судебных решений, устанавливающих права частных лиц в конкретных делах, рассматривающихся судом». Он противопоставлял такой порядок тому, что происходит на континенте (то же самое он мог бы сказать и про США), где «защита прав индивидов вытекает или кажется, что вытекает из общих конституционных принципов», в свою очередь восходящих к какому-то законодательному акту. Дайси со своей обычной проницательностью объяснил, что он имеет в виду: «Если бы было допустимо применять к вопросам права приемы формальной логики, то в этом отношении разница между конституцией Бельгии и английской конституцией могла бы описываться утверждением, что в Бельгии личные права выводятся из конституционных принципов, а в Англии так называемые конституционные принципы возникают в результате индукции, или обобщения, основанной на конкретных решениях судов относительно прав конкретных индивидов»1.

1 Loc. cit.

Дайси также утверждал, что, хотя «это была, конечно, формальная разница», исторический опыт указывает и на серьезные практические различия: например, в случае французской конституции 1791 года, где было провозглашено множество прав, в то время как «никогда в исторических анналах человечества не было эпохи, когда все эти права вместе и каждое из них в отдельности были бы настолько незащищенными, можно даже сказать, отсутствующими, как в разгар Французской революции». По Дайси, причиной этих различий была недостаточная юридическая компетентность законодателей (тут он проявляет хорошо известное раздражение, которое у английских судей вызывает работа законодательных собраний) по сравнению с той, которая нужна, чтобы создать гарантии защиты прав граждан. Дайси не считал, что компетентность в принципе несовместима с писаными конституциями, и с восхищением писал, что «государственные мужи Америки продемонстрировали несравненное искусство, создав способы обеспечить законом гарантии прав, провозглашенных американской конституцией», так что «правовое государство стало в той же степени американской особенностью, что и английской»1. С точки зрения Дайси, осуществление прав индивида при английской конституции было более «определенным», чем осуществление похожих прав при континентальных конституциях, и эта «определенность» в основном обеспечивалась более высокой юридической квалификацией людей в англоговорящих странах, которая позволяла им изобретать надежные средства судебной защиты этих прав.

1 Ibid., p. 195.

«Определенность» – это та черта, которую также подчеркивает Хайек в своем анализе «верховенства права». Он представляет ее себе немного не так, как Дайси, и эта разница в некоторых отношениях может быть очень существенной.

С точки зрения Хайека1, определенность закона является, пожалуй, самым главным условием для экономической деятельности в обществе; именно эта черта способствовала процветанию западного мира по сравнению с Востоком, где определенность закона была достигнута гораздо позже. Однако он не выясняет, что именно значит термин «определенность» применительно к закону. Хотя ни Дайси, ни Хайек, ни большинство исследователей не занимаются этим вопросом, в теории «верховенства права» корректный подход к нему имеет большое значение. В самом основании расхождений между континентальными и английскими исследователями относительно верховенства права и, на первый взгляд, похожих на него вещей вроде писаных конституций, Rechtsstaaten и т.п. могут лежать разные значения выражения «определенность закона». У Дайси не было до конца ясного определения того, что такое «определенность» закона, когда он описывал основные характеристики верховенства права. На первый взгляд, это связано с отсутствием зафиксированных письменно – и следовательно, в каком-то смысле «определенных» правил – в традиционном английском общем праве, включая конституционное право. Если бы определенность была связана только с письменными правилами, ни общее право, ни та его часть, которую можно назвать конституционным правом, не могла бы быть определенной в принципе. Действительно, многие из последних атак на «неопределенность» прецедентного права (case law) со стороны англоговорящих, в особенности американских, юристов и специалистов по политическим наукам – представителей так называемой реалистической школы – основаны на таком значении термина «определенность», который подразумевает существование окончательной письменной формулировки, слова которой читатель не имеет права менять по своему усмотрению. Это раздражение по отношению к неписаному закону является результатом роста количества статутов (законодательных актов) в современных правовых и политических системах, а также возрастания влияния статутного права по сравнению с прецедентным (то есть неписаным) правом как в Англии, так и в других странах Британского Содружества и в США.

1 F. A. Hayek, op. cit., p. 36.

Определенность закона также связана с идеей окончательных письменных формулировок вроде тех, что немцы назвали бы Rechtssätze (правовыми нормами), в том значении, которое Хайек вкладывает в слово «определенность» в своих лекциях о верховенстве права. По его мнению, даже «делегирование нормотворчества какому-либо невыборному органу не обязательно противоречит правовому государству до тех пор, пока этот орган обязан формулировать и публиковать законы до их применения...» Он добавляет, что в наше время «проблема с широко распространенным использованием делегирования состоит не в делегировании нормотворческих полномочий, а в том, что властям предоставляются полномочия на использование принуждения без правил, потому что для осуществления таких полномочий невозможно сформулировать какое-либо общее правило»1.

1 Ibid., p. 38.

Имеется некий параллелизм между тем, что, по Хайеку, не является принципиальным применительно к административному праву и административным судам, и тем, что для него действительно важно в понятии «определенности». Для него существенно, чтобы административное право применялось независимыми судами, вне зависимости от того, существует ли нечто отдельное под названием «административное право» и являются ли суды, которые его применяют, особыми судами. Аналогично Хайек полагает, что серьезные неприятности не могут возникнуть только оттого, что правила принимает парламент или какой-нибудь другой орган, которому делегированы такие полномочия, при условии, что это будут всеобщие, четко сформулированные и заранее обнародованные правила.

Общие нормативные положения, если они сформулированы надлежащим образом и известны всем гражданам, обеспечивают гражданам возможность планировать свое поведение с точки зрения его правовых последствий, или, выражаясь словами Хайека, «как правило, те обстоятельства, которые находятся за пределами его [индивида] поля зрения, не должны быть основанием для применения по отношению к нему принуждения».

Это, несомненно, классическая интерпретация определенности закона. Можно также добавить, что это, вероятно, и наиболее знаменитая интерпретация, существующая во многих великолепных вариантах со времен древних греков, о чем свидетельствуют некоторые цитаты из «Политики» и «Риторики» Аристотеля. Когда этот философ восхваляет правление посредством законов (government of laws), весьма вероятно, что он имеет в виду те общие правила, заранее известные всем гражданам, которые в его время писались на стенах общественных зданий или на специальных досках из дерева или камня, например kurbeis, которые с этой целью использовали афиняне. Идеал писаного закона, который бы знал и понимал каждый гражданин маленьких, но славных городов, раскиданных по берегам Средиземного моря и населенных жителями греческого происхождения, – это один из самых драгоценных даров, который отцы западной цивилизации завещали потомкам. Аристотель прекрасно осознавал, какой вред могло принести обычным людям его времени произвольное, зависящее от обстоятельств и непредсказуемое правило (все равно, закон ли это, одобренный толпой на афинской агоре, или капризный приказ сицилийского тирана). Поэтому он рассматривал законы, то есть общие правила, сформулированные с помощью точных и понятных всем терминов, как институт, необходимый гражданам, чтобы они могли называться «свободными». Цицерон следовал этой концепции Аристотеля в своем знаменитом высказывании из orato pro Cluentio (речи в защиту Клуэнция): «omnes legum servi sumus ut liberi esse possimus» («мы все должны подчиняться закону, чтобы оставаться свободными»).

Этот идеал определенности был внедрен и развит на Европейском континенте в результате длительной последовательности событий. Свод гражданского права Юстиниана в течение нескольких столетий был той самой книгой, в которой, казалось, воплотился идеал определенности закона, понимаемой как определенность писаного закона – и в романских, и в германских странах. Этот идеал был не только не отброшен, но даже возвысился в континентальной Европе XVII—XVIII веков, когда абсолютистские правительства, как подчеркнул покойный Эрлих в своей блестящей книге о юридической логике (Ehrlich, Juristische Logik), желали обеспечить, чтобы их судьи не меняли значения установленных ими правил. Всем известно, что случилось в континентальной Европе в XIX веке. Все европейские страны приняли писаные кодексы и писаные конституции, согласившись с тем, что точные формулировки могут защитить людей от посягательств разнообразных тиранов. Правительства и суды согласились с такой интерпретацией идеи определенности закона, которая заключается в точности писаной формулы, выработанной законодательными собраниями. Это было не единственной причиной, по которой страны континентальной Европы приняли кодексы и конституции, но это было по меньшей мере одной из главных причин. Вкратце, континентальная идея определенности закона была эквивалентна идее точной письменной формулировки. Под определенностью в значительной степени понималась «точность».

На первый взгляд непонятно, совпадало ли это с представлением английского народа об определенности закона и подразумевалась ли такая определенность английским идеалом «верховенства права». К этому вопросу мы вернемся несколько позже.

Древнегреческое, или континентальное, понятие определенности закона вполне соответствует идеалу личной свободы, сформулированному у древнегреческих авторов, которые говорят о правлении посредством законов. Несомненно, что правление посредством законов предпочтительнее правления посредством указов тирана или толпы. Общие законы всегда более предсказуемы, чем конкретные и внезапные указы, и если предсказуемость последствий является одной из необходимых предпосылок человеческих решений, то необходимо заключить, что чем в большей степени общие правила обеспечивают предсказуемость последствий человеческих действий, по крайней мере в правовой сфере, тем в большей степени эти действия заслуживают названия «свободных» от вмешательства других людей, включая власти.

С этой точки зрения необходимо признать, что общие правила, если они точно сформулированы (а это вполне возможно в случае писаных законов), лучше, чем внезапные указы и непредсказуемые распоряжения тиранов. Но, к несчастью, все это не гарантирует нам действительную «свободу» от вмешательства властей. Можно абстрагироваться от варианта, когда правила могут быть абсолютно «определенными» в описанном нами смысле, то есть в смысле точности формулировок, и одновременно быть настолько тираническими, что никого, кто им подчиняется, нельзя будет назвать «свободным». Однако существует и другая проблема, также связанная со всеобщими писаными законами, даже тогда, когда они предоставляют нам значительную «свободу» частного поведения. В таких случаях законы обычно являются результатом законодательной деятельности. Но законодательный процесс не является чем-то таким, что происходит один раз и навсегда. Он продолжается ежедневно и непрерывно.

Это особенно верно для нашего времени. В моей стране сегодня законодательный процесс – это две тысячи новых законов в год, и в каждом из них может быть не одна статья. Иногда законодательный акт состоит из нескольких десятков или даже нескольких сотен статей. Довольно часто один закон противоречит другому. У нас в стране есть общее правило: когда два закона противоречат друг другу по содержанию, то действует тот из них, который принят позже. Однако, с точки зрения нашей системы, невозможно сказать, сколько продержится закон – год, месяц или один день – до тех пор, пока не примут новый, который упразднит его. Все эти законы состоят из точных письменных формулировок, которые читатели и интерпретаторы не могут менять по своему желанию. Тем не менее каждый из этих законов может прекратить существование не менее внезапно, чем он появился. В результате, если оставить в стороне проблему двусмысленных формулировок в тексте законов, для нас всегда существует «определенность» в отношении буквального содержания каждого закона в любой момент времени, но никогда не существует определенности относительно того, будут ли эти законы действовать завтра.

В этом состоит «определенность закона» в древнегреческом или континентальном смысле. Я не рискнул бы сказать, что это та «определенность», которая требуется для того, чтобы быть уверенным в том, что юридические последствия предпринятых сегодня действий не окажутся завтра объектом для законного вмешательства. Этот тип «определенности», который так высоко ценили Аристотель и Цицерон, в конечном счете не имеет ничего общего с определенностью, которая требуется нам для того, чтобы действительно быть «свободными» в том смысле, который имели в виду эти древние и славные представители нашей западной цивилизации.

Так или иначе, это не единственное значение, в котором выражение «определенность закона» понимается на Западе. Есть и другое значение, которое гораздо больше соответствует идеалу «верховенства» в английском и американском понимании, по крайней мере тех времен, когда «верховенство права» было идеалом, несомненно, связанным с личной свободой, понимаемой как свобода от вмешательства со стороны других, включая власти.


Глава 4
Свобода и определенность закона

Греческая концепция определенности закона была концепцией писаного закона. Хотя в данном случае нас не очень интересуют исторические проблемы, было бы небезынтересно вспомнить, что греки, особенно ранних эпох, имели также представление об обычном праве (customary law) и вообще о неписаных законах. О последних упоминает сам Аристотель. Их не следует путать с более поздним представлением о праве как о совокупности письменных формулировок, в том терминологическом смысле, какой слово nomos приобрело в V—IV веках до н.э. Но и в более зрелую эпоху своего развития у древних греков также была возможность устать от своего традиционного представления о законе как о чем-то написанном и введенном в действие законодательными органами вроде афинского народного собрания.

Пример древних греков особенно уместен не только потому, что от них ведут начало политические системы, позже укоренившиеся в странах Запада, но и потому, что большинство греков, особенно афиняне, были искренними почитателями политической свободы в смысле, абсолютно нам понятном и сравнимом с нашим собственным ее пониманием. То, что, к примеру, говорит у Фукидида Перикл в надгробной речи афинским солдатам и морякам, которые первыми пали в Пелопонесской войне, могли бы повторить дословно такие современные идеологи политической свободы, как Джефферсон, Токвиль, Джон Стюарт Милль, лорд Актон и Спенсер. Вопрос о том, насколько аутентичны были записи, которые Фукидид использовал для реконструкции речи Перикла, все еще остается открытым. Но даже если допустить, что эту речь написал не Перикл, а Фукидид, то авторитет Фукидида как выразителя чувств афинян и духа своего времени не меньше, чем Перикла. Итак, в английском переводе Кроули, Перикл, в реконструкции Фукидида, использует следующие слова для описания афинской правовой и политической системы середины V века до н.э.: «Наш государственный строй не подражает чужим учреждениям; мы сами скорее служим образцом для некоторых, чем подражаем другим. Называется этот строй демократическим, потому что он зиждется не на меньшинстве, а на большинстве (демоса). По отношению к частным интересам законы наши предоставляют равноправие для всех; что же касается политического значения, то у нас в государственной жизни каждый им пользуется предпочтительно перед другим не в силу того, что его поддерживает та или иная политическая партия, но в зависимости от его доблести, стяжающей ему добрую славу в том или другом деле; равным образом, скромность звания не служит бедняку препятствием к деятельности, если только он может оказать какую-либо услугу государству. Мы живем свободною политическою жизнью в государстве и не страдаем подозрительностью во взаимных отношениях повседневной жизни; мы не раздражаемся, если кто делает что-либо в свое удовольствие, и не показываем при этом досады, хотя и безвредной, но все же удручающей другого. Свободные от всякого принуждения в частной жизни, мы в общественных отношениях не нарушаем законов главным образом из страха перед ними и повинуемся лицам, облеченным властью в данное время; в особенности же прислушиваемся ко всем тем законам, которые существуют на пользу обижаемым и которые, будучи неписаными, влекут (за нарушение их) общественный позор»1.

1 Thucydides, The History of the Peloponnesian War, II, 37-39, trans. by R. Crawley (London: J. M. Dent & Sons, 1957, p. 93). [См.: Хрестоматия по античной литературе. В 2-х т. Т. 1: Дератани Н. Ф., Тимофеева Н. А. Греческая литература. М.: Просвещение, 1965].

В том виде, как она отражена в речи Перикла, греческая идея свободы очень похожа на нашу современную идею свободы – максимальной независимости от принуждения со стороны других, в том числе властей, в отношении нашего личного поведения. Прежнее представление некоторых исследователей, например, Фюстеля де Куланжа, о том, что древние греки в большинстве случаев имели в виду под словом «свобода» совсем не то, что мы, в последнее время подверглось пересмотру. Например, недавно вышла книга под названием «Свободомыслие в греческой политике» (Eric A. Havelock, The Liberal Temper in Greek Politics, 1957), автор которой, канадский исследователь Эрик Хэвлок, привел доказательства того выдающегося вклада, который греческие мыслители, менее знаменитые, чем Платон и Аристотель, внесли в развитие идеала политической свободы, противостоящего рабству во всех смыслах слова. Один из выводов этой книги состоит в том, что греческая свобода была не «свободой от нужды», а «свободой от людей». Как отметил Демокрит в сохранившемся до наших дней фрагменте, «бедность при демократии настолько же предпочтительней того, что олигархия называет процветанием, насколько свобода предпочтительнее рабства». На этой шкале ценностей свобода и демократия находятся выше процветания. Остается мало сомнений в том, что шкала ценностей афинян была такова. Это совершенно точно отражало ценности Фукидида и Перикла. Мы читаем в надгробной речи, что афиняне, павшие в бою, должны быть образцом для сограждан, которые, «полагая счастье плодом свободы, а свободу – плодом доблести, никогда не откажутся от опасностей войны»1.

1 Loc. cit.

Законотворчеством занимались народные законодательные собрания, и общие правила, сформулированные в письменном виде такими собраниями, противопоставлялись произвольным указам тиранов. Однако во второй половине V–IV веках до н.э. грекам, особенно афинянам, предстояло столкнуться с серьезными проблемами такого законотворчества, в результате которого все законы были «определенными» (то есть точно сформулированными и записанными), но никто не был уверен, что любой закон, действующий сегодня, не утратит силу завтра изза принятия следующего закона. Реформирование афинской конституции Тисаменом в конце V века до н.э. предоставляет нам пример средства защиты от этого неудобства, который мог бы быть полезен и нынешним политикам, а также специалистам по политическим наукам. При нем в Афинах была установлена жесткая и сложная процедура, чтобы ввести в рамки законодательные новации. Специальный комитет магистратов (nomotetai), задача которого заключалась в том, чтобы охранять существующее законодательство от новых законопроектов, тщательно изучал каждый законопроект, предложенный каким-либо гражданином (в афинской системе прямой демократии каждый человек, принадлежавший ко всеобщему народному собранию, имел право законодательной инициативы, тогда как в Риме она была только у выборных магистратов). Конечно, авторы проекта имели право попытаться убедить всеобщее законодательное собрание в необходимости принять его, несмотря на мнение nomotetai, но при этом обсуждение представляло собой сравнение старого и нового закона, а не просто речь в защиту нового.

Но на этом история не заканчивалась. Даже когда закон в конце концов получал одобрение собрания, его автор отвечал за свою инициативу в случае, если другой гражданин, действуя против автора закона как истец, мог доказать, уже после одобрения закона собранием, что в новом законодательстве имеются серьезные недочеты или оно противоречит более старым законам, действующим в Афинах. В этом случае автор закона мог быть на законном основании подвергнут суду, а наказания бывали очень строгими, вплоть до смертного приговора, хотя, как правило, законодателей-неудачников просто штрафовали. Это вовсе не легенда. Все это нам известно из обвинений Демосфена против Тимократа, одного из таких неудачливых законодателей. Такая система штрафов для авторов вредных законов не противоречила демократии, если иметь в виду под демократией строй, при котором верховной властью является народ, и если согласиться с тем, что верховная власть означает также безответственность, о чем свидетельствуют многочисленные исторические примеры.

Итак, мы приходим к выводу, что афинская демократия в конце V и в течение IV века до н.э. явно не удовлетворялась представлениями о том, что определенность закона – это просто точные формулировки в письменном тексте.

Посредством реформы Тисамена афиняне наконец открыли, что они не могут быть свободны от вмешательства политической власти, только повинуясь ныне действующим законам; им также необходимо предвидеть последствия собственных действий в соответствии с законами завтрашнего дня.

Таков в действительности главный недостаток представления, что определенность закона – это четкая формулировка частного или общего писаного правила.

Однако идея определенности закона в политических и правовых системах Запада имеет не только упомянутый выше смысл. Она также понималась в совершенно ином смысле.

Определенность закона в смысле письменной формулы относится к ситуации, которая неизбежно включает возможность того, что действующий закон может быть в любой момент заменен последующим законом. Чем более интенсивным и ускоренным является процесс законотворчества, тем меньше определенности в вопросе о том, сколько времени будет действовать нынешнее законодательство. Более того, нет ничего, что мешало бы изменить какой-то вполне определенный в упомянутом смысле закон посредством другого закона, не менее «определенного», чем предыдущий.

Таким образом, определенность закона в этом смысле можно назвать краткосрочной определенностью закона. Действительно, кажется, что в наши дни существует параллель между краткосрочными мерами экономической политики и краткосрочной определенностью законов, которые вводятся в действие для обеспечения этих мер. Если обобщить, то политико-правовые системы почти всех современных стран в этом смысле можно назвать краткосрочными системами, по контрасту с классическими долгосрочными системами прошлого. Знаменитая фраза покойного Кейнса о том, что «в долгосрочной перспективе мы все мертвы», может послужить будущим историкам в качестве девиза нашего времени. Возможно, мы привыкли ожидать немедленных результатов от гигантского и беспрецедентного прогресса в области технических средств и научных приборов, разработанных для решения многих материальных задач и достижения многих материальных результатов. Несомненно, это создало у многих людей ожидание немедленных результатов также и в других областях, не зависящих от научно-технического прогресса.

Я вспоминаю разговор с одним стариком в моей стране, который занимался тем, что выращивал растения. Я попросил его продать мне большое дерево для моего сада. Он ответил: «Сегодня все хотят большие деревья. Люди хотят их немедленно; их не волнует то, что деревья растут долго и что требуется много времени и забот, чтобы вырастить дерево». «Сегодня все спешат, – печально сказал он, – и я не знаю, почему».

Кейнс мог бы объяснить ему, почему люди считают, что в долгосрочной перспективе они все умрут. Такую же установку можно заметить в связи с общим упадком религиозных чувств, на который сегодня жалуются многие священники и пасторы. В христианстве акцент обычно делался не на нынешней, а на будущей жизни человека. Чем меньше современный человек верит в будущую жизнь, тем больше он цепляется за свою нынешнюю жизнь – он спешит оттого, что считает эту жизнь короткой. Это вызвало резкое омирщение религиозных верований в современных странах Запада и Востока, так что даже такая безразличная к этому миру религия, как буддизм, усилиями некоторых ее приверженцев приобрела «социальное» (а по сути скорее «социалистическое») звучание. Современный американский исследователь Дагоберт Рунес пишет в своей книге о созерцании: «Церкви утратили связь с Божественным и обратились к политике и литературной критике»1.

1 Dagobert D. Runes, A Book of Contemplation (New York: Philosophical Library, 1957), p. 20.

Это может помочь объяснить, почему так мало внимания уделяется долгосрочной концепции определенности закона или, собственно, любой долгосрочной концепции, относящейся к человеческому поведению. Разумеется, это не означает, что краткосрочные системы эффективнее долгосрочных в достижении тех самых целей, к которым люди стремятся, когда изобретают, например, новую волшебную программу полной занятости, невиданную юридическую норму или просто просят садовника продать им большое дерево для сада.

Краткосрочная концепция – это не единственное представление об определенности закона, с которым встречается исследователь в истории политических и правовых систем стран Запада, если он обладает достаточным терпением, чтобы распознать принципы, которые лежат в основе институтов.

В эпоху античности все было иначе. Хотя историки могут до некоторой степени описать античную Грецию как страну с писаным законом, сомнительно, чтобы это было справедливо для Древнего Рима. Возможно, мы настолько привыкли думать о римской правовой системе в терминах Свода гражданского права Юстиниана, то есть в терминах писаного кодекса, что нам не удается осознать, как на практике применялось римское право. У римлян верховенство права в значительной степени вообще не было связано ни с каким законодательством. На протяжении большей части долгой истории Римской республики и Римской империи римское частное право, которое римляне называли jus civile, находилось вне досягаемости законодателей. Такие выдающиеся ученые, как покойные Ротонди и Винченцо Аранхио Руис, а также покойный английский юрист У. У. Бакленд, неоднократно повторяли, что «фундаментальные понятия и общую систему римского права следует искать в гражданском праве, то есть в наборе принципов, которые постепенно развились и усовершенствовались в течение многих веков в ходе судопроизводства, почти без вмешательства со стороны законодательного органа»1.

1 W. W. Buckland, Roman Law and Common Law (2nd ed. revised by F. H. Lawson; Cambridge University Press, 1952), p. 4. Эта книга представляет собой блистательное сравнение двух систем.

Бакленд также замечает, вероятно, на основании исследований Ротонди, что «из многих сотен сохранившихся leges [актов, принятых законодательным органом] не больше сорока имели значение с точки зрения частного права», так что по крайней мере в классическую эпоху римского права «законодательные акты находились в подчиненном положении относительно частного права»2.

2 Ibid., p. 18.

Очевидно, что это происходило не оттого, что римляне не обладали необходимой компетенцией в сфере нормотворчества. У них было много разновидностей законодательных актов: leges, plebiscita, а также Senatus Consulta, которые принимали соответственно народ и Сенат. У них были также в распоряжении разные виды leges, например leges imperfectae, minusquamperfectae и plusquamperfectae. Но, как правило, они предназначали статутное право для той области, в которой законодательные органы имели прямые полномочия на вмешательство, то есть для публичного права, quod ad rem Romanam spectat (относящегося к римским делам), относящегося к функционированию политических собраний, Сената, магистратов, то есть их государственных чиновников. Для римлян статутное право, выраженное в законодательных актах, – это в основном конституционное и административное (а также уголовное) право, только опосредованно связанное с частной жизнью и частными делами граждан.

Это означало, что во всех тех случаях, когда, например, между римскими гражданами возникал спор об их правах или обязанностях по договору, они обычно не могли обосновать свои требования, обратившись к какому-либо законодательному акту, к четко сформулированному писаному правилу, которое было бы определенным в греческом или в краткосрочном смысле слова. Так, один из наиболее выдающихся современных историков римской юриспруденции Фриц Шульц отмечал, что «определенность» (в краткосрочном смысле) была чужда римскому гражданскому праву. Это вовсе не означает, что римляне не могли планировать будущие правовые последствия своих действий. Всем известно о грандиозном развитии римской экономики, и вряд ли есть нужда ссылаться здесь на посвященный этой теме фундаментальный труд Ростовцева*.

* Ростовцев М. И. Общество и хозяйство в Римской империи. В 2-х т. СПб.: Наука, 2000-2001. – Прим. научн. ред.

С другой стороны, всем исследователям римского частного права хорошо известно, что, как выражается профессор Шульц, «индивидуализм эллинистического либерализма привел к тому, что частное право развивалось на основе свободы и индивидуализма»1. Собственно говоря, большинство наших ныне существующих континентальных кодексов, в том числе французский, немецкий и итальянский, были написаны в соответствии с нормами римской правовой cиcтемы, зафиксированными в «Свод» Юстиниана. Некоторые социалисты-реформисты называют их «буржуазными». Так называемые социальные «реформы» в современных европейский странах возможны (если предположить, что они возможны) только при условии отмены или модификации норм, которые очень часто восходят к правилам древнеримского частного права.

1 Fritz Schulz, History of Roman Legal Science (Oxford: Clarendon Press, 1946), p. 84.

Таким образом, у древних римлян был закон, достаточно определенный, чтобы позволить гражданам свободно и уверенно строить планы на будущее, который при этом вообще не являлся писаным законом, то есть последовательностью четко сформулированных правил типа письменного кодекса. Римский юрист по сути был исследователем: объектами его исследований были решения дел, за которыми к нему обращались граждане, примерно так же, как сегодня промышленники могут обратиться к физику или к инженеру за решением технической проблемы, касающейся оборудования или производства. Поэтому римское частное право представляло собой целый мир реально существующих вещей, которые были частью общего достояния всех римских граждан, – то, что можно было открыть или описать, но не принять и не ввести в действие. Никто не принимал этих законов, и никто при всем желании не мог их изменить. Это не означало, что изменений не было, но это определенно означало, что люди не ложились спать, строя планы на основании действующего закона, чтобы наутро обнаружить, что законодатели заменили этот закон другим.

Римляне выработали и применяли принцип определенности закона, который можно было бы описать так: закон не может быть изменен внезапно или непредсказуемым образом. Более того, как правило, закон не мог быть представлен на рассмотрение какому-либо законодательному собранию или отдельному индивиду, включая сенаторов и других высших должностных лиц государства, и не зависел от их произвольных желаний или произвольных полномочий. В этом состоит долгосрочная или, если вам так больше нравится, римская концепция определенности закона.

Несомненно, именно с этой концепцией была неразрывно связана та свобода, которой римские граждане традиционно пользовались в делах и вообще в частной жизни. До известной степени, результаты ее действия в сфере правовых взаимоотношений граждан были очень похожи на результаты действия свободного рынка в сфере их экономических взаимоотношений. Закон в целом был не менее свободен от принуждения, чем рынок. На самом деле я не могу представить себе действительно свободный рынок, который не был бы, в свою очередь, укоренен в свободной от произвольного (то есть внезапного и непредсказуемого) вмешательства властей или любого другого человека в мире правовой системы.

Можно было бы возразить на это, что римская правовая система должна была основываться на римской конституционной системе и, таким образом, если не прямо, то опосредованно, римская свобода в делах и в частной жизни была основана на статутном праве. Далее можно было бы утверждать, что статутное право в конечном итоге зависело от произвола сенаторов или таких законодательных собраний, как comitia (комиции, то есть народные собрания) и concilia plebis (разновидность комиций, в которых участвовали одни плебеи), не говоря о выдающихся гражданах, которые, как, например, Сулла, Марий или Цезарь, время от времени брали на себя контроль за всем происходящим и в силу этого получали полномочия на пересмотр конституции. Тем не менее римские политики и государственные деятели всегда с чрезвычайной осторожностью подходили к использованию своих законодательных полномочий для вмешательства в частную жизнь граждан. Даже диктаторы, например Сулла, довольно аккуратно вели себя в этом отношении, и, вероятно, мысль о том, чтобы уничтожить jus civile, показалась бы им такой же странной, как современным диктаторам – идея отменить законы физики.

Действительно, люди вроде Суллы приложили большие усилия, чтобы во многих отношениях изменить римскую конституцию. Сам Сулла пытался отомстить таким народам и городам Италии, как Арретиум и Волатерра, поддержавшим его главного врага Мария, заставив римские законодательные собрания принять законы, которые внезапно лишили жителей этих городов римского jus civitatis, то есть римского гражданства и всех связанных с ним привилегий. Мы знаем об этом из речи Цицерона в защиту Цецины, с которой он выступил в суде. Однако мы также знаем, что Цицерон выиграл дело, доказав, что закон, инициированный Суллой, не является легитимным, поскольку никакое законодательное собрание не может посредством законодательного акта лишить римского гражданина его гражданства, так же как оно не может посредством законодательного акта лишить римского гражданина его свободы. Закон, введенный в действие Суллой, был законодательным актом, формально одобренным народом; законы такого типа в Риме было принято называть lex rogata, то есть законодательный акт, который был одобрен народным собранием по просьбе избранного магистрата с соблюдением принятой процедуры. В связи с этим Цицерон упоминает, что с древнейших времен все законопроекты содержали оговорку, значение которой, хотя и ставшее с течением времени не совсем понятным, явно было связано с возможностью того, что содержание принятого законопроекта может оказаться противоправным: Si quid jus non esset rogarier, eius ea lege nihilum rogatum. («Если в этом законопроекте, одобрить который я вас прошу, есть что-либо, противоречащее закону, ваше одобрение будет считаться ничтожным», – примерно так обращался магистрат к законодательному собранию римского народа.)

Это, как кажется, доказывает, что законодательные акты могли противоречить закону и римские суды не считали законными некоторые писаные и одобренные формально законы, например, те, которые лишали римских граждан их свободы или их гражданства.

Если Цицерон не лжет, можно сделать вывод о том, что римское право было ограничено принципом законности, чрезвычайно похожим на тот, который сформулировал Дайси применительно к английскому принципу «верховенства права»1.

1 Этим и другими интересными замечаниями о римской правовой системе я обязан профессору В. Аранхио Руису, чья статья “La regle de droit dans l’antiquiteclassique”, опубликованная автором также в Rariora (Rome: Ed. di storia e letteratura, 1946, p. 233), является чрезвычайно информативной и стимулирующей.

Согласно последнему, который тесно связан с историей обычного права в целом, нормы права были не просто итогом осуществления произвольной воли отдельных людей. Они представляли собой объект для непредвзятого расследования со стороны судов, точно так же, как римские правовые нормы были объектом непредвзятого расследования со стороны римских юристов, к которым тяжущиеся стороны обращались со своими спорами. Сейчас мнение о том, что суды описывают или находят верное решение по делу, как писал в своей заслуженно знаменитой книге «Как возникает закон» (Law in the Making) Карлтон Кемп Аллен, считается старомодным. Современная так называемая реалистическая школа, считающая доказанными многочисленные недостатки этого способа «открытия» законов, с удовольствием приходит к выводу, что работа судей в системе обычного права была и остается не более беспристрастной, чем работа законодателей, но при этом менее публична. Конечно, по этому поводу надо было бы сказать гораздо больше, чем это возможно здесь. Однако нельзя отрицать, что судья в системе обычного права всегда относился к rationes decidendi рассматриваемых дел (то есть к основаниям, из которых он исходит при принятии решения) не как законодатель, а как исследователь, задача которого состоит в том, чтобы подтвердить данные, а не изменить их. Я не отрицаю, что бывали случаи, когда судьи в системе обычного права сознательно выносили необъективное решение под ложным предлогом якобы уже существующего закона страны. Самый знаменитый из английских судей, сэр Эдвард Кок, не может быть избавлен от таких подозрений, и я осмелюсь утверждать, что самый знаменитый из американских судей, главный судья Маршалл, в этом смысле не отличается от своего прославленного английского коллеги XVII века.

Я всего лишь хочу подчеркнуть, что в Англии не могли с легкостью вводить в действие произвольные законы, потому там никогда не было возможности делать это непосредственно, в характерной внезапной, грандиозной и надменной манере законодателей. Более того, в Англии было столько судов и они так ревниво относились друг к другу, что даже знаменитый принцип прецедента, имеющего обязательную силу, не признавался ими открыто вплоть до относительно недавнего времени. Кроме того, они всегда имели право выносить решение только в связи с конкретным обращением к ним частных лиц. Наконец, относительно немного людей обращались в суд за тем, чтобы узнать от судей нормы, которыми они руководствуются в принятии решений. В результате в процессе возникновения закона судьи находились скорее в позиции зрителей, а не актеров; причем в позиции зрителей, которым разрешено видеть не все из того, что происходит на сцене. На сцене находились частные граждане. Обычное право в основном состояло в том, что они обычно считали правом. В этом отношении реальными действующими лицами были обычные граждане, так же как они и сейчас являются реальными действующими лицами в процессе формирования языка и, по крайней мере частично, в экономических сделках, если речь идет о странах Запада. Грамматиков, которые описывают нормы языка, или статистиков, которые отслеживают цены или объемы товаров на рынке, гораздо правильнее считать обычными наблюдателями за происходящим вокруг, чем властителями, управляющими своими согражданами в том, что касается экономики и языка.

Возрастающее значение законодательного процесса в наше время, как на Европейском континенте, так и в англоговорящих странах, с неизбежностью скрыло то, что закон – это просто комплекс правил, относящихся к поведению обычных людей. Нет никаких оснований считать эти правила поведения резко отличающимися от других правил поведения, в которые политические власти вмешивались только в исключительных случаях или вообще не вмешивались. Действительно, в наше время единственным, что обычные люди сумели сохранить и защитить от политического вмешательства, является язык, по крайней мере в Западном мире. Сегодня в Красном Китае, например, правительство применяет насильственные меры, чтобы изменить традиционную систему письма, и подобное вмешательство уже увенчалось успехом в некоторых других странах Востока, например, в Турции. Во многих странах люди уже почти совсем забыли о временах, когда, например, банкноты выпускал не только государственный банк, но и частные банки. Боле того, сегодня мало кто знает о том, что чекан монет раньше был частным занятием, а правительства ограничивались тем, что защищали граждан от злоупотреблений со стороны фальшивомонетчиков, просто подтверждая качество и вес металлов, использованных для изготовления монеты. Похожая ситуация существует с общественным мнением о государственном секторе в экономике. В континентальной Европе, где железные дороги и телеграф давным-давно были монополизированы государством, только очень немногие, даже среди хорошо образованных людей, могут представить себе, что в какой-то стране железные дороги и телеграфные сообщения являются частным бизнесом – точно так же как кинематограф, отели и рестораны. Мы все больше привыкаем рассматривать законотворчество как нечто такое, что имеет отношение к законодательным собраниям, а не к обычным людям, как нечто, что может соответствовать личным идеям конкретных индивидов, при условии, что их официальное положение предоставляет им такие полномочия. То, что на протяжении жизни десятков поколений, растянутым на много сотен лет, процесс создания законов является или был по преимуществу частным делом, затрагивающим миллионы людей, сегодня практически не осознается даже образованными слоями. Говорят, что у римлян не было вкуса к историческим и социологическим соображениям. Но они ясно осознавали то, о чем я только что упомянул. Например, согласно Цицерону, Катон Цензор (Старший), сторонник традиционного римского образа жизни и противник иностранного (то есть греческого) влияния, любил повторять, что «наше государственное устройство лучше устройства других государств по той причине, что в последних, можно сказать, отдельные лица создавали государственный строй на основании своих законов и установлений, например, у критян – Минос, у лакедемонян – Ликург, у афинян, чье государственное устройство весьма часто испытывало перемены, вначале – Тесей, затем Драконт, затем Солон, Клисфен и многие другие, а под конец совершенно ослабевшему государству не дал погибнуть ученый муж Деметрий Фалерский; напротив, наше государство создано умом не одного, а многих людей, и не в течение одной человеческой жизни, а в течение нескольких веков и на протяжении жизни нескольких поколений. Ибо, – говорил Катон, – никогда не было такого одаренного человека, от которого ничто не могло бы ускользнуть, и все дарования, сосредоточенные в одном человеке, не могли бы в одно и то же время проявиться в такой предусмотрительности, чтобы он мог обнять все стороны дела, не обладая долговременным опытом»1.

1 Cicero De republica ii. 1, 2. [Русск. изд.: Марк Туллий Цицерон. Диалоги.].

Между прочим, эти слова напоминают нам о гораздо более известной, но менее волнующей фразе Бёрка, которая является обоснованием его консервативного взгляда на государство. Однако слова Бёрка имеют легкий мистический налет, которого мы не находим в бесстрастных рассуждениях старого и почтенного римлянина. Катон просто указывает на факты, не стремясь никого убедить, и те факты, на которые он указывает, несомненно, должны произвести большое впечатление на всякого, кто хоть немного знаком с историей.

Создание законов, как говорит Катон, в действительности не дело какого-либо отдельного индивида, исследовательского центра, эпохи и поколения. Если вы полагаете, что Катон неправ, вы получите худшие результаты по сравнению с теми, которые вы получили бы, согласившись с ним. Посмотрите на судьбу греческих городов, сравните с судьбой наших городов – и убедитесь. Это урок – нет, я сказал бы, завет – государственного деятеля, о котором мы обычно знаем только то, чему нас учили в школе: что он был раздражительным занудой, вечно настаивавшим на том, что Карфаген надо сровнять с землей, а его жителей – убить.

Любопытно отметить, что, когда современные экономисты, например, Людвиг фон Мизес, критикуют централизованное экономическое планирование за то, что оно не позволяет властям произвести какие-либо расчеты, относящиеся к реальным нуждам и к реальным возможностям граждан, они занимают позицию, которая напоминает нам об этом древнеримском государственном деятеле. То, что в тоталитарной экономике центральная власть, вырабатывая свои экономические планы, не располагает никакой информацией о рыночных ценах, является лишь следствием того, что центральная власть никогда не располагает достаточной информацией о бесконечном количестве элементов и факторов, которые образуют социальное взаимодействие индивидов в любое время и на любом уровне. Власти никогда не могут быть уверены в том, что они делают то, чего от них хотят люди, точно так же как люди никогда не могут быть уверены в том, что, когда власти направляют весь процесс создания законов в стране, они не вмешаются в то, что люди хотят сделать.

Даже те экономисты, которые выступили с блистательной защитой свободного рынка от вмешательства властей, обычно уделяют недостаточно внимания тому фактору, что свободный рынок несовместим с процессом создания законов, централизованным властями. Недооценка этого фактора приводит некоторых из этих экономистов к тому, что они соглашаются с идеей определенности закона, то есть с точными формулировками писаного закона, в то время как эта идея несовместима ни со свободным рынком, ни, в конечном счете, с идеей свободы как отсутствия принуждения по отношению к частной жизни и делам каждого индивида со стороны других людей, включая власти.

Некоторым сторонникам свободного рынка может показаться несущественным, кто вырабатывает правила: законодательное собрание или судьи; можно даже быть сторонником свободного рынка и склоняться к мысли, что нормы, принятые законодательными органами, предпочтительнее, чем rationes decidendi, относительно нечетко излагавшиеся длинной последовательностью судей. Но, если требуются исторические подтверждения жесткой связи между свободным рынком и свободным процессом создания законов, достаточно принять во внимание, что свободный рынок достиг максимального развития в англоговорящих странах, где обычное право было практически единственным законом страны в сфере частной жизни и частного бизнеса. С другой стороны, такие явления, как нынешнее государственное вмешательство в рынок, всегда связаны с расширением сферы статутного права и с тем, что в Англии называлось «приданием официального характера» судебной власти, о чем, без всякого сомнения, свидетельствует современная история. Если согласиться с тем, что личная свобода экономической деятельности, то есть свободный рынок, является одним из необходимых элементов политической свободы, если понимать ее как отсутствие принуждения со стороны других людей, включая власти, то необходимо также сделать вывод о том, что в сфере частного права законодательство фундаментально несовместимо с индивидуальной свободой в вышеуказанном смысле.

Идея определенности закона не может зависеть от идеи законодательства, если понимать «определенность закона» как одну из ключевых характеристик верховенства права в классическом смысле этого выражения. Поэтому я считаю, что Дайси был абсолютно последователен, когда полагал, что верховенство подразумевает, что в основе английской конституции находятся судебные решения, а также когда противопоставлял эту ситуацию положению в континентальной Европе, где правовая практика и судопроизводство основаны на абстрактных принципах конституции, созданной законодателями.

Определенность, в смысле долгосрочной определенности закона, была именно тем, что в большей или меньшей степени имел в виду Дайси, когда утверждал, например, что власть, которая выше, чем закон страны, может приостановить или отменить все гарантии прав граждан, зафиксированные в континентальных конституциях, тогда как в Англии, «где конституция основана на принципе верховенства права, приостановление конституции, насколько можно себе представить, означало бы революцию»1. То, что как раз такая революция происходит на наших глазах, не опровергает, а скорее подтверждает теорию Дайси. В Англии происходит революция посредством постепенной замены закона страны статутным правом и превращением rule of law (верховенства права) во что-то, все больше и больше напоминающее континентальное état de droit (правовое государство), то есть совокупность правил, определенность которых заключается в том, что они выражены в письменной форме, а всеобщий характер вытекает не из общей веры в них граждан, а из того, что они были приняты кучкой законодателей.

1 Dicey, loc. cit.

Иными словами, в Англии безличный закон земли все больше и больше переходит под контроль верховной власти, как этого в свое время требовали Гоббс, а позже – Бентам и Остин, вопреки мнению большинства современных им английских юристов.

Сэр Мэтью Хейл, блестящий ученик сэра Эдварда Кока, Главный судья Англии после Кока, в конце XVII века встал на защиту своего учителя от критики, с которой на него обрушился Гоббс в своем малоизвестном произведении «Диалог об общем праве» (Dialogue on the Common Law). В типичной для него сциентистской манере Гоббс утверждал, что закон не является продуктом, по причудливому выражению Кока, «искусственного разума» и что каждый мог бы установить общие принципы права, просто используя присущий всем людям здравый смысл. «Хотя и верно, что человек рождается неразумным, но все взрослые люди, – писал Гоббс, – могут делать это так же хорошо, как законники, и в случае, когда они приложили свой разум к законам, ...они могут быть так же способны к судопроизводству, как сам сэр Эдвард Кок»1. Это может показаться странным, но Гоббс считал это утверждение совместимым с тезисом о том, что «никто, кроме законодателя, не может быть источником закона». Дискуссия между Гоббсом, с одной стороны, и Коком и Хейлом – с другой, вызывает большой интерес в связи с чрезвычайно важными методологическими вопросами, которые возникают из сравнения работы юристов с занятиями других людей, например, физиков или математиков. Отвечая Гоббсу, сэр Мэтью Хейл отметил, что юридическую науку бессмысленно сравнивать с другими науками, например, с «математическими науками», потому что для «упорядочивания гражданских обществ и измерения добра и зла» необходимо не только иметь верные общие представления, но и правильно применять их к конкретным случаям (что, собственно, и пытаются делать судьи).

1 Thomas Hobbes, Dialogue between a Philosopher and a Student of the Common Laws of England (1681) в: Sir William Molesworth, ed., The English Works of Thomas Hobbes of Malmesbury (London: John Bohn, 1829-1845), VI, 3-161.

Хейл утверждал, что «те, кто льстит себе, будто они могут так же убедительно и слаженно измыслить безошибочную систему законов и политики [то есть, как сказали бы мы, писаных конституций и законодательства], равно прилагаемую ко всем состояниям [то есть условиям], как Евклид нам представляет в своих заключениях, обманывают себя представлениями, кои окажутся бездейственны, когда дойдет дело до их применения в особливых случаях»2.

2 Matthew Hale, “Reflections by the Lord Chief Justice Hale on Mister Hobbes, His Dialogue of the Law,” впервые опубликовано в: Holdsworth, History of English Law (London: Methuen & Co., 1924), Vol. V, Appendix, p. 500.

Одно из самых поразительных замечаний Хейла демонстрирует, насколько хорошо он, как и Кок, осознавал требование определенности в смысле именно долгосрочной определенности закона: «Было бы глупой и бессмысленной вещью для любого полагать неправильным институт, каковой, по его разумению, он мог бы измыслить лучше, или же ожидать от математического рассуждения, чтобы оно доказало того института разумность и самоочевидность... Одна из самых великой значимости вещей в профессии обычного права в том состоит, чтобы держаться так близко, как только можно, к определенности закона и к созвучию его с самим собой, чтобы один век и один суд мог одинаковые вещи высказывать и вести одинаковую нить закона одним единообразным правилом так близко, как только возможно; иначе не пройдет и половины века, как потеряется то, что во все веки и во всех местах хранилось в законах, или определенность [курсив мой. – Б. Л.], коей избегается произвол и дурное чудачество, что случается, когда мысли судей и адвокатов не сберегаются в их записях. Таковое сохранение законов в их пределах и границах никогда бы не могло быть, ежели бы люди не были напитаны учением и не знали бы, каковы мнения, решения и приговоры прошлых времен»1. Было бы трудно более ясно и решительно увязать понятие определенности с единообразием правил, сохраняемым в течение веков, а также с непрерывностью скромных и ограниченных трудов, осуществляемых судами, а не законодательными органами. Именно это имеется в виду под долгосрочной определенностью закона, которая в конечном счете несовместима с краткосрочной определенностью, вытекающей из отождествления закона с законодательством.

1 Ibid., p. 505.

Римская концепция определенности закона также была долгосрочной. Знаменитые исследователи обращали внимание на отсутствие у римских юристов индивидуальности. Савиньи называл их «взаимозаменяемыми личностями». Отсутствие индивидуальности было естественным спутником их индивидуалистического взгляда на частные законы, исследованием которых они занимались. Они воспринимали частное право как общее наследство всех римских граждан. В силу этого никто не чувствовал себя полномочным менять его по своему желанию. Когда изменения происходили, они признавались юристами как изменения, которые уже произошли в действительности, а не как изменения, которые ввели они сами. По той же причине римские юристы, как и их современные наследники, английские судьи, никогда не занимались формулированием абстрактных принципов, но всегда интересовались «особливыми случаями», как выразился бы сэр Мэтью Хейл. Более того, отсутствие индивидуальности у римских юристов было того же свойства, о котором сэр Мэтью Хейл писал: «Есть для меня причина предпочесть закон, которым царство четыре или пять сотен лет счастливо управлялось, нежели безрассудно рискнуть счастием и миром сего царства из-за новой теории моего собственного измышления»1.

1 Ibid., p. 504.

По той же причине римские юристы ненавидели абстрактные теории и всю атрибутику той философии права, которую культивировали греческие мыслители. Как один римский юрист (и государственный деятель), Нераций, однажды написал во II веке н.э.: Rationes eorum quae constituntur inquiri non oportet, alioquin multa quae certa sunt subvertuntur («Нам следует избегать исследования разумных оснований наших институтов, чтобы их определенность не была утрачена и они не разрушились»)2.

2 Dig. I, 3, 21. [В русск. изд.: «И потому не нужно исследовать основания того, что устанавливается; иначе было бы разрушено многое из того, что представляется определенным» (Дигесты Юстиниана. Т. I. М.: Статут, 2002. С.111).]

Краткое резюме: многие страны Запада и в древние, и в современные эпохи считали идеал личной свободы (отсутствия принуждения со стороны других людей, включая власти) необходимым элементом своих политических и правовых систем. Определенность закона всегда была ярко выраженной характеристикой этого идеала. Однако существовало два разных и в конечном счете несовместимых понимания того, что такое определенность закона: с одной стороны, точность письменного текста, исходящего от законодателей, и, с другой стороны, открытая индивидам возможность строить долгосрочные планы на основании совокупности правил, которые принимаются людьми в качестве общих правил стихийно и при необходимости подтверждаются судьями на протяжении веков и поколений в ходе судебных разбирательств. Исследователи редко или даже вовсе не различали эти две концепции «определенности», а обычные люди в странах континентальной Европы и в англоговорящих странах употребляли этот термин в неопределенном значении. Вероятно, это главная причина того, почему сравнение европейских конституций и английской конституции могло считаться более простой задачей, чем есть на самом деле, и почему европейские специалисты по политическим наукам могли решить, что они изобрели хорошие имитации английской конституции, не учитывая того значения, которое особый процесс создания законов, известный как обычное право, всегда имел для английской конституции.

Пожалуй, без этого процесса создания законов невозможно понять, что такое верховенство права в классическом английском смысле, как описано у Дайси. С другой стороны, без законодательного процесса ни одна из континентальных систем не была тем, чем они являются сейчас.

В наше время путаница с употреблением выражений «определенность» и «верховенство права» особенно возросла в связи с развивающейся в англоговорящих странах тенденцией придавать особое значение законам, возникшим в ходе законодательного процесса, а не в ходе судопроизводства.

Очевидные последствия этой путаницы уже начали отражаться на идеях политической свободы и свободы предпринимательства. Терминологическая путаница в очередной раз оказалась источником многочисленных неприятностей. Я не утверждаю, что все наши трудности объясняются терминологической путаницей. Однако очень важной задачей для специалистов по политическим наукам и для экономистов является анализ различных противоречивых значений, которые мы – в странах английского языка и в странах континентальной Европы – подразумеваем, когда мы говорим о «свободе» в связи с «определенностью закона» и «верховенством права».


Глава 5
Свобода и законодательство

Из предыдущих глав можно сделать один очень важный вывод о том, что правовое государство, в классическом смысле этого выражения, может существовать только в условиях гарантированной определенности закона, при которой у индивидов имеется возможность долгосрочно планировать собственное поведение в частной жизни и в предпринимательской деятельности. Более того, мы не сможем построить правовое государство на основании законодательства, если не будем использовать радикальные и доходящие практически до абсурда меры, подобные тем, к которым прибегли афиняне во времена nomotetai.

Для нашего времени типичной тенденцией является расширение полномочий, которые чиновники в странах Запада уже приобрели и продолжают приобретать по отношению к своим согражданам, невзирая на то, что, как правило, по идее, эти полномочия должны быть законодательно ограничены1. Современный исследователь Э. Н. Глэдден дал своей книге удачное название «Бюрократия или государственная служба» (E. N. Gladden, Bureaucracy or Civil Service), в котором отражена дилемма, вытекающая из этой ситуации. Когда государственные служащие оказываются выше закона страны – вне зависимости от того, каков этот закон, – на сцену выходят бюрократы. В некоторых случаях чиновники намеренно подменяют положения закона собственной волей, полагая, что они улучшают закон и с помощью не предусмотренных в законе средств достигают тех самых целей, ради которых, по их мнению, и был принят этот закон. Часто не может быть сомнений, что чиновники действуют искренне и движимы наилучшими побуждениями.

1 О Великобритании см. очень качественный анализ профессора Дж. У. Китона в: G. W. Keeton, The Passing of Parliament (London: E. Benn, 1952). О США см.: Burnham, Congress and the American Tradition (Chicago: Regnery, 1959), особенно “The Rise of the Fourth Branch,” p. 157 и Lowell B. Mason, The Language of Dissent (Cleveland, Ohio: World Publishing Co., 1959).

Позвольте мне привести пример, взятый из современной бюрократической практики моей страны. У нас в Италии есть нормативные акты, регулирующие дорожное движение. В них предусмотрены различные наказания для водителей за совершенные ими нарушения. Обычно это штрафы, хотя в исключительных случаях нарушитель может быть осужден и приговорен судом к тюремному заключению. Более того, в отдельных случаях, специально установленных в других нормативных актах, нарушитель может быть лишен водительских прав: например, если он причинил другим людям серьезные физические повреждения или крупный ущерб, а также, например, если он вел машину в пьяном виде. Поскольку плотность автомобильного движения в моей стране непрерывно увеличивается, дорожно-транспортные происшествия случаются все чаще. Власти убеждены, что лучшим средством, способным уменьшить их число (хотя и не панацеей), является строгое отношение представителей контрольных служб к нарушителям. Чиновники исполнительной власти, в том числе министр внутренних дел и подчиненные ему государственные чиновники, префекты, сотрудники общенациональной полиции по всей стране, сотрудники местной полиции в городах и прочие сверху донизу – все они пытаются реализовать эту теорию на практике, когда имеют дело с нарушениями правил дорожного движения. Но часто некоторые из них заходят дальше. Кажется, будто они убеждены в чрезмерной мягкости и неповоротливости закона страны в этом отношении (речь идет о нормативных актах, устанавливающих наказание, решение о котором выносят судьи, и о соответствующих процессуальных нормах) и считают, что он не соответствует новым требованиям, которые предъявляет современная дорожно-транспортная ситуация. Некоторые чиновники в моей стране пытаются «улучшить» процедуру, которой они должны следовать в соответствии с законом страны.

Все это объяснил мне один из чиновников, когда я пытался от имени некоторых своих клиентов протестовать против того, что я считал незаконными мерами властей. В полицейском отчете было указано, что водитель такой-то совершил запрещенный обгон. В результате префект немедленно и совершенно неожиданно лишил его водительских прав. В итоге этот человек больше не мог водить свой грузовик, а это означало, что он остался практически без работы до тех пор, пока власти не согласились вернуть ему права. Согласно нашим писаным нормативным актам, в ряде случаев префект имеет право лишить нарушителя водительских прав, но запрещенный обгон, в результате которого никто не пострадал, к таким случаям не относится. Когда я обратил на это внимание чиновника, о котором шла речь выше, он согласился со мной, что возможно, исходя из корректного истолкования действующих правил, мой клиент не совершал такого нарушения, за которое у него можно отобрать права. Также этот чиновник вежливо объяснил мне, что, когда власти отбирают права у нарушителей, примерно в 70% случаев речь идет о нарушениях, за которые такое наказание по закону не полагается. «Понимаете, – сказал он, – если мы не будем этого делать, люди в этой стране [иногда возникает впечатление, что чиновники считают себя жителями другой страны] будут водить недостаточно осторожно, потому что им плевать на штраф в несколько тысяч лир, который установлен законом. Но если на какое-то время отобрать у них права, они это почувствуют и в будущем станут водить аккуратнее». Он также философски заметил, что, по его мнению, можно оправдать несправедливость по отношению к сравнительно небольшой группе граждан тем общественно полезным результатом, который, по мнению властей, таким образом достигается в области улучшения обстановки на дорогах.

Еще более потрясающую историю на ту же тему рассказал мне один мой коллега. Он был у окружного прокурора, чтобы принести протест против выданного тем ордера на арест его клиента – водителя, насмерть задавившего пешехода. Согласно нашему закону, убийство по неосторожности может наказываться тюремным заключением. При этом окружные прокуроры уполномочены выдавать ордер на арест до суда, если они считают, что в данных обстоятельствах предварительное заключение является желательным, но только в особых случаях, которые установлены нашим уголовно-процессуальным законодательством. Совершенно очевидно, что предварительное заключение представляет собой не наказание, а меру предосторожности, которая применяется, например, для того, чтобы обвиняемый в преступлении не смог скрыться до суда или даже чтобы он до суда не имел возможности совершить другого преступления. Поскольку в данном случае таких причин определенно не было, мой коллега спросил у окружного прокурора, почему же он все-таки выдал ордер на арест. Прокурор ответил, что в свете роста количества жертв дорожно-транспортных происшествий с его стороны совершенно законно и правильно препятствовать нарушителям в совершении дальнейших безобразий, отправляя их в тюрьму. Кроме того, судьи обычно не очень строги по отношению к тем, кто совершил убийство по неосторожности, поэтому в любом случае нарушителю будет полезно немножко посидеть до суда. Этот чиновник честно признал, что он ведет себя так для того, чтобы улучшить закон; он считал использование таких средств, как тюремное заключение, совершенно оправданным для того, чтобы достигнуть поставленной цели сокращения числа жертв дорожных происшествий, несмотря на то, что они не были предусмотрены законом.

Это типичный случай поведения чиновников, которые подменяют закон собственным разумением, растягивая норму закона так, чтобы под нее подпадали придуманные ими правила, под предлогом, что закон не достигнет цели в данных обстоятельствах, если его интерпретировать и применять более корректно. Между прочим, описанная выше история представляет собой также пример противозаконного поведения, а именно, нарушающего закон поведения государственных чиновников; не следует путать его с произвольным, поведением, которое, например, разрешено в настоящее время британским чиновникам в случае отсутствия определенных административных правил. Хорошим примером произвольного поведения британской администрации может служить знаменитый и довольно запутанная история с Кричел Дауном, земельным участком, реквизированным под цели национальной обороны, что некоторое время назад вызвало такие протесты в Англии. Государственные чиновники, которые во время войны на совершенно законном основании реквизировали участок, чтобы использовать его как полигон для бомбометания, после войны пытались использовать ту же собственность совершенно в других целях, например, для проведения сельскохозяйственных опытов и т.п.

В такого рода случаях существование конкретных правил, в смысле четко сформулированных и зафиксированных на письме актов, может быть очень кстати если не потому, что они всегда предотвращают нарушение закона чиновниками, то, как минимум, потому, что они делают чиновников ответственными за их поведение перед обычными или административными судами (пример последних – французский conseil d’état). Однако будем двигаться дальше и перейдем к важному пункту моих рассуждений. За последние сто лет во всех странах Запада пространство личной свободы сокращалось не только и не столько из-за посягательств и притязаний на него чиновников, действующих в нарушение закона, но из-за того, что нынешняя правовая система, а конкретно статутное право, дает чиновникам полномочия действовать так, что, с точки зрения предшествовавшей правовой системы, их действия рассматривались бы как присвоение власти и посягательство на личную свободу граждан1.

1 См., например, новый (1959) закон о правилах дорожного движения в Италии, в котором резко возросла сфера дискреционных мер, которые разрешено применять против водителей чиновникам, например, «префектам».

Это ясно демонстрирует, например, история так называемого английского «административного права», которую можно вкратце изложить как последовательность нормативных актов, делегирующих чиновникам исполнительной власти законодательные и судебные полномочия. Судьба личной свободы на Западе зависит главным образом от этого «административного» процесса. Однако не следует забывать, что сам этот процесс, если не учитывать случаев чистой узурпации полномочий (которые, вероятно, не так значительны и многочисленны, как мы себе представляем), стал возможен благодаря законодательству.

Я полностью согласен с теми современными исследователями, которые, подобно Фридриху Хайеку, не доверяют чиновникам исполнительной власти, но я полагаю, что люди, которые ценят личную свободу, должны еще меньше доверять законодателям, поскольку именно посредством законодательства увеличивались и продолжают увеличиваться полномочия чиновников (в том числе так называемые широкие полномочия, которые вернее назвать абсолютными). В последнее время судьи тоже внесли в это свой вклад, по крайней мере посредством недеяния. Такой выдающийся исследователь, как процитированный выше Карлтон Кемп Аллен, утверждает, что в Англии суды могли бы вступить в соревнование и столкновение с исполнительной властью, как они были склонны делать в былые времена, чтобы подтвердить и даже расширить свои полномочия в связи с изменившейся концепцией взаимоотношений государства и личности. Однако в последнее время, если верить сэру Карлтону, они занимались «диаметрально противоположным»; они все в большей и большей степени «были склонны держаться в стороне от “чисто административных” дел и отказываться от любого вмешательства в действия исполнительной власти».

В то же время такой выдающийся судья, как сэр Альфред Деннинг, один из членов Апелляционного суда Ее Величества, в книге «Меняющийся закон» (Alfred Denning, The Changing Law), впервые изданной в 1953 году, предоставляет нам убедительный отчет о действиях британских судов последнего времени, направленных на поддержание правового государства посредством сохранения контроля судов ординарной юрисдикции над департаментами правительства (особенно после принятия Акта о действиях королевской власти [Crown Proceedings Act] 1947 года) и странными феноменами вроде национализированных отраслей и внутриведомственных судов (против одного из которых Суд королевской скамьи издал приказ об истребовании дела в знаменитом нортумберлендском споре 1951 года), частных судов (например, созданных профсоюзами) и т.д. Трудно решить, кто прав: сэр Карлтон, который обвиняет суды ординарной юрисдикции в равнодушии к новым полномочиям исполнительной власти, или сэр Альфред Деннинг, который отмечает их активность в этом отношении.

Множество полномочий было передано государственным чиновникам в Англии и в других странах посредством вступления в силу законов, одобренных законодательными собраниями. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть, например, на историю делегирования полномочий в Великобритании за последнее время.

Одно из глубоко укоренившихся политических верований нашего времени состоит в том, что, поскольку законы принимает парламент, избираемый народом, то народ является источником законодательного процесса, и воля народа или по крайней мере той его части, которая является электоратом, как мог бы выразиться Дайси, в конце концов восторжествует во всех вопросах, находящихся в ведении правительства.

Я не знаю, до какой степени эта доктрина способна противостоять критике, подобной той, которую предложили в начале нашего века мои соотечественники Моска и Парето в своих знаменитых теориях роли управляющих меньшинств, или, как сказал бы Парето, элит, на которые до сих пор часто ссылаются социологи и специалисты по политическим наукам в США. Вне зависимости от выводов, к которым мы придем относительно этих теорий, «народ» и «электорат» не являются понятиями, которые можно с легкостью редуцировать или вообще совместить с представлением об индивиде как об отдельном гражданине, действующем по собственной воле и, соответственно, «свободным» от принуждения в смысле, который мы оговорили выше. Со времен древних афинян в странах Запада идеалы свободы и демократии сопутствовали друг другу. Однако такие мыслители прошлого, как Токвиль и лорд Актон, отмечали, что личная свобода и демократия могут стать несовместимыми в тех случаях, когда большинство нетерпимо либо меньшинство непокорно и, в более общем случае, тогда, когда в политическом обществе есть те, кого Лоренс Лоуэлл назвал бы «непримиримыми». Это понимал Руссо, когда отмечал, что все системы большинства, если они хотят считаться отражением «общей воли», должны быть основаны на консенсусе, по крайней мере в отношении принципа правления большинства.

Если такой консенсус не является выдумкой политических философов, а действительно имеет реальное значение в политической жизни, то мы должны признать, что во всех тех случаях, когда меньшинство не соглашается с решением большинства добровольно, а вынужденно терпит его, точно так же как индивиды могут терпеть принуждение, чтобы избежать худшего принуждения от грабителей и шантажистов, личная свобода, в смысле отсутствия принуждения со стороны других людей, несовместима с демократией, понимаемой как господство численно превосходящей группы.

Если принять во внимание, что в демократическом обществе законодательный процесс необходимо зависит от численного превосходства, следует сделать вывод о высокой вероятности того, что во многих случаях этот процесс будет несовместим с индивидуальной свободой.

Последние исследования так называемой науки о выработке политики и особенностях принятия решений группами, как правило, довольно убедительно подтверждают этот вывод1.

1 Я обращался к этой теме еще два раза: в некоторых из лекций, читанных в Наффилд-колледже в Оксфорде, а также на отделении экономики Манчестерского университета в 1957 году.

Попытки некоторых ученых в последнее время сравнить такие разные формы поведения, как поведение покупателя и продавца на рынке, с одной стороны, и избирателя на выборах – с другой, и обнаружить между ними какой-нибудь общий фактор кажутся мне скорее стимулирующими, не только из-за связанных с ними методологическими проблемами, соответственно, экономической и политической науки, но также из-за того, что на протяжении последних 100-120 лет вопрос о том, существует ли разница между экономическим и политическим (или правовым) положением индивидов внутри одного и того же общества, был одним из главным пунктов разногласий в споре между либералами и социалистами.

Этот спор может заинтересовать нас в нескольких отношениях, поскольку мы пытаемся найти подтверждение концепции свободы как отсутствия принуждения со стороны других людей, включая власти, которая подразумевает свободу в экономической сфере так же, как в любой другой сфере частной жизни. Социалистические доктрины утверждали, что в условиях правовой и политической системы, которая гарантирует всем равные права, ни одно из преимуществ равноправия не достанется тем людям, у которых нет средств, чтобы пользоваться выгодой от многих из этих прав. Либеральные доктрины, напротив, утверждали, что все попытки «совместить» политическую свободу со «свободой от нужды» для «неимущих», предлагавшиеся или навязывавшиеся социалистами, приводят к противоречиям внутри системы, так что оказывается невозможно гарантировать всем «свободу» в смысле свободы от нужды, не ограничив политическую и правовую свободу, понимаемую как отсутствие принуждения со стороны других людей. Но либеральные доктрины не ограничиваются этим. Они также утверждают, что на практике та степень «свободы от нужды», которая может быть достигнута на свободном рынке, не может быть достигнута постановлениями правительства или посредством государственного управления экономикой.

И социалисты, и либералы признают различие, имеющееся между юридической и политической свободой индивида, понимаемой как отсутствие принуждения, с одной стороны, и «экономической», или «естественной», свободой индивида – с другой, если мы должны согласиться, что слово «свобода» означает также «отсутствие нужды». Либералы и социалисты смотрят на это различие с противоположных позиций, но в конечном счете и те, и другие признают, что слово «свобода» может иметь разные, в том числе несовместимые, значения для индивидов, принадлежащих к одному и тому же обществу.

Нет сомнений, что введение в политическую или правовую систему «свободы от нужды» подразумевает необходимость модификации концепции «свободы» как гарантированной в этой системе свободы от принуждения. Как отмечают либералы, это происходит из-за отдельных положений проникнутых духом социализма законодательных актов и постановлений, которые несовместимы со свободой предпринимательской деятельности. Но, кроме того и прежде всего, это происходит оттого, что сама попытка введения «свободы от нужды» – как признают все социалисты, по крайней мере тогда, когда они стремятся изменить существовавшие до них исторические общества, а не ограничиваются созданием общин добровольцев в отдаленных уголках земли – совершается законодательным путем и тем самым через принятие решений большинством, вне зависимости от того, является ли парламент выборным органом, как почти во всех современных политических системах, или непосредственным выражением воли народа, как это было в Древнем Риме, в древнегреческих городах-государствах или сейчас в швейцарских Landsgemeinde. Никакая система свободной торговли не сможет работать, если она не является частью правовой и политической системы, которая помогает гражданам противодействовать вмешательству в их дела других людей, включая власти. Вероятно, однако, что характерной чертой систем свободной торговли является то, что они совместимы с такими правовыми и политическими системами, в которых законодательство не играет или практически не играет роли в сфере частной жизни и бизнеса, и, возможно, не совместимы ни с какими другими системами. В отличие от этого социалистические системы без помощи законодательства не могут существовать сколько-нибудь продолжительное время. Насколько мне известно, нет таких исторических примеров, которые доказывали бы, что социалистическая «свобода от нужды» для всех индивидов совместима с такими институтами, как система обычного права или римское право, в которых в процессе создания закона участвуют все граждане, лишь иногда обращаясь к помощи судей и экспертов, типа римских юристов, а также, как правило, не прибегая к законодательству.

Только так называемые утописты, которые пытались продвигать добровольческие общины как способ построения социалистических обществ, полагали, что они могут обойтись без законодательства. Но на самом деле и у них получалось обходиться без него только в самом начале их экспериментов, пока их добровольные ассоциации не превращались в хаотическую смесь добровольцев-ветеранов, бывших добровольцев и новичков, у которых уже не было особых социалистических убеждений.

Социализм и законодательство неразрывно связаны, поскольку законодательство является условием выживания социалистических обществ. Вероятно, это главная причина, по которой в системах обычного права, таких как английская и американская, все больший вес приобретают не просто законодательные акты и постановления, но и сама по себе идея того, что правовая система в конечном итоге является системой законодательства и что «определенность» является краткосрочной определенностью писаного закона.

Причина, по которой социализм и законодательство неразрывно связаны, состоит в том, что, в то время как свободный рынок подразумевает стихийную коррекцию спроса и предложения на основании шкалы предпочтений индивидов, такая коррекция невозможна, если основания для спроса и предложения различны, то есть если шкалы предпочтений участников рынка некомплементарны. Такое может происходить, например, во всех случаях, когда покупатели считают цены продавцов слишком высокими или когда продавцы считают, что покупатели предлагают слишком низкие цены. Продавцы, которые не в состоянии удовлетворить покупателей, и покупатели, которые не в состоянии удовлетворить продавцов, не образуют рынка – за исключением случая, когда продавцы (или, соответственно, покупатели) располагают способом принудить своих паттернов по рынку согласиться на их требования.

По мнению социалистов, богатые люди «лишают» бедных того, в чем последние нуждаются. Утверждать это – значит просто злоупотреблять языком, поскольку не доказано, что «имущие» и «неимущие» имеют или имели права на совместное владение всеми вещами. Верно, что в отдельных случаях, таких как вторжения и завоевания, и вообще в случаях грабежа, пиратства, шантажа и т.п. исторический опыт подтверждает социалистическую точку зрения. Но такое никогда не происходит на свободном рынке, то есть в системе, которая позволяет отдельным продавцам и покупателям противодействовать принуждению со стороны других людей. В этой связи мы также видели, что очень немногие экономисты учитывают эти «контрпродуктивные» действия, поскольку их обычно рассматривают как нечто происходящее вне рынка и в силу этого не заслуживающее экономического исследования. Если никого нельзя лишить возможности защищаться и принудить платить за товары и услуги больше, чем он заплатил бы за них без принуждения, то контрпродуктивные действия невозможны, потому что в таких случаях спроса на соответствующие товары и услуги не будет и, следовательно, не будет происходить никакого приспособления цен в результате взаимодействия между продавцами и покупателями.

Законодательство позволяет достигнуть того, чего невозможно достигнуть путем стихийного приспособления. В соответствии с конкретными актами, возможно, принятыми законодательными органами – как это происходит сейчас – на основании такой процедуры, как волеизъявление большинства, можно законодательно обязать спрос удовлетворить предложение, или наоборот.

Та особенность законодательства, которая в равной степени бросается в глаза и правоведам, и обычным людям, состоит в том, что законодательные акты обеспечиваются санкцией и распространяются на всех, в том числе на тех, кто никогда не участвовал в процессе создания этих актов и может вообще не знать об их существовании. Это отличает законодательный акт от решения, которое судья выносит по делу, с которым к нему обращаются его участники. Это решение может обеспечиваться санкцией, но это не происходит автоматически, то есть без участия сторон или, по крайней мере одной из них. В любом случае, санкция непосредственно не распространяется на других людей, которые не участвовали в споре и не были представлены сторонами дела.

Итак, теоретики обычно связывают законодательство с обеспечением санкцией (enforcement), в то время как в судебных решениях эта связь не так подчеркивается и, во всяком случае, в меньшей степени проявляется. Напротив, мало кто отмечал, что обеспечением санкцией связано с законодательством не только применительно к результатам законодательного процесса, но и в ходе этого процесса. Участники последнего, в свою очередь, испытывают принуждение со стороны процессуальных норм, и это придает принудительный характер всей законодательной деятельности, которую осуществляет группа людей в соответствии с предварительно установленной процедурой. То же самое верно относительно активности избирателей, чью задачу можно определить как принятие группового решения о том, кто будет избран в соответствии с процедурными нормами, которые были установлены предварительно для всех, кто участвует в выработке решения.

Существование принудительной процедуры принятия решений во всех случаях, когда люди должны принять решение как члены группы, а не как отдельные индивиды, – это как раз то, что отличает процесс индивидуального принятия решений от группового.

Этим различием пренебрегают те теоретики (например, английский экономист Дункан Блэк), которые пытались создать такую теорию принятия групповых решений, которая включала бы и экономические решения, принимаемые индивидами на рынке, и групповые решения на политической сцене. По мнению Блэка, который только что опубликовал новую книгу на эту тему, между этими двумя типами решений нет существенной разницы. Покупателей и продавцов на рынке можно сравнить, если брать их в совокупности, с членами комиссии, решения которой являются результатом взаимодействия шкал предпочтений ее членов в соответствии с законом спроса и предложения. С другой стороны, индивидов, действующих на политической сцене, по крайней мере во всех тех странах, где политические решения принимают группы, можно рассматривать как членов комиссий, абстрагируясь от конкретных функций каждой комиссии. Электорат можно рассматривать как одну из таких «комиссий» не в меньшей степени, чем законодательное собрание или кабинет министров. Во всех этих случаях, по мнению Блэка, шкала предпочтения каждого члена комиссии сталкивается со шкалой предпочтений остальных членов той же комиссии. Единственное различие – но, по мнению Блэка, несущественное – в том, что рыночные предпочтения сталкиваются друг с другом в соответствии с законом спроса и предложения, а выбор из политических предпочтений происходит согласно определенной процедуре. Если эта процедура известна, утверждает Блэк, и если известно, из какого набора политических предпочтений будет происходить выбор, то мы в состоянии заранее вычислить, какие предпочтения отразятся в решении группы, точно так же как мы в состоянии заранее вычислить, при условии, что знаем набор предпочтений на рынке, какие из них проявятся в соответствии с законом спроса и предложения.

Как полагает профессор Блэк, можно говорить о тенденции к равновесию предпочтений на политической сцене точно так же, как мы говорим о равновесии, к которому стремятся рыночные предпочтения.

Итак, по мнению Блэка, экономическую теорию и политические науки следует рассматривать как две ветви одной и той же науки, поскольку они имеют общую задачу – вычислить, какие предпочтения проявятся на рынке или на политической арене с учетом конкретного набора предпочтений и конкретного закона, определяющего их взаимодействие.

Я не собираюсь отрицать, что в таком выводе есть доля истины, однако хочу подчеркнуть, что, относя политические и экономические решения к одному уровню и считая их сравнимыми, мы сознательно игнорируем различия, существующие между законом спроса и предложения на рынке и любым процедурным законом (в широком смысле), регулирующим процесс конкуренции политических предпочтений (и последующее выявление тех предпочтений, на которые должна согласиться группа, принимая решение), например, правилом большинства.

Закон спроса и предложения представляет собой просто описание способа, с помощью которого в определенных условиях происходит стихийная коррекция, то есть адаптация друг к другу нескольких шкал предпочтений. Процедурный закон – это нечто совсем другое, несмотря на то что он тоже называется «законом» на всех европейских языках, так же как и у древних греков, которые (по крайней мере с IV века до н.э.) употребляли одно слово, nomos, для обозначения закона природы и закона, созданного человеком. Конечно, можно сказать, что закон спроса и предложения тоже является процедурным «законом», но это означало бы снова смешивать в одном слове два совершенно разных значения.

Главное различие между решениями индивидов на рынке и вкладом индивидов в групповые решения на политической арене состоит в том, что на рынке, как минимум, в силу делимости доступных на нем товаров и услуг, индивид не только может точно предвидеть результаты своего решения (например, сколько цыплят и какого качества он купит на данную сумму денег), но также может связать каждый доллар, который он тратит, с теми конкретными вещами, которые он может на него приобрести. Групповые решения, напротив, относятся к разряду «всё или ничего»: оказавшись на проигравшей стороне, вы теряете ваш голос. У вас нет другого варианта, так же как в случае, если бы вы пришли на рынок и не смогли бы найти там ни товаров, ни услуг, ни даже их частей, которые можно было бы купить на те деньги, которыми вы располагаете.

Как проницательно отметил выдающийся американский экономист Джеймс Бьюкенен, «возможности рыночного выбора в нормальных условиях находятся в конфликте между собой только в том смысле, что действует закон убывающей отдачи... Если индивид желает приобрести больше конкретного товара или конкретных услуг, то в норме рынок требует от него только, чтобы он приобрел меньше другого товара или других услуг...»1 Напротив, «возможности электорального выбора обладают исключительным характером, а именно: один выбор исключает другой». В той степени, в какой групповые акты выбора затрагивают индивидуальных членов групп, они обычно бывают «взаимно исключающими друг друга по самой природе выбора». Это результат не только скудного набора общепринятых схем, а также немногочисленности схем, подходящих для распределения электоральных предпочтений, но и того (как отмечает Бьюкенен), что многие варианты, обычно называемые «политическими», не допускают «сочетаний» или «составных решений», которые обеспечивают актам выбора на рынке такую гибкость по сравнению с политическими актами выбора. Как уже проиллюстрировал Мизес, важным следствием этого является то, что голосование долларом на рынке никогда не бывает недействительным. «Индивид никогда не оказывается в положении члена инакомыслящего меньшинства»2, по крайней мере относительно потенциальных рыночных альтернатив. То же самое можно сформулировать иначе: в процессе голосования есть возможность принуждения, которого не происходит на рынке. Избиратель выбирает только из предложенных ему вариантов; его голос может пропасть зря, и он будет принужден согласиться с результатом, противоположным его выраженным предпочтениям, в то время как такого типа принуждения никогда не бывает в процессе выбора на рынке, по крайней мере, если исходить из делимости продукта. Политическую сцену, которую мы, по крайней мере условно, воспринимаем как локус электоральных процессов, можно сравнить с рынком, на котором индивид обязан потратить весь свой доход на один товар или же обязан потратить все свои трудовые и материальные ресурсы на то, чтобы произвести один товар или услугу.

1 James Buchanan, “Individual Choices in Voting and in the Market,” Journal of Political Economy, 1954, p. 338.
2 Loc. cit.

Иными словами, в использовании своих возможностей действия избиратель ограничен некими принудительными процедурами. Конечно, мы можем одобрять или не одобрять это принуждение, а также, в зависимости от обстоятельств, можем пользоваться одной из нескольких гипотез, чтобы одобрить или не одобрить его. Однако существенно то, что избирательный процесс подразумевает какую-то форму принуждения и политические решения принимаются с использованием процедуры, подразумевающей принуждение. Избиратель, который проигрывает, вначале делает один выбор, но в реальности вынужден согласиться на тот, который он ранее отверг; его процесс принятия решений перевернут.

В этом состоит, безусловно, главное, хотя и не единственное, различие между решениями индивидов на рынке и групповыми решениями, которые принимаются в политике.

На рынке индивид может с полной уверенностью предсказать прямые, или непосредственные, результаты своего выбора.

«Акт выбора, – пишет Бьюкенен, – и его последствия однозначно соответствуют друг другу. В отличие от этого избиратель, даже если он является всеведущим в области предвидения последствий каждого из возможных коллективных решений, никогда не имеет возможности предсказать с определенностью, какой из предложенных вариантов будет выбран»1. Эта неопределенность по Найту (в смысле недоступности измерения вероятности какого-либо события) должна в известной степени влиять на поведение избирателя, а приемлемой теории поведения индивида, принимающего решение в неопределенных обстоятельствах, не существует.

1 Loc. cit.

Более того, обстоятельства, в которых принимаются групповые решения, вероятно, затрудняют использование понятия «равновесие» в том смысле, в каком оно используется в экономической теории. В последней равновесие определяется как равенство спроса и предложения, что легко понять, когда выбирающий индивид может артикулировать свой выбор, заставив каждый свой доллар «успешно проголосовать». Но какого рода равенство может существовать, скажем, между спросом и предложением законов и приказов для групповых решений, когда индивиду могут дать камень в ответ на его просьбу о хлебе? Конечно, когда члены групп, используя преимущества нестабильности большинства, могут принимать участие в пересмотре ранее принятых решений, то такую возможность допустимо воспринимать как своего рода компенсацию за отсутствие равновесия в групповых решениях, потому что она предоставляет каждому индивиду в группе возможность, по крайней мере в принципе, того, что групповое решение иногда может совпадать с его личным выбором. Но это не является «равновесием». Свобода участвовать в меняющихся коалициях большинства – это типичная особенность демократии в ее традиционном западном понимании, и, кстати, именно она является причиной, по которой многие авторы считают, что они имеют право описывать «политическую демократию» как нечто похожее на «экономическую демократию» («рыночную систему»). На самом деле, демократия, вполне вероятно, является лишь суррогатом экономической демократии, хотя во многих случаях это лучший из возможных суррогатов.

Таким образом, мы приходим к выводу, что законодательство, которое всегда – по крайней мере в современных системах – является продуктом группового решения, должно с необходимостью подразумевать не только определенную степень принуждения по отношению к тем, кто обязан ему подчиняться, но и определенную степень принуждения по отношению к тем, кто прямо участвует в процессе создания норм. Этого неудобства невозможно избежать ни в одной системе, в которой имеют место групповые решения, включая демократию, хотя демократия, по крайней мере в пока еще принятом на Западе понимании, предоставляет каждому члену законодательного органа шанс раньше или позже стать участником победившего большинства и, таким образом, избежать принуждения, создавая законы в соответствии со своим личным выбором.

Однако принуждение – не единственная особенность законодательства по сравнению с другими процессами создания закона, например, в римском праве или в обычном праве. Мы видели, что другой особенностью законодательства является неопределенность, не только со стороны тех, кто должен подчиняться принятому законодательству, но и со стороны самих членов законодательного органа, поскольку, когда они голосуют, то не знают результатов голосования до момента принятия группового решения.

То, что даже члены законодательных органов в ходе законодательного процесса не могут избежать принуждения и неопределенности, приводит к выводу, что даже политические системы, основанные на прямой демократии, не позволяют индивидам избежать принуждения и неопределенности в описанном нами смысле.

Никакая прямая демократия не позволила бы избежать принуждения и неопределенности, поскольку эти проблемы не связаны с прямым или непрямым характером участия в процессе создания закона посредством законодательства в результате принятия решений группой.

Это свидетельствует также о сравнительной бесполезности любых попыток обеспечить для жителей большую свободу или большую определенность с точки зрения закона страны, позволив им принимать участие в создании законов посредством законодательства настолько часто и непосредственно, насколько это вообще возможно, с помощью всеобщего голосования для взрослых, пропорционального представительства, референдумов, отзыва представителей или даже с помощью иных организаций и институтов, выясняющих общественное мнение по максимально большому спектру тем и способствующих росту эффективности влияния людей на политическое поведение их правителей.

При этом, когда речь идет о достижении реального участия индивидов в процессе создания законов посредством законодательства, представительные демократии куда менее эффективны по сравнению с прямыми демократиями.

Представительство можно понимать в разных смыслах, и некоторые из них, несомненно, создают у людей впечатление, что они принимают участие – существенным, хотя и непрямым способом – в процессе создания законов посредством законодательства их страны или даже в процессе управления делами страны посредством исполнительного аппарата.

К сожалению, то, что происходит сегодня в странах Запада, не дает нам оснований для самодовольства, если проводить непредвзятый анализ ситуации.


Глава 6
Свобода и представительство

Часто утверждается, что есть или, точнее, раньше существовало классическое представление о демократическом процессе, которое имеет мало общего с тем, что происходит на политической арене сейчас, – и в Британии, где этот процесс начался в Средние века, и в других странах, которые в большей или меньшей степени имитировали демократическую систему Британии. По крайней мере все экономисты помнят, что говорил по этому поводу Шумпетер в работе «Капитализм, социализм и демократия». Согласно классическому представлению о «демократии», как оно было сформулировано в Англии к концу XVIII века, считалось, что демократический процесс позволяет людям самостоятельно принимать решения через избранных в парламент представителей. Предполагалось, что это является эффективной заменой прямого решения общих вопросов народом, как было в древнегреческих полисах, в Риме, в средневековых итальянских comuni (коммунах) или в швейцарских Landsgemeinde. Представители должны были решать вместо людей все те вопросы, которые люди не могли решать сами по каким-либо техническим причинам, например, из-за невозможности собраться всем на площади для обсуждения различных мер и принятия решений. Представители воспринимались как посланники народа, чьей задачей было формулировать и исполнять волю народа. В свою очередь, народ воспринимался не как символическая общность, а как совокупность индивидов в роли граждан, при этом представители народа в роли индивидов также являлись гражданами и, соответственно, были в состоянии выразить мысли и чувства своих сограждан по отношению к основным волнующим их вопросам.

Согласно толкованию Бёрка, «изначально не предполагалось, что палата общин будет частью постоянного управления Англией. Она воспринималась, как орган контроля, который исходит непосредственно от народа, а ее предназначением было своевременно раствориться в массе, из которой она вышла. В этом отношении в высшем слое управления она была тем, чем присяжные были в нижнем. Поскольку полномочия судебного заседателя временны, а полномочия гражданина постоянны, то были надежды, что именно гражданские соображения будут, безусловно, перевешивать во всех спорах, не только между народом и постоянной властью Короны, но и между народом и самой преходящей властью палаты общин...»1

1 Edmund Burke, Works (1808 ed.), II, 287 ff.

Согласно этому толкованию и если отвлечься от так называемой постоянной власти Короны, представляется очевидным, что депутаты должны «спорить» и принимать решения в большей степени как граждане, а не как судебные заседатели; более того, из него следует, что граждане – это нечто постоянное, а заседатели должны выбираться из них, чтобы служить их непосредственным и временным отражением.

Сам Бёрк не был человеком, которого можно было воспринимать как грамзапись, посланную в парламент избирателями. Он не забыл упомянуть о том, что «выразить мнение – это право каждого человека; весомо и достойно уважения мнение избирателей, которое представитель должен всегда слышать с радостью и которое он должен учитывать самым серьезным образом. Однако непререкаемые инструкции и указания, которым депутат обязан слепо и по умолчанию подчиняться, которые он обязан отстаивать и за которые он обязан голосовать, даже если они противоречат его убеждениям и здравому смыслу, – это вещи, совершенно противоречащие закону страны, которые возникли из фундаментальной ошибки во всем порядке и тоне нашей конституции»2.

2 Edmund Burke, “Speech to the Electors of Bristol,” December 3, 1774, in Works (Boston: Little, Brown & Co., 1894), II, 96.

По большому счету, было бы ошибкой считать, что в конце XVIII века члены парламента трепетно относились к воле своих сограждан. Вторая английская революция конца XVII века не была демократической. Как отметил Сесил Эмден, автор недавно изданного исследования, посвященного развитию влияния народа на британское государственное управление, «если бы в 1688 году состоялся референдум по вопросу замены Иакова на Вильгельма*, то большинство проголосовало бы против лишения первого престола»1. Новый режим 1688 года больше напоминал не демократию, а олигархию венецианского типа. Несмотря на отмену цензуры прессы в 1695 году, члены палаты общин и министерств неоднократно доказывали, что они не склонны терпеть критику сограждан. Время от времени, например, в 1712 году, их приводило в такое бешенство издание памфлетов, описывающих происходящее в Палате, что они принимали решения обложить высокими налогами все газеты и памфлеты, чтобы повредить их продажам. Более того, выражение общественного мнения скорее не поощрялось. Официальная публикация итогов заседаний парламента происходила нерегулярно, и в начале XVIII века частым возражением против обнародования в печати дебатов и итогов голосований в парламенте было то, что их публикация может восприниматься как «воззвание к народу». Точно так же Палата и министерства вели себя и в делах, затрагивающих жизненные интересы страны, чтобы избежать сопротивления со стороны части общества мерам, принимаемым правительством и Палатой. В XVIII веке такие государственные деятели, как молодой Чарльз Фокс, могли считать палату общин единственным отражением разума нации. Сам Фокс заявил однажды в Палате: «Я не обращаю никакого внимания на голос народа: наш долг состоит в том, чтобы делать то, что необходимо, а не выяснять, что могло бы быть [им] приятно; их дело – выбрать нас; наше дело – действовать конституционно и сохранять независимость парламента»2.

* Короля Иакова II на Вильгельма Оранского. – Прим. перев.
1 Cecil S. Emden, The People and the Constitution (2nd ed.; Oxford: at the Clarendon Press, 1956), p. 34.
2 Ibid., p. 53. Историки рассказывают, «что после этого выступления на Фокса, подъезжавшего к Палате, напала толпа и вываляла его в грязи».

Несмотря на это, считается общепринятым, что, с точки зрения классической теории демократии, парламент – это орган, который «должен был бы выражать, отражать или представлять волю избирателей»1. Кстати, с конца XVIII века и до принятия Акта о реформе 1832 года эту теорию гораздо проще было реализовать на практике, чем после этого. Хотя представителей было столько же, сколько и сейчас, избирателей было немного. В 1830 году британская палата общин представляла 220 000 избирателей, или 3% взрослого населения, в стране с населением приблизительно 14 000 000 человек. В среднем парламентарий представлял 330 избирателей. Сейчас в Англии они представляют по 56 000 избирателей при общей численности электората 35 000 000 человек в условиях всеобщего избирательного права для взрослых. Однако в начале нашего века Дайси, критикуя так называемую юридическую теорию Остина о том, что члены палаты общин являются всего-навсего «доверенными лицами тех, кем они избраны и назначены», и утверждая, что ни один английский судья не согласился бы с тем, что парламент является в юридическом смысле «доверенным лицом» избирателей, с легкостью признавал, что «в политическом смысле избиратели являются более важной частью, и можно даже сказать, что это они, собственно, и есть высшая власть, поскольку по нынешней конституции именно их воле гарантируется беспрекословное повиновение». Дайси, таким образом, признал, что формулировка Остина была в такой же степени верной в том, что касается «политической» верховной власти, в какой она была ошибочной в части «юридической» верховной власти, и сделал вывод, что «избиратели являются частью, причем господствующей частью, политической верховной власти»2.

1 R. T. McKenzie, British Political Parties (London: Heineman, 1955), p. 588.
2 Dicey, Introduction to the Study of the Law of the Constitution (9th ed.; London: Macmillan, 1939), p. 76.

«В настоящее время воля избирателей и определенно, воля электората в сочетании с волей палаты лордов и Короны, в конечном счете гарантированно торжествует во всех вопросах, которые решает британское правительство. На самом деле, если развить эту тему, то мы можем констатировать, что в настоящее время конституционные гарантии обеспечивают такое положение, когда посредством официальных конституционных способов воля избирателей в конечном счете утверждается в качестве главного авторитета в стране»1.

1 Ibid., p. 73.

Все это было возможно, с точки зрения Дайси, благодаря представительному характеру английского способа правления; он объясняет, что «цель и намерение такого способа правления состоят в том, чтобы добиться совпадения внутренних и внешних ограничений для верховной власти или, во всяком случае, сократить расхождение между ними»1, то есть между желаниями суверена (согласно закону в Англии сувереном является парламент) и «постоянными желаниями нации»2. Дайси завершает эту тему выводом о том, что «разница между волей суверена и волей нации прекратила существовать с момента создания системы действительно представительного правления. Там, где парламент действительно представляет народ, разница между внешним и внутренним пределами осуществления верховной власти вряд ли может возникнуть, а если она и возникает, то вскоре обязательно исчезает. Грубо говоря, постоянные желания представительной части парламента в долгосрочной перспективе вряд ли могут отличаться от желаний английского народа или, во всяком случае, от желаний избирателей: то, что предписывает палата общин, обычно является тем, чего желает английский народ»3.

1 Ibid., p. 82.
2 Ibid., p. 83.
3 Loc. cit.

Разумеется, «представительство» – это скорее родовой термин. Мы могли бы взять его только в качестве «юридического» понятия, как поступают некоторые юристы по отношению к политическому представительству в других странах, чтобы сделать вывод о том, что этот термин значит не больше и не меньше, чем он должен значить в терминах конституционного права, или, как в Англии, господствующих в данное время конституционных обычаев. Однако, как совершенно верно отметил Дайси, у «представительства» есть еще и политическое значение, и именно политическое значение «представительства» выделяют специалисты по политическим наукам применительно к конкретным обстоятельствам.

В древнеанглийском языке глагол to represent (представлять)1, восходящий к латинскому глаголу repraesentare, то есть «снова делать присутствующим», имел несколько значений, но его первое «политическое» употребление в смысле «действовать в качестве чьего-либо официального агента или заместителя» было отмечено в 1651 году в памфлете Исаака Пеннингтона и несколько позже, в 1655 году, в речи Оливера Кромвеля в парламенте 22 января, когда он сказал: «Я заботился о вашей безопасности и безопасности тех, кого вы представляли (represented)». Однако уже в 1624 году слово representation (представительство) имело значение «замена одной вещи или лица на другую/другое», особенно относящееся к праву или полномочиям действовать от имени другого человека. Несколько лет спустя, в 1649 году, мы находим слово «representative» (представительный) применительно к парламентскому собранию в акте, отменившем пост короля после казни Карла I. Акт упоминает в качестве «представителей (representatives) нации» тех, кто управляет людьми и кого люди выбирают, чтобы доверить им эту миссию согласно «древним и справедливым правам». Само по себе это понятие было, безусловно, старше, чем слово. Например, знаменитый принцип «нет налогообложения без представительства» (no taxation without representation), значение которого для судьбы Соединенных Штатов объяснять не надо, был введен в Англии уже в 1297 году статутом De tallagio non concedendo, который был подтвержден в 1628 году «Петицией о праве». Еще раньше, в 1295 году, в знаменитом предписании Эдуарда I шерифу Нортгемптоншира призвать в парламент в Вестминстере избранных представителей графств и городов был впервые в политической практике применен (если не учитывать похожего предписания Генриха III и предшествующего парламента 1275 года, сформированного из неизбранных представителей) инструмент, который в более поздние времена считался самым замечательным нововведением в сфере политики со времен греков и римлян2. В предписании Эдуарда шерифу было ясно написано, что люди должны быть избраны (elegi facias): старшины – от самоуправляемых общин, рыцари – от графств, граждане – от городов; в нем также отмечалось, что они должны иметь «полные и достаточные полномочия, собственные и от имени общин, ...чтобы совершить то, что должно быть потом установлено законодательно согласно Общинному совету, так чтобы ранее упомянутое дело [то есть совершение того, что было необходимо для предотвращения какой-либо серьезной угрозы королевству] не осталось бы ни с какой стороны незаконченным из-за недостатка полномочий». Из этого ясно, что люди, призванные королем в Вестминстер, рассматривались как надлежащие уполномоченные и посланники соответствующих общин.

1 По этому поводу и вообще в связи с темой этой главы смотри точную и информативную статью о представительстве (H. Chisholm, “Representation”) в Encyclopaedia Britannica (14th ed.).
2 Тем не менее, вероятно, средневековая политическая теория представительства испытала влияние аналогичной теории древнеримского юриста Помпония, которая зафиксирована в отрывке из Дигест («deinde quia difficile plebs convenire coepit, populus certe multo difficilius in tanta turba hominum, necessitas ipsa curam reipublicae ad senatum deduxit» [«затем трудно стало собирать плебс, а собирать весь народ еще труднее. При таком множестве людей сама необходимость возложила заботу о государстве на сенат» (Дигесты Юстиниана. Т. I. М.: Статут, 2002. С. 93. – Ред.], то есть сенат был вынужден взять на себя ответственность за законодательство из-за трудностей, связанных с проведением плебейских собраний, и с еще большими трудностями, связанными с проведением многочисленного собрания всех избирателей). Ср.: Otto Gierke, Political Theories of the Middle Age, trans. Maitland (Cambridge University Press, 1922), pp. 168 ff.

С нашей точки зрения, чрезвычайно интересно то, что «представительство в Общинном совете» не обязательно предполагало, что решения должны приниматься большинством. Как отмечали некоторые исследователи (например, Маккехни в своем «Комментарии к Великой хартии вольностей» [McKechnie, Commentary in Magna Charta, 1914]), раннесредневековая версия принципа «нет налогообложения без представительства» означала «нет налогообложения без согласия налогоплательщиков»; например, в 1221 году епископ Винчестерский, «призванный затем, чтобы получить его согласие на щитовой налог, после того как совет одобрил его, отказался платить на том основании, что он был против – и лорд-канцлер удовлетворил его прошение»1. Мы также знаем от немецкого ученого Гирке, что в более или менее «представительных» собраниях, которые устраивались среди германских племен, «требовался консенсус», хотя меньшинство могли заставить уступить, а идея связи представительства и принятия решений большинством проникла в сферу политики через церковные советы, которые позаимствовали ее из законов о корпорациях, хотя даже внутри Церкви специалисты по каноническому праву придерживались мнения, что у меньшинства есть некоторые бесспорные права и что вопросы веры нельзя решать большинством голосов2.

1 H. Chisholm, loc. cit.
2 Gierke, op. cit., p. 64.

Таким образом, формирование групп, принимающих решения, и принятие групповых решений в соответствии с принудительной процедурой, основанной на идее правления большинства, вне зависимости от того, кого представляли группы – самих себя или других людей – сначала, по крайней мере в течение какого-то времени, казалось нашим предкам неестественным применительно и к религиозным, и к политическим советам, и, вероятно, только целесообразность этой идеи смогла проторить дорогу в позднейшие эпохи. Собственно, в этой процедуре есть нечто неестественное, потому что она позволяет отбросить некоторые варианты выбора только из-за того, что их сторонники менее многочисленны, чем остальные, в то время как такой метод принятия решений никогда не применяется в других обстоятельствах, а если бы применялся, то привел бы к явно неправильным результатам. Мы вернемся к этому позже. Пока достаточно отметить, что у своих истоков политическое представительство было тесно связано с идеей о том, что представители действуют как доверенные лица других людей и в соответствии с их волей.

Когда в Новое время и в Англии, и в других странах принцип представительства распространился практически на всех членов политического сообщества, по крайней мере на всех принадлежащих к нему взрослых людей, возникли три серьезные проблемы, которые необходимо было решить, чтобы принцип представительства заработал на практике: 1) как сделать так, чтобы количество граждан, уполномоченных выбирать представителей, соответствовало реальной структуре населения; 2) как поощрить выдвигать свои кандидатуры в представители тех граждан, которые были бы адекватными представителями воли народа; 3) как создать такую систему выбора представителей, при которой представители адекватно отражали бы мнения тех людей, которых они представляют1.

1 Современный анализ проблем представительства в связи с правилом большинства см. Burnham, The Congress and the American Tradition (Chicago: Regnery, 1959), особенно главу “What Is a Majority?” pp. 311 ff.

Едва ли можно сказать, что к настоящему времени эти проблемы были удовлетворительным образом решены. До сих пор ни в одной стране не справились ни с одной из них; ни один народ не смог сохранить дух представительства – деятельности, которая совершается согласно воле представляемых людей. Оставим в стороне важные проблемы, которые Джон Стюарт Милль затронул в своей работе о представительном правлении (1861)*, относящиеся к тому, какие люди имеют право на представительство, к возможности предоставлять людям разное по весу представительство в зависимости от их способностей, их вклада в бюджет общины и т.п. Отвлечемся пока и от другого важного и трудного вопроса, а именно, может ли представительство воли народа быть последовательным в отношении большого количества вопросов, иными словами, можно ли на практике говорить об «общей воле» людей в тех случаях, когда имеются только взаимоисключающие друг друга варианты и нет никакой вероятности найти способ, который позволил бы людям договориться. На эту проблему указывал Шумпетер в книге «Капитализм, социализм и демократия»; он пришел к выводу, что смысл выражения «общая воля» неизбежно является противоречивым, если его применять к отдельным членам сообщества, про которое считается, что оно обладает «общей волей». Если политические вопросы – это вопросы, где можно выбрать только один вариант, и если, кроме того, не существует способа с помощью какого-либо объективного выбора определить, какой вариант больше всего подходит данному политическому сообществу, мы должны сделать вывод, что политические решения всегда подразумевают наличие компонента, несовместимого с личной свободой, и соответственно, несовместимого с подлинным представительством воли тех людей, мнение которых не было учтено в принятом решении. Наконец, оставим в стороне, как несущественные для наших целей, некоторые специальные вопросы, относящиеся к разным системам выбора. Следует отметить, что голосование не является единственной системой выбора представителей. Есть и другие исторически значимые системы – и например, жребий, который в некоторых случаях бросали в древнегреческих городах, а также в Венецианской республике в Средние века и в Новое время – которые в силу этого соотносятся с другими системами голосования, если выбор совершается посредством голосования.

* Милль Дж. С. Рассуждения о представительном правлении.

До известной степени все эти вопросы можно считать техническими подробностями, лежащими за пределами нашего исследования. Теперь нам предстоит столкнуться с другими трудностями.

Действительно, кажется, что расширение принципа представительства через расширение избирательного права на всех граждан точно соответствует индивидуалистической концепции представительства: каждый индивид должен быть как-то представлен в решениях, которые должны приниматься по самым важным для народа вопросам. Каждый индивид должен реализовать свое право выбирать представителей, а также давать им инструкции и поручения, чтобы принимать политические решения посредством свободного проявления своей воли. Конечно, как сказал бы Дизраэли, в некоторых случаях волю одних людей могут прекрасно представлять другие люди, которые угадывают желания первых без всяких инструкций, как, согласно Шумпетеру, сделал Наполеон, когда во время своего консульства прекратил все религиозные конфликты в стране. Можно также представить себе, что реальные интересы некоторых людей (то есть, как минимум, такие интересы, которые эти люди постфактум признают своими подлинными интересами, несмотря на то, что ранее у них могла быть другая точка зрения) могут быть лучше представлены какими-нибудь компетентными и неподкупными представителями их воли, никогда не получавшими от них ни полномочий, ни указаний, как им действовать. Например, это происходит в случае родителей, которые действуют как представители своих детей в частной жизни и в хозяйственной деятельности. Но с индивидуалистической точки зрения кажется очевидным, что никто не может быть более компетентным, чем сам человек, в вопросе о том, в чем состоит его воля. Поэтому настоящим представительством этой воли должен быть результат выбора того человека, который должен быть представлен. Похоже, что расширение представительства в наше время соответствует этому тезису. Пока все идет хорошо.

Однако, когда принцип представительства посредством индивидуального выбора применяется в политике, возникают очень серьезные трудности. Как правило, в сфере частной жизни таких трудностей не существует. Любой человек может вступить в контакт с любым другим человеком, которому он доверяет, и нанять его, например, в качестве агента для заключения договора в соответствии с указаниями, которые можно четко сформулировать, полностью понять и четко исполнить.

В политике ничего подобного не происходит, и это, вероятно, отчасти является следствием расширения представительства на максимально большое число индивидов, принадлежащих к данному политическому сообществу. Вероятно, беда этого принципа в том, что чем больше его пытаются расширить, тем в меньшей степени он достигает своей цели. Следует заметить, что политика – не единственная сфера, в которой в последнее время проявились такие проблемы. Экономисты и социологи уже привлекли наше внимание к тому, что принцип представительства плохо работает в больших частных корпорациях. Считается, что акционеры имеют мало влияния на поступки менеджеров, а дискреционные полномочия последних, являющиеся одновременно и причиной, и следствием современной «революции менеджеров», тем больше, чем более многочисленны акционеры, которых «представляют» менеджеры компании1. История представительства в политической и экономической жизни служит нам уроком, которого люди еще не усвоили. В моей стране есть пословица: chi vuole vada – если вы действительно чего-то хотите, вы должны сами пойти и посмотреть, что нужно для этого сделать, вместо того чтобы послать кого-то другого. Конечно, ваши действия не принесут хороших результатов, если вы не обладаете умом, навыками или достаточной информацией, требующимися для того, чтобы достичь желаемого результата. Примерно это сказали бы менеджеры и представители в политике и в бизнесе, если бы они потрудились объяснить людям, которых они представляют, как на самом деле делаются дела.

1 Это верно, несмотря на отмеченный Милтоном Фридменом факт, что в конечном счете акционеры могут избавиться от акций компаний, которые они в недостаточной степени контролируют, в то время как граждане не могут так же легко расстаться со своим гражданством. (New York: Henry Holt & Co., 1882).

Джон Стюарт Милль указал на то, что представительство не может работать, если люди, которых представляют, не участвуют каким-либо образом в деятельности своих представителей.

«Представительные учреждения окажутся недействительными и будут служить лишь простым орудием тирании и интриг, если большинство избирателей так мало заинтересовано в этой форме правления, что не желает даже участвовать в выборах, или если и подают голоса, то не руководствуются соображениями общественного блага, а продают их за деньги или вотируют по указанию лица, от которого они зависят, или того, кого они хотели бы по личным соображениям расположить в свою пользу. Такого рода избирательные собрания вместо того, чтобы служить действительной гарантией против дурного управления, чаще всего бывают только придаточным колесом в его механизме»1.

1 John Stuart Mill, Considerations on Representative Government. [Русск. изд.: Милль Дж. С. Рассуждения о представительном правлении]

Однако применительно к политическому представительству возникает множество трудностей, которые, вероятнее всего, не связаны ни с недостатком разума, ни со злой волей или апатией тех, кого представляют. Это банальность, что в политической игре на повестке дня стоит сразу слишком много вопросов, что они чрезвычайно сложны и что очень многие из них неизвестны ни представителям, ни тем, кого они представляют. В этих обстоятельствах в большинстве случаев нельзя дать никаких указаний. В политической жизни сообщества так происходит всегда, когда так называемые представители не в состоянии представлять подлинную волю «народа, который они якобы представляют», а также если есть причины считать, что представители и те, кого они представляют, расходятся по поводу вопросов, стоящих на повестке дня.

Отмечая эту особенность, я имею в виду не только обычный метод, посредством которого в наше время выбирают представителей, то есть голосование. Все эти проблемы не зависят от того, каким именно способом осуществляется выбор представителей и используется ли при этом голосование или нет.

Но голосование, вполне вероятно, увеличивает трудности, относящиеся как к значению «представительства», так и «свободы» индивидов делать выбор. Все трудности, связанные с принимающими решения группами и решениями групп, присущи процессу голосования в современных политических системах. Выбор – это результат решения группы, где все избиратели должны рассматриваться как члены какой-либо группы, например, своего избирательного округа или избирателей как совокупности. Мы видели, что групповые решения подразумевают процедуры типа волеизъявления большинства, несовместимые с личной свободой выбора, которой располагает, например, любой отдельный продавец или покупатель на рынке, а также в отношении любых решений, которые он принимает в своей частной жизни. Роль принуждения в механизме голосования неоднократно отмечалась политиками, социологами, специалистами по политическим наукам и, особенно, математиками. Особое внимание к отдельным парадоксальным аспектам этого принуждения привлекали критики такого классического варианта представительства, как мажоритарная система, по-прежнему существующая в англоговорящих странах. Я хотел бы привлечь ваше внимание к тому, что эта критика в основном основана на предположении, что система не соответствует принципу «представительства»; например, когда, как говорил Джон Стюарт Милль, политические решения принимает «большинство от того большинства, которое может быть, и часто бывает, меньшинством от общего числа». Позвольте мне процитировать Милля по этому поводу: «Предположим, что в стране, управляемой на основании равной и всеобщей подачи голосов, существуют спорные выборы в каждом избирательном округе, и что каждые выборы производятся незначительным большинством. Парламент, составленный таким образом, представляет едва ли нечто большее простого большинства народа. Этот парламент приступает к законодательной деятельности и принимает важные меры простым большинством своего состава. Можно ли поручиться, что эти меры соответствуют желаниям большинства народа? Почти половина избирателей, потерпевших поражение на выборах, не имела вовсе никакого влияния на исход голосования; эта половина может быть, а большинство ее вероятно, враждебно этим мерам, так как они голосовали против тех, кто их одобрил. Из остальных избирателей около половины избрали представителей, которые, как можно предполагать, вотировали против мер. Поэтому возможно и даже вероятно, что мнение, одержавшее верх, было приятно только меньшинству народа»1.

1 Ibid., p. 147. [Русск. изд.: Там же. С. 133-134.]

Эта аргументация не вполне убедительна, так как ситуация, которую приводит в пример Милль, вероятно, является исключительно теоретической, но доля истины в его доводах есть, и мы все знаем, что для того, чтобы выборы были более «представительными» в отношении предполагаемой воли избирателей, были придуманы специальные схемы. Одной из таких схем является, например, пропорциональное представительство, существующее не менее чем в трехстах разновидностях. Однако известно, что никакая другая избирательная система не может избежать этих непреодолимых трудностей, доказательством чего может служить само существование таких институтов, как референдумы, народные инициативы и т.д., которые ввели не для того, чтобы улучшить систему представительства, а для того, чтобы заменить представительство другой системой, основанной на другом принципе, а именно, на принципе прямой демократии. На самом деле, ни одна представительная система, основанная на выборах, не может нормально работать, пока выборы проводятся с целью достижения групповых решений посредством волеизъявления большинства или любого другого принципа, в результате которого индивида принуждают к вхождению в проигравшую группу избирателей.

Итак, «представительные» системы в традиционном понимании, то есть такие, где выборы и представительство связаны, несовместимы с личной свободой в смысле свободы выбирать представителя, наделять его полномочиями и давать ему указания.

Тем не менее «представительство» сохранилось до наших дней в качестве якобы одной из характерных черт нашей политической системы за счет того, что это слово просто лишилось своего исторического значения и стало использоваться как пароль или, как сказали бы современные английские политические философы, как «персуазивное» слово. Действительно, в политике слово «представительство» все еще сохраняет положительные коннотации, поскольку люди неизбежно видят за ним связь «того, кто доверяет» и «доверенного лица», так же как в частной жизни, бизнесе и в том, что, по мнению Остина, должно было существовать при английском конституционном праве. Один из современных исследователей нынешних политических партий Р. Т. Маккензи отметил: «На словах еще сохраняется верность классической концепции демократии, даже среди многих, кто осознает, в какой степени она доказала свою неработоспособность. ...Становится все более очевидным, что классическая теория приписывала избирателям совершенно нереалистичный уровень инициативы; она практически игнорировала значение политического лидерства в политическом процессе»1.

1 R. T. McKenzie, op. cit., p. 588.

Тем временем внутри групп, например, политических партий, по крайней мере в Европе, происходит процесс «монократизации» (если использовать термин Вебера), в исполнение пророчества моего земляка Роберто Микельса, который в знаменитой статье о социологическом характере политических партий, опубликованной в 1927 году в American Political Science Review, сформулировал так называемый железный закон олигархии в качестве основного правила внутренней эволюции всех современных партий.

В той степени, в какой индивид вовлечен в так называемый демократический процесс, и в какой идеи демократии совместимы с идеями личной свободы, все это влияет не только на судьбу демократии, но и на судьбу личной свободы.

Тенденция состоит в том, чтобы принимать вещи такими, как они есть, не только потому, что люди не в состоянии увидеть ничего иного, но и потому, что часто они не осознают, что происходит на самом деле. Люди оправдывают современную «демократию», потому что им кажется, что она обеспечивает по крайней мере какое-то участие индивидов в процессе законодательства и в управлении страной – участие, которое, каким бы размытым оно ни было, воспринимается ими как лучший из доступных в данных обстоятельствах вариантов. Примерно в том же духе пишет Р. Т. Маккензи: «Было бы рационально утверждать, что суть демократического процесса – в том, что он должен обеспечить свободную конкуренцию за лидерство». Он добавляет, что «главное значение электората состоит не в принятии решений по конкретным политическим вопросам, а в том, чтобы решить, какая из двух или более конкурирующих групп потенциальных лидеров будет принимать решения»1. Не слишком много для политической теории, которая пока еще употребляет термины вроде «демократии» или «представительства». Это также не слишком много, если мы учитываем, что «представительство» – это совсем не то, что подразумевают эти новые теории, или, по крайней мере, что до недавнего времени применительно к политике это слово значило совсем иное и что оно до сих пор имеет другое значение в частной жизни и бизнесе.

1 R. T. McKenzie, op. cit., 589.

Можно высказать возражения по существу против тех, кто согласен на эту кастрированную версию индивидуалистической точки зрения и считает, что «представительная система» в ее нынешнем виде лучше любой другой системы, дающей людям каким-либо способом участвовать в выработке политики и, особенно, в создании законов в соответствии со свободой выбора индивида.

Можно сказать, что люди участвуют в этих процессах только посредством групповых решений, таких как решения избирателей округа или группы представителей, например, парламента. Но сказать так означает встать на строго «правовую» точку зрения – правовую в том смысле, что она основана на букве ныне действующих правовых актов – и не учитывать того, что скрывается за официальными нормами. Эта точка зрения оказывается несостоятельной сразу же, как только мы обнаруживаем, что законодательство и конституции, на основании которых мы должны решать, является ли что-нибудь «правовым», часто восходят к чему-то, что не является ни «правовым», ни «законным». Американская Конституция, это величайшее достижение группы первоклассных государственных деятелей конца восемнадцатого века, была результатом противоправных действий отцов-основателей на Филадельфийском конвенте 1787 года, где они не имели никаких полномочий от законной власти, а именно от Континентального конгресса. Последний, в свою очередь, тоже возник незаконным образом, в результате мятежа части американских колоний против законной власти британской короны.

Происхождение нынешней конституции моей страны вряд ли является более законным, чем это было в США, хотя многие жители моей страны понятия об этом не имеют.

На самом деле, нынешняя конституция Италии была разработана учредительным собранием, которое было создано указом (от 25 июня 1944 года) наследного принца Италии Умберто, который был назначен «наместником» Итальянского королевства с неограниченными полномочиями указом (от 5 июня 1944 года) своего отца, Виктора Эммануила III. Однако ни наместник Итальянского королевства, ни сам король не имели правовых полномочий менять конституцию или созывать для этой цели собрание. Более того, вступление в силу вышеупомянутого указа было следствием так называемого Салернского договора, который под наблюдением союзников был заключен между королем Виктором Эммануилом III и «представителями» итальянских партий, которых никто в нашей стране на выборах не избирал. Тем самым с точки зрения действовавших законов королевства учредительное собрание должно было считаться незаконным, поскольку указ, которым оно было создано, был противоправным сам по себе, так как его автор, «наместник», ввел его в действие, не имея на то полномочий. Правда, в тогдашней ситуации было бы очень трудно избежать «противоправных» действий. Ни один из институтов, предусмотренных конституционными законами королевства, не дожил до июня 1944 года. Характер королевской власти изменился после назначения наместника, одна из палат парламента, Палата фашистских организаций и корпораций, была ликвидирована, а другая палата, Сенат, была не в состоянии функционировать. Таков урок для тех, кто решает, что законно, а что нет, на основании якобы «законных» конституций, и не интересуется тем, что стоит за ними.

Пределы чисто юридического подхода удачно сформулировал Лесли Стивен: «Юристы часто склонны выражаться так, как будто они считают парламент всесильным и как будто им не требуется выходить за пределы решений законодателей. Он, разумеется, всесилен в том отношении, что он может принять любой закон, какой пожелает, постольку, поскольку любое правило, принятое парламентом, считается законом. Однако, с научной точки зрения, полномочия парламента, разумеется, жестко ограничены. Они ограничены, если можно так выразиться, и извне, и изнутри: изнутри, поскольку парламент является продуктом конкретных социальных условий и детерминирован тем же, чем детерминировано общество; извне, потому что власть вводить законы зависит от инстинкта подчинения, который сам по себе ограничен. Если бы парламент решил, что следует убивать всех голубоглазых младенцев, воспитание голубоглазых младенцев было бы незаконным; но, чтобы принять такой закон, члены парламента должны быть сумасшедшими – а подданные, чтобы подчиниться ему, должны быть идиотами»1.

1 Leslie Stephen, The Science of Ethics, цит. по: Dicey, op. cit., p. 81.

Я согласен с Лесли Стивеном, но его рассуждения заставляют меня задуматься о том, правильно ли он определяет точку отсчета, начиная с которой «подданные» становятся идиотами, и нельзя ли представить, что в будущем «подданные» будут радостно соглашаться с решениями, подобными описанному в примере у Стивена, если идеалы «представительства» и «демократии» будут длительное время восприниматься просто как полномочия решать (как выразился бы Р. Т. Маккензи), «какая из двух или более конкурирующих команд потенциальных лидеров будет принимать решения» обо всем, что касается действий и поведения их сограждан.

Разумеется, выбор между потенциальными конкурентами – это достойное занятие свободного индивида на рынке. Однако имеется существенная разница. На рынке конкуренты, если они хотят сохранить свои позиции, обязательно работают на своих избирателей (то есть потребителей) даже тогда, когда и они, и их избиратели не вполне это осознают. В отличие от этого, политические конкуренты не обязательно работают на своих избирателей, потому что те не могут выбирать из «продуктов» политиков так, как это происходит на рынке. Политические производители (если мне будет позволено так выразиться) одновременно являются и продавцами, и покупателями собственных продуктов, причем и то, и другое они делают от имени своих сограждан. От последних не ждут, что они скажут: «Я не хочу этого закона, я не хочу этого постановления», поскольку, согласно теории представительства, они уже делегировали это право выбора своим представителям.

Конечно, это юридический взгляд на вещи, который не обязательно совпадает с практическими установками людей. В моей стране граждане часто различают точку зрения закона и другие точки зрения. Я всегда восхищался странами, в которых точка зрения закона совпадает, насколько это возможно, с любой другой, и я убежден, что великие политические достижения этих стран были связаны главным образом с этим совпадением. Я все еще придерживаюсь этого мнения, но меня занимает, не может ли эта добродетель быть пороком во всех тех случаях, когда подход с точки зрения закона приводит к слепому повиновению неправильным решениям. Одна из пословиц моей страны, возможно, объясняет, почему наши политические теоретики – от Макиавелли до Парето, Моски и Роберто Микельса – были не слишком озабочены точкой зрения закона, а всегда пытались выйти за ее пределы и посмотреть, что там происходит. Я не думаю, что похожая пословица может быть у немцев или у англоговорящих народов. Вот она: Chi comanda fa la legge, то есть «У кого власть, тот и устанавливает законы». Это звучит, как фраза из Гоббса, но тут не хватает важной для Гоббса идеи «необходимости» верховной власти. Если я не заблуждаюсь, то это скорее циничная сентенция, или, если вам угодно, реалистическая. У греков, надо сказать, была похожая доктрина, хотя я не знаю, была ли у них похожая пословица.

Пожалуйста, не надо считать, что я рекомендую подобный цинизм в отношении политики. Я просто указываю на научные последствия этого цинизма, если мы позволим себе квалифицировать такие доктрины как циничные. Тот, кто обладает властью, устанавливает законы. Верно; но как насчет людей, у которых нет власти? Пословица об этом умалчивает, но я предполагаю, что из этой доктрины проистекает скорее критическая точка зрения на пределы закона, который исходит из политической власти. Вероятно, в этом состоит причина, по которой мои земляки, в отличие от многих американцев, не знают наизусть свою писаную конституцию. Мои земляки убеждены – я бы сказал, инстинктивно – что политика не ограничивается писаными законами и конституциями. Последние не только меняются и могут меняться довольно часто – они также не всегда соответствуют «закону, написанному на живых скрижалях», как сказал бы лорд Бэкон. Я осмеливаюсь утверждать, что в моей стране существует что-то вроде системы циничного обычного права, которая лежит в основании системы писаного права моей страны и которая отличается от английской системы обычного права тем, что она не только неписаная, но еще и не признанная официально.

Более того, я склонен считать, что что-то в этом роде происходит и в будущем, возможно, будет происходить еще в большем масштабе в других странах, где до последнего времени точка зрения закона и другие точки зрения практически совпадали. Слепое повиновение тому, что соответствует современной точке зрения закона, приведет к постепенному разрушению личной свободы выбора в политике, на рынке и в частной жизни, потому что современная точка зрения закона означает тенденцию замены личных решений групповыми и постепенное уничтожение механизмов стихийной коррекции не только в отношении спроса и предложения, но и для всех видов поведения, которое происходит с помощью такой негибкой и принудительной процедуры, как принятие решений большинством.

Если коротко описать мой взгляд на проблему, то во всех современных политических системах гораздо больше законодательства, групповых решений и негибких процедур выбора и гораздо меньше «законов, написанных на живых скрижалях», индивидуальных решений и возможностей для свободного выбора, чем было бы необходимо для сохранения индивидуальной свободы выбора.

Я не утверждаю, что следует вообще обходиться без законодательства и совсем отказаться от групповых решений и принципа волеизъявления большинства, чтобы вновь обрести индивидуальную свободу выбора во всех областях, где мы ее потеряли. Я согласен, что иногда бывают вопросы, которые касаются всех и которые нельзя решить посредством стихийной коррекции и совместимых друг с другом актов выбора индивидов. В истории нет доказательств того, что анархическая ситуация, которая возникла бы, если бы законодательства, групповых решений и принуждения относительно личных актов выбора вообще не стало бы, когда-либо существовала. Однако я убежден, что чем в большей степени удастся сократить обширную область, которую в данное время занимают групповые решения в сфере политики и права, включая их параферналии типа выборов, законодательства и т.п., тем больше будут наши успехи в приближении к той ситуации, которая господствует в области языка, обычного права, свободного рынка, моды, обычаев и др., где все индивидуальные акты выбора приспосабливаются друг к другу и ни один из них никогда не считается недействительным. Я полагал бы, что в настоящее время размеры области, в которой групповые решения считаются необходимыми или правильными, сильно переоценивается, а область, в которой необходимым или правильным считается стихийное взаимодействие индивидов, ограничена в гораздо большей степени, чем это разумно, если мы стремимся сохранить традиционный смысл большинства великих идеалов Запада.

Мне кажется, что карты упомянутых выше областей нуждаются в переделке, потому что сейчас на них нарисованы страны и моря в тех местах, где на старых классических картах ничего не было. Если мне будет позволено развить эту метафору, то я бы сказал, что на современных картах имеются знаки и отметки, которые вовсе не соответствуют каким-то новооткрытым странам, и некоторые страны находятся не там, где их поместили неаккуратные картографы политического мира. Действительно, некоторые из отметок на современных политических картах – это просто точки, за которыми нет никакой реальности, а мы ведем себя по отношению к ним, как тот капитан, который принял за остров мушиный след на карте и упорно искал этот «остров» в океане.

Переделывая карты областей, занятых соответственно групповыми и индивидуальными решениями, следует учитывать, что к первым относятся решения типа «всё или ничего», как сказал бы Бьюкенен, а вторые – это ясно сформулированные решения, которые не просто совместимы с решениями других людей, но и дополняют их.

Золотым правилом этой реформы – если я не заблуждаюсь – должно быть то, что на место групповым решениям в отношении выбора из вариантов, которые ошибочно считались несовместимыми, должны прийти все индивидуальные решения, относительно которых доказано, что они совместимы друг с другом. Было бы глупо, конечно, заставлять индивидов принимать групповое решение, например, о том, пойдут они в кино или гулять, во всех тех случаях, когда между этими двумя формами индивидуального поведения нет несовместимости.

Сторонники групповых решений (например законодательства) всегда склонны считать, что в данном конкретном случае акты выбора индивидов исключают друг друга, а обсуждаемые вопросы обязательно относятся к типу «всё или ничего», так что единственный способ принять окончательное решение состоит в использовании принудительной процедуры, например, принципа большинства. Эти люди претендуют на то, что они – защитники демократии. Однако всегда следует помнить, что во всех случаях, когда индивидуальные акты выбора необоснованно заменяются правлением большинства, демократия вступает в конфликт с личной свободой. Чтобы сохранить максимум демократии, совместимой с личной свободой, этот специфический вид демократии следует свести к минимуму.

Разумеется, необходимо избежать недоразумений в самом начале предлагаемой мной реформы. Важно не смешивать свободу в значении «свободы от нужды» со свободой в значении «свободы от людей», а принуждение не следует понимать как «принуждение» со стороны людей, которые не сделали абсолютно ничего, чтобы кого-нибудь к чему-нибудь принудить.

Оценка различных форм поведения и типов решений с целью установить, к какой области их следует отнести и где разместить, если заниматься этим последовательно, явно привела бы к настоящей революции в том, что касается современных конституций, законодательства и административного права. Эта революция состояла бы главным образом в перемещении норм из области писаного закона в область неписаного закона. В ходе этого перемещения следовало бы уделить большое внимание понятию «определенности закона» в смысле долгосрочной определенности, чтобы дать индивидам возможность делать свободный выбор не только в настоящем, но и с расчетом на будущее. В ходе этого процесса следует как можно в большей степени отделить судопроизводство от других ветвей власти, как это было в Древнем Риме и в Средние века, когда jurisdictio было, насколько это возможно, отделено от imperium. Судопроизводство должно в гораздо большей степени заниматься установлением того, в чем состоит закон, а не навязывать сторонам процесса пожелания судей относительно закона.

Процесс создания законов следует реформировать так, чтобы он превратился, если не полностью, то преимущественно, в стихийный процесс, такой же, как торговля, речь или поддержание других совместимых и взаимно дополнительных отношений между индивидами.

Можно возразить, что такая реформа эквивалентна созданию утопического мира. Но такой мир, если брать в целом, положительно не был утопией в отдельных странах и в конкретные исторические эпохи, некоторые из которых еще не совсем изгладились из памяти ныне живущих поколений. В то же время, вероятно, гораздо более утопически звучат призывы по отношению к миру, где старые идеалы погибают, а остаются только старые слова, как пустые скорлупки, которые каждый человек может наполнить смыслом по своему вкусу, вне зависимости от конечных результатов.


Глава 7
Свобода и общая воля

Поверхностному наблюдателю мой совет переделать карты областей, занятых соответственно индивидуальными актами выбора и групповыми решениями, может показаться скорее рискованной атакой на существующую систему с ее особым вниманием к группам, принимающим решения, и к групповым решениям, чем убедительным доводом в пользу другой системы, которая обращает особое внимание на индивидуальные решения.

Кажется, что в политике много вопросов, по которым, по крайней мере вначале, консенсус невозможен, и в силу этого групповые решения неизбежны, с придатками в виде принудительных процедур, принципа волеизъявления большинства и т.п.

Группы, принимающие решения, часто напоминают нам группы грабителей, о которых выдающийся американский ученый Лоуренс Лоуэлл как-то раз сказал, что они не составляют «большинства» тогда, когда, встретив путешественника в пустынном месте, лишают его кошелька. По мнению Лоуэлла, не следует называть кучку людей «большинством» по сравнению с одним человеком, которого они грабят. В США, как и в других странах, существуют конституционные гарантии и, конечно же, уголовный кодекс, который стремится предотвратить формирование такого «большинства». К сожалению, в наше время многие коалиции большинства часто имеют много общего с тем специфическим «большинством», которое описал Лоуренс Лоуэлл. Я имею в виду законное большинство, созданное в соответствии с законодательными актами и конституцией или по крайней мере в соответствии с какой-либо растяжимой интерпретацией конституции, в одной из ныне существующих стран. Во всех тех случаях, когда, скажем, большинству так называемых представителей народа удается принять групповое решение типа ныне действующего в Англии Акта об арендодателях и арендаторах (Landlord and Tenant Act) или похожих законодательных актов в Италии или где-либо еще, предназначенное для того, чтобы принудить арендодателей, вопреки их желанию и в нарушение всех предшествовавших договоренностей, сдавать жилье по низким ценам арендаторам, большинство из которых в большинстве случаев могли бы без труда платить за аренду по рыночным ценам, я не вижу никаких оснований отличать такое большинство от того большинства, которое описывает Лоуренс Лоуэлл. Есть только одно различие между ними: писаный закон страны запрещает последнее «большинство», но в настоящее время разрешает первое.

Действительно, общая особенность, которую имеют оба этих «большинства», состоит в принуждении, которое одни, более многочисленные люди, осуществляют против других, менее многочисленных, заставляя последних терпеть то, на что они никогда бы не согласились, если бы могли свободно делать выбор и свободно заключать соглашения с первыми. Нет никаких оснований предполагать, что индивиды, принадлежащие к такому большинству, чувствовали бы себя иначе, чем их нынешние жертвы, если бы они сами принадлежали к тому меньшинству, которое им удалось заставить терпеть принуждение. Таким образом, та евангельская фраза, чьи аналоги можно найти и в более ранней истории (как минимум, в конфуцианстве), и которая, вероятно, содержит одну из самых кратких и ясных норм философии личной свободы – «Не делай другим того, чего не хочешь, чтобы делали тебе» – в интерпретации типа большинства, описанного Лоуэллом, превращается в «Делай другим то, чего не хочешь, чтобы делали тебе». В этом отношении Шумпетер был прав, когда он утверждал, что в современных политических сообществах «общая воля» – это обман. С учетом всех случаев групповых решений, подобных тем, о которых я упомянул, мы обязаны согласиться с Шумпетером. Люди, которые принадлежат к победителям внутри группы, утверждают, что они принимают решения в общих интересах и в соответствии с «общей волей».

Однако во всех тех случаях, когда рассматриваемые решения принуждают меньшинство расставаться с деньгами или продолжать сдавать жилье людям, которым они не хотят его сдавать, внутри группы не будет консенсуса. Это верно, что многие считают как раз отсутствие консенсуса основанием для того, чтобы обращаться к групповым решениям и принудительным процедурам. Тем не менее это не является серьезным возражением против реформы, которую я предлагаю. Если принять во внимание, что одной из главных целей такой реформы было бы восстановление личной свободы в смысле свободы от принуждения со стороны других людей, то мы не найдем оснований для того, чтобы предоставить место в нашей системе тем решениям, которые связаны с принуждением по отношению к менее многочисленной группе людей со стороны более многочисленной группы. В таких решениях не может отражаться «общая воля», если только не считать «общей волей» волю большинства, пренебрегая свободой людей, принадлежащих к меньшинству.

В то же время у выражения «общая воля» есть и другое значение кроме того, которое используют сторонники групповых решений. Это воля, которая проявляется в процессе сотрудничества всех вовлеченных в этот процесс людей, без использования групповых решений и групп, принимающих решения. Эта общая воля создает и поддерживает слова обычного языка так же, как не требующие принуждения договоренности и соглашения между индивидами; она вдохновляет популярных музыкантов, писателей, актеров и спортсменов; она создает и поддерживает модные тенденции, манеры, этические нормы и т.д. Эта воля является общей в том смысле, что все те индивиды, которые участвуют в ее проявлениях и в ее реализации внутри сообщества, делают это свободно и добровольно, в то время как те, кто в итоге не согласен с результатом, в равной степени свободны поступать по-своему, не испытывая принуждения со стороны других людей, которые заставляли бы их согласиться с принятым решением. При такой системе все члены сообщества принципиально согласны в том, что чувства, действия, типы поведения и т.д. принадлежащих к сообществу индивидов разрешены, допустимы и никому не мешают, вне зависимости от количества индивидов, которые предпочитают так действовать или вести себя таким образом.

Следует признать, что речь выше идет скорее о теоретической модели «общей воли», чем о конкретной исторической ситуации, все детали которой могут быть подтверждены. Однако история предоставляет нам примеры обществ, о которых можно сказать, что «общая воля» существовала там в описанном мной смысле. Даже в настоящее время и даже в тех странах, где широко применяются принудительные методы, во многих ситуациях по-прежнему проявляется действительно общая воля – и никто не оспаривает всерьез ее существования и не желает каких-либо перемен.

Давайте теперь посмотрим, сможем ли мы представить себе «общую волю», которая отражается не только в общем языке или в обычном праве, общей моде, вкусах и т.п., но и в групповых решениях, включая их параферналии в виде принудительных процедур.

Строго говоря, мы должны сделать вывод, что ни одно групповое решение, если только оно не принимается консенсусом, не является выражением воли, общей для всех людей, которые участвуют в принятии данного решения. Однако в некоторых случаях – например, когда суд присяжных выносит вердикт по делу грабителя или убийцы – против меньшинства принимаются такие решения, которые это меньшинство, в свою очередь, без колебаний предпочло бы в том случае, если его члены были бы жертвой соответствующих действий со стороны других людей. Со времен Платона было неоднократно отмечено, что даже пираты и грабители на практике должны выработать какой то общий для них всех закон, чтобы их шайка не распалась и не исчезла в результате внутренних конфликтов. Если принять это во внимание, можно утверждать, что бывают такие решения, которые, хотя и не отражают в каждый момент времени волю каждого из членов группы, могут рассматриваться как «общие» для этой группы, в том смысле, что каждый ее член одобряет их в конкретных, одинаковых обстоятельствах. Я считаю, что в некоторых парадоксальных рассуждениях Руссо, которые кажутся глупостью его противникам и поверхностным читателям, есть зерно истины. Когда французский философ говорит, что преступник желает своего осуждения, ибо ранее он договорился с другими людьми о наказании всех преступников, включая себя самого, в случае, если он совершит преступление, он делает утверждение, которое в буквальном смысле является бессмысленным. Однако вполне осмысленно утверждать, что каждый преступник согласится с осуждением других преступников и даже потребует его. В этом смысле «общая воля» всех членов сообщества, направленная на то, чтобы препятствовать некоторым видам поведения, которые считаются преступлениями в этом обществе, и наказывать за них, существует. То же самое более или менее верно для всех видов поведения, которые в англоговорящих странах называются деликтами (torts), то есть поступками, которые не разрешены в данном сообществе вследствие убеждений, которые разделяет это сообщество.

Есть очевидная разница между групповыми решениями в случае, когда они связаны с осуждением преступлений и правонарушений, и в случае, когда они относятся к иным видам поведения, как, например, в обсуждавшемся примере с арендодателями и арендаторами. В первом случае группа выносит вердикт против такого индивида или меньшинства индивидов в группе, которые совершили грабеж внутри группы. Во втором случае принятые решения как раз и состоят в грабеже других людей, а именно, людей, принадлежащих к меньшинству внутри группы. В первом случае любой, в том числе каждый из членов меньшинства, осужденный за грабеж, согласился бы с приговором, если бы последний не относился к нему лично, в то время как во втором случае происходит как раз обратное: сами члены принявшего решение большинства не одобрили бы это решение (например, ограбить меньшинство группы) ни в одном из случаев, в которых они сами были бы на месте жертвы. Однако в обоих случаях все члены группы, как мы видели, чувствуют, что некоторые поступки достойны осуждения. Именно это позволяет нам сказать, что в реальности существуют такие групповые решения, которые могут соответствовать «общей воле» во всех тех случаях, когда мы имеем основания предполагать, что в подобных обстоятельствах это решение было бы одобрено всеми членами группы, включая тех членов меньшинства, которые в данный момент являются его жертвами. Но в то же время нельзя считать соответствующими «общей воле» группы такие решения, которые в подобных обстоятельствах не были бы одобрены членами группы, включая членов большинства, которые в данный момент пользуются плодами этого решения.

Групповые решения последнего типа должны быть полностью убраны с карты, описывающей область возможных или необходимых в современном обществе групповых решений. После тщательной оценки их целей все групповые решения первого типа должны остаться на карте. Конечно, я не считаю, что в настоящее время устранение таких групповых решений было бы легкой задачей. Устранение всех групповых решений, которые принимает большинство описанного Лоуэллом типа, означало бы прекращение раз и навсегда войны законов, разделившей современное общество на конфликтующие группы, каждая из которых, действуя в собственных интересах, непрерывно пытается принудить членов другой группы согласиться с контрпродуктивными действиями и контрпродуктивным отношением к ней. С этой точки зрения, к значительной части современного законодательства можно приложить определение, предложенное немецким теоретиком Клаузевицем для войны, а именно, что законодательство – это способ достичь тех целей, которых больше невозможно достичь обычными переговорами. Именно эта господствующая концепция закона как инструмента групповых интересов подсказала Бастиа столетие назад его знаменитое определение государства: «L’État, la grande fiction à travers laquelle tout le monde s’efforce de vivre au depens de tout le monde» («Эта громадная фикция, посредством которой все стараются жить за счет всех»*). Следует признать, что и в наше время это определение сохраняет свою актуальность.

* Бастиа Ф. Государство // Бастиа Ф. Что видно и чего не видно.

Агрессивная концепция законодательства, служащего групповым интересам, извратила идеал политического общества как однородного сообщества – нет, просто как общества. Меньшинство людей, вынужденное смириться с плодами законодательства, на которые они никогда бы не дали согласия в других обстоятельствах, чувствует себя несправедливо ущемленным и терпит свое положение, только чтобы избежать еще худшего, или пользуется им в качестве прикрытия, чтобы добиться, в свою очередь, принятия других законов, которые приносят вред другим людям. Возможно, эта картина не полностью верна для США – в той мере, в какой она верна для некоторых стран Европы, где социалистические идеалы прикрывают многочисленные групповые интересы временного или стабильного большинства внутри каждой страны. Но мне достаточно упомянуть лишь о законе Норриса—Ла Гардиа, чтобы убедить моих читателей в том, что мои слова относятся и к США. Там, тем не менее, предоставление юридических привилегий конкретным группам обычно оплачивает не другая конкретная группа, как в европейских странах, а все граждане в качестве налогоплательщиков. К счастью для всех людей, которые надеются на то, что предлагаемая мной реформа когда-нибудь произойдет, не все групповые решения в нашем обществе являются порождением войны законов и не любое большинство относится к типу, описанному Лоуэллом.

Групповые решения, фигурирующие на современных политических картах, относятся и к объектам, которым больше бы подошло место на карте индивидуальных решений. Например, это объекты таких современных законодательных актов, которые ограничиваются сокращенным описанием того, что люди той или иной страны считают правом или обязанностью. Я подозреваю, что многие из тех, кто противопоставляет писаные законы произвольной власти отдельных людей: тиранов, государственных чиновников или даже нестабильных коалиций большинства, подобных тем, которые правили Афинами во второй половине V века до н.э., – более или менее осознанно считают законы кратким изложением неписаных правил, которые уже приняты всеми людьми в данном обществе. Действительно, многие писаные нормативные акты до сих пор можно рассматривать как краткое изложение неписаных правил если не в смысле намерений законодателя, то по крайней мере с точки зрения содержания. Классический случай – Свод гражданского права Юстиниана. Это верно, несмотря на то, что, в соответствии с намерением, высказанным самим императором, который (как мы не должны забывать) происходил из страны и из народа, где существовала склонность отождествлять закон страны с его писаным законом, Свод гражданского права вступил в силу как статут, введенный в действие лично императором.

Однако его содержание является поразительным доказательством неразрывной связи его идеала Свода гражданского права как писаного закона и реально воплощенного в нем обычного, то есть неписаного, права. На самом деле, центральная и дольше всего сохранявшая актуальность часть свода, так называемые «Пандекты», или «Дигесты», целиком и полностью состояли из утверждений древнеримских юристов, относящихся к неписаному праву. Их труды были собраны и отфильтрованы Юстинианом (которого, кстати, можно рассматривать как самого знаменитого редактора Reader’s Digest всех времен и народов), чтобы представить результат подданным в качестве конкретной формулировки его личных предписаний. Действительно, по мнению современных исследователей, не все так просто с проделанной Юстинианом компиляцией, а также с его отбором и пересказом: в некоторых случаях имеются серьезные сомнения относительно подлинности текстов, включенных в свод под именами древнеримских юристов, скажем, Павла или Ульпиана. Однако исследователи не сомневаются в подлинности всего свода. В последнее время даже сомнения по поводу аутентичности некоторых конкретных отрывков были отброшены большинством специалистов.

В свою очередь, компиляция Юстиниана стала объектом подобной компиляции для континентальных юристов Средневековья и Нового времени – до наступления нынешней эпохи кодексов и писаных конституций. Для континентальных юристов тех времен вопрос состоял не в том, чтобы «отобрать», как это делал Юстиниан, а в том, чтобы «истолковать», то есть расширить, смысл исходных текстов во всех тех случаях, когда это было необходимо, чтобы удовлетворить новые требования времени и при этом, до самого последнего времени, сохранить в силе действие всего свода в качестве закона страны для большинства стран континентальной Европы. Таким образом, если император древности превратил обычное право, подтвержденное римскими юристами, в писаный закон и формально ввел его в действие, то юристы Средневековья и Нового времени (вплоть до вступления в силу нынешних кодексов), в свою очередь, превратили формально введенный в действие закон Юстиниана в новый закон, подтвержденный юристами, – в Juristenrecht (право юристов, как называли его немцы), который был, говоря приблизительно, исправленным изданием Свода Юстиниана и, соответственно, древнеримского права.

Несколько лет назад мой итальянский коллега, к своему огромному удивлению, обнаружил, что в некоторых странах, например в ЮАР, Свод Юстиниана до сих пор действует в буквальном смысле слова. Его клиентка, дама из Италии, которая имела собственность в ЮАР, поручила ему совершить сделку с этой собственностью, чем он и занялся. Некоторое время спустя юрист из Южной Африки попросил моего коллегу выслать ему подписанный клиенткой документ о том, что она отказывается от использования привилегии, предоставленной женщинам Senatus Consultum Velleianum, принятым Римским Сенатом девятнадцать веков назад актом, который разрешил женщинам отказываться от своего слова и вообще не соблюдать некоторых видов договоренностей с другими людьми. Премудрые римские сенаторы считали, что женщины склонны менять свои решения и что было бы нечестно требовать от них той же последовательности, какой закон страны обычно требовал от мужчин. Я полагаю, что результат принятия этого акта отличался от ожиданий принявших его сенаторов. После вступления в силу Senatus Consultum у людей было очень мало желания вступать в договоренности с женщинами. В конце концов средство от этого неудобства было найдено: женщинам разрешили отказываться от привилегии, предоставленной им Senatus Consultum, перед совершением сделок, например, купли-продажи земли. Мой коллега послал в Южную Африку отказ клиентки обращаться к Senatus Consultum Velleianum, и сделка была успешно завершена.

Когда мне рассказали эту историю, меня позабавила мысль о том, что существуют люди, которые считают, что новые законы – это все, что нам нужно для полного счастья. Наоборот, мы располагаем массой исторических доказательств того, что во многих случаях даже законодательство, по прошествии многих веков и поколений, в большей степени отражало стихийный процесс возникновения законов, чем решения, принятые по произволу большинства законодателей.

Центральную идею Juristenrecht и вообще деятельности юристов в континентальной Европе удачно фиксирует немецкое слово Rechtsfindung (отправление правосудия), то есть деятельность по обнаружению закона. Закон воспринимался не как что-то «введенное в действие», а как что-то «существующее», что необходимо «обнаружить», «открыть». И это нужно было делать, не исследуя непосредственно смысл человеческих договоренностей или человеческих чувств относительно прав и обязанностей, а прежде всего (по крайней мере так представляется) исследуя письменный текст двухтысячелетней давности: компиляцию Юстиниана.

С нашей точки зрения, эта ситуация интересна в качестве доказательства того, что писаный закон – это не обязательно законодательство, то есть закон, официально принятый парламентом. В континентальной Европе «Свод гражданского права» Юстиниана больше не был законодательством, по крайней мере в техническом смысле, – он не был принят и не вводился в действие законодательными органами европейских стран. (Это, кстати, могло бы удовлетворить тех, кто цепляется за идеал определенности закона в смысле точных письменных формулировок, и не потребовало бы приносить в жертву идеал определенности закона в смысле возможности долгосрочного планирования.)

Кодексы стран континентальной Европы предоставляют другой пример феномена, который сегодня мало кем осознается, – жесткой связи между идеалом формально принятого закона и идеалом закона, содержание которого фактически не зависит от законодательства. Эти кодексы, в свою очередь, можно рассматривать как краткое изложение Свода гражданского права Юстиниана, а также толкований компиляции Юстиниана, создававшихся европейскими юристами в Новое время и Средние века в течение нескольких столетий – вплоть до введения в действие кодексов.

До некоторой степени можно сравнить кодексы континентальной Европы с официальными объявлениями, обычно издаваемых властями, например, итальянскими municipia римских времен, в подтверждение пробы и веса металлов, которые частные люди использовали для чеканки монет, в то время как современное законодательство, как правило, можно сравнить с вмешательством всех современных правительств в определение ценности их собственных бумажных денег, не подлежащих свободному размену на золото. (Между прочим, неразменные бумажные деньги представляют собой поразительный пример законодательства в современном смысле слова, то есть группового решения, в результате которого одни члены группы приносятся в жертву ради выгоды других и которое не могло бы быть принято, если бы жертвы могли свободно выбирать, с какими деньгами иметь дело, а с какими – нет.)

Кодексы стран континентальной Европы, например, Кодекс Наполеона, Австрийский кодекс 1811 года и Германский кодекс (Германское гражданское уложение) 1900 года, появились в результате критики компиляции Юстиниана, которая к тому моменту уже превратилась в Juristenrecht. Одной из главных причин для кодификации было стремление к определенности закона в смысле точности формулировок. «Дигесты» представляли собой довольно рыхлую систему правил, многие из которых можно было рассматривать в качестве конкретных примеров применения какого-нибудь более общего правила, которое римские юристы не позаботились сформулировать. Действительно, в большинстве случаев они сознательно избегали таких формулировок, чтобы не стать пленниками своих собственных правил в тех случаях, когда им надо было рассматривать дела, не имевшие прецедента. Компиляция Юстиниана действительно содержала в себе противоречие. Император попробовал превратить в закрытую и спланированную систему то, что римские юристы всегда рассматривали как открытую и стихийную систему, но при этом использовал в качестве материала труды этих юристов. Таким образом, система Юстиниана оказалась слишком открытой для закрытой системы, а Juristenrecht, право юристов, действуя с характерной для него постепенностью, скорее усилило, чем смягчило это исходное противоречие.

Кодификация была значительным шагом в реализации идеи Юстиниана о том, что закон – это закрытая система, которую должны планировать эксперты под руководством политической власти, но она также подразумевала, что планирование должно касаться в большей степени формы закона, чем его содержания.

Так, выдающийся немецкий исследователь Ойген Эрлих писал, что «реформирование закона в Германском кодексе 1900 года и в более ранних континентальных кодексах было скорее мнимым, чем реальным»1. Juristenrecht, право юристов, было перенесено в новые кодексы практически нетронутым, хотя и в сокращенном виде, а толкование закона по-прежнему требовало серьезного знакомства с трудами континентальных юристов.

1 Eugen Ehrlich, Juristische Logik (Tu..bingen: Mohr, 1918), p. 166.

К сожалению, через некоторое время оказалось, что новый идеал придания законодательной формы незаконодательному содержанию внутренне противоречив. Закон, который не является законодательством, всегда меняется, хотя это и происходит медленно и скорее подспудно. Его точно так же нельзя преобразовать в закрытую систему, как и обычный язык, хотя применительно к последнему некоторыми исследователями, в частности, создателями эсперанто и других искусственных языков, такие попытки предпринимались. Однако средство для смягчения противоречивости кодексов оказалось малоэффективным. Чтобы изменить кодексы, понадобилось принимать новые писаные законы, и постепенно первоначальная закрытая система кодексов обросла огромным количеством других письменных актов, нагромождение которых представляет собой одну из самых поразительных особенностей правовых систем современной Европы. Тем не менее кодексы все еще рассматриваются в европейских странах в качестве ядра закона, и в той мере, в какой их исходное содержание сохранилось, можно опознать в них связь между идеалом формального принятого закона и содержанием, восходящим к неписаному закону, который изначально послужил основой для компиляции Юстиниана.

Однако, если обратиться к тому, что происходило примерно в то же время в англоговорящих странах, мы легко обнаружим примеры того же самого процесса. Многие из актов английского парламента представляют собой в большей или меньшей степени пересказ rationes decidendi, выработанных обычными судами в ходе долгого процесса, растянувшегося на всю историю обычного права.

Те, кто знаком с историей английского общего права, согласятся, когда им напомнят, скажем, что Акт о защите детей (Infant Relief Act) 1874 года всего-навсего усилил норму обычного права, что контракты, заключенные от имени детей, оспоримы по их усмотрению. Другой пример: Акт о продаже товаров (Sale of Goods Act) 1893 года придал законодательный характер норме обычного права, согласно которой, когда товары продаются на аукционе, то в отсутствие иных явно сформулированных намерений объявление самой высокой цены означает предложение, а удар молотка означает согласие на него. В свою очередь, некоторые другие акты, например, Закон о мошенничестве (Statute of Frauds) 1677 года и Акт о правах собственности (Law of Property Act) 1925 года придали законодательный характер другим нормам обычного права (например, норме о том, что некоторые договоры обеспечиваются санкцией только, если они подтверждены письменно), а Акт о компаниях (Companies Act) 1948 года, обязавший учредителей компании раскрывать в проспектах компании некоторые данные, просто сформулировал применительно к конкретному случаю некоторые правила относительно неверного истолкования контрактов, подтвержденные судами. Было бы излишне приводить дальнейшие примеры. Итак, как уже отмечал Дайси, многие современные конституции и билли о правах, в свою очередь, можно рассматривать не как творения, созданные современными Солонами из ничего, а как более или менее верные пересказы множества rationes decidendi, которые обнаружили и шаг за шагом применяли английские суды в своих решениях, относящихся к правам конкретных индивидов.

Тот факт, что писаные кодексы и конституции, хотя и имели в XIX веке форму введенного в действие закона, в содержательном отношении на практике отражали процесс создания законов, основанный по преимуществу на стихийном поведении частных индивидов в течение веков и поколений, может побудить либеральных мыслителей рассматривать писаный закон (понимаемый как набор точно сформулированных общих правил) в качестве средства, необходимого для сохранения личной свободы в наше время.

Действительно, нормы, воплощенные в писаных кодексах и писаных конституциях, могут показаться лучшим выражением либеральных принципов, поскольку в них нашел отражение длительный исторический процесс, результатом которого было, в сущности, не право законодателей, а право судей или право юристов. Это напоминает «созданные всеми» законы, которые так превозносил Катон Старший за их роль в создании величия Рима.

Континентальные сторонники писаных кодексов и, в особенности, писаных конституций, упустили из виду, что введенные в действие нормы, сформулированные в общем виде, точные, теоретически непредвзятые, и – в некоторых отношениях – «определенные», могли также иметь содержание, которое несовместимо с личной свободой. Они были убеждены, что Rechtsstaat и état de droit точно соответствуют английскому rule of law и даже превосходят его за счет ясности, большей универсальности и большей определенности формулировок. Когда Rechtsstaat, германское правовое государство, начало разлагаться, выяснилось, что это было заблуждением.

В наше время разнообразные подрывные элементы, пытаясь радикально изменить содержание кодексов и конституций, без труда притворялись, что сохраняют уважение к классической идее Rechtsstaat с его заботой о «всеобщем характере», «равенстве» и «определенности» писаных норм, одобренных «представительными» посланниками «народа» в соответствии с волеизъявлением большинства. Идея XIX века о том, что Juristenrecht, право юристов, на континенте было успешно восстановлено в правах и даже яснее, чем прежде, зафиксировано в кодексах (и, более того, принципы, лежащие в основе созданной судьями конституции английского народа, были успешно перенесены в писаные конституции, принятые законодательными собраниями), теперь открыла дорогу новому, кастрированному, представлению о Rechtsstaat – правовом государстве, в котором все правила должны приниматься парламентом. То, что для исходных кодексов и конституций роль законодателей ограничивалась в основном кратким изложением закона, который не был результатом законодательного процесса, постепенно забылось или считалось несущественным по сравнению с тем, что и кодексы, и конституции были одобрены парламентами, члены которых были «представителями» народа.

Этому факту сопутствовал другой, также отмеченный Эрлихом: Juristenrecht, право юристов, введенное в кодексы, было сокращено и пересказано, но в такой форме, которую юристы – современники кодексов легко воспринимали за счет отсылок к литературе и к практике судопроизводства, с которой они были прекрасно знакомы до принятия кодексов1. Однако юристы следующего поколения уже были не в состоянии этого делать. Они привыкли в гораздо большей степени обращаться к самому кодексу, чем к его историческим истокам. По мнению Эрлиха, характерными чертами комментаторских потуг континентальных юристов второго и последующих поколений были бесплодность и скудость, что является доказательством того, что юристы не могут сохранить высокий уровень квалификации, если работают только с писаным законом, не учитывая исторической традиции.

1 Ibid., p. 167.

Самым важным последствием новой тенденции было то, что люди на континенте и, до определенной степени, также в англоговорящих странах все больше и больше привыкали к тому, что право – это писаное право, то есть единая последовательность нормативных актов, одобренная законодательными органами на основе волеизъявления большинства.

Таким образом, о праве как таковом начали думать как о результате не индивидуальных актов выбора, а групповых решений, и некоторые теоретики, например, Ганс Кельзен, дошли до того, что начали отрицать даже саму возможность обсуждения юридического или политического поведения индивидов вне рамки принудительных норм, в соответствии с которыми любые поступки должны квалифицироваться либо как «законные», либо как «незаконные».

Другое следствие произошедшей в наше время революции в понимании права состоит в том, что процесс создания закона стал в основном восприниматься не в связи с теоретической деятельностью экспертов, например, судей и юристов, а в связи с волей победившего большинства внутри законодательного органа. Казалось, что принцип «представительства» обеспечивает подразумеваемую связь между победившим большинством и каждым индивидом в качестве члена электората. Таким образом, участие индивидов в процессе создания закона перестало быть реальным и все больше превращалось в пустой церемониал, периодически проводящийся в ходе всеобщих выборов в той или иной стране.

До принятия законов и конституций XIX века стихийный процесс создания законов совершенно не был чем-то уникальным, если рассматривать его в связи с другими стихийными процессами, например, бытованием языка, со сменой модных тенденций или с процессом ежедневных экономических сделок. Характерной чертой всех этих процессов является то, что все они происходят посредством добровольного сотрудничества огромного количества индивидов, каждый из которых участвует в процессе в меру своего желания и своих способностей, чтобы поддерживать или даже менять текущее состояние экономических дел, языка, моды и т.п. Такой процесс не предполагает групповых решений, принуждающих кого-либо использовать новое слово вместо старого, носить модный костюм вместо вышедшего из моды или ходить в кино, а не в театр. Действительно, в наше время действуют колоссальные группы влияния, чья пропаганда* предназначена для того, чтобы заставить людей совершать новые экономические сделки, следовать новой моде, усваивать новые слова и даже новые языки, например, волапюк и эсперанто. Нельзя отрицать, что, возможно, эти группы оказывают большое влияние на акты выбора конкретных индивидов, но они никогда не используют принуждение. Путать с принуждением влияние и пропаганду было бы ошибкой, подобной той, которую мы наблюдали, анализируя другие случаи путаницы, связанные со значением слова «принуждение». Некоторые формы воздействия, имеющие целью оказать влияние, могут идти рука об руку с принуждением или даже выступать в качестве эквивалента принуждения. Но они всегда связаны с принуждением в буквальном значении этого слова, например, с принуждением, которое происходит, когда жителям какой-либо страны запрещают импортировать иностранные газеты и журналы, слушать иностранные радиостанции или просто ездить за границу. В таких случаях инструменты влияния и пропаганда внутри страны очень похожи на формы принуждения в точном значении этого слова. Люди не могут услышать другую пропаганду, которая, возможно, понравилась бы им больше, не могут выбирать источник информации, а иногда даже не могут не слушать радио и не читать газет, которые находятся под контролем руководства их страны.

* Леони иногда употребляет слово «пропаганда» в смысле «реклама»; такого значения в английском языке нет, в отличие от итальянского, где такое значение существует. – Прим. перев.

Похожая ситуация возникает в сфере экономики, когда с помощью законодательства (то есть групповых решений и принуждения) внутри страны создаются монополии, например, с целью ограничить или прекратить импорт товаров, которые производят потенциальные конкуренты из других стран. В этом случае индивиды тоже определенным образом подвергаются принуждению, но в основе этих принудительных мер не лежат действия и поступки отдельных индивидов в ходе описанного выше нормального процесса стихийного сотрудничества.

Особые случаи, например, устройства, действующие на подсознание, невидимую простым глазом рекламу, действующую на наше зрение и, соответственно, на наш мозг, с помощью инфракрасного излучения, а также навязчивую рекламу и навязчивую пропаганду, от которых невозможно уклониться, можно рассматривать как нарушение норм, которые уже сложились во всех цивилизованных странах и защищают любого человека от принуждения со стороны других людей. Поэтому такие случаи вполне можно считать примерами принуждения, которое следует предотвращать посредством уже существующих норм, обеспечивающих защиту личной свободы.

Итак, в конечном итоге законодательство оказывается гораздо менее очевидным и гораздо менее распространенным инструментом, чем кажется, если не обращать внимание на то, что происходит в других важных областях человеческой деятельности и человеческого поведения. Я бы даже рискнул сказать, что законодательство, особенно по сравнению с бесчисленными актами выбора, которые индивиды совершают ежедневно, кажется чем-то совершенно исключительным и даже противоречащим всему остальному, что происходит в человеческом обществе. Контраст между законодательством и другими процессами человеческой деятельности наиболее ярок в тех случаях, когда мы сравниваем законодательство с процессом развития науки. Я бы даже назвал это одним из самых больших парадоксов современной цивилизации: она достигла потрясающего уровня развития научных методов, в то же самое время расширяя, добавляя и поощряя такие прямо противоположные им вещи, как групповые решения и волеизъявление большинства.

Посредством групповых решений и волеизъявления большинства никогда не удавалось достичь никакого научного результата. Вся история современной западной науки является доказательством того, что в долгосрочной перспективе никакое большинство, никакой тиран, никакое принуждение не могут восторжествовать над индивидами во всех тех случаях, когда последние могут убедительно доказать, что их собственные научные теории работают лучше, чем другие и их научный подход устраняет больше проблем и трудностей, чем другие подходы, вне зависимости о того, сколько народу их придерживаются и насколько они распространены или влиятельны. На самом деле, история современной науки, если рассматривать ее с этой точки зрения, представляет собой наиболее убедительное доказательство несостоятельности группового принятия решений, групповых решений, основанных на какой-либо принудительной процедуре, и – обобщая – несостоятельности принуждения по отношению к индивидам в качестве якобы средства продвижения научного прогресса и достижения научных результатов. В этом смысле известный процесс над Галилеем в начале новой научной эры – это символ всей истории науки, ибо вплоть до наших дней в различных странах проходят судебные процессы, в ходе которых предпринимаются попытки принудить отдельных ученых отказаться от своей теории. Но в конечном итоге ни одна научная истина не была установлена или опровергнута посредством принуждения по отношению к ученым со стороны невежественного большинства или фанатичных тиранов.

Напротив, научное исследование – это наиболее яркий пример стихийного процесса, включающего добровольное сотрудничество бессчетного количества индивидов, каждый из которых принимает в нем участие в соответствии со своими желаниями и способностями. Конкретные индивиды или группы никогда не были в состоянии запланировать или спрогнозировать общий результат процесса. Никому не удалось даже сделать сколько-нибудь определенного утверждения о том, каким будет результат такого сотрудничества, не подтверждая его тщательнейшим образом каждый год – да какой там год! – каждый месяц и каждый день на протяжении всей истории науки.

Что бы произошло в странах Запада, если бы научный прогресс был ограничен групповыми решениями и волеизъявлением большинства, основанными на «представительстве» ученых в качестве членов электората, не говоря уже о «представительстве» всего народа? Именно эту ситуацию описывал Платон в своем диалоге «Политик», когда противопоставлял так называемую науку управления и науки вообще писаным правилам, вводившимся в действие решением большинства в древнегреческих демократиях. Один из участников диалога предлагает, чтобы законы медицины, навигации, математики, сельского хозяйства и всех известных в то время наук и технологий фиксировались бы в виде письменных законов (syngrammata), вводимых в действие законодательными собраниями. Понятно (к такому заключению приходят остальные участники диалога), что в таком случае все науки и технологии исчезнут без всякой надежды на возрождение, запрещенные законом, который воспрепятствует каким бы то ни было исследованиям, а жизнь, которая и так уже тяжела, печально добавляют они, станет совершенно невозможной.

Однако итоговый вывод из этого платоновского диалога отличается от приведенного выше. Платон утверждает, что, хотя в сфере науки с таким положением согласиться нельзя, с ним необходимо согласиться в сфере закона и институтов. Нет человека, настолько умного и настолько честного, что он смог бы править своими согражданами, пренебрегая писаными законами, и при этом не причинял бы гораздо больше неудобств, чем жесткая система законодательства.

Это неожиданное заключение напоминает логику авторов писаных кодексов и писаных конституций XIX века. И Платон, и эти теоретики противопоставляли писаные законы произвольным действиям правителя и полагали, что первые предпочтительнее последних, поскольку ни один отдельно взятый правитель не в состоянии поступать достаточно разумно для того, чтобы обеспечить общее благосостояние страны.

Я не возражаю против этого вывода при условии, что мы соглашаемся с его посылкой, а именно, с тем, что единственной альтернативой писаным законам является произвол тиранов. Однако история снабжает нас обильными доказательствами того, что это противопоставление не единственное и даже не самое важное из тех, которые открыты для людей, ценящих личную свободу. Исторические свидетельства куда последовательнее отражают другое противопоставление: например, произвольных норм, сформулированных конкретными индивидами и группами, с одной стороны, и стихийного сотрудничества всех жителей страны в процессе создания законов – с другой. Если рассматривать этот вариант, то не вызывает сомнений, что выбор будет сделан в пользу личной свободы, понимаемой как состояние каждого человека, делающего свой собственный выбор без принуждения с чьей-либо стороны, требующего от него поступать против своей воли.

Произвол королей, государственных чиновников, диктаторов и т.п. не нравится никому. Но законодательство – это неподходящая альтернатива произволу, потому что во многих случаях произвол может твориться и творится с помощью писаных законов, которые люди вынуждены терпеть, потому что в процессе их создания не участвует никто, кроме горстки законодателей. Хайек, один из наиболее выдающихся современных сторонников писаных, всеобщих и определенных норм в качестве средства противодействия произволу, прекрасно осознает, что верховенства права «недостаточно», чтобы защитить личную свободу, и соглашается с тем, что оно «не является достаточным условием личной свободы, поскольку оно оставляет широкий простор для возможных действий государства»1.

1 F. A. Hayek, op. cit., p. 46.

В этом также состоит причина, по которой свободный рынок и свободная торговля в качестве системы, настолько не зависящей от законодательства, насколько это вообще возможно, должны рассматриваться не только как самое действенное средство обеспечить свободный выбор товаров и услуг для потребителей, но и как образец для любой другой системы, цель которой состоит в обеспечении свободного выбора, в том числе для систем, связанных с правом и правовыми институтами.

Конечно, системы, основанные на стихийном участии всех желающих индивидов, – это не панацея. На рынке, как и в любой другой области, существуют меньшинства, и их участие в процессе не всегда приводит к удовлетворяющим их результатам, по крайней мере до тех пор, пока они не становятся достаточно многочисленными, чтобы у производителей возник стимул пойти навстречу их требованиям. Если я хочу купить редкую книгу или редкую пластинку в маленьком городке, возможно, у меня это не получится, поскольку ни у одного из местных продавцов книг и пластинок не будет того, что мне нужно. Однако это не тот недостаток, который могли бы исправить принудительные системы, если не учитывать некоторых, вероятно, утопических, систем, изобретенных социалистическими мыслителями и мечтателями и построенных по принципу «Каждому по потребностям всё, что ему угодно».

Никто пока еще не обнаружил страну Утопию. Поэтому мало смысла в том, чтобы критиковать существующую систему, противопоставляя ей несуществующие системы, которые, возможно, не содержали бы ее недостатков.

Обобщим сказанное мной в этой лекции. Невозможно совместить личную свободу и «общую волю» во всех тех случаях, когда последняя представляет собой исключительно обман, скрывающий принуждение со стороны большинства описанного Лоуренсом Лоуэллом типа по отношению к меньшинству, которое, в свою очередь, никогда бы не согласилось с итоговой ситуацией, если бы имело возможность выбора.

Однако личная свобода согласуется с общей волей тогда, когда объект последней можно совместить с принципом, установленным правилом «Не делай другим того, чего не хочешь, чтобы делали тебе». В этом случае групповые решения совместимы с личной свободой, так как они наказывают и предлагают возмещение за те поступки, которые осудили бы все члены группы – в том числе те, кто сам так поступает – если бы они сами стали их жертвами.

Более того, личная свобода может быть совместимой с группами, принимающими решения, и групповыми решениями, если они отражают итог стихийного участия всех членов группы в формировании общей воли, например, в процессе создания законов, не зависящем от законодательства. Однако совместимость между личной свободой и законодательством довольно ненадежна из-за потенциального противоречия идеала стихийного формирования общей воли и идеала ее изложения, одобренного с помощью принудительной процедуры, как это обычно происходит в ходе законодательного процесса.

Наконец, личная свобода превосходным образом совместима со всеми теми процессами, результатом которых является формирование общей воли без участия групп, принимающих решения, и групповых решений. Естественный язык, повседневные экономические сделки, обычаи, мода, стихийные процессы создания права и, прежде всего, научные исследования – вот наиболее распространенные и убедительные примеры такой совместимости и, более того, теснейшей связи личной свободы со стихийным формированием общей воли.

По контрасту с этим стихийным способом определения общей воли законодательство представляется менее эффективным инструментом, что становится очевидным, когда мы обращаем внимание на огромный размер области, внутри которой в странах Запада общая воля определялась стихийно – и в прошлом, и в настоящем.

Исторический опыт показывает, что законодательство не является разумной альтернативой произволу и часто занимает место в одном ряду с самонадеянными постановлениями тиранов или высокомерного большинства, направленными против стихийных процессов формирования общей воли в описанном мной смысле.

С точки зрения сторонников индивидуальной свободы, разумно относиться с подозрением не только к чиновникам и правителям, но и к законодателям. В этом смысле мы не можем согласиться со знаменитым определением свободы, которое дал Монтескье: «Право делать все, что дозволено законами». Как заметил в связи с этим Бенжамен Констан: «Несомненно, нет свободы там, где люди не могут делать все, что дозволено законами; но законом может быть запрещено столько, что свободе будет положен конец»1.

1 B. Constant, Cours de politique constitutionnelle (Brussells, 1851), I, 178.

Глава 8
Анализ некоторых трудностей

Давайте рассмотрим некоторые возможные возражения против системы, в которой группы, принимающие решения, и групповые решения играли бы гораздо менее важную роль в политической жизни, чем это считается необходимым сегодня.

Несомненно, за последние сто лет современные правительства, законодательные собрания, значительная часть образованных слоев и общество в целом постепенно привыкли считать вмешательство властей в дела частных лиц гораздо более полезным, чем полагали в первой половине XIX века.

Когда сегодня кто-либо осмеливается утверждать, что «большое государство» и патерналистский парламент должны отказаться от своих полномочий в пользу частной инициативы, критика обычно состоит в том, что стрелки часов нельзя заставить идти в обратном направлении, что времена laissez faire прошли навсегда и т.п.

Необходимо тщательно различать то, что является возможным, по мнению людей, и то, что было бы возможно сделать в отношении восстановления максимального размера области свободного личного выбора. Конечно, и в политике, и во многих других областях, если мы стремимся достичь наших целей в соответствии с либеральными принципами, без согласия наших сограждан нельзя делать ничего, а это согласие, в свою очередь, зависит от того, во что люди верят. Однако совершенно очевидно, что важно установить, насколько правы люди, придерживаясь того или иного мнения. Общественное мнение – это еще не все, даже в либеральном обществе, хотя общественное мнение – это очень важно, особенно в либеральном обществе. Мне припоминается то, что несколько лет назад написал один из моих соотечественников: «Один дурак – это один дурак, два дурака – это два дурака, пятьсот дураков – это пятьсот дураков, но пять тысяч дураков, не говоря уже о пяти миллионах, – это великая историческая сила». Я не отрицаю истинности этого циничного утверждения, но историческую силу можно сдержать или изменить, и вероятность этого увеличивается по мере того, как появляются факты, опровергающие то, во что люди верят. Слова, сказанные однажды Ипполитом Тэном о том, что десять миллионов примеров невежества в совокупности не становятся знанием, верны для всех типов невежества, включая невежество людей, принадлежащих к современным политическим обществам со всеми их придатками в виде демократических процедур, правила большинства, всемогущего правительства и всемогущего парламента.

То, что люди в основном еще верят в правильность и, больше того, в необходимость государственного вмешательства – даже в тех случаях, когда многие экономисты посчитали бы его бессмысленным или опасным, – не является непреодолимым препятствием для сторонников нового общества. Нет также ничего дурного в том, что это новое общество в конечном счете напоминает многие успешные общества прошлого. Действительно, социалистические доктрины, включающие более или менее открытое осуждение личной свободы законодателями и правительствами, все еще более привлекательны для масс, чем холодные рассуждения экономистов. В таких обстоятельствах судьбы дела свободы в большинстве стран мира кажутся безнадежным.

Однако вызывает сомнения то, являются ли именно массы главными персонажами в современной драме личной свободы. Будь я обязан встать на сторону кого-то из современных приверженцев либерального идеала, я предпочел бы Мизеса, а не пессимистов: «Основная ошибка широко распространенного пессимизма состоит в мнении, что разрушительные идеи и практики нашего века произошли от пролетариата и являются “восстанием масс”. На самом деле, массы как раз потому, что они не занимаются творчеством и не выдумывают собственных философских доктрин, следуют за лидерами. Идеологии, вызвавшие все беды и катастрофы нашего времени, – это не достижения толпы. Это победы псевдоученых и псевдоинтеллектуалов. Они распространялись с университетских кафедр и с амвонов; их разносила пресса, романы, спектакли, фильмы и радио. Ответственность за то, что массы обратились к социализму и интервенционизму, несут интеллектуалы. Чтобы развернуть вспять эту тенденцию, необходимо изменить мировоззрение интеллектуалов. Массы последуют за ними»1.

1 Ludwig von Mises, Planning for Freedom (South Holland, Ill.: Libertarian Press, 1952), last chapter.

Я не склонен считать, в отличие от того, как, мне кажется, считает Мизес, что изменить мировоззрение так называемых интеллектуалов было бы несложной задачей. В своей недавно изданной книге «Антикапиталистическая ментальность» Мизес отметил, что многих так называемых интеллектуалов заставляют присоединиться к врагам личной свободы и свободного предпринимательства не только, и даже не столько, ошибки в рассуждениях или недостаток информации, а скорее эмоциональные факторы, например, зависть по отношению к успешным предпринимателям или комплекс неполноценности по сравнению с ними. Если это так, то холодная логика и дополнительная информация будут так же бесполезны для обращения интеллектуалов, как и для непосредственного обращения «ограниченных и умственно инертных людей», принадлежащих к толпящимся на политической сцене массам.

К счастью, не все необразованные люди настолько «ограничены», что неспособны самостоятельно понимать что-либо или разумно рассуждать, особенно когда это связано с опытом их повседневной жизни. Во многих очевидных случаях их личный опыт не подтверждает теорий противников личной свободы. Во многих других случаях социалистические интерпретации столь же малоубедительны, как и другие софистические аргументы, которые, как показывает практика, гораздо сильнее действуют на так называемых интеллектуалов, чем на необразованных людей, руководствующихся исключительно здравым смыслом. Это подтверждается и тем направлением, которое в наши дни приняла социалистическая пропаганда. Современные пропагандисты социализма по Марксу больше не разъясняют публике странную и запутанную теорию так называемой прибавочной стоимости, хотя именно на эту теорию Маркс возлагал задачу теоретического обоснования всех своих атак против якобы имеющей место эксплуатации рабочих капиталистами-работодателями.

Между тем нынешним интеллектуалам продолжают рекомендовать марксистскую философию в качестве современного объяснения мира. Сегодня уделяется гораздо больше внимания философскому (условно), а не политическому содержанию работ таких, например, представителей коммунизма, как В. И. Ленин.

В то же время многие экономические учения, провозглашающие личную свободу для всех и вся, в том числе для социалистов, представляют собой развитие в специальных областях простых утверждений, основанных на здравом смысле, так что в конце концов простые здравомыслящие люди не смогут не признать их правильности, несмотря на теории демагогов и разнообразную социалистическую пропаганду.

Все это дает надежду на то, что когда-нибудь людей можно будет убедить согласиться на применение либеральных принципов (в европейском смысле) к гораздо более широкому кругу вопросов и с гораздо большей последовательностью, чем сегодня.

Другой вопрос состоит в том, чтобы удостовериться, всегда ли либеральные принципы в изложении представителей странной науки под названием «экономическая теория», с одной стороны, и представителей более старой дисциплины, именующейся «политическими науками», – с другой, основаны на неоспоримых доказательствах.

Это существенный и важный вопрос, от решения которого вполне может зависеть возможность говорить о системе личной свободы в политике и экономической теории.

Оставим в стороне проблему взаимоотношений науки, с одной стороны, и политических и экономических идеалов – с другой. Науку не следует смешивать с идеологией, хотя последняя может состоять из множества вариантов выбора, относящихся к возможным политическим или экономическим системам, которые неизбежно разными способами связаны с результатами экономической и политической науки, понимаемой в качестве «нейтральной» или «ценностно нейтральной» деятельности, согласно веберовской теории общественных наук. Я думаю, что различие, которое Вебер проводит между «ценностно нейтральными» видами деятельности и идеологиями (наборами ценностных суждений), по-прежнему актуально, но нам не имеет смысла останавливаться на этой теме.

Мне кажется, что гораздо большую трудность представляет методологический вопрос – вопрос неоспоримости экономических и политических доказательств по сравнению с другими видами доказательств, например, с теми, которые приняты в математике или в естественных науках.

Я лично убежден, что главная причина, по которой экономические и политические вопросы так часто бывают причиной споров и разногласий, состоит как раз в отсутствии в соответствующих теориях строгих доказательств и корректных экспериментов, подобных тем, которые существуют в других областях науки. Я не согласен с утверждением Гоббса, что арифметика была бы совершенно не такой, какая она есть, если бы только кому-нибудь, кого он называет «властью», было важно, чтобы два и два равнялось пяти, а не четырем. Я сомневаюсь в том, что какая бы то ни было власть могла бы преобразовать арифметику в соответствии с собственными интересами и желаниями. Наоборот, я убежден, что для любой власти очень важно не пытаться преобразовывать арифметику в ту своеобразную науку, в которую она могла бы превратиться, по мнению Гоббса. В отличие от этого, действительно, какая-нибудь власть могла бы извлечь выгоду из поддержки той, а не иной, предположительно научной теории, но только в тех случаях, когда не существует определенности по поводу конечного результата научного процесса.

В этой связи стоило бы пересмотреть наше представление о том, что мы сейчас называем научным доказательством. Возможно, беспристрастный и детальный анализ этой проблемы привел бы к значительному улучшению положения с социальными науками. Однако между тем ситуация такова, какова она есть. У экономических и политических теорий есть некоторые ограничения, даже если мы будем рассматривать их как эмпирические или априорные следствия из этих теорий.

Методологические проблемы имеют значение потому, что они связаны с возможностями экономистов достигать однозначных выводов и, соответственно, с их возможностями убеждать других людей использовать эти выводы в качестве предпосылок для выбора не только в отношении их повседневной активности в частной жизни и бизнесе, но также в отношении политических и экономических систем, которые будут приняты данным сообществом.

К сожалению, как эмпирическая наука экономическая теория пока не обрела способности предлагать неоспоримые выводы, а столь частые в наше время попытки экономистов играть роль физиков, вероятно, с точки зрения воздействия на людей – чтобы они делали свой выбор в соответствии с выводами экономической теории – приносят гораздо больше вреда, чем пользы1.

1 Возможно, следует также учитывать ущерб от физиков, играющих роль экономистов!

Особый интерес представляют отдельные методологические исследования последнего времени, например, выводы Милтона Фридмена, предложенные им в блистательных «Очерках позитивной экономики» (Essays in Positive Economics).

Я совершенно согласен с Фридменом, когда он говорит, что «отрицание права экономической теории на эффектное и прямое свидетельство решающего эксперимента существенно препятствует корректному тестированию гипотез», и это создает значительные «трудности... на пути достижения в разумной степени скорого и широкого консенсуса по поводу выводов, подтверждаемых имеющимися доказательствами».

В связи с этим Фридмен отмечает, что это «делает отбраковку неудачных гипотез медленным и трудным делом», так что «их редко удается окончательно похоронить, и они постоянно всплывают вновь». Он приводит очень убедительный пример «доказательства гипотезы, утверждающей, что существенное увеличение количества денег в течение относительно короткого периода времени сопровождается существенным ростом цен, с помощью инфляции».

Здесь, как отмечает Фридмен, «доказательство является впечатляющим, а цепочка рассуждений – относительно короткой. Однако, несмотря на многочисленные случаи существенного роста цен, их четкое совпадение с существенным ростом предложения денег и разнообразие прочих обстоятельств, которые бы могли показаться значимыми, каждый новый опыт инфляции вызывает решительные утверждения, и отнюдь не только профанов, что увеличение предложения денег – это либо случайное следствие роста цен, порожденного иными факторами, либо просто событие, не имеющее к росту цен никакого отношения»1. В принципе, я согласен с тем, на чем настаивает Фридмен, анализируя роль эмпирических доказательств в экономической теории и в общественных науках, а также в науке вообще, а именно с тем, что эмпирические предположения должны тестироваться не на основании того, как они описывают реальность, а на основании того, насколько успешно они позволяют предсказывать будущее.

1 M. Friedman, Essays in Positive Economics (University of Chicago Press, 1953), p. 11.

Однако я возражаю против предложения Фридмена считать физическую гипотезу эквивалентом экономической гипотезы, так как оно пренебрегает некоторыми значимыми и существенными различиями между ними.

В качестве примера первого типа Фридмен приводит гипотезу о том, что ускорение тела, падающего в вакууме, является постоянным и не зависит от формы тела, способа, которым его бросали, и т.п. Все это выражается широко известной формулой S = (gt²)/2, где S – это расстояние, пройденное падающим телом за любое заданное время, g – ускорение свободного падения, а t – время в секундах. Эта гипотеза хорошо предсказывает движение падающего тела в воздухе, вне зависимости от учета других важных факторов, таких, как плотность воздуха, форма тела и т.п. В этом смысле гипотеза полезна – не потому, что она корректно описывает то, что происходит на самом деле, когда тело падает в воздухе, но потому, что она позволяет успешно предсказывать движение падающего тела1. В то же время Фридмен (и Сэвидж) приводит параллельный пример, связанный с поведением человека, когда задача состоит в том, чтобы с помощью какой-либо гипотезы предсказать удары профессионального игрока в бильярд.

1 Ibid., pp. 16-18.

Согласно Фридмену и Сэвиджу, «вовсе не кажется необоснованным, что отличные предсказания [курсив мой. – Б. Л.] будут получены исходя из гипотезы, что игрок в бильярд совершает свои удары, как будто он знает формулы, как будто он может точно оценить на глаз углы и тому подобное, описывающее расположение шаров, как будто он может совершать мгновенные расчеты по формулам, и, значит, как будто он может заставить шар катиться в направлении, указанном формулами»1. По этому поводу Фридмен совершенно справедливо замечает, что «если окажется, что игрок в бильярд вообще никогда не изучал математику и абсолютно не способен совершить требуемые вычисления, то это никоим образом не будет противоречить гипотезе и не опровергнет ее, не ослабит в ней нашу уверенность: если игрок не будет способен каким-то образом прийти приблизительно к тому же результату, что и полученный из формул, то он, в сущности, вряд ли будет являться опытным игроком в бильярд»2.

1 Ibid., p. 21.
2 Loc. cit.

С моей точки зрения, единственная проблема с этой аналогией состоит в том, что в первом случае наша гипотеза позволила нам предсказать, допустим, скорость падающего тела в любой момент времени с разумной погрешностью, в то время как во втором случае мы не в состоянии не только сделать «отличные предсказания» об ударах игрока в бейсбол, кроме предсказания, что они, вероятно, будут «хорошими ударами», но и вообще что-либо предсказать. На самом деле, сама по себе гипотеза, что игрок в бильярд будет вести себя так, как если бы он знал все физические законы, связанные с игрой в бильярд, очень мало говорит нам об этих законах и еще меньше – о положении шаров после любого будущего удара нашего блестящего игрока. Иными словами, мы не можем дать прогноза того же типа, который позволяет нам дать гипотеза о теле, падающем в воздухе.

Способ, которым проводится это сравнение, мне кажется, намекает или подразумевает, что мы должны быть в состоянии сделать какие-нибудь расчеты, чтобы предсказать, например, будущее положение шаров на бильярдном столе после любого удара нашего игрока. Но это не так. Рассмотрев эту проблему, мы с моим другом Эудженио Фрола, профессором математики в Туринском университете, пришли к следующим занятным выводам.

Для начала любой игрок в бильярд может поместить шар – или же шар может быть размещен без участия игрока – в бесконечном числе начальных позиций, определенных декартовой системой координат, которой соответствуют два борта поверхности бильярдного стола. Каждая из этих позиций является комбинацией бесконечного множества чисел, размещенных в системе этих двух координат, общее количество которых может быть выражено математически как ∞². Более того, мы должны учесть угол наклона и направление кия в момент, когда игрок ударяет по шару. Здесь мы опять сталкиваемся с бесконечным множеством комбинаций факторов, которые можно обозначить, в свою очередь, как ∞². Кроме того, можно ударить по шару в бесконечном множестве точек, каждая из которых определяется широтой и долготой на поверхности шара. Здесь мы снова имеем бесконечное множество комбинаций, которое, как и предыдущие, можно обозначить как ∞². Другой фактор, который нужно учесть, чтобы предсказать конечную позицию шара, это сила, с которой наш игрок ударяет по шару. Здесь мы опять имеем бесконечное множество вариантов в зависимости от приложенного импульса, которое мы обозначим символом ∞.

Если соединить все факторы, которые необходимо учесть, чтобы предсказать, что случится с шаром в момент удара, мы получим результат, который можно выразить как ∞7, что означает, что количество факторов, которые следует учесть, соответствует числу точек в семимерном пространстве.

Это еще не всё. Для каждого удара потребуется также определить траекторию, то есть путь, по которому шар будет катиться по плоскости бильярдного стола и т.п., что потребует решения сложной системы нелинейных дифференциальных уравнений. Более того, нужно учесть, как шар будет ударяться о бортики стола, насколько сильно он потеряет скорость изза этого, каким будет вращение шара в результате удара и т.п. Наконец, мы должны составить общее уравнение, чтобы подсчитать, сколько успешных вариантов удара опытный игрок должен рассмотреть перед тем, как ударить, с точки зрения правил игры, физических свойств стола и потенциальной способности противников нашего игрока использовать результирующую ситуацию в своих интересах.

Все это указывает на то, насколько отличаются рабочие гипотезы, которые относятся к некоторым разделам физики (например, к падающим телам), от гипотез, которые относятся к довольно простым проблемам, скажем, игры в бильярд, сложности которой ускользают от внимания большинства людей. Бесспорно, наша гипотеза – что хороший игрок в бильярд будет вести себя так, как если бы он знал, как решить научные проблемы, связанные с его игрой, – это только метафора, выражающая уверенность, что в будущем, как и в прошлом, он будет делать «хорошие удары», которая совершенно не позволяет предсказать его будущее поведение. Мы похожи на физика, который, вместо того чтобы применить свою гипотезу о телах, падающих в воздухе, для того чтобы, например, предсказать их скорость в любой данный момент, просто сказал бы, что тело будет падать, как если бы оно знало законы своего падения и повиновалось им, в то время как он будет не в состоянии сформулировать эти законы и произвести хоть какие-нибудь расчеты. Фридмен утверждает, что «только небольшой шаг отделяет эти примеры от экономической гипотезы, что в широком круге обстоятельств отдельные компании ведут себя так, как если бы они рационально стремились максимизировать ожидаемые доходы и обладали бы знанием всей информации, необходимой для того, чтобы преуспеть; то есть, как если бы они осознавали значимые для них закономерности спроса и предложения, подсчитывали предельные издержки и предельную прибыль всех доступных им вариантов действий и доводили бы каждый процесс до того момента, в котором соответствующие предельные издержки равны предельной прибыли»1.

Я согласен, что предыдущий пример от нового отделяет только небольшой шаг – при условии, что мы рассматриваем оба примера исключительно как метафоры, выражающие нашу веру в способности хороших предпринимателей оставаться на рынке, так же как мы выражали нашу уверенность в том, что хороший игрок в бильярд выиграет в будущем столько же игр, сколько он выиграл в прошлом.

Но от примера с бильярдистом до примера с компанией на рынке гораздо больше, чем один короткий шаг, если предполагается, что мы должны быть в состоянии с помощью каких-то научных методов подсчитать итоги деятельности этой компании в любой данный момент в будущем.

Сложности такого расчета гораздо более грандиозны, чем проблемы, связанные с успехом игры в бильярд. Человеческая деятельность в процессе предпринимательства связана не только с максимизацией дохода в финансовом отношении. Должны быть учтены и не могут игнорироваться в пользу количественного истолкования максимизации множество других факторов, имеющих отношение к человеческой деятельности. Это делает проблему расчета таких максимальных значений гораздо более сложной, чем количественные проблемы, связанные с вычислением удачных ударов в бильярде. Иными словами, в то время как максимизация успеха в игре на бильярде может быть количественной проблемой, максимизация успеха в экономике не эквивалентна максимизации финансовых доходов, это не количественная проблема. Проблемы максимизации в экономике вообще не являются математическими проблемами, и понятие максимума в экономическом поведении не тождественно понятию максимума в математике. Здесь мы сталкиваемся с терминологической путаницей; ее может проиллюстрировать пример человека, который, услышав о существовании самой красивой девушки в городе, чтобы найти ее, занялся бы математическими вычислениями максимума возможной красоты девушек.

Продолжая наше сравнение проблем бильярдиста с экономическими проблемами, необходимо учесть ситуацию (сравнимую с преобладающей в области экономики), в которой бы бильярдный стол тоже двигался, его поверхность нерегулярно расширялась и сжималась, шары начинали движение сами по себе, не дожидаясь ударов игроков, и, сверх всего, кто-нибудь раньше или позже менял законы, управляющие всеми этими процессами, как это часто случается, когда законодательные собрания и правительства вмешиваются, чтобы изменить правила экономической «игры» в той или иной стране.

Экономическая теория как априорная наука была бы обречена на провал, даже если бы мы могли ожидать, что с помощью единственно ее тавтологий удастся найти все доводы, необходимые для того, чтобы разрешить вопросы, жизненно важные для индивидов – и как для частных лиц, и как для членов политического и экономического сообщества. В этом отношении я полностью согласен с Фридменом, когда он говорит, что в то время как «только правила формальной логики могут доказать, является ли конкретный язык полным и логичным... только факты могут доказать, есть ли у категорий аналитической системы учета эмпирическое соответствие, то есть пригодятся ли они для анализа отдельного класса конкретных проблем». Я также согласен с примером, который он приводит про категории спроса и предложения, чья полезность «зависит от эмпирических обобщений, согласно которым перечисление в каждом конкретном случае сил, влияющих на спрос, и сил, влияющих на предложение, даст два списка, которые практически не будут пересекаться». Однако как только мы вступаем в область эмпирических предположений, сразу возникают все ограничения, связанные, как мы видели, с эмпирическим подходом в экономической теории. В итоге до сих пор ни эмпирический, ни априорный подход в экономической теории не принесли полностью удовлетворительных результатов.

Это, конечно, подразумевает, что выбор системы личной свободы образованными людьми, так же как и людьми вообще, не может быть следствием экономической аргументации, сила убеждения которой была бы сравнима с соответствующей аргументацией в математике или отдельных разделах физики. То же самое верно и для политических наук, вне зависимости от того, считать ли их науками того же уровня, что и экономическая теория.

Существует еще огромная территория сомнительных вопросов, что-то вроде «ничьей земли», которую поверхностные мыслители и демагоги тщательно возделывают на свой лад, чтобы вырастить на ней разнообразные грибы, многие из которых ядовиты, и подать их согражданам под видом итогов научной работы.

Следует честно признаться, что сложно не только ознакомить людей с выводами науки, но и найти подходящие аргументы, чтобы убедить их в том, что наше учение верно. Есть некоторое утешение в том, что, в соответствии с либеральными идеалами, нужно только несколько общих предположений, чтобы основать и развивать либеральную систему, потому что по самой своей природе такая система позволяет людям работать так, как им кажется лучше, при условии, что они не вмешиваются в такого же рода работу других людей.

С другой стороны, свободное сотрудничество заинтересованных индивидов не обязательно подразумевает, что выбор каждого индивида будет хуже, чем он был бы, если бы им руководили экономисты или специалисты по политическим наукам. Мне рассказывали, что один наш современник, знаменитый экономист, как-то раз чуть не разорил собственную тетушку, дав ей, по ее настойчивой просьбе, конфиденциальный совет насчет фондового рынка. Каждый человек разбирается в своей собственной ситуации и, вероятно, по многим относящимся к ней вопросам способен принимать лучшие решения, чем кто-либо другой. Вероятно, каждый человек больше выиграет от системы, в условиях которой решения других людей не будут препятствовать его решениям, чем проиграет от того, что он, в свою очередь, не сможет вмешиваться в решения других людей.

Более того, система, основанная на свободе выбора в политической и экономической сфере, предоставляет каждому индивиду драгоценную возможность, с одной стороны, воздержаться от участия в решении вопросов, которые он считает слишком запутанными, сложными и, кроме того, маловажными, а с другой стороны, сотрудничать с другими людьми в решении тех трудных вопросов, которые ему было бы важно решить. Нет оснований считать, что в этом случае люди стали бы вести себя не так, как в других похожих обстоятельствах, например, когда они обращаются к адвокату или психоаналитику. Это не означает, конечно, что есть такие эксперты, которые в состоянии решить проблему любого типа. В связи с этим едва ли стоит специально припоминать то, что мы говорили об аргументах экономистов. Однако во всех тех случаях, когда объективное решение проблемы не представляется возможным, следует делать вывод не о том, что индивидам следует действовать под руководством властей, а наоборот, о том, что власти должны воздержаться от указаний, которые не могут быть основаны на объективных решениях соответствующих проблем.

Мало кто из современных сторонников социалистических решений согласится с тем, что их теории не основаны на объективных аргументах. Однако в большинстве случаев вполне достаточно вывода о том, что их возражения по поводу максимального расширения области личного выбора основаны на сомнительных философских или, скорее, этических постулатах и на экономических доводах, которые еще более сомнительны.

Распространенное заявление «мы не можем повернуть время вспять» не просто выражает гордость тем, как широко распространились социалистические идеи, но, вероятно, подразумевает, что социалистические часы показывают не просто правильное время, а такое время, которое считается правильным по умолчанию. Это не может нас особенно радовать.

Современные противники свободной экономики не добавили к повестке исполнительных и законодательных органов ни одного серьезного нового пункта, который бы уже не внесли туда те классики экономической теории, которые рекомендовали либеральную систему.

В области экономики (а экономика – это любимая сфера всех современных сторонников принудительных процедур) национализация некоторых отраслей часто считается необходимой или, как минимум, подходящей заменой частных компаний, регулируемых законами и постановлениями властей. В поддержку такого рода национализации предлагается множество резонов. Возможно, некоторые из них приемлемы, хотя и не новы; а те, которые новы, совершенно неприемлемы, исходя из тех оснований, которые выдвигают сегодня их сторонники.

Из декларации о программе и принципах британского демократического социализма, опубликованной британской лейбористской партией в 1950 году, мы узнаем о трех главных принципах, лежащих в основании идеи национализации промышленности или государственной собственности в промышленности:

1. Обеспечить, чтобы монополии – там, где они «неизбежны» – не эксплуатировали народ, что, по мнению этих специалистов, непременно случилось бы, будь монополии частными.
2. «Поставить под контроль» базовые отрасли промышленности и сферы услуг, поскольку контроль невозможно «доверить» «безответственным» частным собственникам.
3. Разобраться с «неэффективными» отраслями, в которых частным собственникам не хватает желания или возможности для внедрения улучшений.

Ни один из этих принципов не является убедительным, если его подвергнуть тщательному анализу. Монополии – во всех случаях, когда это необходимо, – могут без труда контролироваться властями без всякой необходимости с их стороны подменять инициативу находящейся под их контролем монополии собственной инициативой. В то же время нет реальных доказательств того, что государственная монополия, то есть монополия властей или назначенных ими лиц, не будет эксплуатировать народ или будет эксплуатировать его в меньшей степени, чем частные монополии. На самом деле, исторический опыт многих стран доказывает, что государственная монополия может эксплуатировать народ гораздо более последовательно и уверенно, чем частная. Контролировать власти посредством других властей или частных лиц гораздо тяжелее, чем контролировать частные монополии посредством властей или даже посредством других частных групп и индивидов.

Второй принцип – что контроль над базовыми отраслями нельзя доверить частным собственникам – одновременно подразумевает, что частных собственников никак нельзя заставить отвечать перед обществом за контроль над базовыми отраслями и что частные собственники не отвечают перед обществом. К несчастью для сторонников национализации, ни первого, ни второго нельзя убедительно доказать. Частные собственники несут ответственность перед обществом по той простой причине, что они неизбежно от него зависят – и потому, что они должны продавать свою продукцию, и потому, что им нужно сырье, заводы, услуги, капитал, оборудование и т.д., чтобы произвести то, что они намерены продавать. Если они отказываются идти навстречу требованиям общества, они теряют потребителей и не имеют возможности остаться на рынке. В этом случае они должны уступить место другим, более «ответственным» собственникам, контролирующим базовые отрасли. В отличие от этого, власти в этом отношении вообще не зависят от общества, поскольку с помощью законов и постановлений они в принципе могут принудительно установить цены на услуги и товары, чтобы, если это необходимо, получить преимущество и по отношению к другим продавцам, и по отношению к другим покупателям. Более того, они не могут обанкротиться, поскольку – по крайней мере в принципе – они всегда могут компенсировать убытки, до которых они довели национализированные отрасли, увеличением налогового бремени для граждан, то есть того самого сообщества, перед которым они якобы «отвечают». Конечно, сторонники государственной собственности на базовые отрасли промышленности будут утверждать, что власти должны быть избранными, что в силу этого они «представляют» сообщество и т.п. Но мы это уже слышали и видели, что это означает: более или менее пустой церемониал и в основном символический контроль электората над горсткой правителей.

Третий принцип не менее сомнителен, чем первые два. Невозможно логически доказать, что неэффективность отрасли связана с тем, что она находится в руках частных собственников, так же как и то, что инициатива властей приведет к восстановлению эффективности после того, как на смену частной собственности придет государственная.

Все эти принципы основаны на предположении, что в сфере экономической деятельности власти не только честнее, но и мудрее, квалифицированнее и компетентнее, чем частные лица. Очевидно, что это предположение не доказано, а против него свидетельствует масса экономических примеров.

Другие различия, например, различие между «желаниями», за которые индивид мог бы заплатить, и «потребностями», за которые индивид не мог бы или даже не стал бы платить, о чем некоторые люди говорят в оправдание национализации отраслей, – ради того, чтобы удовлетворить эти «потребности», а не «желания», которые предположительно удовлетворяли бы частные отрасли – основаны на подобной, и тоже недоказанной идее, что власти лучше всех подготовлены для того, чтобы обнаруживать и даже удовлетворять индивидуальные «потребности», которые частные граждане были бы не в состоянии удовлетворить или даже не захотели бы удовлетворить, если бы у них был выбор.

Конечно, некоторые старые аргументы в пользу национализации сохраняют свою убедительность. Таков случай с отраслями промышленности или сферы услуг, в которых не все издержки можно оплатить за счет потребителей из-за сложностей, связанных с оценкой их использования конкретными потребителями (например, в случае с маяками*), или из-за сложностей организации системы взимания платы (например, на загруженных дорогах, мостах и т.п.). В этих случаях, вероятно, обеспечивать предложение товаров и услуг было бы невыгодно для частной отрасли, и тут должна вмешиваться какая-то другая система. Интересно отметить, что в этих случаях принцип свободы выбора в экономической деятельности не отбрасывается и даже не ставится под сомнение. Признается, что люди, которые свободно выбирают эти услуги, были бы согласны заплатить за них, если бы это было возможно, и что именно поэтому их можно обложить налогом в соответствии с их предполагаемой выгодой и стоимостью услуги. Налогообложение не может быть эквивалентом оплаты услуги на рынке, но в таком случае оно может рассматриваться как относительно приближенный к этому вариант. Нельзя сказать того же о других сборах, являющихся следствием мнения социалистов, согласно которому власти лучше, чем индивиды, знают, что индивиды должны делать.

* В статье 1974 г. Рональд Коуз показал, что в Англии в XVII—XVIII веках строительство маяков финансировалось за счет сбора платы, собираемой с судовладельцев. Причем строительством маяков занимались, в том числе, частные лица и организации. См.: Коуз Р. Маяк в экономической теории // Коуз Р. Фирма, рынок и право. М.: Дело, 1993. С. 169-192. – Прим. научн. ред.

Возможно, современная технология и современный образ жизни привели к тому, что примеров, когда за услуги сложно или невозможно заплатить обычным способом, стало больше. Но также верно, что в некоторых случаях привычная система цен на услуги по-прежнему работает и в любом случае в новых обстоятельствах можно сохранить эффективность частных предприятий. В промышленно развитых странах гигантское увеличение трафика на обычных дорогах и мостах затруднило или даже сделало невозможным функционирование частных пунктов сбора оплаты за проезд по ним, но на современных скоростных автомагистралях вновь возникают условия для сбора платы на проезд. Другой пример, который можно привести, – это телевидение и радиовещание. Сторонники общественной собственности в этой сфере часто утверждают, например, что частная собственность в ней была бы невозможна из-за невозможности ввести плату за услуги, в то время как в США частное предпринимательство в этом секторе уже решило проблему с помощью продажи услуг компаниям, которые хотят рекламировать свои товары для широкой публики и готовы заплатить за это суммы, которых достаточно, чтобы покрыть все издержки вещателей. К тому же, какие-нибудь предприниматели могли бы найти способ взимать плату за телевидение, если бы власти разрешили им попытаться!

В то же время новые технологические условия могут ограничивать личную свободу – например, в отношении права собственности на землю – но общий принцип, что выбор должен быть у индивида, а не у властей, и в этом отношении вполне может быть сохранен и в современных условиях. Это доказано, например, эффективностью американской системы эксплуатации минеральных ресурсов в соответствии с принципом уважения частной собственности на землю – принципом, который был решительно отброшен в других странах мира из-за якобы несовместимости частной собственности и, к примеру, добычи полезных ископаемых.

Другие трудности могут возникнуть в связи с факторами иного рода. Мы попытались определить принуждение как прямое действие некоторых людей с целью помешать другим достигнуть каких-то целей и, в более общем случае, заставить их сделать выбор, которого бы они в противном случае не сделали.

Прямое действие может восприниматься как физическое действие, и во всех случаях, в которых принуждение эквивалентно физическому действию, у нас есть простой способ определить, что такое принуждение. Но в большинстве случаев принуждение осуществляется посредством угрозы какого-либо физического действия, которое на самом деле не совершается. Принуждение – это в большей степени ощущение угрозы, чем физическое событие, поэтому идентифицировать принуждение сложнее, чем нам казалось бы на первый взгляд. Угрозы и связанные с ними ощущения составляют цепь, звенья которой просто выявить не во всех обстоятельствах; они легко опознаются только тем, кто является их жертвой, но не другими людьми. Во всех таких случаях предположение, что чьи-либо действия или поступки относительно другого человека являются принуждающими, недостаточно ясно или недостаточно объективно, чтобы создать основание для эмпирически доказуемого утверждения на этот счет. Это создает помехи для всех сторонников личной свободы, так как понятие свободы имеет негативный характер и поэтому не может быть сформулировано без ссылки на принуждение. Чтобы сформулировать, какое поведение или действие было бы «свободным» в конкретном случае, требуется также сформулировать, какое соответствующее этому поведение или действие было бы принуждающим, то есть какое действие в данном случае лишало бы людей их свободы. Во всех случаях, когда нет уверенности в природе соответствующего принуждения, которого следует избегать, выявление обстоятельств, в которых мы можем обеспечить «свободу» для какого-либо действия и определить ее содержание, является очень трудной задачей.

В той степени, в какой свобода не является чем-то, что можно подтвердить либо эмпирическими, либо априорными способами, политическая и экономическая свобода, основанная на «свободе», понимаемой как отсутствие «принуждения», будет вызывать критику, похожую на ту, которой мы подвергли эмпирический подход в экономической теории.

В этом и состоит причина, по которой политическая система, основанная на свободе, всегда включает по крайней мере минимальную долю принуждения, не только в смысле противодействия принуждению, но также в смысле определения решением группы – например, посредством волеизъявления большинства – что группа будет считать свободой и что она будет запрещать как принуждение во всех случаях, где это невозможно установить объективно.

Иными словами, система политической или экономической свободы прежде всего основана на эмпирическом подходе в политике и экономической теории, но она не может быть основана исключительно на нем. Поэтому в такой «свободной» системе всегда есть какая-нибудь жертва принуждения. Можно попытаться убедить людей вести себя в соответствии с тем, что вы считаете «свободой», и удержать их от поведения, которое вы называете «принуждением». Но не всегда можно доказать, что то, что вы считаете свободой, действительно является свободой, а то, что вы считаете принуждением, действительно является принуждением в объективном смысле слова.

В качестве примера того, что я имею в виду, я могу привести религиозную нетерпимость. Бывают люди, которые начинают возмущаться, если вы ведете себя таким образом, который они считают несовместимым с их религиозными чувствами, даже если вы сами никогда не сочли бы поведение, подобное вашему, с их стороны принуждающим по отношению к вам. Тем не менее они чувствуют себя оскорбленными вашим поведением, потому что, с их точки зрения, вы делаете что-то против их Бога или не делаете чего-то, что вы должны делать в интересах их Бога, в результате чего и в том, и в другом случае может разразиться Божий гнев, который падет на головы всех заинтересованных лиц. Действительно, с точки зрения их религии их Бог – это и ваш Бог, и поэтому, весьма вероятно, они полагают, что ваше поведение оскорбительно не только для них, но и для их Бога, который является вашим общим Богом.

Разумеется, я не утверждаю, что нетерпимость свойственна всем религиям. Насколько я знаю, индуизм, буддизм, религии древних греков и древних римлян не были нетерпимыми, поскольку их приверженцы были склонны признавать, что, подобно им, вы имеете право на своих богов. В случае других религий это не всегда так. В Англии был закон, вступивший в силу при королеве Елизавете, который запрещал развлечения по воскресеньям. Этот закон больше не соблюдается, но несколько лет назад я читал в газетах, что одна английская девушка обратилась с иском против английской кинопрокатной компании, которая показывала кино по воскресеньям, требуя компенсации. В газете было написано, что это была бедная девушка, но она позаботилась о том, чтобы выбрать в качестве ответчика очень большую компанию-прокатчика из центра Лондона. Сумма компенсации – довольно большая – вполне соответствовала размерам компании, хотя, вероятно, была недостаточной, чтобы возместить «ущерб», причиненный бедной «жертве». Я не помню, что решил суд, но я полагаю, что елизаветинский закон, послуживший основанием для иска, – это удачный пример того, что я понимаю под религиозной нетерпимостью и сопровождающим ее «принуждением», которое могут ощущать некоторые религиозные люди из-за поведения, какое никто другой не счел бы принуждающим.

Об этом елизаветинском законе мне напомнило одно небольшое происшествие, случившееся со мной несколько недель назад. Я сидел в уличном кафе на главной улице маленькой итальянской деревушки. По улице проходила процессия, и я не обратил внимание на то, что все вставали в тот момент, когда она проходила мимо. Монахиня, участвовавшая в процессии, взглянула на меня и, увидев, что я все еще сижу, не обращая внимания на то, что другие встали, упрекнула меня, заметив, что человек должен вставать, когда мимо проходит религиозная процессия. Я не думаю, что эта бедная монахиня часто вела себя грубо. Скорее всего, она была очень мягким и отзывчивым человеком. Но она не могла допустить, чтобы кто-то сидел в уличном кафе, когда процессия, ее процессия, процессия ее Бога проходит мимо. То, что я сидел, было для нее вызывающим поведением, и я уверен, что она была задета, нет, даже почти оскорблена – так же, как я почувствовал бы себя задетым, если бы кто-нибудь со мной нагло разговаривал.

К счастью, закон моей страны пока не запрещает людям сидеть в уличном кафе, когда мимо проходит какая-либо процессия, но я уверен, что монахиня с энтузиазмом одобрила бы закон, запрещающий такое поведение, и более того, одобрила бы его столь же горячо, как я бы одобрил закон, запрещающий оскорбления и тому подобные вещи.

Я полагаю, что из этого можно извлечь какой-нибудь урок.

Но мои уроки на этом закончены.


Заключение

Возможно, самое лучшее, что можно сделать в этом заключении, это попытаться ответить на некоторые вопросы, которые мои читатели, вероятно, задали бы мне, если бы могли. На самом деле, эти вопросы мне задавали, когда я читал лекции, положенные в основу этой книги.

1. Что я имею в виду, когда говорю (в главе 8), что общественное мнение «это еще не всё»?
2. Есть ли какая-нибудь возможность применить «модель Леони» в современном обществе?
3. Если предположить, что такая возможность существует, то как «золотое правило», о котором здесь упоминается, может помочь нам отделить сферу законодательства от сферы обычного права? Что является общими границами областей, которые, в соответствии с моделью, должны быть предназначены для законодательства и для обычного права?
4. Кто будет назначать судей и других подобных им honoratiores?
5. Если мы признаём, что общий тренд развития современного общества направлен скорее против личной свободы, чем наоборот, то как упомянутые honoratiores могли бы этого избежать?

Конечно, мы могли бы рассмотреть еще массу других вопросов, но перечисленные выше – это, кажется, основные пункты, которые вызывают дискуссию.

1. Что я имею в виду, когда говорю (в главе 8), что общественное мнение «это еще не всё»? В отношении этого вопроса: я не просто считаю, что общественное мнение может ошибаться – я считаю, что на него можно повлиять с помощью разумных доводов. Верно и то, что этот процесс может быть длительным. Понадобилось больше ста лет, чтобы люди усвоили социалистические идеи; разумеется, им понадобится значительное время, чтобы их отвергнуть, но это не повод для того, чтобы не пытаться их переубедить.

В то время как тренд, направленный против личной свободы, продолжает господствовать в странах, по западным стандартам сравнительно неразвитых, уже появились некоторые симптомы того, что люди усвоили некоторые уроки в тех странах Запада, где ограничение личной свободы посредством соответствующего расширения законодательства, более или менее открыто проповедовавшееся социалистическими лидерами в качестве необходимого условия прихода «лучшего мира», на практике оказалось очень слабо уравновешено предполагаемыми преимуществами введенных в действие законов. Сегодня мы уже можем наблюдать отступление социализма – в том, что касается так называемой национализации промышленности – в Англии, Германии и, возможно, во Франции. Очевидно, что в результате этого отступления личная инициатива в области экономики постепенно освобождается от угрозы дальнейшего вмешательства со стороны правительства. Недавно вышедшие книги, например, книга бывшего лейбориста Р. Келф-Коэна* очень поучительна в этом отношении.

* Келф-Коэн был крупным чиновником в Министерстве топлива и энергетики с 1946 по 1955 г. – Прим. перев.

Особенность социалистического решения так называемых социальных проблем состоит не в самой по себе цели – повышение общественного благосостояния и устранение, насколько это возможно, бедности, невежества и нищеты, поскольку эта цель не просто совместима с личной свободой, но может также рассматриваться как дополняющая ее. Самое главное в социалистическом решении – это тот специфический способ, с помощью которого его сторонники предлагают достичь этой цели, а именно с помощью толпы чиновников, которые, действуя от имени государства, ограничивают, если вообще не уничтожают, частную инициативу в экономике и в некоторых других областях, неразрывно связанных с экономикой. Если бы социализм в основном сводился, как все еще верят некоторые его сторонники, к его декларируемым целям, то было бы, вероятно, сложно в ближайшем будущем убедить людей от него отказаться. В то же время вполне возможно убедить людей в том, что проблема с социализмом состоит не в его заявленных целях, а в тех неправильных средствах, которые считаются необходимыми для их достижения. Наивность взглядов социалистов в отношении этих средств просто удивительна. Как отмечает указанный выше автор, «слова “общественный совет” и “общественная корпорация” звучали магически. В них должны были работать самоотверженные люди выдающихся способностей, преданные национальным интересам. Мы полагали, что таких людей можно найти в большом количестве; естественно, у них не было никаких шансов пробиться в ту вырожденческую капиталистическую эпоху, в которой мы жили.

Мы также считали, что Акт о национализации преобразит промышленных рабочих, которые посвятят себя национальным интересам.

Таким образом, сочетание самоотверженных менеджеров и самоотверженных рабочих приведет к возникновению дивного нового мира социализма – совершенно непохожего на капитализм»1.

1 R. Kelf-Cohen, Nationalization in Britain: The End of a Dogma (London: Macmillan, 1958), Preface, p. v.

Такая же невероятная наивность была характерна для таких знаменитых лидеров лейбористского движения в Великобритании, как Сидней и Беатриса Веббы, которые возлагали огромные надежды на «независимых и бескорыстных экспертов» нового социалистического государства. По утверждению того же автора, «они верили в рациональность человеческого существа, на которое всегда можно повлиять посредством тщательно собранных и опубликованных фактов. ...Они, разумеется, верили в то, что, когда исчезнет персональный фактор, связанный с капиталистами, качества всех связанных с соответствующими отраслями людей настолько глубоко преобразятся, что эти отрасли будут представлять собой новую модель жизни.

...Поскольку Веббы плохо понимали значение менеджмента и его ключевой функции – ответственности за принятие решений, они упустили из виду, что, несмотря на многочисленные комитеты и бескорыстных экспертов, ответственный менеджмент все равно будет необходим. Подсознательно они были склонны отождествлять ответственность менеджмента с капиталистической алчностью»2.

2 Ibid., p. 12.

Наконец, Келф-Коэн чрезвычайно убедительно демонстрирует, что члены лейбористского правительства в период 1945-1950 гг. проявляли такую же наивность. На самом деле, британские лейбористы в этом не одиноки: эта черта свойственна всем сторонникам государственных предприятий, которые должны работать как коммерческие предприятия.

В долгосрочной перспективе такие иллюзии сохранить невозможно. До людей медленно, но верно начинают доходить факты бесчисленных провалов государственных предприятий. Общественное мнение будет вынуждено измениться.

2. Есть ли какая-нибудь возможность применить «модель Леони» в современном обществе? То, что я сказал выше, дает мне возможность ответить на второй вопрос – о возможности применения в современном обществе того, что некоторые мои друзья и слушатели из Клэрмонта шутя называли «моделью Леони». Смещения центра тяжести правовых систем от законодательства к другим процессам создания закона невозможно достичь за короткое время. Тем не менее это может произойти в результате изменения общественного мнения о роли и значении законодательства по отношению к личной свободе. История демонстрирует нам другие примеры подобных процессов. Классическое греческое право, основанное на законодательстве, уступило место римскому праву, основанному главным образом на авторитете юрисконсультов, обычаев и судопроизводства. Когда позже Юстиниан, римский император греческого происхождения, попытался оживить греческую идею «право=законодательство», введя в действие огромную коллекцию мнений греческих юрисконсультов, его попытку постигла похожая судьба – она стала основой для права юристов, которое существовало в течение многих столетий, вплоть до наших дней.

Это правда, что история не повторяется, но я бы не рискнул сказать, что в ней не повторяются похожие сюжеты. Сейчас существуют страны, где основанное на законодательстве официальное правосудие, которое осуществляют назначенные судьи, настолько медленно, громоздко и к тому же дорого, что люди предпочитают обращаться за разрешением споров к частным арбитрам. Более того, во всех тех случаях, когда официальное законодательство слишком усложнено, возникает большая вероятность, что арбитражное разбирательство будет проходить не на основе действующего законодательства, а по другим принципам. В то же время во всех случаях, когда это возможно, судебным слушаниям (основанным на действующем законодательстве) предприниматели предпочитают переговоры. Несмотря на то, что по большинству стран у нас нет статистики, представляется разумным мнение, что движение в этом направлении усиливается и в нем можно увидеть один из симптомов новой тенденции.

Другой признак движения в том же направлении можно увидеть в поведении людей, которые в некоторых странах добровольно отказываются, по крайней мере в определенной степени, от права извлекать пользу из дискриминационных законов типа Акта об арендаторах и арендодателях, позволяющих одной из сторон нарушить предшествующие договоренности – например, посредством продления или непродления договора аренды – право арендодателя увеличить арендную плату и т.д. В этих случаях сознательная попытка законодателей с помощью принятия закона разрушить предыдущие добровольные договоренности, терпит неудачу, несмотря на очевидную выгоду, которую одна из сторон могла бы получить от использования закона.

Характерной чертой некоторых законодательных инициатив такого рода, по крайней мере в отдельных странах, является то, что введенные законом дискриминационные меры были и/или являются до сих пор обязательными, распространяются или распространялись на предыдущие соглашения сторон, в то время как в других случаях заключенные позже вопреки уже действующему закону соглашения могут быть, согласно этому закону, нарушены одной из сторон при полной беззащитности другой стороны. В таких случаях понятно, что законодателей волновала – с их точки зрения, нежелательная – возможность того, что привилегированная сторона может отказаться от своих привилегий, заключая и соблюдая другие соглашения – не только из-за своих представлений о необходимости честного соблюдения договоров, но и потому, что ее оценка своих собственных интересов может отличаться от оценки законодателей. В таких случаях мы видим на первый взгляд парадоксальную ситуацию, в которой неписаный закон преобладает над официально принятым законом в качестве непризнанного, но все равно действующего, «обычного права».

Более общее явление, которое следует учитывать в связи с этим, это уклонение от действующего законодательства во всех случаях, когда те, кто уклоняется, считают себя жертвами большинства, случайно сложившегося в законодательном собрании. Это случается в особенности в связи с высокими ставками прогрессивного налога. Действительно, в этом отношении нужно различать ситуации в разных странах, но есть много оснований полагать, что уклонение от высоких прогрессивных налогов – явление куда более универсальное и распространенное в странах Запада, чем принято считать и признавать официально. В этой связи можно также сослаться на распространяющуюся в США практику создания фондов и других освобожденных от налогообложения организаций, одна из целей которых состоит в выводе «капитала и годового дохода из корпорации»1.

1 Ср. в этой связи: M. Friedman, op. cit., pp. 290 ff. и приведенные там цитаты.

Не менее интересны в этой связи реальные мнения людей по сравнению с действующими законами, запрещающими те привычки и формы поведения людей, которые обычно считаются относящимися к сфере морали и личных взглядов.

В качестве признаков возможного отступления законодательства в этой сфере можно привести, например, резкую критику некоторыми современными американскими социологами попыток подкрепить мораль санкцией закона (как до сих пор происходит в некоторых штатах, где «голосуют за сухой закон и пьют горькую» [vote dry and drink wet]) или рекомендации доклада, только что опубликованного в Великобритании. В докладе говорится: «С нашей точки зрения, в функции закона не входит вмешательство в частную жизнь граждан или попытки навязать им какой-либо конкретный тип поведения в большей степени, чем это необходимо для реализации уже перечисленных нами целей... охранять общественный порядок, защищать гражданина о того, что причиняет неудобство или вред, а также предоставлять достаточные гарантии против эксплуатации других людей и склонения их к совершению правонарушений...»2

2 Wolfenden Report, the Committee on Homosexual Offences and Prostitution (1959). Тем не менее в качестве примера противоположной, «реакционной» точки зрения можно привести Маккавейскую лекцию по юриспруденции, прочитанную сэром Патриком Девлином в марте 1959 года в Британской Академии наук: Sir Patric Devlin, The Enforcement of Morals.

Наконец, в качестве части общей картины, чтобы верно представлять себе пределы официально «действующего», но во многих случаях плохо исполняемого законодательства следует учитывать, что человек с улицы не знает содержания очень многих законодательных актов, а о существовании многих из них даже и не подозревает, и, соответственно, проявляет небрежность в их соблюдении (несмотря на классическое правило, что незнание закона не освобождает от ответственности).

Чем больше люди будут осознавать эти пределы законодательства, тем больше они будут привыкать к мысли, что современное законодательство, с его претензией на регулирование всех сфер человеческого поведения, на самом деле в гораздо меньшей степени способно к организации жизни общества, чем считают его сторонники.

3. Если предположить, что такая возможность существует, то как упоминаемое здесь «золотое правило» может помочь нам отделить сферу законодательства от сферы обычного права? Что является общими (general) границами областей, которые, в соответствии с моделью, должны быть предназначены для законодательства и для обычного права? Я бы хотел ответить на третий вопрос, что «золотое правило» нельзя превратить в правило буравчика, которое позволит нам определить, когда нужно использовать именно законодательство, а не обычное право. Совершенно ясно, что для того, чтобы решить, необходимо или нет законодательство в какой-либо конкретной ситуации, нужны и другие критерии. «Золотое правило» имеет исключительно негативное значение, поскольку его функция не в том, чтобы организовывать общество, а в том, чтобы предотвращать, насколько это возможно, уничтожение личной свободы в организованных обществах. Тем не менее оно дает нам возможность очертить некоторые границы, о которых я говорил во вводной главе, кратко излагая некоторые тезисы этих лекций; я утверждал, что необходимо отказаться от законодательства во всех случаях (a) когда его используют исключительно как средство подчинить меньшинства и обращаться с ними как с проигравшими и (б) когда люди могут достичь своих целей вне зависимости от решений какой-либо группы и не принуждая других людей делать то, чего они никогда бы не сделали без принуждения.

Другой критерий, упоминавшийся во вводной главе и вытекающий из «золотого правила», состоит в том, что во всех случаях, когда законодательство не было отброшено на основании вышеупомянутых причин, необходимо очень тщательно оценивать предполагаемые выгоды законодательного процесса относительно других процессов создания закона. Если необходимость законодательства в конкретном случае не доказана, его следует отнести к сфере обычного права1.

1 На практике можно было бы сократить область законодательства с применением самого законодательства – например, ввести в писаные конституции соответствующих стран статью, препятствующую законодательным собраниям принимать законы по каким-то вопросам или/и предписывающую необходимость консенсуса или квалифицированного большинства в качестве условия вступления в силу определенных законодательных актов. В особенности требование принятия решений квалифицированным большинством, сделав согласие меньшинства обязательным для одобрения закона, могло бы воспрепятствовать нынешней общепринятой практике, когда группы внутри законодательного собрания подкупают другие группы, принося в жертву интересы меньшинства. Такой порядок был предложен Джеймсом Бьюкененом на конференции Общества Мон-Пелерен в Оксфорде в сентябре 1959 года.

Я склонен согласиться с тем, что попытка определить на этих основаниях границы между областью законодательства и областью обычного права многих случаях, вероятно, столкнется с большими трудностями, но это не повод от нее отказываться. В то же время если бы существовала возможность заранее перечислить все случаи применения «золотого правила» при определении границ между областью законодательства и областью обычного права и если бы, кроме того, все они были включены в эту книгу, то мой главный тезис попросту рассыпался бы, потому что сам перечень можно было бы рассматривать как своего рода кодекс. Было бы крайне нелепо, с одной стороны, критиковать законодательство, а с другой – публиковать проект собственноручно написанного кодекса. Очень важно постоянно помнить о том, что, с точки зрения обычного права или права юристов, применение правил – это непрерывный процесс. Никто не может самостоятельно и на свое усмотрение завершить его. Я могу добавить, что, по моему мнению, любой человек должен препятствовать другим, если они попытаются это сделать.

4. Кто будет назначать судей и других подобных им honoratiores? Четвертый вопрос – «Кто будет назначать судей, юристов или других honoratiores, чтобы они занимались определением закона?» – так же, как и предыдущий, может иметь дезориентирующие последствия. На первый взгляд, подразумевается, что процессом назначения судей и им подобных, так же как определением границ между областью законодательства и областью обычного права, должны заниматься какие-то определенные люди в определенное время. На самом деле почти не имеет значения, кто будет назначать судей, потому что в некотором смысле это может делать каждый, как это до некоторой степени и случается, когда люди обращаются к частным арбитрам, чтобы те уладили споры между ними. Власти, в общем и целом, назначают судей, руководствуясь теми же критериями, которыми руководствовался бы и обычный человек. Дело в том, что назначение судей – это такая же проблема, как проблема «назначения» физиков, врачей или других опытных и образованных людей. Появление в любом обществе высокопрофессиональных людей только на первый взгляд происходит благодаря официальным назначениям. В действительности оно основано на широком консенсусе их клиентов, коллег и публики вообще – консенсусе, без которого назначать бесполезно. Конечно, люди могут ошибаться относительно подлинной ценности тех, кого они выбрали, но это неотъемлемое свойство любого акта выбора. В конце концов, имеет значение не то, кто назначает судей, а то, как судьи будут работать.

Во вводной главе я уже указал на возможность того, что судопроизводство может претерпеть некоторые изменения, в результате чего под маской судопроизводства может быть снова введено законодательство. Такая вероятность высока прежде всего тогда, когда верховные суды уполномочены принимать окончательные решения по делам, которые уже рассматривались в суде более низкой инстанции, и когда, кроме того, решения верховных судов считаются обязательным прецедентом для всех остальных судей. В подобных случаях положение членов верховного суда напоминает положение законодателей – хотя, конечно, есть и отличия.

На самом деле, как правило, власть верховного суда более значительна в системах обычного права, чем в правовых системах, основанных на законодательстве. Последние пытаются достичь «последовательности в судебных решениях» с помощью обязательных для исполнения точно сформулированных норм. Первые обычно решают задачу создания и обеспечения такой последовательности во всех тех случаях, когда трудно рассчитывать на достижение консенсуса среди судей или юристов с помощью принципа прецедента. Действительно, вероятно, все системы обычного права основаны или были основаны на принципе прецедента (или «президента», как говорили средневековые английские юристы), хотя этот принцип нельзя смешивать с принципом прецедента, имеющего обязательную силу, в современных системах обычного права в англосаксонских странах.

Сегодня и законодатели, и судьи верховных судов занимаются тем, что сохраняют правовую систему в определенного рода колее – именно по этой причине и законодатели, и судьи верховных судов могут находиться в положении, когда они способны навязать свою личную волю большому количеству инакомыслящих. Тогда, если мы признаём, что для того чтобы в максимально большой степени восстановить личную свободу, понимаемую как отсутствие принуждения, необходимо сократить полномочия законодателей, и если мы также согласны с тем, что «последовательность юридических решений» должна в первую очередь относиться к тому, чтобы дать возможность индивидам самостоятельно строить планы на будущее, то нам будет трудно избавиться от подозрения, что создание правовой системы, которая могла бы в свою очередь привести к повышению значимости полномочий конкретных индивидов, к примеру, судей верховных судов, было бы обманчивой альтернативой.

К счастью, даже у верховных судов реальное положение совсем не такое, как у законодателей. В конце концов, не только суды низшей инстанции, но и верховные суды могут принимать решения только по просьбе сторон; и хотя в этом отношении они отличаются от судов первой инстанции, они все равно обязаны «толковать» закон, а не принимать его. Действительно, результатом толкования может быть законодательство или, выражаясь точнее, замаскированное законодательство – во всех тех случаях, когда судьи растягивают значение существующих писаных норм, чтобы втиснуть в их рамки какое-нибудь совершенно новое значение, или когда они внезапно пересматривают свои собственные прецедентные решения. Но это, без всякого сомнения, не дает оснований для заключения о том, что верховные суды находятся в том же положении, что и законодатели, которые могут, как выразился бы Карлтон Кемп Аллен, «создать новый закон в том смысле, который совершенно исключен для судьи»1.

1 Carleton Kemp Allen, Law in the Making (5th ed.; Oxford: at the Clarendon Press, 1951), p. 287.

В то же время в системе прецедента, «имеющего обязательную силу», для верховных судов, как, например, для палаты лордов в Великобритании, могут быть обязательны их собственные прецедентные решения, и в то время как решения высших судов имеют обязательную силу для низших судов, даже «самый скромный служитель суда (как справедливо утверждает вышеуказанный автор) должен решать самостоятельно, имеет ли в конкретных обстоятельствах дела обязательную силу какое-либо решение» суда более высокой инстанции или даже верховного суда1. В том, что касается нежелательного навязывания их воли потенциально большому числу людей, придерживающихся другой точки зрения, это явно создает большую разницу между судьями верховного суда и законодателями. Разумеется, в этом отношении между разными верховными судами может быть большая разница. Например, всем известно, что полномочия Верховного суда США гораздо шире, чем у верховного суда Великобритании, то есть Палаты лордов. Наиболее явное отличие между этими двумя англосаксонскими системами состоит в том, что в американской системе есть писаная конституция, а в британской – нет. В последнее время некоторые американские теоретики отмечали2, что проблема прецедента в связи с писаной конституцией очень резко отличается от проблемы прецедента в прецедентном праве [case law].

1 Ibid., p. 269.
2 См., напр.: F. H. Levi, An Introduction to Legal Reasoning (4th ed.; University of Chicago Press, 1955), pp. 41 ff.

«Кроме проблемы двусмысленности [текста Конституции] и того, что [ее] творцы могли иметь в виду живой инструмент, имеется еще и влияние культа Конституции. Этот культ дает суду большую свободу. Он всегда может отказаться от того, что было сказано, чтобы вернуться к самому тексту. Это большая свобода по сравнению с тем, если бы такого документа не существовало. ...И действительно, возможность обратиться к Конституции увеличивает дискреционные полномочия суда.

...Возможные последствия этого в некоторых областях могут вызвать тревогу»3.

3 Ibid., pp. 41-43.

В таких случаях, разумно замечает автор (цитируя судью Верховного суда США Феликса Франкфуртера), «в конечном счете источником защиты должны быть сами люди».

На самом деле, в этом отношении внутри судопроизводства можно с легкостью разработать систему сдержек и противовесов, так же как в тех же Соединенных Штатах соответствующая система была разработана для разных функций или «властей» внутри политической организации общества. Если такое положение верховного суда, как в Великобритании, где он связан прецедентом, кажется недостаточным в отношении изменений и новых требований времени и, наоборот, предполагается, что верховный суд должен иметь право пересматривать свои прецедентные решения или менять свое истолкование писаного закона, т.е. писаной конституции, как Верховный суд США, все равно можно ввести специальные нормы для ограничения полномочий верховного суда в том, что касается обязательной силы его решений. Например, можно потребовать, чтобы решения, которые пересматривают давно установленные прецеденты или вносят значительные изменения в предшествовавшие толкования конституции, принимались консенсусом. Можно придумать и другие сдержки, но это не входит в мою задачу.

То, что относится к положению верховных судов по сравнению с положением законодателей, еще более верно применительно к судам низшей инстанции и вообще к обычным судьям. Их нельзя рассматривать в качестве законодателей – не только из-за их психологической установки по отношению к закону, который они обычно хотят «открыть», а не «создать»1 – но прежде всего из-за их фундаментальной зависимости в процессе «создания» закона от сторон дела. Никакие настойчивые утверждения о вмешательстве личного фактора в этот процесс создания закона не могут заставить нас забыть об этом. Некоторых людей приводит в чрезвычайное возбуждение то, что личные чувства и жизненные обстоятельства судей потенциально могут повлиять на отправление ими правосудия. Удивительно, почему эти люди совершенно не обратили внимание на тот, гораздо более важный момент, что личные чувства и личные жизненные обстоятельства точно таким же образом могут помешать деятельности законодателей, а через нее – деятельности всех членов соответствующего общества, причем гораздо сильнее. Если такие помехи неизбежны и у нас есть выбор, то, вероятно, гораздо разумнее предпочесть те, которые менее значимы и имеют менее серьезные последствия.

1 Как сказал бы Карлтон Кемп Аллен, судьи «создают» закон только во вторичном смысле слова, подобно тому, как «человек, который разрубает дерево на поленья, в каком-то смысле создает поленья... Несмотря на всю свою изобретательность и имеющиеся с его распоряжении ресурсы, человечество ограничено дарованными ему природными материалами. Таким же образом творческие полномочия судов ограничены имеющимися в их распоряжении правовым материалом. Они находят материал и придают ему форму. Законодательное собрание может произвести совершенно новый материал» (Op. cit., p. 288).

5. Если мы признаём, что общая тенденция развития современного общества направлена скорее против личной свободы, чем наоборот, то как упомянутые honoratiores могли бы этого избежать? В связи с этим можно дать ответ на пятый вопрос: почему судьи в большей степени, чем законодатели, будут неподвластны современному движению в направлении от личной свободы?

Чтобы дать разумный ответ на этот вопрос, сначала необходимо провести различие между судьями судов низшей инстанции и судьями верховного суда. Более того, нам следует проводить различие между судьями верховного суда, которые имеют право изменить закон, пересмотрев свои судебные прецеденты, и судьями верховного суда, которые не имеют такого права. Очевидно, что как бы судья лично ни относился к вышеупомянутой тенденции, возможность судей суда низшей инстанции свободно следовать ей ограничена, если такое поведение противоречит мнению верховных судов. Возможность судей верховных судов свободно следовать этой тенденции, в свою очередь, ограничена, если они не могут по своему усмотрению отменять собственные прецедентные решения или если какие-нибудь условия, например, требование консенсуса, ограничивают влияние их решений на правовую систему в целом.

Кроме того, даже если признать, что судьи не могут остаться в стороне от современной тенденции против личной свободы, то следует признать, что основой их деятельности является взвешивание аргументов сторон. Любой априорный отказ рассматривать и взвешивать аргументы, доказательства и т.п. был бы немыслим с точки зрения процессуальных норм любого суда, по крайней мере в Западном мире. Перед судьей стороны равны в том смысле, что они располагают полной свободой в представлении аргументов и доказательств. Они не составляют группу, в которой инакомыслящее меньшинство склоняется перед волей большинства; нельзя также сказать, что участники похожих дел, решение по которым принимали разные судьи в разное время, составляют группу, внутри которой большинство господствует, а меньшинство обязано уступить. Конечно, аргументы могут быть сильнее и слабее, так же как продавцы и покупатели на рынке могут находиться в более сильной и более слабой позиции; но то, что их может выдвигать каждая сторона, позволяет сравнить ситуацию в суде с рынком, где каждый может конкурировать со всеми остальными, чтобы продать или купить товары. Процесс в целом подразумевает возможность равновесия, очень похожего на рыночное, а конкретно, такой рынок, на котором цены имеют право устанавливать арбитры, свободно уполномоченные на это сторонами. Конечно, между таким типом рынка и обычным рынком есть различия. Поскольку стороны уполномочили арбитра остановить процесс переговоров, зафиксировав цены, они предварительно связали себя обещанием продать или купить по этим ценам, тогда как на обычном рынке такое обязательство возникает в момент заключения договоренности между сторонами.

В этом отношении положение сторон перед судьей в какой-то степени похоже на положение индивидов внутри группы. Ни проигравшая сторона в судебном процессе, ни инакомыслящее меньшинство внутри группы не могут не согласиться с заключительным решением. В то же время, однако, обязательства, которыми стороны связывают себя перед судьей, имеют очень определенные границы: не только в том, что касается заключительного решения, но и в отношении процесса, посредством которого решение достигается. Несмотря на все формальности и искусственно созданные процедурные правила, в основе решения суда лежит принципиальная установка на то, чтобы определить, какая из сторон права, а какая виновата, без какой-либо автоматической дискриминации, свойственной групповым решениям, в частности, волеизъявлению большинства.

В этой связи история опять дает нам урок. Принудительное проведение в жизнь судебных решений возникает на сравнительно поздней стадии развития процесса создания законов посредством судей, юристов и других подобных им людей.

Собственно говоря, подкрепление санкцией решения, достигнутого на основании фундаментальной теории (то есть установления по каким-либо опознаваемым стандартам, какая из сторон права), в течение долгого времени считалось несовместимым с любым обеспечением выполнения этого решения с помощью принудительного вмешательства против проигравшей стороны. Это объясняет, почему, например, в древнегреческом судопроизводстве исполнение судебных решений было прерогативой сторон, которые клялись подчиниться решению судьи, и почему во всем классическом мире короли и другие военные лидеры обычно откладывали в сторону знаки своей власти, когда тяжущиеся просили их вынести решение по делу.

Та же идея принципиального различия между судебными решениями и другими решениями, относящимися к военным или политическим вопросам, лежит в основании фундаментального различия между государственной властью (gubernaculum) и судебной функцией (jurisdictio), которое так любил подчеркивать знаменитый средневековый английский юрист Генри Брэктон. Хотя последующее развитие конституционной истории Англии угрожало, и сейчас угрожает, сохранению этого различия, его значение для поддержания личной свободы от власти государства в этой стране и, в определенной степени, в других странах, которые имитировали Англию в Новое время, с точки зрения всех тех, кто знаком с этим сюжетом, переоценить невозможно1. К сожалению, в настоящее время огромные полномочия парламентов и правительств приводят к размыванию различия между законодательной и исполнительной властью, с одной стороны, и судебной властью – с другой, различия, которое со времен Монтескье считается одним из триумфов английской конституции. Это различие, однако, основано на идее, которую люди сегодня, кажется, забыли: создание закона есть в гораздо большей степени теоретический процесс, чем акт воли, а теоретический процесс не может быть результатом решений, принятых властными группами за счет инакомыслящего меньшинства.

1 Самый точный и глубокий анализ этого вопроса из известных мне содержится в: Charles Howard McIlwain, Constitutionalism: Ancient and Modern (Cornell University Press, 1940; есть второе исправленное и дополненное издание).

Если фундаментальное значение этой идеи будет вновь осознано в наше время, то восстановится подлинный смысл судебной функции, и законодательные собрания, а также квази-законодательные комиссии потеряют свою власть над обычными людьми. При этом ни один судья не располагает такими полномочиями, чтобы его личные поступки могли деформировать процесс, в котором могут состязаться все аргументы всех сторон, и обеспечить ему личное доминирование над ситуацией, похожей на ту, которая описана в строках Теннисона:

Где расширяется Свобода
От прецедента к прецеденту*.
* “Where Freedom slowly broadens down
from precedent to precedent”.

Бруно Леони цитирует патриотическое стихотворение А. Теннисона You ask me, why, tho’ ill at ease. – Прим. перев.


Глоссарий

Акт о корпорациях (Corporation Act) 1661 г. – принят английским Долгим парламентом; был направлен на усиление власти Карла II. Его цель состояла в устранении из городских муниципалитетов всех заподозренных в нелояльности королю. В годы, предшествовавшие гражданской войне (1642-1645), и в период междуцарствия из органов городского управления были изгнаны многие роялисты и заменены сторонниками парламента. В соответствии с Актом о корпорациях создавались комиссии, которые могли снять с должности любого, кто отказывался принести клятву на верность королю и англиканской церкви, клятву о неоказании сопротивления короне и декларацию против ковенанта (манифеста шотландского национального движения в защиту пресвитерианской религии, изданного в 1638 г. и ставшего основой для сплочения шотландцев в их борьбе против абсолютистской политики короля Карла I). Но даже когда чиновник приносил все эти клятвы, комиссия могла лишить его должности, если члены комиссии подозревали его в нелояльности правительству. В результате роялисты захватили все важнейшие посты городах, тем самым распространив королевское влияние по всей Англии.

Акт о присяге (Test Act) 1673 г. – принят английским парламентом в 1679 г. В соответствии с ним лица, занимающие государственные и общественные должности в Англии, были обязаны давать присягу о том, что они не признают пресуществление (действительное претворение хлеба и вина в Тело и Кровь Христовы во время католической литургии – мессы), мессу и отказываются от почитания святых. Этим Актом католики фактически лишались возможности занимать какие-либо должности и посты в Англии. Окончательное восстановление католиков в гражданских правах произошло только в 1829 г.

Акт о профессиональных союзах (Trade Union Act) 1913 г. – в 1909 г. в Великобритании У. В. Осборн, который одновременно был членом профсоюза и активистом либеральной партии, выступил с возражением против того, что его профсоюзные взносы используются для пожертвований в фонды лейбористской партии. Судьи палаты лордов вынесли решение о том, что профсоюзы не имеют законного права расходовать свои средства на политические цели, тем самым подорвав финансирование лейбористской партии. В 1919 г. премьер-министр Герберт Эсквит и его либеральный кабинет провели новый закон и профессиональных союзах, который дал профсоюзам право делить членские взносы между политическим и социальным фондами. Если кто-то из членов профсоюза, наподобие У. В. Осборна, возражает против политических пожертвований, он может не делать соответствующих платежей.

Венский кружок – объединение, послужившее идейным и организационным ядром логического позитивизма. Вырос на основе семинара, организованного в 1922 г. М. Шликом при кафедре философии индуктивных наук в Венском университете. В Венский кружок входили: Р. Карнап (с 1926 г.), Ф. Вайсман, Г. Фейгль, О. Нейрат, Г. Хан, В. Крафт, Ф. Кауфман, К. Гёдель и др. С Венским кружком сотрудничали Ф. Франк, Э. Кайла, И. Йергенсен, А. Айер и др. Венский кружок явился непосредственным преемником философских идей Э. Маха. Его участники восприняли и ряд идей Витгенштейна – концепцию логического анализа знания, учение об аналитическом характере логики и математики, критику традиционной философии как лишенной научного смысла «метафизики». Осуществив синтез позитивизма Маха с идеями логического анализа знания, участники Венского кружка сформулировали основные положения логического позитивизма в наиболее полной и четкой форме. В 1929 г. Карнап, Хан и Нейрат опубликовали манифест «Научное миропонимание. Венский кружок». В это же время происходит окончательное организационное оформление Венского кружка и устанавливаются международные связи с другими неопозитивистскими группами помимо тех контактов, которые Венский кружок имел с группой Рейхенбаха—Дубислава в Берлине). С 1930 г. Венский кружок издает совместно с группой Рейхенбаха журнал «Познание». В 1930-х годах участники Венского кружка активно разрабатывают идеи логического позитивизма. К концу этого десятилетия в связи с гибелью Шлика и нацистской оккупацией Австрии Венский кружок прекращает свое существование. Его непосредственным преемником являлся логический эмпиризм (Карнап, Фейгль и др.).

Верховенство права (rule of law) – принцип, согласно которому никто не может быть выше закона. Это правило логически вытекает из идеи о том, что истина (и, следовательно, закон) основана на фундаментальных принципах, которые могут быть открыты, но которые нельзя создать посредством волевого акта. Возможно, самым важным применением принципа верховенства права является представление о том, что правительственная власть может осуществляться легитимно только на основании писаных и публично провозглашенных законов, принятых в рамках надлежащей правовой процедуры.

Демос – свободное население греческих городов, обладающее гражданскими правами (в отличие от рабов, метеков и других категорий зависимого и неполноправного населения). В архаическую эпоху (VIII–VI вв. до н.э.) этим термином обозначали народные массы в отличие от родовой аристократии – эвпатридов. В V–IV вв. до н.э. демосом называли бедную, преимущественно городскую часть населения.

Железный закон олигархии – принцип теории элит, впервые сформулированный Робертом Михельсом в 1911 г. Он состоит в том, что любая форма социальной организации, вне зависимости от ее первоначальной демократичности либо автократичности, неизбежно вырождается во власть немногих избранных – олигархию.

Закон Адамсона 1916 г. (Adamson Act) – ввел для железнодорожных рабочих США 8-часовой рабочий день при сохранении заработной платы, которую они получали за 10часой рабочий день, а также установил полуторную оплату за сверхурочные. Стал первым федеральным законом, регулирующим продолжительность рабочего дня в частных компаниях. Верховный суд США подтвердил конституционность закона в решении по делу Wilson v. New, 243 U.S. 332 (1917). Конгресс принял этот закон для того, чтобы избежать общенациональной забастовки. Железные дороги отказались выполнять закон в то время, пока их иск о неконституционности закона рассматривался Верховным судом. Однако после решения Верховного суда они начали переговоры о внедрении положений закона. Закон был отменен в период «красной паники» (Red Scare), когда (после русской революции) возникли опасения, что безработные начнут поддерживать коммунизм, а последний, в свою очередь, начнет свое шествие по Соединенным Штатам с 8-часового рабочего дня.

Закон Вагнера о трудовых отношениях (Wagner Labor Relations Act), или закон о Национальных трудовых отношениях – принят в США в 1935 г., предоставил право рабочим в частных компаниях организовывать профсоюзы, заключать коллективные договоры, принимать участие в забастовках и других видах совместной деятельности в поддержку своих требований.

Закон Норриса—Ла Гардиа (Norris—La Guardia Act) 1932 г. – снял юридические препятствия, ограничивающие профсоюзную деятельность в США, объявил незаконной практику приема на работу только соискателей, не являющихся членами профсоюзов; отдельные положения данного законодательного акта аннулированы Законом о трудовых отношениях Тафта—Хартли 1947 г.

Закон о трудовых отношениях Тафта—Хартли (Taft—Hartley Act) 1947 г. – дополнил принятый 1935 г. в США закон Вагнера; отменил некоторые положения закона Норриса—Ла Гардиа 1932 г. Фактически этот закон представлял собой ограничение прав рабочих, расширенных указанными законодательными актами в период Нового курса президента Ф. Рузвельта. Он поставил контроль за трудовыми спорами на новую юридическую основу, расширив функции Национального управления по вопросам трудовых отношений; установил, что профсоюз и работодатель до того, как разорвать коллективный договор, должны предупредить об этом противную сторону и служащий посредником между ними государственный орган; последний вправе в 80-дневный срок вынести постановление, запрещающее любую забастовку в том случае, если он сочтет ее угрожающей национальному благосостоянию и безопасности; закон также запретил некоторые виды забастовок, лишил законодательной защиты участников незаконных забастовок; запретил систему «закрытых цехов», однако разрешил такую систему, при которой руководство предприятия по соглашению с профсоюзом может принимать на работу нечленов профсоюза только при условии, что они вступят в профсоюз в течение тридцати дней, если за эту систему проголосует большинство работников предприятия; ограничил деятельность коммунистов в рядах профсоюзов; запретил профсоюзам участвовать в политических кампаниях; в настоящее время данный закон исполняется с учетом Закона о трудовых отношениях Лэндрама—Гриффина (Landrum—Griffin Act) 1959 г.

Закон о трудовых спорах и профессиональных союзах (The Trade Disputes and Trade Union Act) – принят в Великобритании в ответ на всеобщую забастовку 1926 г. Ограничил деятельность профсоюзов, запретил забастовки солидарности, массовое пикетирование, а также запретил профсоюзам государственных служащих присоединяться к Конгрессу профсоюзов – объединению, охватывающему большинство профсоюзов Великобритании.

Изономия – принцип одинаковости действия законов или равенства людей перед законом.

История с Кричел Дауном – политический скандал в Великобритании, разгоревшийся в 1954 г. В 1938 г. Министерство авиации принудительно выкупило 725 акров сельскохозяйственной земли недалеко от Кричел Дауна для упражнений в бомбометании за 12 000 ф. ст. В 1941 г. премьер-министр Уинстон Черчилль, выступая в парламенте, пообещал, что после войны земля будет возвращена прежним владельцам. Однако это обещание осталось не выполненным. В 1949 г. сын прежнего владельца Джордж Мартин захотел выкупить свою землю обратно, тем более, что она уже не использовалась для целей Министерства обороны. Однако против выступило Министерство сельского хозяйства, получившее этот участок в свое ведение и желавшее использовать его для агрономических экспериментов. Оно резко повысило цену земельного участка (до 32 000 ф. ст.) и сдало его в аренду. Джордж Мартин, располагая влиятельными знакомыми как бывший конюший королевской семьи, поднял шум в местном отделении консервативной партии и среди правительственных «заднескамеечников» в парламенте. История попала в средства массовой информации, где стала использоваться в качестве яркого примера чрезмерного могущества государства: критике подверглось и само решение Министерства сельского хозяйства, и персонально госслужащие, и используемые методы. В конце концов Мартину было разрешено выкупить землю, а министр сельского хозяйства сэр Томас Дагдейл подал в отставку.

Манумиссия – древнеримский юридический термин, обозначавший освобождение раба на волю. Освобождение проходило официально (в присутствии магистрата, государственным порядком с внесением в цензовые списки) и неофициально (в присутствии свидетелей). Отпущенные обычно сохраняли ту или иную зависимость от прежнего владельца.

«Нет налогообложения без представительства» (No taxation without representation) – лозунг, в 1763-1775 гг. суммировавший устремления жителей тринадцати американских колоний. В конце концов эти настроения привели к Войне за независимость и отделению американских колоний от метрополии.

Полис – особая форма социально-экономической и политической организации общества в античности. Типичная форма полиса – городское или крупное сельское поселение как политический, идеологический и культурный центр и близлежащая территория (хора). Историческое значение полиса, его уникальность заключаются прежде всего в том, что это первая в истории человеческого общества форма общежития, которую можно определить как гражданскую общину со всем комплексом материальных и духовных ценностей. В зависимости от политического строя древнегреческие полисы были демократические и аристократические, по характеру экономического развития – аграрные (Спарта), аграрно-ремесленные (Афины) или торгово-ремесленные (Коринф).

Правило «самозащиты» (self-protection) Джона Стюарта Милля – имеется в виду следующее место из эссе Милля «О свободе» (1859): «Цель настоящего исследования состоит в том, чтобы установить тот принцип, на котором должны основываться отношения общества к индивидууму, т.е. на основании которого должны быть определены как те принудительные и контролирующие действия общества по отношению к индивидууму, которые совершаются с помощью физической силы в форме легального преследования, так и те действия, которые заключаются в нравственном насилии над индивидуумом чрез общественное мнение. Принцип этот заключается в том, что люди, индивидуально или коллективно, могут справедливо вмешиваться в действия индивидуума только ради самосохранения (selfprotection), что каждый член цивилизованного общества только в таком случае может быть справедливо подвергнут какому-нибудь принуждению, если это нужно для того, чтобы предупредить с его стороны такие действия, которые вредны для других людей, – личное же благо самого индивидуума, физическое или нравственное, не составляет достаточного основания для какого бы то ни было вмешательства в его действие. Никто не имеет права принуждать индивидуума что-либо делать, или чтолибо не делать, на том основании, что от этого ему самому было бы лучше, или что от этого он сделался бы счастливее, или наконец, на том основании, что, по мнению других людей, поступить известным образом было бы благороднее и даже похвальнее» (Милль Дж. С. О свободе // О свободе: Антология западноевропейской классической либеральной мысли. М.: Наука, 1995. С. 296-296. Курсив добавлен).

Свод гражданского права Юстиниана (Кодификация Юстиниана) – систематическое изложение римского и византийского права VI в., предпринятое по приказу византийского императора Юстиниана в 528-533 гг. Изначально включал три части: официальный учебник римского частного права («Институции»); сборник извлечений из сочинений римских юристов («Дигесты» (лат.) или «Пандекты» (греч.)); сборник распоряжений (конституций) римских императоров от Андриана (II в. н.э.) до самого Юстиниана, касающихся административного, уголовного, финансового, церковного и частного права («Кодекс Юстиниана»). Последняя, четвертая часть – «Новеллы» – представляет собой сборник законов, изданных в Византийской империи в 534-556 гг. в дополнение к основному тексту кодификации. Создание Свода Юстиниана завершило развитие римского права. Свод Юстиниана сыграл огромную роль в рецепции римского права в Европе (в XVI в. он был издан под названием Corpus juris civilis (Свод гражданского (цивильного) права), сохраняющимся за ними до настоящего времени. В отдельных странах (например ЮАР) нормы Свода Юстиниана применяются до сих пор.

Экклезия – народное собрание в полисной Греции – верховный государственный орган, которому принадлежала вся законодательная и исполнительная власть. На экклезии избирались должностные лица, разбирались судебные дела. Экклезия контролировала исполнительную деятельность должностных лиц. В ряде полисов народное собрание имело свое специфическое наименование: апелла – в Спарте, агора – в Дельфах и городах Фессалии, алия – в Аргосе, Эпидавре и Акраганте.

Habeas corpus – дословно: «право на распоряжение своим телом». В английской юриспруденции термин, обозначающий право каждого заключенного под стражу по обвинению в совершении преступления требовать подтверждение судьей правомерности его ареста.

Jus civitatis – гражданское право, действовавшее в отношении римлян и использовавшееся преторами для решения исков между римлянами.

Landsgemeinde – сохранившаяся в некоторых кантонах Швейцарии разновидность прямой демократии в форме общего собрания жителей кантона; представляет собой систему прямого участия всех избирателей кантона или местности в утверждении некоторых законов и выборах официальных лиц.

Libertas – по-латыни означает «свобода». В древнеримской мифологии Либертас – богиня свободы. Часто изображалась на монетах в виде сидящей женской фигуры в шапке свободы (лат. pileus libertatis) и со скипетром, сопровождаясь словами «Libertas Augusti» («Священная свобода»), «Libertas populi Romani» («Свобода римского народа»), «Libertas publica» («Общественная свобода»), «Libertas aeterna» («Вечная свобода») и др.

Pater familias – глава семьи (домовладыка), на латыни означает «отец семейства». Власть, которой обладал глава семьи называлась patria potestas – отеческая власть. Potestas отличалась от auctoritas – непререкаемого авторитета, которым домовладыка также обладал. Согласно законам Двенадцати таблиц глава семьи имел «власть над жизнью и смертью» (vitae necisque potestas) в отношении своих детей, жены (в некоторых случаях) и рабов, которые находились «под его рукой» (sub manu). Чтобы стать свободным раб должен быть отпущен «из-под руки» главы семьи, отсюда термины manumissio (манумиссия) и emancipatio (эмансипация). Если ребенок был нежеланным, глава семьи по закону имел право приказать предать его смерти путем оставления без заботы. Он имел право продавать своих детей в рабство; однако, если ребенок был три раза продан в качестве раба, он выходил из-под отеческой власти. Глава семьи имел право одобрять или запрещать браки своих сыновей и дочерей.

Res publica – к классическому периоду это выражение уже покрывало широкое поле значений, основными из которых были следующие: общественная собственность – res publica обозначала то, что не находилось в частной собственности (res privata – частная сфера общества), а являлось делом многих людей. Например, парк или сад мог быть как «частной собственностью», так и управляться государством. В последнем случае он являлся (частью) res publica;
государство – объединение всего, что относится к общественным интересам, привело к появлению значения, согласно которому выражение res publica эквивалентно государству; res publica могло относиться к Римской империи (вне зависимости от формы власти – республиканской или императорской);
(Римская) Республика – древнеримские авторы используют выражение res publica для обозначения собственно эпохи республиканского правления в Риме;
политическое устройство – res publica также использовалось для обозначения общей системы правления в государстве. В этом значении оно соответствовало греческой концепции «полития».

Если вы являетесь правообладателем данного произведения, и не желаете его нахождения в свободном доступе, вы можете сообщить о свох правах и потребовать его удаления. Для этого вам неоходимо написать письмо по одному из адресов: root@elima.ru, root.elima.ru@gmail.com.